Иоанн Златоуст

ТРИ БЕСЕДЫ О ДАВИДЕ И САУЛЕ [1]

БЕСЕДА I

О Давиде и Сауле, также о незлобии, и о том, что должно щадить врагов и не злословить отсутствующих.


     1. Когда тело страдает давним и сильным воспалением, тогда требуется много времени и труда, много благоразумия в употреблении лекарств, чтобы совершенно ослабить его силу. Тоже наблюдается и относительно души. Если кто захочет с корнем исторгнуть страсть, укоренившуюся и долго жившую в душе, то для этого исправления недостаточно однодневного или двухдневного увещания, а нужно часто и в продолжение многих дней беседовать об этом предмете, - если только хотим проповедовать не из честолюбия и для удовольствия, а для блага и пользы. Поэтому, что мы сделали относительно клятв [2], побеседовав с вами об одном и том же предмете в течение многих дней сряду, тоже сделаем и относительно гнева, предложим об нем, по мере сил наших, продолжительное увещание. Это, мне кажется, самый лучший способ наставления - не переставать внушать, что бы то ни было, до тех пор, пока не увидим, что внушение перешло в дело. Кто говорит сегодня о милостыне, завтра о молитве, послезавтра о кротости, далее о смиренномудрии, тот не утвердит своих слушателей ни в одной из этих добродетелей, потому что он постоянно перебегает от одного предмета к другому и от этого опять к иному. Напротив, кто хочет, чтобы слушатели исполняли на деле слова его, тот до тех пор не должен прекращать свое увещание и советы об одном и том же предмете и переходить к другому какому-нибудь, пока не увидит, что прежнее увещание хорошо укоренилось в них. Так поступают и учителя: они до тех пор не переходят с детьми к слогам, пока не убедятся в достаточном знакомстве их с буквами. Итак, прочитав вам недавно притчу о стах динариях и десяти тысячах талантов, мы показали, как гибельно было злопамятство. В самом деле, кого не погубили десять тысяч талантов, того потопили сто динариев; они и данное уже прощение отменили, и дар отняли, и освободившегося от суда снова ввели в судилище, а оттуда ввергли в темницу, и таким образом предали его вечному наказанию. А сегодня мы обратим слово к другому предмету. Правда, тому, кто хочет учить смирению и кротости, следовало бы самому подать примеры этих прекрасных добродетелей, чтобы и словами наставлять, и делами поучать. Но так как мы сами весьма скудны ими, то воспроизведем пред вами образ одного из святых (прославившихся этими добродетелями), и (как бы) поставив его пред вашими очами, сделаем вам убедительное и сильное увещание, побуждая и вас и себя подражать добродетели праведника, как некоему первообразу.

     Кого же представить (в пример), говоря о кротости? Кого другого, как не того, кто получил свидетельство свыше, и этим особенно заслужил удивление? Обретох, сказано, Давида, сына Иесеова, мужа по сердцу моему (Деян. XIII, 22). Когда Бог дает определение, тогда не может быть никакого противоречия: это определение нелицеприятно, потому что Бог судит не по пристрастию и не по ненависти, но произносит приговор судя только по добродетели души. Впрочем, мы представляем Давида в пример не потому только, что он получил свидетельство от Бога, но и потому еще, что он из числа воспитанных в ветхом завете. Нисколько не удивительно, если кто под благодатию, после Христовой смерти, после дарованного отпущения грехов, согласно заповедям, исполненным духа любви, не запятнает себя гневом, будет прощать врагам обиды и щадить оскорбителей. Но если кто в ветхом завете, когда закон позволял вырывать око за око и зуб за зуб и за обиду платить равною обидою, возвысился над требованиями закона и достиг апостольского совершенства, то кого из слышащих не изумит это, у кого из неподражающих (такому примеру) не отнимет всякого извинения и оправдания? А чтобы нам с большей обстоятельностью познакомиться с добродетелью Давида, позвольте мне начать слово с предшествующего и сказать о благодеяниях, которые этот блаженный муж оказал Саулу. Просто не мстить врагу, сделавшему обиду, нисколько не удивительно. Но пощадить человека, которому оказаны многие и великие благодеяния, и который за эти благодеяния, и раз и два и многократно, покушался убить благодетеля, - (такого человека) захватив в руки и имея возможность убить, не только пощадить, но еще и спасти от умысла других, зная притом, что он снова примется за прежнее, - такому поступку, чего еще не достает до высшей степени совершенства?

     2. Итак, выслушайте терпеливо краткое повествование о том, какие, когда и как оказал Давид благодеяния Саулу. Иудеев однажды постигла жесточайшая война. Все были поражены страхом и поверглись в уныние; никто не смел поднять головы, но все государство находилось в крайней опасности. Смерть была у всех пред глазами, все с каждым днем ожидали гибели и вели жизнь более жалкую, чем ведомые к пропасти [3]. В это время Давид пришел от (стада) овец в воинский стан, и, не смотря на свой возраст, и неопытность в военных трудах, взял на себя войну за всех и совершил подвиги, превзошедшие всякое ожидание. Да если бы даже он и не имел совершенно успеха, и тогда за одно усердие и решимость следовало бы увенчать его. Не удивительно было бы, когда бы сделал это воин возмужалый: вменяется это в обязанность законом воинским. Но Давиду не было никакой настоятельной нужды, напротив - его многие удерживали (ведь и брат отговаривал его, и царь, в виду его юного возраста и чрезмерной опасности, удерживал и останавливал, говоря: не возможеши пойти, яко ты детищ еси, сей же муж борец есть от юности своея, - (1 Цар. XVII, 33), и однако, не будучи вызываем никакою необходимостью, а совершенно сам собою воспламенившись божественною ревностию и любовию к отечеству, он бесстрашно устремился на врагов, как будто видел пред собою овец, а не людей, и как будто собирался прогнать собак, а не такое полчище людей. А царю он оказал тогда еще и ту услугу, что уже до сражения и победы ободрил его, поникшего взором, - так что не только последующими делами принес царю пользу, но еще и прежде того утешил его словами и убедил иметь бодрость и добрую надежду насчет будущего, говоря: да не ужасается сердце господину моему о сем: яко [4] раб твой пойдет и поборется с иноплеменником сим (ст. 32). Разве это малое дело, скажи мне, пожертвовать своею жизнию, не имея никакой необходимости, и броситься в средину врагов для спасения других, не получив от них никогда никакого добра? Не следовало ли после этого наименовать его владыкою, провозгласить спасителем всего государства, - его, который, по милости Божией, спас и достоинство царя, и основы городов, и жизнь всех? Какое еще другое благодеяние могло быть больше этого? Он сделал добро не для денег и не для славы и власти, но для самой жизни (царя): он исхитил его из самых врат смерти, и насколько зависело от человека, благодаря ему царь остался жив и удержал власть. Чем же после этого он вознаградил? При рассмотрении этих великих подвигов (оказывается), что если бы Саул даже снял с своей головы венец и возложил его на Давида, то он все-таки еще не вознаградил бы его по заслугам, а оставался бы обязанным ему: ведь Давид спас ему и жизнь и царство, а он уступил бы ему одно царство. Посмотрим, однако ж, на его награды. Какие же они были? Саул тотчас начал его подозревать: и бе подзирая от дне оного (1 Цар. XVIII, 9). За что же и почему? Нужно указать и причину подозрения. Но кто что ни говори, не найдет никакой справедливой причины: какой, в самом деле, мог быть справедливый повод к подозрению на счет того, кто спас душу и даровал жизнь? Посмотрим, однако, на самую причину вражды, чтобы вам знать, что за то самое, за что впоследствии подвергся он подозрению и козням (Саула), Давид заслуживал не меньших почестей, чем и за победу. Так, какая же была причина подозрения? Когда Давид взял голову иноплеменника и возвращался с добычею, изыдоша, сказано (девы) ликовствующие, поющие и глаголюще [5]: победи Саул с тысящами своими, и Давид со тмами своими. И разгневася Саул и подзирая Давида от дне оного и потом (1 Цар. XVIII, 6-9). За что же, скажи мне? Если бы эти слова были и несправедливы, то и в таком случае не следовало бы Саулу враждовать против Давида, так как доброе расположение его к царю было засвидетельствовано делом; а зная притом, что такой опасности Давид подвергался по собственной доброй воле, а не по чьему-либо принуждению или настоянию, - (Саул) совсем уже не должен был ничего злого подозревать в нем. Но ведь на самом-то деле похвалы (жен Давиду) были справедливы; а что еще более удивительно, - так это то, что говорившие (подобным образом) больше польстили Саулу, нежели Давиду, и ему следовало довольствоваться тем, что ему дали только тысячи. Почему же он негодует, что тому дали десятки тысяч? Если бы (сам) он хоть что-нибудь сделал для окончания войны и принял в ней хотя малое участие, тогда бы кстати можно было сказать, что Саул с тысящами и Давид со тмами. Но после того как он, в страхе и трепете сидел дома, каждый день ожидая смерти, а Давид один сделал все, не величайшей ли нелепостью с его стороны было негодовать на то, что он получил меньшую похвалу, - он, который нисколько не боролся с теми опасностями? Если негодовать, так следовало Давиду негодовать на то, что он, сделавши все один, делит славу с другим.

     3. Но минуя все это, укажу на следующее: пусть так, жены сделали худо, и за это достойны осуждения и порицания; а Давид тут причем? Песен этих он не слагал; женам говорить то, что они говорили, не внушал, и не подстраивал, чтобы похвала была такого рода. Так, если досадовать, то нужно было досадовать на жен, а не на благодетеля целого царства, который достоин был тысячи венцов. Но Саул, оставив тех, пошел против Давида. Пусть бы этот блаженный, возгордившись такою похвалою, стал завидовать державному, делать ему оскорбления и презирать его власть: тогда злоба (Саула) имела бы, может быть, некоторое основание. Но если Давид сделался еще более кротким и скромным, и не выходил из ряда подчиненных, то какой справедливый предлог имела скорбь (Саулова)? Когда удостаиваемый почестей восстает против своего покровителя и пользуется этими почестями с обидою для него, в таком случае подозрение имеет некоторое основание; но коль скоро он остается почтительным, даже еще более угождает, и во всем покорен, какое основание может тогда иметь ненависть?

     Итак, и помимо дальнейших заслуг (Давида), следовало еще более любить его за одно то, что он, при таком удобном случае к присвоению власти, соблюл приличную ему скромность. Его не надмили не только прежние, но и последующие, гораздо важнейшие дела. Какие же они? И бе, сказано, Давид во всех путех своего смысля, и Господь Вседержитель [6] бе с ним (1 Цар. XVIII, 14); весь же Исраиль и Иуда любляху Давида, яко той вхождаше и исхождаше пред лицем людей (ст. 16); и Мелхола, дщерь Саулова (ст. 20), и весь Исраиль любит его (ст. 28), и Давид разумен бе паче всех слуг Сауловых и почтеся имя его зело (ст. 30); и Ионафан, сын Саулов, любяше Давида зело (1 Цар. XIX, 1). И однако, расположив к себе весь народ и самый дом царский, везде побеждая в сражениях и нигде не испытывая неудачи и за эти благодеяния получая такие награды, он не возгордился, не пожелал царства, не мстил врагу, но продолжал благодетельствовать и за него вел войны. Кого бы и зверски-жестокого и свирепого не заставило это оставить вражду и прекратить злобу? Но этого жестокого и бесчеловечного (мужа) ничто не преклонило. Закрыв глаза на все, отдавшись зависти, он замышляет убить Давида. И когда же? Когда он - что особенно замечательно и удивительно - играл и укрощал бешенство Саула: и Давид, сказано, пояше рукою своею по вся дни: копие же в руце Саули (1 Цар. XVIII, 10). И взя Саул копие и рече: поражу Давида и порази [7] к стене: и уклонися Давид от лица его дважды (ст. 11). Можно ли представить высшую степень злобы? Таково же было и то, что произошло впоследствии. Только что были прогнаны неприятели, государство ободрилось и все приносили благодарственные жертвы за победу, Саул решился убить благодетеля, спасителя и виновника таких благ, во время его игры (1 Цар. XXII, 10). Самые благодеяния не укротили этого неистового безумца: он и раз и два бросал копье с целью убить его. Такими-то наградами Саул заплатил Давиду за опасности! И это делал он много раз, а не в один день. Но этот святой и после всего этого продолжал служить ему, подвергался опасностям для его спасения, сражался на всех войнах, собственными опасностями спасал своего убийцу, и ни словами, ни делами не оскорбил этого дикого зверя, но во всем ему уступал и повиновался. Он не получил награды, обещанной ему за победу, но никогда и словом не напомнил (об этой награде) ни воинам, ни царю, потому что тот подвиг был совершен им не из-за награды человеческой, но в надежде на воздаяние свыше. И удивительно не то только, что он не требовал награды, а еще более то, что, по необычайной скромности, отказался и от предложенной награды. Когда Саул, не смотря на все свои попытки и усилия, не мог умертвить его, то вот строит ковы посредством брака и выдумывает какой-то новый род приданого и даров невесте не хощет, сказано, царь даров, но токмо сто [8] краенеобрезаний иноплеменнических отмстити врагом царевым (1 Цар. XVIII, 25). Слова эти значат: убей мне сто мужей, и это будет мне вместо даров. Так говорил он, желая, под предлогом брака, предать его врагам.

     4. Однако Давид, судя о вещах с обычною своею скромностию, отказался от этого брака не по страху опасностей и врагов, но потому, что считал себя недостойным родства с царем; и вот что сказал слугам его: еда легко пред очима вашима, еже быти ми [9] зятем царю, аз бо есмь муж смирен и неславен (1 Цар. XVIII, 23). Брак этот, конечно, был долгом (со стороны царя), воздаянием и наградою Давиду за труды, но он имел такое смиренное сердце, что, и после таких подвигов, после такой славной победы и торжественного обещания, считал себя недостойным принять должную ему награду. И так думал он (о себе), готовясь подвергнуться новым опасностям. Победив врагов, и взяв (в супружество) царскую дочь, Давид играше, и искаше Саул поразити его копием, и порази [10] и отступи Давид, и удари Саул копием в стену (1 Цар. XIX, 8-10). Кого бы из самых преданных добродетели не привело это в гнев и не побудило убить несправедливого гонителя, если не для чего другого, так для собственной безопасности? Ведь это не было бы даже убийством, напротив (Давид) и в таком случае стал бы выше постановления закона [11]. Закон повелевает вырывать око за око; а Давид, если бы и убил Саула, так сделал бы за три убийства только одно, притом - за три такие убийства, которые не имели никакого благовидного предлога. Однако он ни на что такое не покушался, но решился лучше бежать, оставить дом отеческий, сделаться странником и скитальцем, и с горем приобретать себе необходимое пропитание, нежели сделаться виновным в убийстве царя. Он заботился не о том, чтобы отмстить за себя, а чтобы царя освободить от страсти. Поэтому и скрылся от глаз врага, чтобы укротить его гнев, потушить огонь (страсти), обуздать злобу. Лучше самому мне, говорил он, подвергнуться бедствиям и потерпеть тысячу зол, нежели подвергнуть его суду Божию за неправедное убийство. Этому будем не только внимать, но и подражать; станем все переносить, и делать и терпеть, лишь бы врагов (наших) примирить с нами. Будем доискиваться не того, справедливо или несправедливо они злобятся на нас, а только того, чтобы они перестали враждовать против нас. И врач заботится о том, как бы вылечить больного от болезни, а не о том, насколько виновен он в своей болезни. И ты будь врачем для оскорбившего тебя: об одном только старайся, как бы уничтожить болезнь его. Так именно поступил и блаженный: он предпочел бедность богатству, пустыню отчизне, труды и опасности удовольствиям и безопасности, непрерывное бегство домашней жизни, для того, чтобы избавить Саула от злобы и вражды против себя. Но и это не принесло пользы Саулу. Он продолжал преследовать Давида, и всюду искал того, кто ничем не оскорбил его, напротив сам потерпел от него крайние обиды, и за эти обиды еще сделал чрезвычайно много добра. Наконец, неожиданно для себя, он попадает в самые сети Давида: и бе тамо, сказано, вертеп. И Саул вниде испразднитися, Давид же и мужие его во внутреннем вертепе [12] седяху. И реша мужи Давидовы к нему: се день сей, якоже [13] рече Господь: предаю [14] врага твоего в руце твои, и сотвори ему, якоже угодно пред очима твоими. И воста Давид, и отреза воскрилие одежды Саула отай. И бысть по сих, и вострепета Давиду сердце его, яко отреза воскрилие одежды [15]. И рече Давид к мужем своим: никако же ми от Господа, сотворити [16] глагол сей господину моему, Христу Господню, еже нанести руку мою нань, яко Христос Господень есть сей (1 Цар. XXIV, 4 - 7). Видел ты, как раскинуты были сети, захвачена добыча, ловец стоял над ней, и все заставляли его вонзить меч в грудь врага? Оцени же его подвиг, посмотри на борьбу, на победу, на венец. Местом состязания была та пещера; борьба была чудная и необыкновенная: боролся Давид, нападал на него гнев, наградой служил Саул, а судьею состязания был Бог. Мало этого, он боролся не только с собою и с своею страстью, но и с бывшими с ним воинами. Пусть бы даже сам он и хотел быть умеренным и пощадить оскорбителя; но ведь ему еще нужно было опасаться воинов, чтобы они не убили его самого в пещере, как губителя и предателя их спасения, сохраняющего жизнь общему врагу их. Так естественно каждый из воинов мог с горечью подумать: мы сделались беглецами и скитальцами, оставили дом, отечество и все другое, делили с тобою все бедствия; а ты, имея в руках виновника всех этих зол, думаешь выпустить его, лишая нас надежды избавиться когда- либо от этих бедствий, и стараясь спасти врага, предаешь друзей. Где же тут справедливость? Если не заботишься о своем собственном спасении, так пощади нашу жизнь. Тебя не огорчает прошедшее? Ты не помнишь зла, которое потерпел от него? Умертви его ради будущего, чтобы не потерпеть нам еще больших и тягчайших зол. Все это, и еще больше этого, они если и не высказали словами, так, по крайней мере, передумали в уме.

     5. Но праведник не думал ни о чем этом; он имел в виду одно только, как бы ему украситься венцом незлобия и совершить новое и особенное дело добродетели. Ведь, если бы он пощадил врага, будучи один и сам по себе, это было бы не так удивительно, как теперь удивительно то, что он сделал это при других, - потому что присутствие воинов вдвойне препятствовало его поступку. Так, часто мы сами решаемся оставить гнев и простить кому бы то ни было обиды, но увидевшись с другими, под влиянием их подстрекательств, оставляем свое решение и следуем их словам. С блаженным Давидом этого не случилось; напротив, он и после убеждений и совета воинов остался непоколебим в своем решении. И удивительно не только то, что он и не увлекся советами других, и не побоялся их, но также то, что и их настроил в одном с собою духе. Великое дело одолеть самому собственные страсти, но гораздо важнее - убедить и других принять тот же образ мыслей, притом других - не кротких и скромных людей, а воинов, привыкших к брани, утомленных множеством трудов, желавших хоть немного успокоиться, и знавших, что от гибели врага зависело не только немедленное прекращение их бедствий, но и приобретение бесчисленных благ, потому что, по смерти Саула, ничто бы не мешало царству тотчас перейти в руки Давида. Однако не смотря на то, что столько было (обстоятельств), которые раздражали воинов, этот доблестный (муж) нашел в себе силы преодолеть все это и убедить их пощадить врага.

     Стоит вникнуть и в самый совет воинов: хитрость убеждения выказывает всю твердость и непреклонность воли, праведника. Не сказали они: вот, кто причинил тебе бесчисленное множество зла, кто искал твоей гибели, кто ввергнул и нас в невыносимые бедствия. Так как они знали, что он пренебрегает всем этим и не обращает внимания на сделанные ему оскорбления, то указывают ему на приговор свыше, говоря: Бог предал его, - чтобы, покорившись высшему суду, он скорее решился на убийство. Разве ты мстишь за себя, говорили они; Богу повинуешься и служишь. Его суд приводишь в исполнение. Но на что они особенно рассчитывали, то самое еще сильнее побуждало его пощадить врага, так как он знал, что Бог предал ему Саула для того, чтобы дать ему случай заслужить большую славу. И ты, когда увидишь, что враг попал в твои руки, пользуйся этим не для наказания (врага), а для его спасения. Тогда-то особенно и должно оказывать врагам пощаду, когда получаем над ними власть. Но, может быть, скажет кто: что ж особенно удивительного в том, чтобы, имея врага в своей власти, пощадить его? Многие и другие цари, достигши власти и имея у себя в руках людей, некогда их оскорбивших, часто считали недостойным себя, на такой высоте власти, мстить за оскорбления: самое величие власти служило побуждением к прощению. Но к настоящему случаю это неприложимо. Давид имел Саула в своих руках, еще не достигши власти и не получив царства, и, не смотря на это, пощадил его, чтобы не сказал кто, будто величие власти потушило в нем гнев. Напротив, он знал, что и после пощады (Саул) снова примется за то же и подвергнет его еще большим опасностям, и однако не убил его. Не будем же сравнивать его с другими (царями). Тем легко оказывать пощаду, когда они имеют верный залог своей безопасности в будущем; а он и зная, что отпускает врага себе и спасает своего гонителя, все-таки не умертвил его, и при том, когда было столь много побуждений к этому убийству. В самом деле, и отсутствие тех, кто помог бы Саулу, и убеждение воинов, и воспоминание о прошедшем, и страх будущего, также то, что, убив врага, он не будет и судим за убийство, и то, что после этого убийства он может стать выше закона, и многое другое, большее этого, склоняло и побуждало его вонзить меч в Саула. Но ничему этому он не уступил, а устоял, как адамант, и непоколебимо соблюл закон добродетели. Затем, чтобы не сказал ты, что он и не испытывал этих - столь естественных - чувств, и что поступок его доказывает не величие души, а бесчувственность, смотри, как он укротил свое раздражение. В нем поднимались волны гнева и происходило сильное волнение помыслов, но бурю их он укрощал страхом Божиим и боролся с помыслами (своими), как это видно из самого события. И воста, сказано, и отреза воскрилие одежды Саули отай. Видишь, какая поднялась буря гнева? Но она не усилилась более и не причинила кораблекрушения, благодаря тому, что кормчий - дух благочестия - тотчас почувствовал (опасность), восстановил тишину вместо бури. И вострепета, сказано, Давиду сердце его, и он обуздал гнев, как скачущего и бешенного коня (1 Цар. XXIV, 5. 6).

     6. Таковы души святых: они восстают прежде, чем упадут, и прежде, чем дойдут до греха, удерживают себя, потому что трезвенны и непрестанно бодрствуют. Велико ли было расстояние между телом и одеждою? Однако Давид имел столько силы, чтобы не пойти далее, да и за это самое строго осудил себя: вострепета, Давиду сердце его, яка отреза воскрилие одежды Саули, и рече Давид к мужем своим: никакоже ми от Господа. Что такое: никакоже ми от Господа? То есть, да будет, говорит, милостив ко мне Господь, и если бы даже сам я и захотел, да не попустит мне Бог сделать когда-либо это, и да не позволит дойти до этого греха. Он видел, что такой подвиг почти превышает природу человеческую и требует помощи свыше, что и сам он едва не склонился на убийство: поэтому и молится, чтобы Господь сохранил руку его чистою. Что может превзойти кротость этой души? Называть ли еще его человеком, - его, который в человеческой природе совершил подвиг ангельский? Только не позволят этого божественные законы. Скажи мне, кто в самом деле решился бы принести такую молитву Богу? И что говорю - такую молитву? Кто без труда удержался бы от молитвы о погибели врага? Многие ведь дошли до такого зверства, что, когда почувствуют себя слабыми и бессильными - сделать зло оскорбившему их, так вызывают на мщение самого Бога, и просят, чтобы Он дал им возможность наказать обидевших. А он, вознося молитву, совершенно противную молитве всех таких людей, просит - не допустить его до мщения, говоря: никакоже ми от Господа, еже нанести руку мою нань, - говоря о враге, как о сыне, как о родном детище.

     Он не только пощадил (Саула), но еще придумывает для него и оправдание, и смотри, как разумно и мудро. Так как, рассматривая жизнь Саула, он не нашел в ней ничего доброго, и не мог сказать: я не обижен им и не потерпел от него никакого зла (это опровергли бы бывшие с ним воины, которые на себе испытали злобу Саула),то и заходит с другой стороны, стараясь найти благовидное оправдание. Не будучи в состоянии найти этого ни в жизни, ни в поступках Саула, он прибегнул к его сану, и сказал: яко Христос Господень есть сей. Что ты говоришь? скажут. Ведь это злодей, нечестивец, исполненный бесчисленных пороков, сделавший нам всякое зло? Но он царь, он начальник; ему вверена власть над нами! Притом, не сказал просто: царь; но что? яко христос Господень есть; представил его достоуважаемым не за земной сан, но ради вышнего избрания. Ты, говорят, призираешь сораба? Почти же Владыку. Гнушаешься рукоположенным? Убойся Рукоположившего. Если мы боимся и трепещем низших начальников, поставленных от царя, хотя бы то были злые, хищники, разбойники, неправосудные, или в таком роде; если не презираем их за такую их злость, но уважаем ради достоинства того, кто поставил их, - то тем более должно это делать по отношению к Богу. (Бог), говорит Давид, еще не отнял у него власти и не сделал его частным человеком. Не будем же извращать порядка, не будем воевать с Богом, приводя в дело эти апостольские слова: темже противляяйся власти, Божию повелению противляется; противляющиися же себе грех приемлют (Римл. XIII, 2). И не только помазанником назвал он Саула, но и своим господином. Назвать врага именами, выражающими почтение и покорность - это дело не обыкновенного благоразумия. Как это важно, опять можно видеть из того, что случается с другими. Так, многие не могут называть врагов своих простыми и обыкновенными именами, но (называют) их другими весьма бранными, каковы, например: негодяй, безумный, сумасшедший, помешанный, губитель, - прибирают множество и других подобных имен, и их прилагают к врагам. И что это правда, так я представлю тебе пример не издалека, а изблизи, именно в самом Сауле. По сильной ненависти он не мог называть этого праведника собственным его именем, но заметив его отсутствие на одном празднестве, спрашивал об нем вот как: где сын Иесеев? А так называл его, с одной стороны, потому, что ненавидел его имя, с другой потому, что незнатностию отца хотел уменьшить славу праведника, не зная того, что знаменитым и славным человека делает не знатность предков, но доблесть души. Не так поступил блаженный Давид. Не назвал он Саула и по отцу, хотя и тот был весьма низкого и незнатного происхождения; не назвал и одним простым его именем; напротив, (назвал) по сану, по власти. Так незлобива была душа его. И ты, возлюбленный, поревнуй ему и научись прежде всего никогда не называть врага именами презрительными, а почетными. А если уста привыкнут называть оскорбившего именем почетным и приятным, то и душа, услышав это и будучи вразумляема и научаема языком, охотно примирится с ним. Самые слова будут наилучшим врачеством сердечной язвы.

     7. Это сказал я ныне не для того, чтобы мы только похвалили Давида, но и чтобы поревновали ему. Пусть каждый живописует эту историю на сердце своем, постоянно изображая мыслями, как бы рукою, эту двойную пещеру, - Саула, спящего [17] внутри ее, связанного сном, как бы какою цепью и лежащего под рукою у того, кто потерпел от него величайшие обиды, - Давида, стоящего над спящим, - воинов, присутствовавших при этом и подстрекавших к убийству, - блаженного Давида, из любви к добродетели обуздывающего гнев и свой собственный и своих (воинов) и заступающегося за того, кто сделал ему столько зла. И не только будем представлять это в уме, но и постоянно говорить об этом друг с другом в собраниях; эти события станем всегда рассказывать и жене и детям. Хочешь ли говорить о царе? Вот царь. О воинах ли, о доме ли, о делах ли общественных? Обо всем этом найдешь весьма много (повествований) в Писании. Эти повествования приносят величайшую пользу. Ведь совершенно невозможно, чтобы душа, занимающаяся этими историями, могла когда поддаться страсти. Итак, чтобы нам не терять время напрасно, и не тратить жизнь свою на пустые и бесполезные разговоры, - изучим истории благочестивых мужей, и будем постоянно говорить об них. И если кто из собеседников захочет говорить о зрелищах, или о конском беге, или о делах, вовсе до тебя не касающихся, ты, отвлекши его от того предмета, предложи ему такую историю, чтобы мы, сохранив в чистоте душу, свободно насладившись удовольствием, приобретши кротость и снисходительность ко всем оскорбившим нас, отошли туда, не имея ни одного врага, и достигли вечных благ по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава во веки. Аминь.


[1] Три беседы о Давиде и Сауле, по словам самого Златоуста в первой из них (отд. I), говорены были вскоре после беседы на притчу о должнике десятью тысячами талантов; а эта последняя была произнесена в 387 (см. "Полное собрание творений Златоуста" т. III, стр. 1 и 923); к этому же 387 г. отнесены и эти три беседы.

[2] При этом Златоуст разумеет, конечно, свои беседы к Антиох. народу, из которых в каждой почти он отклонял своих слушателей от греховной привычки клясться (см. "Полное собрание творений св. И. Златоуста" т. II, стр. 66-80 и др.)

[3] Т.е. преступники, приговоренные быть брошенными в пропасть.

[4] o3ti согласно с Лукиан. сп.; в древнем Ватиканском и других списках, как и в еврейском тексте, а согласно с ними и в Славянской Библии, не читается.

[5] ai9 xoreu/ousai, a1dousai kai\ le/gousai, говорит Златоуст, кратко излагая содержание 6-го стиха XVIII главы 1-й Царств и при этом ближе к Лукиан. списку, в которых именно читается здесь a1dousai.

[6] Pantokra/tor согласно с Лукиан. сп.; в прочих списках, как и в Слав. Б., не читается здесь это божественное имя.

[7] kai\ e0pa/tacen согласно с Литургийск. и Царским сп. (52 и 144 у Holmes); в Лукиан. - не читается, как и в еврейском тексте и Слав. Б.

[8] e1dna a0ll' h2 ekato\n согласно с Лукиан. сп. (за исключением опущенного у Златоуста o4ti = "яко", читаемого в сп. перед a0ll'); в Ватик. и проч. вместо этого читается: e0n do/mati a0ll' h2 'En e0kato\n = с богатством, но токмо во сте (слав. Б.).

[9] e0pigambreu~sai me согласно с Лукиан. сп., в проч. сп., как и в евр. т., me\ здесь не читается.

[10] tou~ pata/cai au0to\n e0n tw~| do/rati, kai\ e0pa/tacen согласно вообще с Лукиан. сп. (по Holmes; у de Lagarde kai\ e0pa/tacen не читается, а по Holmes читается в Лукиан. сп. 19 и 108); вместо этого в древн. Ватик. и др.: pata/cai to\ do/pu ei0j Dabei/d: поразити копием Давида (Слав. Б.).

[11] to\ me/tron tou~ no/mou to/te u9perbai/nein e1melle.

[12] e0n tw~| sphlai/w| tw~| e0swterw|; в Лукиан. e0n tw~| sphlai/w| e0sw/teroi = в вертепе внутренние; в Ватик. и др. - e0sw/teron tou~ sphlai/ou = внутри пещеры.

[13] kaqw\j вместо h4n = о нем же (Слав. Б.), как читается и в Лукиан. и проч. сп. согласно с евр. т.

[14] Di/dwmi согласно с Лукиан. сп. (в которых читается: 'Idou\ e0gw\ di/dwmi = "вот Я предаю") вместо paradou~nai = предати (Слав. Б.) в Ватик. и др. сп.

[15] th~j diploi2doj с опущением au0tou~ = "его" или Saou\l = Саула (Слав. Б.) как читается в Лукиан. и др. сп.

[16] poih~sai вместо ei0 poih/sw = аще сотворю в Лукиан. и проч. сп.

[17] kaqeu/donta.