Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

 

   В зале столовом божественный сын оставался Лаэртов
И женихов истребленье обдумывал вместе с Афиной.
Быстро он Телемаху слова окрыленные молвил:
"Нужно вынести вон, Телемах, боевые доспехи

   Все без изъятья. А если, хватившись, расспрашивать станут,    {5}
То успокой женихов приветливо-мягкою речью:
- Я их от дыма унес. Не такие они уж, какими
Здесь Одиссей, отправляясь в поход, их когда-то оставил.
Обезображены все, дотемна от огня закоптели.
Соображенье еще поважней божество мне вложило:    {10}
Как бы вы между собой во хмелю не затеяли ссоры
И безобразной резней сватовства и прекрасного пира
Не опозорили. Тянет к себе человека железо!" -
Так он сказал. Телемах, приказанье отца исполняя,
Вызвал тотчас Евриклею кормилицу сверху и молвил:    {15}
"Мать, удержи-ка на время мне в комнатах женщин, покамест
Всех я в чулан не снесу прекрасных доспехов отцовских.
Здесь за ними не смотрят, они потускнели от дыма.
Не было в доме отца, а я еще был неразумен.
Их теперь я желаю убрать, чтоб огонь не коптил их".    {20}
Тут ему Евриклея кормилица так отвечала:
"Если б, сынок, хоть теперь и о том, наконец, ты подумал,
Как тебе дом сохранить и сберечь все имущество ваше!
Кто же, однако, теперь пред тобою пойдет, чтоб светить вам?
Ты выходить не позволил служанкам. А светят они ведь".    {25}
Ей на это в ответ Телемах рассудительный молвил:
"Этот вот странник! Остаться без дела едящему хлеб мой
Я не позволю, хотя бы он прибыл сюда издалека!"
Так он громко сказал. И осталось в ней слово бескрылым.
Сделала, как повелел он, и к женщинам двери замкнула.    {30}
Вмиг поднялись Одиссей с блистательным сыном. Из зала
Быстро горбатые стали щиты выносить они, шлемы,
Острые копья. Светильник держа золотой, перед ними
Свет кругом разливала прекрасный Паллада Афина.
Громко тогда Телемах к отцу своему обратился:    {35}
"О мой отец! Я чудо великое вижу глазами!
В зале нашем и стены кругом и глубокие ниши,
Бревна еловые этих высоких столбов, переметов, -
Все пред глазами сияет, как будто во время пожара!
Бог здесь какой-то внутри из владеющих небом широким!"    {40}
Так, отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"Мысли свои удержи, молчи и не спрашивай больше!
Так всегда у бессмертных богов, на Олимпе живущих.
Вот что, однако: иди-ка ты спать, а я тут останусь.
Хочется мне испытать и служанок и мать твою также:    {45}
В скорби своей обо многом меня она спрашивать станет".
Так сказал Одиссей. Телемах, повинуясь, покинул
Зал и, факелом путь освещая, направился в спальню,
Где, когда приходил к нему сон, и всегда ночевал он.
Там он лег и теперь, дожидаясь божественной Эос.    {50}
В зале столовом меж тем Одиссей богоравный остался
И женихов истребленье обдумывал вместе с Афиной.
Вышла меж тем Пенелопа из спальни своей, Артемиде
Иль золотой Афродите подобная видом прекрасным.
Кресло близко к огню ей поставили. Было искусно    {55}
Кресло обложено все серебром и слоновою костью.
Мастер Икмалий сработал его. Он для ног и скамейку
К креслу приделал. Густою овчиной оно покрывалось.
В это кресло, придя, Пенелопа разумная села.
В зал служанки меж тем белорукие сверху спустились,    {60}
Стали столы убирать, остатки обильные пищи,
Кубки, откуда вино эти люди надменные пили.
Вытрясли наземь огонь из жаровен и в них положили
Много новых поленьев сухих - для тепла и для света.
На Одиссея вторично Меланфо накинулась с бранью:    {65}
"Надоедать нам и дальше всю ночь напролет ты желаешь,
По дому всюду слоняясь и нагло глазея на женщин?
Вон убирайся, несчастный! Нажрался ты всласть - и довольно!
Вот как хвачу головней, отсюда ты вылетишь мигом!"
Мрачно взглянув исподлобья, сказал Одиссей многоумный:    {70}
"Что с тобой? Почему ты ко мне пристаешь так сердито?
Иль потому, что я грязен, что рубищем тело одето,
Что побираюсь по людям? Нуждой я к тому приневолен!
Странники, нищие люди всегда ведь бывают такими.
Некогда собственным домом и сам я промежду сограждан    {75}
Жил - богатый, счастливый, всегда подавая скитальцу,
Кто бы он ни был и, в чем бы нуждаясь, ко мне ни пришел он.
Множество было рабов у меня и всего остального,
С чем хорошо нам живется, за что нас зовут богачами.
Все уничтожил Кронион. Ему, видно, так пожелалось.    {80}
Как бы, смотри, не случилось того же с тобой! Потеряешь
Всю красоту, какой ты теперь меж рабынь выдаешься.
От госпожи тебе может достаться, тобой прогневленной.
Может прибыть Одиссей: ведь надежда еще не пропала.
Если ж погиб Одиссей и домой никогда не вернется,    {85}
Есть у него уж такой же, по милости Феба, как сам он,
Сын Телемах. От него ни одна не сумеет из женщин
Гнусное скрыть поведенье свое: он уже не ребенок".
Так сказал Одиссей. Услыхала его Пенелопа,
Стала служанку бранить, назвала и так ей сказала:    {90}
"Да, нахалка, собака бесстыжая! Скрыть не сумеешь
Дел ты своих от меня! Головой мне за них ты заплатишь!
Все прекрасно ты знала, сама я тебе говорила,
Что собираюся в доме своем расспросить о супруге
Странника этого, ибо безмерно я сердцем страдаю".    {95}
Ключнице после того Евриноме она приказала:
"Ну-ка подай табуретку, покрой ее сверху овчиной.
Сядет гость на нее, чтоб слова говорить мне, а также,
Чтобы слова мои слушать. Его расспросить я желаю".
Так Пенелопа сказала. Послушалась ключница, быстро    {100}
С гладкой пришла табуреткой, поставила, мехом покрыла.
Сел тогда на нее Одиссей, в испытаниях твердый.
Первой к нему Пенелопа разумная речь обратила:
"Вот что прежде всего сама, чужеземец, спрошу я:
Кто ты? Родители кто? Из какого ты города родом?"    {105}
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"Женщина, кто порицать тебя на земле беспредельной
Мог бы осмелиться? Слава твоя достигает до неба.
Ты - словно царь безупречный, который, блюдя благочестье,
Многими правит мужами могучими. Строго повсюду    {110}
Правда царит у него. Ячмень и пшеницу приносят
Черные пашни; плоды отягчают древесные ветви;
Множится скот на полях, и рыбу моря доставляют.
Все - от правленья его. И народы под ним процветают.
Лучше б меня о другом чем-нибудь ты расспрашивать стала.    {115}
Не узнавай, умоляю, о роде моем и отчизне.
Сердце мое еще больше страданьем наполнится, если
Вспомню я все. Я очень несчастен. И мне не годится
В доме чужом заливаться слезами и всхлипывать горько.
Нехорошо горевать непрерывно, о всем забывая.    {120}
Не осудила б какая рабыня меня иль сама ты:
Плавает, скажут, в слезах, потому что вином нагрузился!"
Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала:
"Нет, чужеземец, мою добродетель - мой вид и наружность -
Боги сгубили с тех пор, как пошли аргивяне походом    {125}
На Илион, а меж них и мой муж Одиссей находился.
Если б, вернувшись домой, заботой меня окружил он,
Больше б я славы имела, и было б все много прекрасней.
В горе теперь я. Как много мне бед божество ниспослало!
Первые люди по власти, что здесь острова населяют -    {130}
Зам, и Дулихий, и Закинф, покрытый густыми лесами,
И каменистую нашу Итаку, - стремятся упорно
К браку меня принудить и грабят имущество наше.
Сердца не трогают мне ни просящий защиты, ни странник,
Также никто и меж тех, кто глашатаем служит народу.    {135}
Об Одиссее одном я тоскую растерзанным сердцем.
Тем же, кто с браком торопит, такую я выткала хитрость:
Прежде всего божество мне внушило, чтоб ткань начала я
Ткать, станок превеликий поставив вверху, в моей спальне,
Тонкую, очень большую. Я им объявила при этом:    {140}
- Вот что, мои женихи молодые, ведь умер супруг мой,
Не торопите со свадьбой меня, подождите, покамест
Савана я не сотку, - пропадет моя иначе пряжа! -
Знатному старцу Лаэрту на случай, коль гибельный жребий
Скорбь доставляющей смерти нежданно его здесь постигнет,    {145}
Чтобы в округе меня не корили ахейские жены,
Что похоронен без савана муж, приобретший так много. -
Так я сказала и дух им отважный в груди убедила.
Ткань большую свою весь день я ткала непрерывно,
Ночью же, факелы возле поставив, опять распускала.    {150}
Длился три года обман, и мне доверяли ахейцы.
Но как четвертый приблизился год, и часы наступили,
Месяцы сгибли, и дни свой положенный круг совершили,
Через рабынь, бессердечных собак, все им стало известно.
Сами они тут застали меня и набросились с криком.    {155}
Волей-неволей тогда работу пришлось мне окончить.
Брака теперь избежать не могу я, и новая хитрость
Мне не приходит на ум. Родные меня побуждают
К браку. Мой сын негодует, смотря, как имущество гибнет.
Он уже все понимает, он взрослый мужчина, способный    {160}
Сам хозяйство вести и славу добыть через Зевса.
Все-таки ты мне скажи, какого ты рода, откуда?
Ведь не от дуба ж ты старых сказаний рожден, не от камня".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"О достойная чести супруга царя Одиссея !    {165}
Ты упорно желаешь о роде моем допытаться.
Ну хорошо, я скажу. Но меня еще большим печалям
Этим ты предаешь. Так в жизни бывает со всяким,
Кто столь долгое время, как я, на родине не был,
Много объехал чужих городов и страдал так жестоко.    {170}
Все ж и притом я скажу, что спросила и хочешь узнать ты.
Есть такая страна посреди винно-цветного моря, -
Крит прекрасный, богатый, волнами отовсюду омытый.
В нем городов - девяносто, а людям, так нету и счета.
Разных смесь языков. Обитает там племя ахейцев,    {175}
Этеокритов отважных, кидонских мужей; разделенных
На три колена дорийцев; пеласгов божественных племя.
Кнос - между всех городов величайший на Крите. Царил в нем
Девятилетьями мудрый Минос, собеседник Зевеса.
Храброму Девкалиону, отцу моему, был отцом он.    {180}
Девкалионом же я был на свет порожден и властитель
Идоменей. Но в судах изогнутых с Атридами вместе
В Трою он отплыл. Эфон - мое знаменитое имя.
Был я моложе его. Он старше и духом отважней.
Там Одиссея я видел, одаривал щедро, как гостя.    {185}
Ветра ярая сила, в то время как в Трою он ехал,
К Криту его загнала, отбивши от мыса Малеи.
Стал он в Амнисе. Пещера богини Илифии есть там.
В гавани этой опасной с трудом лишь он спасся от бури.
Идоменея спросил он тотчас же, поднявшись к нам в город.    {190}
Был он ему, по словам его, гостем почтенным и милым.
Но уже десять прошло иль одиннадцать зорь, как уехал
Идоменей с кораблями своими двухвостыми в Трою.
Я Одиссея привел во дворец наш и принял радушно,
И угощал из запасов, в обильи имевшихся в доме.    {195}
Также товарищам всем Одиссея, с ним вместе прибывшим,
Светлого дал я вина и муки, их собравши с народа,
Как и говяжьего мяса, чтоб было чем дух им наполнить.
Целых двенадцать там дней богоравные ждали ахейцы.
Яростный северный ветер держал их. Стоять и на суше    {200}
Было нельзя. Божеством он каким-то был послан враждебным.
Лишь на тринадцатый день он утих, и ахейцы отплыли".
Много в рассказе он лжи громоздил, походившей на правду.
Слушала та, и лились ее слезы, и таяли щеки,
Так же, как снег на скалистых вершинах возвышенных тает,    {205}
Евром согретый и раньше туда нанесенный Зефиром;
Реки быстрее текут, вздуваясь от таянья снега.
Таяли так под слезами ее прекрасные щеки
В плаче о муже своем, сидевшем пред ней. Одиссей же
В сердце глубоко жалел рыдавшую горько супругу,    {210}
Но, как рога иль железо, глаза неподвижно стояли
В веках. И воли слезам, осторожность храня, не давал он.
После того как она многослезным насытилась плачем,
С речью такой к Одиссею опять она обратилась.
"Мне теперь хочется, странник, тебя испытанью подвергнуть.    {215}
Если вправду товарищей ты угощал Одиссея
И самого его там у себя, как меня уверяешь,
То расскажи мне, какую на теле носил он одежду,
Как он выглядел сам и кто его спутники были".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:    {220}
"Женщина, трудно о тех говорить, кто так долго далеко
Пробыл. Теперь ведь двадцатый уж год с той поры протекает,
Как он уехал оттуда и родину нашу покинул.
Все же тебе расскажу я, что память моя сохранила.
Плащ двойной шерстяной имел Одиссей богоравный -    {225}
Пурпурный. В этом плаще золотая застежка входила
В парную трубку, а сверху они прикрывалися бляхой:
Пестрый олень молодой под зубами собаки в передних
Лапах ее извивался. Смотреть удивительно было,
Как - из золота оба - собака душила оленя,    {230}
Он же ногами отчаянно бил, убежать порываясь.
Также блестящий хитон на теле его я заметил.
Ткань - как пленка была с головки сушеного лука, -
Так нежна была ткань, и сияла она, словно солнце.
Многие женщины, глядя на этот хитон, изумлялись.    {235}
Слово другое скажу, и к сердцу прими это слово.
Знать не могу я, носил ли уж дома он эту одежду,
Иль из друзей ему кто подарил, как он в путь отправлялся,
Иль получил ее в дар уж в дороге. Любили повсюду
Сына Лаэртова: мало ведь было ахейцев подобных.    {240}
Также и я ему меч подарил и двойной, превосходный
Пурпурнокрасный хитон с красивой каймой и с почтеньем
Гостя в его корабле крепкопалубном дальше отправил.
Был и вестник при нем, лишь немного моложе, чем сам он.
Также о том я тебе расскажу, как выглядел вестник;    {245}
Был он спиною сутул, смуглокож, с головою кудрявой
Звали его Еврибат. Одиссей с ним всего наиболе
Был из товарищей дружен и в мыслях всех ближе сходился".
Больше еще у нее появилось желание плакать, -
Так подробно и точно все признаки ей описал он.    {250}
После того как она многослезным насытилась плачем,
С речью такой к Одиссею опять она обратилась:
"Раньше ты, странник, во мне возбудил состраданье, теперь же
Будешь ты в доме моем мне мил и достоин почтенья.
Эту одежду, сложив ее в складки, сама принесла я    {255}
Из кладовой и блестящую к ней приложила застежку,
Чтоб украшеньем служила. Теперь никогда уж его мне
Больше не встретить входящего в дом свой в Итаке родимой!
Злою, как видно, подвигнут судьбой, в корабле своем полом
В злой Илион поехал супруг мой, в тот город ужасный!"    {260}
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"О достойная чести супруга царя Одиссея!
Больше не порти своей красоты, не мертви себе духа
Скорбью о муже. Тебя порицать я за это не мог бы:
Всякая будет скорбеть о гибели мужа, с которым    {265}
В браке счастливом детей прижила, хоть будь он и хуже,
Чем Одиссей; говорят ведь, что был он бессмертным подобен.
Но прекрати свои слезы, подумай о том, что скажу я.
Полную правду скажу я тебе, ничего не скрывая.
О возвращеньи домой Одиссея уж слышать пришлось мне.    {270}
Близко от нас Одиссей, в краю плодородном феспротов,
Жив и много домой сокровищ везет богатейших,
Собранных им у различных народов. Но спутников верных,
Полный корабль свой в волнах потерял он, едва лишь покинул
Остров Тринакрию. Гневались Зевс на него с Гелиосом    {275}
Из-за коров Гелиоса, убитых людьми Одиссея.
В буйно плещущем море товарищи все потонули,
Сам же на киле судна был выброшен он им на сушу
В край, где родные бессмертным богам обитают феаки.
Эти феаки, как бога, его почитали всем сердцем,    {280}
Много даров подарили и сами желали отправить
В целости полной домой. И был бы давно он уж дома.
Много, однакоже, выгодней счел Одиссей хитроумный
Раньше побольше объехать земель, собирая богатства.
Он в понимании выгод своих выдавался меж всеми.    {285}
В этом бы с ним состязаться не мог ни единый из смертных.
Все это так мне Федон рассказал, повелитель феспротов.
Мне самому поклялся он, свершив возлияние в доме,
Что и корабль уже спущен и люди совсем уж готовы,
Чтоб отвезти Одиссея в желанную землю родную.    {290}
Раньше, однако, меня он отправил. Случайно в то время
Ехал феспротский корабль в Дулихий, богатый пшеницей.
Мне и богатства, какие собрал Одиссей, показал он.
Десять могли бы они поколений кормить у иного, -
Столько в доме его лежало сокровищ владыки.    {295}
Про Одиссея ж сказал, что сам он в Додону поехал,
Чтоб из священного дуба услышать вещание Зевса:
Как вернуться ему на тучные земли Итаки, -
Явно ли, тайно ли, раз он так долго на родине не был?
Значит, как видишь, он жив. На Итаку он скоро вернется.    {300}
Он уже близко! Поверь мне, вдали от друзей и отчизны
Будет он очень недолго. Готов тебе в этом поклясться.
Будь мне свидетелем, Зевс, из богов высочайший и лучший,
Этот очаг Одиссея, к которому здесь я приехал, -
Все совершится воистину так, как тебе говорю я.    {305}
В этом году еще к вам Одиссей, ты увидишь, вернется,
Только что на небе месяц исчезнет и сменится новым".
Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала:
"О, если б слово твое, чужеземец, свершилось на деле!
Много б тогда от меня получил ты любви и подарков,    {310}
Так что всякий тебя, повстречавши, назвал бы счастливцем!
Как, однако, ни будет, - я сердцем предчувствую вот что:
Ни Одиссей не вернется домой, ни тебя не отправим
В путь мы отсюда: хозяев уж нет здесь, каким до отъезда
Был Одиссей в этом доме, - да! был таким он когда-то! -    {315}
Странников всех принимавший и в путь отправлявший с почетом.
Вот что, служанки: обмойте его и постель приготовьте -
Все: кровать, одеяло, подушки блестящие, - так, чтоб
Мог он в полном тепле дожидаться Зари златотронной.
Завтра же рано обмойте его и маслом натрите,    {320}
Чтобы внутри здесь, в столовой самой, вблизи Телемаха,
Мог он сесть за обед. И тому самому будет хуже,
Кто его больно обидит: тогда ничего уже больше
Он от меня не добьется, хотя бы сердился ужасно.
Как же, странник, ты сможешь узнать обо мне, превышаю ль    {325}
Женщин я остальных умом и разумною сметкой,
Если я грязным тебя и в платье плохое одетым
Сесть к нам за стол допущу? Краткожизненны люди на свете.
Кто и сам бессердечен и мысли его бессердечны,
Все того проклинают живого и всяких желают    {330}
Горьких скорбей для него, а над мертвым жестоко глумятся.
Кто же и сам безупречен и мысли его безупречны, -
Славу широкую всюду о нем между смертных разносят
Странники, много людей называет его благородным".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:    {335}
"О достойная чести супруга царя Одиссея!
Мне одеяла, подушки блестящие стали противны
С самой поры, как впервые я критские снежные горы,
В длинновесельном плывя корабле, за собою оставил.
Лягу я так, как давно уж без сна провожу свои ночи.    {340}
Много ночей проворочался я на убогих постелях,
Так дожидаясь прихода на небо Зари пышнотронной.
И омовение ног сейчас мне совсем не желанно.
Нет, никогда наших ног ни одна не коснется из женщин,
Тех, которые здесь несут свою службу при доме,    {345}
Если женщины нет у тебя престарелой и умной,
Столько же в жизни своей, как я, перенесшей страданий.
Если бы ноги она мне помыла, я не был бы против".
Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала:
"Милый странник! Милее в мой дом никогда не являлся    {350}
Муж - разумный такой - из странников стран чужедальних.
Все, что ты здесь говоришь, - так обдуманно, все так понятно!
Старая женщина есть у меня, разумная сердцем.
Ею и выкормлен был и выхожен тот несчастливец,
Ею он на руки был в минуту рождения принят.    {355}
Очень она уж слаба, но все ж тебе ноги помоет.
Ну-ка, моя Евриклея разумная, встань-ка и вымой
Ноги ему. Твоему господину он сверстник. Наверно,
И Одиссей и ногами уж стал и руками такой же.
Очень старятся быстро в страданиях смертные люди".    {360}
Так говорила. Лицо старуха закрыла руками,
Жаркие слезы из глаз проливая, и грустно сказала:
"Горе! Дитя мое! Что я поделать могу! Как жестоко
Зевс ненавидит тебя ! А как ведь его почитал ты!
Кто из смертных такие сжигал молневержцу Крониду    {365}
Жирные бедра, такие давал гекатомбы, какие
Ты приносил ему, жарко молясь, чтобы старости светлой
Ты для себя дождался и блестящего выкормил сына?
Лишь у тебя одного он день возвращения отнял.
Может быть, где-нибудь так же над ним, чужеземным скитальцем,    {370}
В чьем-нибудь доме богатом служанки бесстыдно глумились,
Как издеваются здесь над тобою все эти собаки!
Их постоянных обид и насмешек желая избегнуть,
Не разрешаешь себя ты обмыть им. Но я-то готова
Очень охотно исполнить приказ Пенелопы разумной.    {375}
Ради не только самой Пенелопы тебе я помою
Ноги, но так же и ради тебя. Глубокой печалью
Дух мой взволнован внутри. Послушай-ка то, что скажу я.
Много странников к нам несчастливых сюда приходило,
Но никогда никого столь похожего я не видала,    {380}
Как с Одиссеем ты голосом схож, и ногами, и видом".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"Все, старушка, кому приходилось обоих нас видеть,
Все утверждают, что очень один на другого похожи
Мы с Одиссеем, как ты и сама справедливо сказала".    {385}
Ярко сияющий таз достала старуха, в котором
Ноги мыла всегда, налила в него раньше холодной
Много воды и горячей потом подлила. Одиссей же
От очага отодвинулся прочь в темноту поскорее:
Тотчас на ум опасенье пришло, чтобы, за ногу взявшись,    {390}
Не увидала старуха рубца, и все б не открылось.
Ближе она подошла, чтоб помыть своего господина.
Вдруг узнала рубец, кабаном нанесенный когда-то.
Ездил тогда Одиссей на Парнас, к Автолику с сынами.
Дедом его он по матери был. И был он великий    {395}
Клятвопреступник и вор. Гермес даровал ему это.
Бедра ягнят и козлят, приятные богу, сжигал он,
И Автолику Гермес был и спутник в делах и помощник.
В край плодородный Итаки приехав, застал Автолик там
Только что дочерью милой рожденного сына-младенца.    {400}
После того как он ужинать кончил, ему на колени
Внука его положив, Евриклея промолвила слово:
"Сам ты теперь, Автолик, найди ему имя, какое
Внуку хотел бы ты дать: ведь его ты вымаливал жарко".
Ей отвечая на это, сказал Автолик и воскликнул:    {405}
"Зять мой и дочь, назовите дитя это так, как скажу я.
Из дому к вам я приехал сюда, на земле многодарной
Многим мужчинам, а также и женам весьма ненавистный.
Пусть же прозвище будет ему Одиссей. А когда подрастет он,
Если в дом материнский большой на Парнасе приедет,    {410}
Где я богатства свои сохраняю, - из этих сокровищ
Дам я подарки ему, и домой он уедет довольный".
Этого ради, чтоб их получить, Одиссей и поехал.
Приняли очень радушно его Автолик с сыновьями.
Руки ему пожимали, приветливо с ним говорили.    {415}
Бабка ж его Амфитея, обняв Одиссея руками,
Голову внука, глаза целовать его ясные стала.
Славных своих сыновей позвал Автолик, приказавши
Им приготовить обед. Охотно они подчинились.
Тотчас на двор привели быка пятилетнего с поля,    {420}
Кожу содрали с быка и его на куски разрубили,
Ловко на мелкие части рассекли, наткнули на прутья
И, осторожно изжарив, на порции все поделили.
Так тогда целый день напролет, до зашествия солнца,
Все пировали, и не было в равном пиру обделенных.    {425}
Солнце меж тем закатилось, и сумрак спустился на землю.
Спать все тогда улеглись и сна насладились дарами.
Только успела подняться из тьмы розоперстая Эос,
Вышли уже на охоту собаки, с собаками также
И сыновья Автолика, а с ними отправился вместе    {430}
И Одиссей. Поднялись на высокую гору Парнаса,
Лесом заросшую. Вскоре достигли тенистых ущелий.
Только что новыми солнце лучами поля осветило,
Выйдя из тихо текущих, глубоких зыбей Океана,
Вниз в ущелье спустились охотники; мчались пред ними,    {435}
Нюхая жадно следы, собаки, за ними спешили
Сзади сыны Автолика, средь них же, всех ближе к собакам,
Равный богам Одиссей, потрясая копьем длиннотенным.
Там огромный кабан залег меж кустов густолистых.
Не продувала их сила сырая бушующих ветров,    {440}
Не пробивало лучами палящими жаркое солнце,
Не проникал даже до низу дождь, до того они густы
Были; под ними же листьев огромная куча лежала.
Шум приближался охоты. Вокруг кабана раздавались
Лай и топот шагов. Он медленно вышел из чащи    {445}
И, ощетинив хребет, с горящими ярко глазами,
Близко встал перед ними. Взмахнув мускулистой рукою,
Первый нацелился длинным копьем Одиссей, порываясь
Насмерть сразить кабана. Но кабан, упредив Одиссея,
Выше колена ударил его и выхватил много    {450}
Мяса, ударивши сбоку клыком. Но кость уцелела.
В правое вепрю плечо копьем угодил он, метнувши,
И пронизало насквозь копье медноострое зверя.
С хрипом в пыль повалился кабан и с духом расстался.
Тотчас тем кабаном занялись сыновья Автолика,    {455}
Рану потом Одиссею отважному, схожему с богом,
Перевязали искусно и черную кровь заговором
Остановили. И в дом поспешили отцовский вернуться.
Выходив гостя от раны, кабаньим клыком нанесенной,
Много ценных даров подарив, Автолик с сыновьями    {460}
Быстро его на Итаку отправили. Радостны были
Сам Одиссей и они. И радостно приняли дома
Сына отец и почтенная мать и расспрашивать стали,
Как он рубец получил. И все рассказал он подробно,
Как его белым клыком ударил кабан на Парнасе,    {465}
Где ему быть на охоте с сынами пришлось Автолика.
Только рукой провела по ноге Одиссея старуха,
Только коснулась рубца - и ногу из рук уронила.
В таз упала нога Одиссея, и медь зазвенела.
Набок таз наклонился, вода полилася на землю.    {470}
Сердце ей охватили и радость и скорбь. Оборвался
Голос громкий. Глаза налилися мгновенно слезами.
За подбородок она ухватила его и сказала:
"Это же ты, Одиссей, дитя мое! Как же я раньше
Не догадалась и, только ощупавши ногу, узнала!"    {475}
На Пенелопу при этом она поглядела глазами,
Ей указать собираясь, что здесь он, супруг ее милый.
Но не взглянула в ответ, ничего не видала царица:
В сторону мысль отвела ей Афина. За горло старуху
Быстро правой рукою схватил Одиссей, а другою    {480}
Ближе к себе притянул и шепотом стал говорить ей:
"Иль погубить меня хочешь? Сама ведь меня ты вскормила
Грудью своею! Трудов испытав и страданий без счета,
Я на двадцатом году воротился в родимую землю.
Раз внушил тебе бог и ты обо всем догадалась,    {485}
То уж молчи! И чтоб дома никто обо мне не проведал!
Вот что тебе я скажу, и это исполнено будет:
Если моею рукой божество женихов одолеет,
Не пощажу я тебя, хоть меня ты вскормила, когда я
В доме начну убивать других моих женщин-прислужниц".    {490}
Тут ему Евриклея разумная так возразила:
"Что за слова у тебя сквозь ограду зубов излетели!
Знаешь и сам ты, мой сын, как тверда и упорна я духом.
Выдержу все, что ты мне повелишь, как железо иль камень.
Слово другое скажу, и к сердцу прими это слово:    {495}
Если твоею рукой божество женихов одолеет,
Комнатных женщин тогда перечислю я всех пред тобою,
Кто между ними бесчестит тебя и какая невинна".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"Мать, зачем ты о них говоришь? Это вовсе не нужно.    {500}
Мне самому разгадать и узнать их нисколько не трудно.
Главное только - молчи и богам предоставь остальное".
Так сказал Одиссей. Старуха из комнаты вышла,
Новой воды принесла, так как прежняя вся пролилася.
Вымыла ноги ему и душистым натерла их маслом.    {505}
Ближе к огню Одиссей свою табуретку подвинул,
Чтобы согреться, рубец же тотчас под лохмотьями спрятал.
Снова его Пенелопа разумная спрашивать стала:
"Странник, немножко сама у тебя я спрошу еще вот что.
Час приятный приходит ночного покоя, в который    {510}
Сладкий спускается сон на всех, даже самых печальных,
Мне же бог и печаль посылает чрез всякую меру.
Днем еще плачем, стенаньем себе облегчаю я сердце,
В доме за всеми делами слежу, за работой служанок.
Ночью ж, когда все утихнет и всеми покой овладеет,    {515}
Я на постели лежу, и стесненное сердце все время
Острые мне угнетают заботы, печаль вызывая.
Как Пандареева дочь, соловей бледножелтый Аэда,
С новым приходом весны заливается песнью прекрасной,
Сидя в листве непроглядной вершин густолистых деревьев,    {520}
И постоянно меняет свой голос, далеко звучащий,
Плача о сыне Итиле, рожденном от Зефа-владыки,
Ею самою убитом нечаянно острою медью, -
Так же туда и сюда колеблется надвое дух мой:
С сыном ли вместе остаться, следя за рабынями зорко,    {525}
И за именьем моим, и за домом с высокою кровлей,
Ложе супруга храня и людскую молву уважая, -
Иль, наконец, за ахейцем последовать, кто наиболе
Знатен среди женихов и щедрей остальных на подарки.
Сын мой, покамест он мал еще был и наивен, мешал мне    {530}
Дом супруга оставить и замуж пойти за другого.
Нынче ж, как стал он большим и в полном находится цвете,
Сам он просит меня, чтоб из этого дома ушла я:
Он негодует, смотря, как ахейцы имущество грабят.
Выслушай, странник, однако, мой сон и его растолкуй мне.    {535}
Двадцать гусей у меня из воды выбирают пшеницу
В доме моем, и при взгляде на них веселюся я духом.
Вдруг с горы прилетел огромный орел кривокогтый,
Шеи всем им свернул и убил. Валялися кучей
По двору гуси, орел же в эфир поднялся светоносный.    {540}
Горько во сне я рыдала и голосом громким вопила.
Быстро сбежались ко мне ахеянки в косах красивых,
Вместе со мною скорбя, что орлом мои гуси убиты.
Вдруг он явился, и сел на выступе кровельной балки,
И, утешая меня, человеческим голосом молвил:    {545}
- Духом, Икария славного дочь, малодушно не падай!
Это не сон, а прекрасная явь, это все так и будет.
Гуси - твои женихи, а я был орел, но теперь уж
Я не орел, а супруг твой! Домой наконец я вернулся
И женихам обнаглевшим готовлю позорную гибель. -    {550}
Так сказал он. И сон покинул меня медосладкий.
Я очнулась, поспешно во двор поглядела и вижу:
Гуси мои, как всегда, пшеницу клюют из кормушки".
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"Женщина, этот твой сон толковать невозможно иначе:    {555}
Ведь Одиссей самолично тебе сообщил, что случится.
Без исключения всех женихов ожидает погибель;
Кер и смерти меж них ни один избежать уж не сможет!"
Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала:
"Странник, бывают, однако, и темные сны, из которых    {560}
Смысла нельзя нам извлечь. И не всякий сбывается сон наш.
Двое разных ворот для безжизненных снов существует.
Все из рога одни, другие - из кости слоновой.
Те, что летят из ворот полированной кости слоновой,
Истину лишь заслоняют и сердце людское морочат;    {565}
Те, что из гладких ворот роговых вылетают наружу,
Те роковыми бывают, и все в них свершается точно.
Но не из этих ворот, полагаю я, сон тот ужасный
Вылетел, как бы того ни желалось самой мне и сыну.
Слово другое скажу, и к сердцу прими это слово.    {570}
Утро приходит теперь злоимянное, дом Одиссея
С ним мне придется покинуть. Хочу состязанье назначить.
В зале своем Одиссей топоры расставлял друг за другом,
Как корабельные ребра, двенадцать числом. Отступивши
Очень далеко назад, он простреливал все их стрелою.    {575}
Нынче хочу предложить женихам состязание это.
Тот, кто на лук тетиву с наименьшим наденет усильем
И топоров все двенадцать своею стрелою прострелит,
Следом за тем я пойду, этот дом за спиною оставив, -
Мужа милого дом, прекрасный такой и богатый!    {580}
Думаю, будет он мне хоть во сне иногда вспоминаться!"
Ей отвечая на это, сказал Одиссей многоумный:
"О достойная чести супруга сына Лаэрта!
Не отлагай ни за что состязания этого в доме!
В доме своем Одиссей многоумный появится прежде,    {585}
Нежели эти коснутся рукою до гладкого лука
И, натянув тетиву, седое прострелят железо".
Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала:
"Если б ты, странник, меня пожелал тут своею беседой
Радовать, сон никогда бы на веки мои не спустился.    {590}
Людям, однако, всегда оставаться без сна невозможно.
Это - воля богов. Во всем на земле многодарной
Меру свою положили для смертных бессмертные боги.
Наверх к себе поднимусь я в спальню отсюда. И там я
Лягу в постель, для меня источником ставшую стонов.    {595}
Я непрерывно ее орошаю слезами с тех пор, как
В злой Илион поехал супруг мой, в тот город ужасный!
Там я легла бы. А ты в нашем доме устройся. Себе ты
Иль на земле постели, иль кровать тебе можно поставить".
Кончивши, наверх в покой свой блестящий пошла Пенелопа,    {600}
Но не одна. За нею прислужницы шли остальные.
Наверх поднявшись к себе со служанками, долго царица
Об Одиссее, любимом супруге, рыдала, покуда
Век ей сладостным сном не покрыла богиня Афина.