Преподобный Нил Синайский
К монаху Агафию

 

Отделение 1. Введение
Отделение 2. О воздержании
Отделение 3. О тщеславии
Отделение 4. О чтении и молитве
Отделение 5. О том, что душам пристрастных к богатству, как животолюбивым, при смерти трудно расставаться с жизнию
Отделение 6. О том, что справедливо наказываются собственность свою передающие во владение кому случится
Отделение 7. О тех, которые во время кончины не прилагают попечения о своем спасении, но пишут завещания и отдают приказы о том, над чем не имеют власти
Отделение 8. О том, что страждущие при жизни беспечностно и во время кончины, вместо того чтобы позаботиться о самих себе, прилагают старание о том, как передать имение свое наследникам
Отделение 9. Обличение пишущих завещания
Отделение 10. О житии блаженных и злоумии Диавола
Отделение 11. Об Иосифе и Сусанне и о том, что подвиг Иосифов выше подвига блаженной Сусанны
Отделение 12. Притча о винограднике и о делателях, нанятых в разные часы

 


К монаху Агафию

Отделение 1. Введение

Глава 1. Имея обычай, известный и тебе, досточестнейший Агафий, уклоняться по большей части от бесполезных сходбищ с людьми скучными и, когда нужда заставляет выходить из дому, проводить время в местах наиболее тихих, и вчера прохаживался я за городом. И вид рощи, и приятное пение стройно оглашающих ее птиц, и чистое веяние свежего ветра успокаивали меня, подобно зыбкой колыбели. В это время идешь ко мне ты, впрочем, нерешительно, уподобляясь человеку, который непрестанно то припадает на колено, то привстает. По задумчивости моей заключил ты, что мое уединение (в чем и действительная была правда) недаром.

"Этому безмолвию, - рассуждал ты, - непременно есть важная какая-нибудь причина; не бывает такого безмолвия без дела, если ум не приведен в самоуглубление чем-либо достойным размышления". Но, заметив, что подаю тебе знак и поджидаю тебя не без удовольствия, подходишь ты, приветствуешь меня, идешь со мною и спрашиваешь о причине моей задумчивости; потом, узнав, что занят и озабочен я исследованием вопроса, о котором пишу, берешь мою руку, подносишь к устам, целуешь и, улыбаясь весьма весело, говоришь мне: "А я вот принес тебе новую заботу: хочу указать предмет, который стоит, чтобы о нем написать, многим может принести пользу, многих от усилившейся ныне роскоши - обратить к жизни целомудренной".

Глава 2. Имея у себя достаточное по силам моим занятие - псалмы, по какой-то алчности не упускать случая о чем-либо писать не без заботливости спросил я у тебя, что же это за предмет? Что такое могло бы доставить пользу и нынешним, и будущим читателям? Широко раскинула повсюду всеуловляющие сети суетность, всех она захватила, всех даже и без сети держит в своей власти; как силки расставила кругом богатство, чины, господство, забавы, непристойные наслаждения; каждый остается в порабощении той страсти, к какой суетность нашла его наиболее склонным.

Она не только понуждает его услуживать чреву или другой какой телесной потребности, но заставляет еще сокровищницы свои наполнять неправедно приобретенным имуществом, приневоливает, когда другие истаивают от голода, тщательно сберегать худо накопленное, и сберегать, может быть, для тех, которые не употребят сего во благо; почему собирающий осужден будет на сугубое наказание, и как обижавший немощных, вместо того чтобы им помогать, и как отнятым у них приготовивший средство к распутной жизни тем, которые при умеренном достатке могли бы нередко прожить целомудренно. Ибо изобилие, возможностию тратить много увеличивая в человеке привязанность к наслаждениям непозволенным и постепенно доводя его до крайнего предела невоздержности, научает величаться делами непристойными.

Глава 3. Но ты стал с жаром описывать мне Перистерию, женщину, как гласит молва, знаменитую по сану, а как ты утверждал, еще более знаменитую по душевным добродетелям; и ты перечислял в ней множество высоких добрых качеств: ее воздержание, нищелюбие, непрестанное поучение в словесах Божиих, прилежную и умиленную молитву, щедрую расточительность имения на нуждающихся, целомудрие даже во взоре и в самом помышлении, почтительную попечительность о скончавшихся странниках и убогих, сострадательность ко всем, по какой бы то ни было причине бедствующим, уважение к богочестивым, заботливость о приявших на себя жизнь иноческую, общительность с ними в потребном для нужд телесных, чтобы и ей, хотя супружеское иго препятствует вместе с ними безмолвствовать и трудиться, участвовать, однако же, в жизни их, услуживая им в необходимом для жизни и тем как их освобождая от житейских попечений, так и себе уделяя часть их не развлекаемого ничем служения Богу. Пересказав же все это и еще большее, вслед за тем сообщил ты, что часто, по козням диавола, впадает она в искушения и скорби, давая чрез это разуметь, что подвигу ее есть сильный противоборник.

Глава 4. Сначала недоумевал я, действительно ли в нашем роде возможно произрастать такому насаждению, о каком сказываешь ты; у нас, говоря по сущей правде, вместо дерев садовых и плодовитых наполнено все бесплодным и диким лесом; и в нем растут и зеленеют новые ветви; он незыблемо стоит, держась глубоко пущенными в землю корнями, необъятно в ширину раскинул длинные сучья и, покрытый густыми листьями, дает такую тень, что лучу доброй мысли никак уже не согреть никогда глубину сердца, омраченную грехом, проникнувшим собою дела наши.

Потом, обдумав и признав излишним доведываться в точности, есть ли такой человек на земле или и нет подобного, с готовностию приступил я к сочинению, уверившись, что предмет полезен сам по себе, хотя бы и не нашлось никого, подтверждающего это своими делами. Ибо, когда слово в свою пользу имеет свидетельство в самом существе дела, тогда убеждает оно скоро, и слушателя к удостоверению в доказываемом без всякого примера приводит истинность и основательность доказываемого, не давая возможности противоречить даже и крайне привыкшему к прекословиям.

Глава 5. Как никто не сомневается, что и на облачном небе есть солнце и совершает свое течение, что и в зимнее время заключается в растении плод, потому что достойным уважения учителем имеет он для себя предшествующий опыт, так и прекрасное все беспрекословно признают прекрасным. Хотя худой навык поддерживает по-видимому в душе привязанность к дурному, однако же совесть стыдится с упорством уклоняться от признания истины, гнусным и крайне предосудительным для себя почитает оспаривать очевидное.

Рассудил я и с другой стороны: что для кого-либо возможно было древле, то и ныне возможно для желающих; потому что одно и то же естество и тогда было, и теперь продолжает быть во всех одинаковым, и не дает благовидного предлога ссылаться на бессилие тем, которые по собственному долговременному навыку не делать ничего служащего к пользе почитают невозможным преуспеть в добродетели мужей и жен, живших древле. Не признал я основательным вовсе не верить, что возможно кому-нибудь возбудить в себе решимость к соревнованию оным блаженным в строгом по закону житии и произращать плоды добродетели, потому что сила естества, какая была в них, достаточна к тому, чтобы и от застарелого пня произвести новые и цветущие отрасли.

Глава 6. Если Ной из всего современного рода, осужденного на конечную погибель в потопе и всецело истребленного потопными водами, один оказался благоугодившим Богу; если среди варваров, по долговременному навыку косневших в беззаконии, как белая лилия среди разросшихся всюду терний, процвел правдивейший и истинный человек Иов; если и Содомская страна, сожженная молниеносным огнем, имела в себе удостоившегося Божией милости страннолюбца Лота; если различные времена произвели и Раав, и Девору, и Есфирь, и Иудифь, Фиву и Прискиллу, Серну и Лидию, и многих других; если во всяком роде отличался кто-нибудь житием, вновь живописуя в себе светлыми красками изглаженный временем образ естественного благородства, чтобы, совершенно и вконец угаснув, начало древнего доброго жития не заставило признавать вовсе невероятным и того, что писано о живших хорошо; то не странно ли будет отрицать, что как в другие времена были подобные люди, так и ныне (хотя по причине преобладающего обольщения кажется сие несбыточным) найдется такая душа, которая добрыми своими делами засвидетельствует сродство свое с оными древними и украшается преимуществами, какие исчислены тобою, о любезная глава?

 

Отделение 2. О воздержании

Глава 1. Прекрасно воздержание - это начало и основание всех прочих добродетелей, потому что тело, как молодого резвого коня, укрощает и приучает оно к благочинию, постепенно усмиряя, сокращая игривость скудостию, обуздывая и делая скромными те страсти, которые роскошь доводит до упрямства и необузданности, так что они бьют ногами, рвутся из рук, в больши́е затруднения поставляют браздодержца - рассудок, и он едва уже бывает в силах удерживать и куда угодно ему направлять стремительные их порывы. О сем-то, кажется, Екклезиаст преподает урок всем людям, когда, беседуя с телом, которое прежде, при умеренном образе жизни, было кротко и благопокорно, говорит: Прииди убо, да тя искушу в веселии (Еккл. 2:1) - и, дознав, что опыт неудачен, с трудом уже владея теми движениями плоти, которыми прежде владел удобно, обращает речь к утучняющему животную нашу часть веселию: Что сие твориши? (Еккл. 2:2).

Против обычая, к чему бы не хотел я, влечешь ты произволение, восхитив сердце, тобою угнетаемое и как бы услаждаемое несколько, носишь его по стремнинам, по краям пропастей и бездн, частию отказывающийся и частию соглашающийся рассудок без принуждения заставляешь избирать дела постыдные, не против собственной его воли, самочинствуешь над ним, и он не без удовольствия терпит твое самоуправство.

Глава 2. Ибо таковы вступающие в борьбу с услаждающим, восстающие против приятного, чтобы не отдаться ему в плен. Тому и уступают они, против чего восстают; на то и соглашаются, против чего по видимому спорят; тем и увлекаются, чему противятся; к тому и бегут, чего не хотят; к тому и спешат с увлечением, что признают враждебным; иногда, хотя и крепко их держат, убегают, а иногда, хотя и неприятно им это, сами сдаются; в ином случае идут по принуждению, а в ином бегут охотно; соглашаются как бы не по собственному изволению и с намерением уступают над собою победу, произвольно терпят поражение и, как бы не зная этого, радуются сему.

И вероятно, об этом именно говорит Павел: Соуслаждаюся бо закону Божию по внутреннему человеку: вижду же ин закон во удех моих, противу воюющь закону ума моего и пленяющь мя законом греховным, сущим во удех моих (Рим. 7:22 и 23); и еще: Не еже бо хощу, сие творю, но еже ненавижду, то соделоваю (Рим. 7:15). Говоря же это, Апостол не допускает, что закон греховный врожден, и не учит, что владычество плотского мудрования полномочно. Ибо в таком случае всем человекам должно быть рабами греха и не иметь никакой возможности свергнуть с себя иго его; знаем же, что теперь, кто хочет, не только свободен от сего мудрования, но даже порабощает тело, господствует над страстями и самым делом доказывает самовластие воли в избрании свободы или рабства.

Глава 3. Пока пища утучняет тело, восстает и самовластвует плотское мудрование, узаконяя подвластным, что ему угодно. Но как скоро оно смирено умерщвлениями и жестоковыйность тела рабски подчиняется и убеждается покорствовать лучшим законам, тогда не вовлекает уже оно рассудка в погибель, но скорее само приводится им к спасительной благопокорности. И в этом каждый сам себе свидетелем, зная, о чем помышлять принуждает пресыщение чрева и о чем рассуждать советует скудное насыщение. Одно возбуждает к непомерным пожеланиям, а другое сокращает и пожелания умеренные и, если когда ревут они зверски, укрощает, приводит в покорность; и громким, всюду раздающимся гласом взывает сказанное Богом Иову: Се, зверие у тебе, траву аки волове ядят (Иов. 40:10), означая сим, что страсти свою зверскую жестокость пременили на состояние скотское и подчиненное и укрощены на время, хотя и кажутся еще дышащими, а у иных и совершенно преданы смерти, умерщвленные воздержанием.

Глава 4. Так Иаиль убила Сисару челюстию, умертвив враждебные мудрования, потому что челюсть не доставляет уже изобильно пищу для страсти, но с умеренностию дает ей, сколько необходимо, потребное к поддержанию жизни, так что кажется она существующею в возможности, но не существующею в действительности. Так Самсон ослиною челюстию поразил филистимлян; а иначе, может быть, он не был бы в состоянии сделать сего, если бы не овладел этою оказывающею услуги гортани и чреву челюстию, захватив ее деятельностию руки и как бы сжав горстию, то есть заключив в тесные пределы, чтобы не рассеивалась обольстительностию и ненасытимостию вожделений; потому что служительницею и помощницею чрева природа соделала челюсть, которая грызущими зубами, как кирками, раздробляет снеди, корневыми зубами, как настоящими жерновами, измельчает их, а гортанью, как водопроводною трубою, готовую уже пищу пересылает в это ненаполняемое море - чрево и тем провозглашает сказанное Соломоном: Вси потоцы идут в море, и море несть насыщаемо (Еккл. 1:7).

И чрево, и море - одно и то же; и то и другое ненасытно зияют поглотить вливающиеся потоки, и входящее в них истребляют, одно - перевариванием, а другое - осолением, и снова алчут иной пищи, никогда не замыкают зева, не утоляют алчности непрестанным и непрерывным влиянием.

Глава 5. Поэтому прекрасно воздержание; оно подавляет до чрезмерности надмевающую воспалительность страстей, сколько надлежит, смиряет и успокаивает их волнение, утишает бурю порывистых ветров среди жизни роскошной, безветрием жизни скудной обуздывая, укрощая и в благотишие приводя взволнованное. И хотя при недостатке служащего к наслаждению удобнее как-то овладевать понемногу чревом (ибо чего нет, не столько раздражает, как то, что есть и видом своим возбуждает желание в алчущем); однако же воздержание при избытке всего служащего к жизни роскошной, когда это отовсюду обильно стекается и скопляется, заслуживает похвалу как высокое любомудрие, если только не подает сие повода тунеядцам подозревать при избытке в скупости и очернять сие похвальное дело осуждением в низости сердечного расположения.

Одинаково трудно: наполненное водами море и волнующуюся глубокую пучину перейти как посуху немокренными стопами и провести строго правильную жизнь, довольствующуюся самым скудным содержанием, и с одной стороны не наводняемую ни одним пожеланием, тогда как с другой стекаются к ней все удобства к наслаждениям. Посему-то Соломон, восхваляя решимость души воздержной, говорит: Украшены ланиты твоя яко горлицы (Песн. 1:9); потому что челюсть, как орудие питания, украшается воздержанием, обличая гнусное обжорство и приготовление изысканных снедей.

 

Отделение 3. О тщеславии

Глава 1. Но ланита тогда украшается, как горлица, когда тщательно скрывает и утаивает добродетель, сколько можно, стараясь отклонить от себя похвалу видящих, подобно горлице, завесою содеянного избирая пустыню, твердо содержа в намерении утаить, хотя все громогласно взывают о деле. Ибо поступок тогда бывает тщеславным, когда сердце имеет в виду сделать это напоказ. А пока не обращает оно взоров на уловление человеческой славы, хотя добродетель сияет яснее света (ей, как свету, и должно блистать собственными своими лучами), дотоле в произволении остается желание быть неизвестным и незаметным, оно делает угодное только одному Богу, не обращает внимания на смотрящих, видят ли, хвалят ли они, почитает суетным и напрасным все, что не споспешествует к приобретению вечной награды, хотя рукоплескания восхваляющих оглашают воздух, касаясь самых облаков и эфира, откуда ниспадают они опять долу, как промчавшийся звук голоса, оканчивающийся вместе с шумным сотрясением в гортани и не доставляющий душе никакой вознаграждающей пользы, а еще делающий ей весьма великий вред.

Похвалы надмевают до безумия и своею усладительностию уничтожают в деле то, чем заслуживало оно награду. Сему научая, Пророк сказал: Блажащии вас льстят вы и стези ног ваших возмущают (Ис. 3:12), то есть внушают такое о себе мнение, которое препятствует преуспеянию в делах добрых. И Господь в поучительной речи Своей, то запрещая делать доброе напоказ, говорит: Да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя (Мф. 6:3), то повелевая делать доброе, присовокупляет: Да просветится свет ваш пред человеки (Мф. 5:16). Ибо, если не может град укрытися верху горы стоя (Мф. 5:14), и путие праведных подобне свету светятся (ср. Притч. 4:18), то для чего прекрасные труды, которые могут вскоре просиять сами собою, всенародно выставлять напоказ, спеша скорее сделать их видимыми и прежде времени усладить свое честолюбие?

Глава 2. Кто желает славы (что впрочем неразумно), тому должно ждать, чтобы слава сама последовала за делом, а не предварять ее самовольно, трубя о сделанном и домогаясь должной за сие почести. Ибо Изрекший: Да просветится свет ваш пред человеки - повелел делу вопиять о себе, а не делающим провозглашать о нем, чтобы и добродетель была славна, и намерение не было укоризненно, избрав доброе не ради человеческой славы, но ради награды от Бога, если не достигло оно того предела совершенства, чтобы не иметь нужды и в последней; потому что святое дело избирать доброе не ради чего иного, но ради самого добра.

Последнее состояние свойственно сынам, а первое - наемникам; и хотя оно выше состояния рабов, потому что рабы делают все из страха наказания, однако же делать не из любви к добру, но в ожидании награды - ниже состояния сынов. Кто с вожделением берется за дело, тот любимое сие дело вменяет себе в наслаждение, в самом труде находя удовольствие и самое утомление ради возлюбленного им почитая воздаянием и преимущественною наградою. Легко и удобно все делаемое с любовию, хотя бы оно было и крайне затруднительно, потому что расположение к сему делающего скрадывает трудность и уравнивает негладкости для удобного исполнения. Усердие всегда препобеждает обременительность труда, став выше всех неудобств в деле, а сопровождающим оное удовольствием ослабляя ощущение трудности, так что труд делается более приятностию, нежели трудом, и мнимое неудобство доставляет радость.

Глава 3. А что злокозненные страсти во многих умерщвлены и совершенно умерли, дает сие видеть великий Павел, во-первых, себя самого представляя в пример, а потом и другим предписывая то же, в чем сам преуспел, и доказывая опытом, что сие возможно, потому что сделано уже им. Ибо говорит: Христови сраспяхся: живу же не ктому аз (Гал. 2:19-20); непоползновенность к страстям называет он смертию своею и сие же умерщвление, какому подверг себя, предписывает всем: Умертвите уды вашя, яже на земли: блуд, нечистоту, студодеяние, страсть, похоть злую (ср. Кол. 3:5). Как воздержанием ослабляются наклонности тела к чему-либо подобному, так рассудком обуздываются безвременные его устремления. Должно же, по словам одного внешнего мудреца, не ошейник только сделать твердым, но и пса тощим, чтобы его можно было влечь, потянув слегка, а не сам он, укрепившись, мог влечь, куда ему угодно.

 

Отделение 4. О чтении и молитве

Глава 1. В сравнении со сказанным не менее, лучше же сказать, еще более прекрасны чтение и молитва, потому что значительно и весьма много содействуют жизни целомудренной. Как скоро ум при помощи чувств ознакомится с образами предметов чувственных, приняв в себя чрез чувства и очертания, и цвет, и величину вещей видимых, тогда и во время успокоения привыкнет восстановлять их представления, образуя в памяти множество предметов, частию бесполезных, а частию и крайне вредных, и возбуждая в себе неуместный мятеж помыслов, так что в уме не останется и возможности возбудиться какой-либо полезной мысли, но утеснен он будет множеством наперед занявших уже его понятий и заграждающих вход понятиям степенным и полезным.

Поэтому прекрасны молитва и чтение: они прекращают суетное скитание мыслей, связуя помысл, кружащийся над чем не должно, и с пользою удерживая его при себе нимало не развлекаемым в сем прекрасном занятии. И подлинно, что равно или подобно сему - насыщать разум словесами Божиими, услаждать его созерцаниями, заключающими в себе беспримесную приятность и навсегда остающуюся пользу, когда сказаниями о мужах древних путеводится ум к соревнованию их добродетели, с них напечатлевает в себе спасительный образ благочестного жития, и, окрыляемый созерцаниями, воспаряет до Божественного веселия, и, отрешаемый от сопребывания в дольнем, возводит взор горé, к Небесному, восходит к самому блаженному естеству, и, сколько может пребывать в сем состоянии, вкушает то наслаждение, какое вкушают Серафимы, непрестанно окружающие Престол.

Глава 2. Но молитва, может быть, в отношении к пользе имеет в себе и нечто большее: она приуготовляет к собеседованию с Богом и долговременным навыком вводит с Ним в содружество, потому что некоторым образом производит и соблюдает в нас добрые расположения к Богу, Который и ничтожных людей приемлет в любовь и не стыдится дружественного сближения с ними, пока пребывающая в них любовь дает им дерзновение. Ибо если рабов, простирающих виды на господство и в горделивой кичливости замышляющих сохранить доверенное им полномочие, утверждают в этой надежде полученные ими прежде залоги благоволения, то кольми паче в живущих хорошо увеличивает дерзновение пред Богом их житие, согласное с определением и изволением Самого Бога, Который не столько требует рабского трепета, производимого страхом, сколько любит спокойное дерзновение, внушаемое любовию.

Глава 3. Чтение соделало, что мурин евнух наименован мужем (см. Деян. 8:27); оно сподобило его встречи с Апостолом, указало ему путь к познанию Христа и привело к благодати Крещения. Чтение - закон и древнее предписание. Моисей говорит: поучайся-де седяй в дому твоем, и идый путем, и лежа и востая (Втор. 6:7), бóльшую часть времени уделяя на прилежное занятие словом Божиим для упражнения душевных сил, малую же некую часть оставляя на крайне необходимое употребление телу; поставив для себя правилом иначе услуживать госпоже и иначе рабе, попечение о первой распространяя на продолжительное время, а занятие для последней соразмеряя с требуемою обстоятельствами нуждой, чтобы и в этом душа явно имела преимущество, а тело нимало не величалось равночестием с душою и не имело благовидного предлога присвоять себе равные с нею права.

Чтение прежде всего ублажается в псалмах и именуется обильным орошением разума для плодоношения добродетели. Кто в законе Господнем поучается день и нощь, тот блажен, тот подобен древу, насажденному при исходищах вод (ср. Пс. 1:2-3), до благолепия украшен листвой - досточестною тихостию нрава, и втайне исполнен плодов благочестия, потому что всегдашнее поучение, как некое непрестанно вкушаемое питие, делает его всегда цветущим и естественным образом вместе с видимым возращает и сокровенное.

Глава 4. Как листья служат покровом и украшением растению и охранением плоду, так благоговейное состояние и тело делает досточестным, и внутрь души сокрытые красоты приосеняет скромностию, соблюдая плод делателю и охранителю Богу и не дозволяя прикасаться к нему губительным зверям. Ибо тщеславие есть вепрь от дубравы, и уединенный дивий (Пс. 79:14) и ногами и зубами губит насаждение, если не окружает его ограда смиренномудрия и не защищает от нашествий тщеславия.

И таковы преимущества поучения в словесах Божиих: оно уничтожает всякое срамное и вредное представление, начертывает на картине священнолепные образы, делает, что душа хранит в себе достойные Бога памятники. А молитва отрешает ум от всякого помышления о чувственном, возводит к Самому над всеми сущему Богу, чтобы с Ним собеседовать и у Него с дерзновением испрашивать все, что угодно; и таким образом делает, что человек проводит жизнь в чистоте, как бывший уже в общении с Богом и вскоре потом снова готовящийся к сему общению.

Глава 5. Посему Павел учит пребывать в молитве (Рим. 12:12), продолжительным пребыванием утверждая в себе навык; и еще повелевает творить молитвы на всяцем месте (1 Тим. 2:8), чтобы ни один нерадивый к молитве не мог извиняться тем, что живет далеко от молитвенного храма. Всякое место пригодно для молитвы, потому что чистота святилища не принесла ни малой пользы иудеям, которые приступали к молитве с оскверненными руками и чистый храм сквернили мерзкими делами. Как от молящихся таким образом, хотя молятся они в самом святилище храма, тщательно объемля очистилище и руки свои соплетая с крылами Херувимов, отвращается Бог, гнушаясь ими как нечестивыми и говоря: Егда прострете руки (вашя) ко Мне, отвращу очи Мои от вас: и аще умножите моление, не услышу вас: руки бо вашя исполнены крове (Ис. 1:15), так приемлет Бог призывающих Его с чистым сердцем и праведными делами и всячески выслушивает моление их, взирая на расположение, хотя бы место, где призывают Его, по нашему мнению, ничем не отличалось.

Глава 6. Так Корнилию, молившемуся в языческом доме, когда храм не утратил еще своей досточтимости, Ангел, пришедши, сказал: Молитвы твоя и милостыни твоя взыдоша на память пред Бога (Деян. 10:4), - взыдоша, не несомненною святостию храма воспользовавшись для сего восхождения, но на крылах благого намерения воспарив прямо к Тому, Кто приял их с благоволением и милостиво. Так молитва Ионы, на полных ветрилах устремившись из глубины к Небу, достигла Божия слуха и не обуревалась великим волнением вод, тогда как молитва фарисея потерпела крушение во храме и погрязла в водах, потопленная со всем грузом, потому что не могла держаться на волнах и удобно плавать, переполнившись водою, не в силах была подняться из вод от тяжести горделивого мудрования, когда и нос ладии погрузился в восставших высоко волнах кичливости и высокомерия, и корма залита была ими.

Молитва, в пещи сопровождающая трех отроков, заставляет пламень обратиться в бегство и вне пещи отыскивать тех, которые умыслили зло против юношей. Ибо огонь, место свое в пещи уступив молитве и оставив угли лишенными попаляющей силы, открыл себе обширную пажить и пожег находившихся около пещи халдеев; внутри пещи удержал он свою действенность из уважения к телам, облеченным молитвою, а вне ее показал свою деятельность на телах, как на веществе утлом и сухом. Молитва соделала воздержанными львов, томимых голодом во рву. Чрево их сетовало на семидневное лишение пищи, но молитва убедила, по предложении готовой снеди, пребыть в любомудренном терпении; львы избрали лучше перенести мучительность голода, нежели причинить обиду отданному им святому Даниилу, которого на такую смерть осудили беззаконные варвары, - эти люди, оказавшиеся свирепейшими зверей, неумолимейшими в сравнении с кровожадными и в то же время обличение неправды своей нашедшие в правдивости львов, которые по естественному суду спасли Даниила, осужденного ими на бедственную и самую жалкую смерть.

Глава 7. Молитва Илию почтила богоподобием, не только в том, что восхищен он на Небо, подъятый четырьмя конями на огненной колеснице, так как земля стала недостойною его пребывания на ней и справедливость требовала обитать ему в эфире и в самом Небе, но и в том, что словом приводил он в повиновение те стихии, которые словом Создателя приведены в бытие: однажды низвел Небесный огнь на жертвы, назначенные во всесожжение, в другой раз поразил молниею военачальников Охозии, а в иное время властным словом заключил небо, на три года и шесть месяцев лишил плодоношения землю, воспретил обычное произрастание всякой травы, какое, по истечении известного времени, производилось Божиим повелением, естественно истекавшим из повеления первоначального.

И стихий от немедленного повиновения не удержал ни малейший знак Божия негодования, по которому можно было бы видеть, что Пророк по неразумию в самозабвении отваживается на нечто превышающее собственное его достоинство; напротив того, со всем тщанием служили они Пророку, как другу Сотворшего, Который дает повеления служителям друга, как своим собственным, - служили, справедливо убедившись, что равно обязаны подобострастно оказывать всякую услугу и Богу, и другу Божию; потому что, по пословице, у друзей все общее, и одинаковую имеют они власть над принадлежащим тому и другому, по причине любви, уравнивающей преимущества при различии достоинств и узаконяющей равночестие.

Глава 8. Молитва Моисеева разделила море, соделала, что небо произращало манну, из сухого камня извела потоки вод и воздеянием рук целый народ, вступивший в брань, обратила в бегство. Молитва Елисеева на целое воинство наложила слепоту и пришедших погубить Пророка отвела пленниками; не только не в состоянии были они учинить замышленное ими зло, но даже не могли помочь сами себе, потому что вместе с помогающим телу зрением приведены были в бездействие и оружие, и руки. Всего немощнее слепота: она не в состоянии причинить обиду тому, кого не видит, и невозбранно терпит обиду, потому что не видит также нападающего и не может отмстить ему. Посему обычай лишенных очей справедливо наименовал убогими, потому что телесных членов своих не могут употреблять, на что им угодно, хотя силою и крепостию превосходят даже тех, которые со всем прилежанием упражнялись в телесных подвигах. Молитва Петрова разрешила узы, отверзла двери темницы, отворила ночью железные врата.

И когда Павел с Силою молились в полунощи (Деян. 16:25), потряслась темница, в одно мгновение спали со всех узы, воссиял в здании внезапный свет и темничного стража соделал просителем стерегомого, заставил припасть к ногам и молить о спасении, убедил, отложив безумную страсть к корысти, позаботиться о пользе душевной, после великого навыка мучить привел внезапно в великую кротость. Страж перестал ежедневный свой доход вымучивать бичами, облагать данию жалких узников, собираемое подаянием - это горькое утешение - называя своею десятиною и бедным прибавляя новые, ничем не облегчаемые бедствия, перестал уже налагать цепи на шею, узы на ноги, связывать руки, заключать в непроницаемую тьму, увеличивая тем проклятый свой доход, какой соглашался доставлять ему каждый бедняк, предпочитая лучше истаивать голодом, нежели переносить злострадание в узах и тьме.

Глава 9. Всему этому вдруг обучился темничный страж: немедленно показал он сострадание к узникам; страх чудесного землетрясения соделал его совершенно иным. Ибо как скоро, во время молитвы Апостолов, поколебались основания темницы, воссиял в здании свет, ослабеша всем юзы, отверзошася двери вся; темничный страж, который один беззаботно спал, когда все узники от тяжких у каждого забот пребывали в бодрствовании, возбуждься, и просив свещи вскочи, и трепетен быв, припаде к ногам Апостолов, говоря: Господие, что ми подобает творити, да спасуся? (ср. Деян. 16:26-30). Господами назвал и владыками наименовал тех, которых прежде чуда устрашал без сомнения суровым взглядом и грубым голосом, называя преступниками, осужденными, достойными казни; припал к ногам, которые заби в кладе (Деян. 16:24); великими почестями преклонял на милость тех, которых, всади во внутреннюю темницу (Деян. 16:24), заключил во тьме; и чествовал их потому, что молитва необычайным образом вполне обнаружила достоинство оскорбленных заключением в темницу по подозрению в злых делах.

Одним словом, велика сила молитвы! Но ради скучающих и неохотно выслушивающих длинные повествования, хотя они и полезны, умолчу о многом. Сам Господень человек, Господь всего, возымел нужду в молитве, когда ожидал нашествия иудеев и Креста, или находился в подвиге, потому что воистину был человек, так как понес на Себе и иные многие человеческие немощи, уверяя тем в Своем Домостроительстве, или научая людей во всякое время прилежно молиться. Ибо не теперь только, когда приблизилось время страданий, по необходимости молится, но многократно делает это и во время безопасности, наедине молясь на горе, чтобы мы научились, и прежде скорбей, и в самых скорбях, пребывать в молитвах, которые могут уничтожать затруднительность представляющихся опасностей и прежде искушений вполне благоугодить Тому, Кто в нуждах отвращается от предающихся беспечной рассеянности, как будто никогда не будет им необходима помощь.

Глава 10. Посему-то и Апостолам сказал Господь: Молитеся, да не внидете в напасть (Лк. 22:40), зная, что добровольная молитва прежде искушения преклоняет помощника Бога во время нужды исполнять скоро прошения издавна умоляющего просителя, и долговременностию приобретшего право получить просимое. Ибо если неправедного судию, который ни Бога не боялся, ни людей не срамился, неотступная настоятельность вдовы принудила оказать ей согласную со справедливостию защиту (см. Лк. 18:3) и если спавшего друга, когда дверь была уже затворена и он отказывался дать хлеба по обычной спящим лености, неотступность и настойчивость заставили удовлетворить потребности (см. Лк. 11:5-8), то человеколюбивого Бога непрестанная молитва не заставит ли благоволительно снизойти на всякое прошение?

Ибо невозможно умолчать о том, что Бог готовее людей на благодеяния. И Господь говорит в одном месте: Кто есть от вас человек, егоже аще воспросит сын его хлеба, еда камень подаст ему? Или аще рыбы просит, еда змию подаст ему? (Мф. 7:9-10). И, сравнительно показывая превосходство Божией благости, присовокупляет, говоря: Аще убо вы, лукави суще, умеете даяния блага даяти чадом вашым, кольми паче Отец ваш Небесный даст блага просящым у Него (Мф. 7:11).

Глава 11. И в другом месте Сам Спаситель, с намерением подтвердить это и желая уверить сомневающихся, не превосходит ли Божия милосердия естественная приверженность или не препобеждает ли оного человеческая сострадательность, говорит: Еда забудет жена отроча свое, еже не помиловати изчадия чрева своего? (Ис. 49:15). И, сказав об этом отличительном свойстве природы, как она научает добровольной попечительности и заботливости, чтобы самый пример, как нередко случается с иными, не ввел в сомнение о достоверности сказанного о Промысле и слабым подобием не повредил самому достоинству истины, вслед за сим говорит: Аще же и забудет сих жена, но Аз не забуду тебе, глаголет Господь (Ис. 49:15).

Он не допустит, чтобы недостаток естества простерся и на Него, потому что страсть не касается естества Божия, как бывает это с бренными людьми, когда неразумная или, может быть, и имеющая какое-либо основание ненависть угасила в них естественно господствующее расположение, производя в родителях забвение о рожденных ими и отчуждение от них, как будто нет даже и признаков родства между ними. Но у людей и эти великие и чудные примеры добрых дел в сравнении с прочими их делами оказываются малыми и крайне незначительными, потому что простираются на одно лицо, которое само делает то же, и близко к ним, а не на всех или на многих; между тем человеку надлежит быть существом общественным и дружелюбным, а не одиноким и необщительным, доставлять другим пользу, чем только в силах, возможною попечительностию доказывать свою сострадательность, подражая телесным членам во взаимном их содействии общей пользе.

Глава 12. В теле каждый член не отдельно сам о себе печется, но разделяет общую деятельность в заботливости друг о друге, по закону естества услуживает один другому и каждый всем; и рука служит телу, и ноги, переходя с места на место, переносят с собою и тело, и глаз при путеуказании света ведет его непреткновенно, доставляя удобство во всякой работе. Иные члены способствуют сидению, иные наклонению тела, трудом своим облегчая труды других членов; иные же, подобно каким-то мельникам и хлебникам, оказывают тщательную и заботливую услужливость. Челюсть измельчает пищу, гортань служит ей проводником, чрево приемником, желудок переделывает ее в сок, печень обращает в кровь и посредством кровеносных жил орошает весь телесный состав.

По видимому каждый член трудится для других, но в самой действительности делает это для собственной своей пользы, от общего труда собирая приличную для себя пищу, и заимствованное претворяет в однокачественное с собою, производя так называемое у ученых врачей извлечение, то есть претворение разных снедей в кровь, из крови в плоть и потом в единокачественное с каждым членом, между тем как привходящее в каждый член качество разлагается силою питательною, видоизменяющею и растительною, делается одним в одном и другим в другом члене. Входящее в глаз уподобляется глазу, присовокупленное к костям и к волосам принимает на себя один с ними вид цвета, усвоенное плотию видоизменяется в плоть, и перешедшее в кости одебелевает до твердости костей, поступившее во внутренности с ними смешивается - одним словом, все (и во все претворяясь), искусством природы из одного вещества снедей прелагаемое в многовидное разнообразие, изменяется в то, чем бывает усвоено и что всегда сохраняет один и тот же образ человеческого остова, подобно потоку ежедневно меняет состав всего смешения, так что видимое нами есть вместе и то же и не то же.

Глава 13. Так каждый из нас ни в чем не достаточен сам по себе, но во всем имеет нужду в других. И это премудро устроил прекрасно Распоряжающийся нашею жизнию, чтобы, по крайней мере, необходимость потребного приводила в согласие необузданность одержимых безумием, когда самые родственные связи нимало не побудили их к взаимному союзу. Ибо человек высокомерный, распаляемый кичливым самомнением, по причине своего богатства, занятый всегда тем, чтобы суровым обхождением сохранить в других почтительность и доверенность к нему, снизошел ли бы когда добровольно до собеседования с ремесленником, униженным бедностию, если бы не заставила его нужда вступить с ним в разговор и не подорожить пред ним языком своим, впрочем, не оставляя великой надменности в той мысли, что причиняет тяжкое оскорбление величию своего сана, снисходя до равенства с человеком неизвестным и незнатным? А теперь нужда уравнивает неравное, униженное возвышает до несущегося ввысь и возвышенное низводит до пресмыкающегося по земле, долговременным навыком производя срастворение нравов и уравнение в образе мыслей.

Поэтому и плотник, и земледелец, и служащий на корабле, и купец, и всякий занимающийся рукоделием является на глаза достигшим высших достоинств и говорит с ними смело, будучи для них необходим, не по единству рода, но по своему искусству; и кого не сопряг закон природы, тех свела необходимость. А если искусство и хитрость знакомят работника с богачом, то почему же сострадательность произносящей суд истины не знакомит с ним нищего и не приводит к нему неимущего, чтобы призван был разделить с ним иногда избытки или, по крайней мере, получить какое-либо утешение в удовлетворяющем необходимой потребности. Ибо многие почитают для себя срамным и обидным вместе жить с теми и по высокомерию, внушаемому богатством, стыдятся допускать на свои пиршества тех, о которых Господь Иисус провозглашает, что вместо Себя поставит их на Суде, сказав: "Что делали вы им, то делали Мне" (см. Мф. 25:40). Но мы не обратим и внимания на алчущего, истаивающего от голода, пройдем мимо нагого, цепенеющего от стужи, и мертвеца, как нечистое какое животное, оставим брошенным, не отдав телу долга природы, не покрыв по обычаю землею общее бесчестие - предавшиеся тлению и гниющие тела, источающие из себя гной. Безмерно же нежим самих себя, сверх нужды стараемся, чтобы угождали нам, украшая земной кумир, заботясь об этой сложенной персти, чтобы блистать на торжище, сияя цветностию одежд, и утучнять себя лакомыми приготовлениями поваров, из всего извлекая всякое удовольствие.

Глава 14. Облачашеся некогда в порфиру и виссон (Лк. 16:19) и упоминаемый в Евангелии безымянный богач, до преизбытка насыщался за сибаритской трапезой, а мимо Лазаря, лежащего у ворот и желающего крупиц, проходил без сострадания, без сомнения, и взор очей, если когда склонялся к нему, заботливо отвращая в другую сторону, чтобы воспоминание о струпах его не возбуждало отвращения во время пира, производя тошноту и рвоту представлением виденного. Богач не отгонял, впрочем, Лазаря от дверей по Божию смотрению, устроившему, чтобы Лазарь, лежа при входе, непрестанно представлял собою жалкое зрелище и богач со временем смягчился и сжалился или не имел уже благовидного предлога к оправданию бесчеловечия в том, будто бы не видал. Он и не пожалел лежащего, обнаруживая тем жестокость и свирепость своего сердца, и давал видеть, что он не сострадательнее псов, по злому нраву отрекшись от естественной кротости и презирая того, кому услуживали животные, непричастные человеколюбивых помыслов, и признавая, может быть, что Лазарь в сродстве с ними как вожделевающий тех крупиц, которых и они иногда удостаиваются, а иногда бывают лишены.

Но когда для богача и для Лазаря, - для одного в радостных, для другого в скорбных представлениях, - протекло сонное видение этой жизни и сложили они с себя личины здешнего зрелища, тогда в противное и крайне различное для них изменилось состояние действительных вещей. Одного по кратковременном наслаждении прияла в себя огненная, как обыкновенно, мучительная пещь, а другого после краткой скорби обрело вечное веселие, и снова было между ними неравенство, но не такое, как прежде, а противоположное тому, в каком находились дотоле, потому что Лазаря или, лучше сказать, Авраама, на лоне которого был он, возопив усердно, умолял богач; а просить Лазаря, может быть, и стыдился он по причине прежнего пренебрежения, почему, оставив его, умолял патриарха, говоря: Отче Аврааме, помилуй мя и посли Лазаря, да омочит конец перста своего в воде и устудит язык мой, яко стражду во пламени сем (Лк. 16:24).

О, как велико страдание! Сколько смиренным высокомерного и бесстыдным надменного соделала нужда терпеть мучение! Как не устыдился просить, чтобы для облегчения мучений послан был тот, кого не жалел он томимого голодом, страдавшего от струпов? Как осмелился неуклонным оком смотреть на того, на кого в жизни не удостаивал обратить когда-либо и косвенного взгляда? Как отважился сказать, что нужен ему перст, которым гнушался прежде, как источающим гной? Как не стыдно было просить капли воды ему, который нищего, когда был в нужде, не удостаивал крупиц! Но так бесстыдным голосом возопил он из пламени: Посли Лазаря (Лк. 16:24), как будто Лазарь обязан был вознаградить его за благодеяния, какими сам часто пользовался. Такова-то необходимость; она принуждает бесстыдно отваживаться на все, ухитряясь, где бы то ни было, найти избавление от беды.

Глава 15. И почему же великий патриарх по своему правдолюбию не сказал ему: "Теперь-то, несчастный, дознал ты пользу милосердия, когда отовсюду объял тебя горящий пламень! Теперь-то признаешь, что хороша сострадательность, когда сам имеешь в ней нужду? А почему же жестокосерд ты был к злостраждущим? Теперь узнаешь ты Лазаря, а когда лежал он на земле, не знал его, и входя и выходя! Миновалось ослепление кичливости, и ясно видишь истину; прошла мрачная туманная ночь жизни, и при дневном свете усматриваешь, каковы вещи в естестве своем; под землею оставил ты сонные мечтания, и видишь самую действительность своего положения. Тогда должен ты был подумать о милосердии, когда имел у себя средства, пригодные для благотворения, - богатство, когда была у тебя возможность подать кусок нуждающемуся, когда в состоянии ты был прикрыть нагого, который, не имея под собою гнилой доски, цепенел от стужи, когда в твоей было воле приложить попечение о больном, когда обилие запасов богатства давало способы к благотворению. Милость, оказываемая здесь, есть добрый плод тамошнего сеяния.

А ты домогаешься теперь пожать, чего не сеял, собрать, чего не расточал, и взять, егоже не положил еси (Лк. 19:21), прося милости, которой не оказывал нуждающемуся, и жалости, которой не уделял ближнему, и сострадательного сердца, которое заключил для ближнего. При дверях был врач, который бы исцелил тебя от жестокосердия, - ты не уврачевался, когда болезнь, еще не застаревшаяся, могла уступить при поданных пособиях. Теперь не позволяет время прилагать руки к отчаянно больным, потому что недуг стал упорен, требует уже не припарок, не производящих боли, но мучительного сечения, сильных прижиганий. Говоришь: Посли Лазаря (Лк. 16:24). Скажи мне: пошлю ли его к тебе на такое расстояние? Ты никогда не наклонился к нему, хотя всегда был близ него. Скажу ли ему, по словам твоим, чтобы омочил перст в воде и остудил пылающий язык твой? Но ты и крупицами его - алчущего - не утешил. Когда говоришь, что страждешь, ужели думаешь убедить его этим и получить милость? Но и он был в страданиях, а ты не пожалел его; теперь страждешь ты в пещи огненной, а он страдал в пещи бедности; нищета же угрызает не менее огня, так же мучит внутренность недостатком, как и огонь опаляет поверхность тела. Если бы тогда сжалился ты над истаивающим от голода, то и теперь, сгорая в огне, был бы помилован. Если бы тогда оказал ты сострадание к страждущему от алчбы и язв, то и теперь, мучаясь в пламени, нашел бы себе пощаду, лучше же сказать, и не увидел бы места теперешнего твоего мучения, но пребывал бы с Лазарем на лоне моем в таком же, как он, упокоении".

Ибо такова сила благотворения нуждающимся, что не только изводит из скорбей, но и веселящимся поставляет в местах светлых. Теперь же в молчании терпи мучение, потому что, по произнесении Божественного приговора, нисколько не помогают мольбы осужденного. То было время помилования и прощения, а это - время неподкупного и праведного суда; то было время снисхождения, а это - время воздаяния за содеянное хорошо или худо. Там были поприще, подвиги, ристалище - здесь вознаграждение за труды: одержавший победу там приемлет здесь венцы; побежденный не вступает снова в борьбу, чтобы загладить свои падения в настоящей жизни, потому что подвиг кончен, исправление погрешностей прекратилось. Там покаяние заглаживало грехи, молитвы и слезы убеждали Судию оказать благоволение. Теперь нет места помилованию, но строгий и беспощадный суд немилосердо ввергает жестокосердых в мучение, потому что, по слову Божию, суд бо без милости не сотворшему милости (Иак. 2:13).

Глава 16. Ничего такого не сказал просителю праведник, признавая излишним словесное напоминание, когда убеждают самые дела; изрек же одно, и все тем объяснил ему, именно сказал: Помяни, яко восприял еси благая твоя в животе твоем, и Лазарь такожде злая (Лк. 16:25). "Порфира и виссон, - говорит Авраам, - казались тебе прекрасными для благолепия, ежедневные веселые пиры почитал ты благами, утешался наслаждением приятностей житейских, предаваясь пресыщению вожделенным. Почему же теперь почитаешь благовременным желать, чего тогда не вожделевал и во сне? Восприял и Лазарь злая (Лк. 16:25), не он почитал это злом, потому что, перенося в молчании, любил как добро; но ты признавал в этом зло. А признавшему одно добром необходимо почитать другое злом, предпочтением услаждающего показывая, что противоположное тому бесполезно и худо. Если бы тогда принимал ты участие в презренном тобою страдальце, то и теперь имел бы возможность участвовать с ним в его покое. Если бы тогда облегчил его скудость, то и теперь не было бы тебе нужды в этих словах, потому что, если бы ты и молчал, вознаградил бы он тебя за сострадание. И это действительная правда: вот называешь меня отцом, одним сим именованием воздавая мне честь, и немедленно слышишь: "Чадо", приемля в этом обильное воздаяние, соответствующее именованию, каким почтил ты меня. Если бы там самым делом воздавал ты почтение и Лазарю, то непременно на самом деле получил бы вознаграждение, за благовременную милость приемля должную мзду. Но может быть, надмило тебя особенное счастие, и в величии суетной славы мечтал ты, что, после такой знаменитости, не будешь подлежать наказанию. Настоящее не знает тамошнего достоинства, не со славою встречает приходящих оттуда, всех равночестно принимает на суде, и достоинства познает не по общему мнению, но по тому, что действительно произошло от добродетели.

Поэтому и о тебе рассуждено, что ты свирепее зверей, потому что псы - звери, но ручные и домашние, а ты думал, что вовсе никогда ни в чем не будешь иметь нужды. Псы то же самое врачебное искусство, какое заняли у природы, научившись языком лечить свои раны, употребили и над беспомощным, облизывая нарастающую нечистоту, чтобы струп, освободясь от накопляющегося гноя, делался чистым. И тебе надлежало доставлять возможное утешение своему единоплеменнику и подаянием необходимого восполнять его недостатки, чтобы и тебе, хотя со псами наравне, воздавалась честь, как равное с ними попечение прилагавшему о Лазаре, потому что тебя, кажется побуждая к благочестию, часто приходили псы к сему нищему.

Так как не могли научить словом, что тебе делать, то самым делом взывали: "Поелику усердно употребили мы в дело врачевание, какому навыкли, то, значит, что готовы бы мы были и к прочему, если бы имели возможность снабжать необходимым. А как пищи доставлять мы не в состоянии, и сами надолго оставаясь голодными да и питаясь иногда по нужде тем, что не позволено есть людям, то доставляем утешение, какое только можем, оказываем сострадание и малым служением обнаруживаем готовность служить всем, если бы только была у нас возможность"".

Глава 17. Если тщательно приводится в исполнение, что доступно пока по мере сил, то сим доказывается готовность и на прочее и делается явным, что и в рассуждении того, о чем не прилагается попечения, причина недеятельности не в расположении, а в недостатке средств. Но этот жестокосердый бесчеловечный просит из милости капли, когда не давал из милости и крупицы, просит не потому, чтоб достаточно было капли остудить оный пламень (и вылитая река не угасит огня, уготованного в наказание), но чтобы ясно мы видели, что несострадательный здесь, прося и этой малости, не получит ее в Будущей Жизни, и чтобы, дознав строгость и тяжесть суда, благодеяниями нуждающимся ныне приобрели себе в награду обетованные блага, с пользою внесли в тамошнюю сокровищницу истлевающее здесь, как долга требуя у Судии того, что дано в залог нищим, а не довольствуясь принятием подаяния - одним освобождением от мучения.

Ибо если, по сказанному в Соломоновой притче, милуяй нища взаим дает Богови (Притч. 19:17), то дающий взаймы, имея благопризнательного Воздаятеля долгов, пусть отдает все, что имеет, чтобы во много крат умноженным найти все там, ничего такого не оставив суетности, что привело бы к раскаянию, как оставленное худо. Ибо все, отданное не на благотворение, действительно бывает напрасно и бесполезно, не сопровождает нас туда, не предваряет нас там. Если кто наименует самых близких родных, сыновей, и братьев, и связанных прочими узами родства, то, без сомнения, если только не вовсе скуден, найдет их готовыми наследовать имение. Почему каждому надлежит, распростившись с многочисленными сродниками и друзьями, самому стать родным и другом своим, туда все унесши с собою или предпославши, куда сам переселяется, чтобы, позванному в переселение, идти туда охотно, видя, что там собрал себе великий запас нетленных имуществ, и не останавливаться в перехождении, с жалостию оставляя вещественное богатство, к которому напрасно пристрастен был в настоящей жизни.

 

Отделение 5. О том, что душам пристрастных к богатству, как животолюбивым, при смерти трудно расставаться с жизнию

Глава 1. Поэтому души пристрастных к богатству, разлучаясь с телом, много мучаются, и исходят, и назад возвращаются, будучи изъяты из тела, снова в нем скрываются; в доказательство же борьбы, с какою противятся отторжению от тела, представляют проливаемый пот, и как велико их пристрастие к настоящему, ясно показывают, непрестанно обращаясь к оставляемому и, по привязанности к здешнему, с трудом отходя отсюда. Но если бы призывало их туда желание видимого там стяжания, то, без сомнения, поспешили бы устремиться к нему, усматривая, что будущее привлекательнее оставляемого, по блистательности тамошнего презрев остающееся здесь. Таков был другой богач, в котором плодоносие поля увеличивало болезнь ненасытности: непрестанно разорял он житницы и созидал большие, потому что не было места, где положить плоды земледелия; прежние кладовые переполнены были старыми урожаями, потребное же для нуждающихся ограждал он для безопасности крепко построенными прикрытиями для стражей и, ни с кем не разделявший своей трапезы, говорил душе, предрекая ей не обманчивое наслаждение на многие годы, а как показало Божественное определение, не предусматривая и того, что будет на следующий день (см. Лк. 12:16-21).

Ибо действительно справедливо было, чтобы замысливший никого не принимать в участники наслаждения и сам не вкусил мечтаемого удовольствия, но насильно был взят и повлечен на суд за бесчеловечие. Что же? Не было разве тогда нищих, изнуренных голодом, и потому стало нужно с такою безрассудностию собирать в житницы земные плоды? Не было разве нуждающихся в необходимом, которым можно было бы больше доверить, нежели тле, дозволить, чтобы в употреблении хлеба предварили неблагодарных сотрапезников - червей и с большим правом расходовали то, что в скором времени без благодарности истребили бы черви - эти как бы жестокие и свирепые какие-то матереубийцы, по недостатку другой пищи поядающие родивших их, после беззаконного пира выползающие из житниц и всенародно являющиеся непризванными свидетелями безумия хранившего свою пшеницу, потому что так определил Праведный Судия, чтобы и худо собранное погибло, и собиравший не имел благовидного предлога порицать Промысл.

Поелику один присвоил себе общий всех избыток, замками и запорами тщательно обезопасив ниспосланный свыше дар, предположив себе долговременное и многолетнее наслаждение всем этим, то справедливо Бог изъял из житниц дарованное Им, нимало не повредив сделанного собственными трудами богача, потому что целыми оставил ему житницы, которые сам он построил. А сколько употребив тщания, готовился выпустить на свет эту пшеницу, напоказ всем возя по улицам, этот, к осмеянию и посрамлению своему измысливший тысячи средств, чтобы долгое время без повреждения сохранялось у него служащее к наслаждению, тесаными плитами выстлав пол, обмазав густою известью стены и сквозь окна проведя внешний воздух, чтобы проветривалось хранящееся в житницах и при постоянном движении воздуха не терпело ущерба от загниения!

Глава 2. Но никакое искусное предприятие не перехитрит Божия изволения, и человеческое примышление не препобедит непреложного суда, в ничто обращающего усилия думающих, будто бы могут в чем-либо успеть рачительностию собственных сил своих. Вот ничего не оставил не сделанным для безопасности безумец и обманулся в надежде: житницы целы, а положенного в них нет; замки и печати не повреждены, а пшеница ушла; стена не подкопана, кровля не снята, а житницы пусты.

Все служившее к безопасности цело и ни в чем не потерпело ущерба, а запасы разошлись вне, возбуждают удивление в видящих и великий стыд причиняют собиравшему, который никак не может утаить обличения своего в неразумии, столь многочисленными обличителями бесчеловечия имея зерна пшеницы, по Божию мановению необычайным образом явно рассыпанные в виде малого количества праха и оставившие внутри памятники бесчувственности для всегдашнего напоминания собиравшему об его безумии, чтобы, смотря на оставшийся прах, дознал, что человеческое промышление не дальновидно, и не говорил более, что сказано им прежде: Душе, имаши многа блага, лежаща на лета многа: яждь, пий и веселися (ср. Лк. 12:19), но по самому исходу дела нашел истинным то, что изрек вдохновенный и богоносный Исаия: Якоже во сне жаждай аки пияй, воспрянув же еще жаждет, душа же его вотще надеяся: тако будет богатство (Ис. 29:8) нечестивых, возвеваемое и рассеваемое, как прах, хотя бы промышлением о сохранении положено было в местах самых недоступных.

Ибо заботящимся о сем так говорит Сам Бог: Призресте на многа, и быша мала, и внесосте я в храм, и отдунух я (Агг. 1:9). Лучше же сказать, и того, случилось ли это или нет, не узнал предположивший себя долговечным, потому что, исхищенный преждевременно, предварил утрату собранного; едва задумал о долговременном веселии, как в ту же ночь без отлагательства потребована у него душа, и не успел он сказать, кого хочет признать господином оставляемого им. Ибо за неимением господина, должно было наконец сделаться общим, что полновластно удерживал у себя один, не делясь с другими, хотя сие одинаково предлагалось во власть каждому для его употребления. И поелику не предположил он по собственному изволению иметь это общим с нуждающимися и не был расположен добровольно уступать то в дар, что должен был утратить поневоле, то, отрезвившись от мечтательного упоения, по необходимости подвергается вечному мучению.

Глава 3. Если нищелюбцы подаваемое нищим воспримут во сто крат, а сверх того наследуют нескончаемую жизнь, то, без сомнения, и те, которые проходят мимо скорбящего не утешив его, во-первых, терпят ущерб в том, что необлагодетельствованный никогда не благодарит сих несправедливых, а потом предаются мучению, еще более испытываемого страдания терзаемые совестию, что это самое имущество, которое чрез благотворительность нуждающимся должно было послужить к искуплению души их, скупостию обращено в причину осуждения, и справедливо по делам своим услышат они грозный и страшный этот приговор: Идите во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его: взалкахся бо, и не дасте Ми ясти: возжадахся, и не напоисте Мене (ср. Мф. 25:41-42).

И мне кажется, не столько жалки они как подвергшиеся наказанию, сколько смешны по своему неразумию, потому что, пожалев истратить маловажное, предпочли сему столь тяжкое мучение; и тем, что готовили для наслаждения, не воспользовались столько времени, сколько мечтали, а за оставленное ими здесь понесли страшное и грозное осуждение, потому что имущества своего не обратили в собственное свое утешение, с бременоносцами нищими все предпослав туда, где стали бы не мучиться, а наслаждаться, и потому что другим трудами своими доставили возможность жить непотребно, почему справедливо и несут за них наказание.

 

Отделение 6. О том, что справедливо наказываются собственность свою передающие во владение кому случится

Глава 1. Наследовавшие имение при недостаточном содержании могли не сделать тех грехов, к свободному совершению которых привело их обилие в деньгах, стремлению произвола ко всему, что нравится, проложив удобный путь возможностию удовлетворять оному самым делом. И ни один суеслов да не выставляет мне с важностию этого давнего предлога, говоря, что бережет деньги для спокойной жизни детям и внукам, потому что опыт заграждает всякие уста, выставляющие этот предлог, на самом деле показывая, что суетна такая заботливость родителей. Сколь многие, имев бедных предков, так разбогатели, что для людей, обольщающихся суетным, кажутся достойными зависти? И сколько примеров, что дети, получившие от отцов огромное имение, приходят в крайнюю нужду, или подвергшись насилию людей сильных и вместе лишившись всякого достояния, или расточив свое имение понемногу в беспутной жизни и на срамные вознаграждения, а впоследствии с трудом добывая необходимое пропитание?

Посему для всякого делается явным, как недальновидна предусмотрительность собирающего, и предшествующие примеры убеждают оставить такой напрасный труд, думать же о своем спасении, а внуков предоставить смотрению Самого Бога, Который и их благоустроит, как признает за лучшее, или из низких сделает высокими, или соблюдет в том достоинстве, в каком оставлены родителями.

А если прочность оставляемого детям неизвестна, польза же благотворения всеми признана, то почему не всеми отдается предпочтение явному пред неизвестным в том убеждении, что семена должно сеять там, где есть надежда на большее и несомненное плодоносие? Но если бы наследники оставленным имуществом могли обладать прочно и неоспоримо, кто в такой мере будет врагом и наветником себе самому, что ради того, чтобы происшедшим от него передать обильные средства к наслаждению, сам для себя изберет вечное мучение и своему спасению не отдаст предпочтения пред успокоением других или, по крайней мере своего собственного не поставит наравне с тем, что, как гласит истина, чуждо и ни к чему не служит в будущем?

Для всякого ничто не равняется душе его, потому что каждый, когда будет судим, один должен отвечать за себя и не будет ему пред Судиею никакой защиты от родства или дружбы. Почему, так как милостыни и благотворения дают дерзновение пред оным судилищем, о них должно прилагать попечение, менее заботясь о сострадании к родственникам, потому что иметь о всех попечение принадлежит Богу, благоустрояющему жизнь каждого, как для кого полезно. Иначе будем вести себя в этом хуже бессловесных, себе присвояя дело Божия Промысла в своей мнимой попечительности о детях, которая, как сказано, часто не достигает цели, потому что многие, получив большое имущество, остаются нагими и вовсе бесприютными. Ибо, если сами себя не обучили мы целомудренному рассуждению, то должно нам и этому, как и многому другому, учиться у бессловесных.

У зверей, у пресмыкающихся, у птиц и всех животных домашних природа бывает учителем в том, сколько должно заботиться о потомстве, обучая прилагать попечение о малых детях и птенцах, пока нет у них своих сил добывать себе пищу, а когда будут на это силы, прекращая родственную попечительность и предоставляя каждому полную свободу искать себе корма. И сие делает природа, может быть, в посрамление тем, которые одарены словом, но ведут себя бесчувственнее бессловесных и оскорбляют Бога, как будто не может Он иметь достаточного Промышления о собственных Своих делах, все попечение о потомстве берут на себя, нимало не пекутся о своем спасении, как будто они не ближе сами к себе, нежели к потомкам, и им приличнее иметь попечение о полезном не для них, но для потомков.

Глава 2. Родство есть тесная плотская связь, до тех пор поддерживающая сии неразрывные узы, пока не разорвана эта плотская цепь, по порядку связующая преемственно зависящих друг от друга. А как скоро смерть расторгла этот связующий союз, права взаимного родства уничтожаются. Каждый за собственные свои дела влечется на суд и тогда узнает то одиночество, какое приуготовил себе, когда ниоткуда невозможно придумать себе помощи, потому что вместе и способов не стало, и миновало вспоможение. Брат не избавит (Пс. 48:8) брата от этой нужды, отец не спасет сына от мучения, матерь не умолит за наказуемого сына, дети не извлекут родителей - бездейственными делаются сии отношения и прекращаются, препобеждаемые страхом суда. Пред этим судилищем муж не узнает жены, которую, может быть, и сильно любил, когда утратил ее; не думает жена о муже, которого провожала с крепкою и пламенною любовию, потому что превозмогающее томление духа изглаживает страстные воспоминания о плотских привязанностях.

И хотя нередко получивший прародительское достояние и прекрасно распорядившийся им на пособие нуждающимся, представ пред Судиею, слышит похвалы за соделанное им, и с веселым лицом приемлет обетования, однако же оставивший ему имение без милосердия влечется на мучения, потому что этот жалкий человек ничего доброго из имуществ своих не сделал для нуждающихся, добытое собственными трудами оставив средством ко спасению для другого, а сам для себя не извлекши из собственности своей ни малой пользы. Прекрасно премудрый Соломон говорит: Умножаяй богатство свое с лихвами и прибытки милующему нищыя собирает е (Притч. 28:8), став виновником для себя мучений за любостяжательность, а для других виною благих воздаяний за благотворительность. И если сие действительно так, то в каком безумии сии безрассудные, даже и во время смерти не помышляющие о страшном судилище.

 

Отделение 7. О тех, которые во время кончины не прилагают попечения о своем спасении, но пишут завещания и отдают приказы о том, над чем не имеют власти

Глава 1. Положим, что сим гордецам поводом к забвению полезного для них во время жизни была небоязненность, но почему же и при исшествии отсюда остаются они бесчувственными? При сем исшествии страшная неотступность требующих души содержит ее в трепете, ужасает страшными видами, все еще побуждая ее о положении своем приять целомудренный и полезный в будущем помысел, а укоряющие за грех демоны с угрозами влекут ее к себе в места печальные и унылые, так что одного представления об ужасном истязании достаточно для мучения, и совесть, обыкшая обращать взор на содеянные грехи, трепещет сего мучения, ожидающего ее по достоинству грехов. От сего-то тело лежит, орошенное пóтом, льющиеся с него потоки показывают внутреннее томление; видимое служит доказательством тайного смятения. Но и тогда, может быть, своих покровителей, друзей и родственников, при виде оставляемого ими, домогающиеся у них бесполезного уже благоволения, обольщают надеждою жизни.

А может быть, и действительно признают это долгом своим, почитая добрым делом, чтобы все, что, как они думают, не последует за переселяющимся туда, оставлено было упомянутым выше на добрую память, впрочем бесполезную уже для наказуемых. Ибо находящемуся в нестерпимых муках что пользы в похвале за милости, когда этими благодарственными воззваниями не может он облегчить своей неутомимой скорби? Но могло бы и это, хотя бы и не было предпослано, последовать за тем, кто оставил бы сие бедным, и принесшему с собою туда доставило бы великое утешение там, где отшедшему туда с пустыми руками невозможно ни взять в заем, ни получить из милости, ни как-либо иначе приобрести от благодетеля.

Глава 2. Сие вместе с неблагоразумным богачом дают видеть и пять юродивых дев. Тот, сгорая в пламени, просил капли на язык, они же просили елея, которого не принесли и никто из имевших не дал, так как они могли его иметь при себе, но не имели. А потому Екклезиаст и дает совет, говоря: Посли хлеб твой на лице нуждающегося, яко во множестве дний твоих обрящеши его (Еккл. 11:1); и Апостол говорит: Дондеже время имамы, да делаим благое: во время бо свое пожнем, не ослабеюще (ср. Гал. 6:10,9). И Господь изрек: Скрывайте же себе сокровище на Небеси (Мф. 6:20).

Так советуют делать сие прежде постигшей нужды, чтобы, по неведению полезного, не потерпеть кому ущерба в будущем веселии, отшедши туда без потребного для жизни, не только оставаясь там бесприютным, но претерпевая великую скорбь оттого, что увидит других наслаждающимися.

Ибо недостаток несильно печалит нераздражаемого наслаждением других: в нем пожелание как бы молчит, потому что нечему извне возбудить болезненного напоминания, но, когда пир перед глазами и пирующие с заздравными чашами весело приветствуют друг друга, тогда вожделение производит страшное беспокойство, воззрением на приятные снеди и пития возбуждая пожелание и желанием вкусить их причиняя весьма жестокую скорбь. Когда же рассудит, что по его безрассудности сделалось невозможным, что было возможно, и по собственному своему неразумию лишается наслаждения, какое дозволить себе властны другие, тогда огорчение более усилится, потому что к исправлению ошибки окажется недостаточным раскаяние и не найдет он средства к тому, чтобы открылась возможность воспользоваться случаем хорошо устроить, что прежде предположено было худо.

 

Отделение 8. О том, что страждущие при жизни беспечностно и во время кончины, вместо того чтобы позаботиться о самих себе, прилагают старание о том, как передать имение свое наследникам

Многие, не обращая и на сие внимания, делают завещания в пользу родственников, на письме предавая позору свое неразумие и полагая, что в попечительности должно других предпочитать себе самим.

Хотя закон природы и сблизил детей с родителями, однако же желание спасения научает каждого иметь большую заботливость о себе, приводя на мысль время суда, в которое каждый с ужасом выслушивает собственный свой приговор, нимало не ожидая ниоткуда помощи, если дела его худы. Живу Аз, глаголет Господь: если будут там Даниил и Иов, не избавят ни сынов, ни дщерей своих, но тии едини спасутся (ср. Иез. 14:18), грешник же во грехе своем умрет.

Но сии непоколебимые в беспечности о себе самих, даже дознав, что никто ни от кого не имеет тогда помощи и что каждый за собственные свои дела спасается или погибает, оставив попечение о себе и, как будто бы принадлежали уже они к числу спасаемых, перестав о сем заботиться, прилагают старание о том, как передать имение наследникам, которые на печальных лицах, конечно, показывают уныние, а внутренне с веселым расположением помышляют о наслаждении оставленным. И наследники сии после погребения веселятся, пресыщаясь собранным чужими трудами, а собиравшие, при непрестанной мучительности наказания, предаются подлинно мрачному унынию.

 

Отделение 9. Обличение пишущих завещания

Глава 1. И с какою важностию всякий раз начинается их завещание! "О, если бы продлилась моя жизнь, - говорится в завещании, - и владеть мне своею собственностию прежде, нежели поступит в дар!" Так выразив, что делают сие неохотно, прежде, нежели окажут милость, изъявляя желание жить и владеть собственностию, дают видеть, что уступают необходимости, а не произволению; и, поелику желание их безуспешно, передают, кому пришлось, все, чего взять или удержать у себя, хотя бы и желали, не могут. "О, если бы продлилась жизнь моя!" - "Да, - справедливо скажет ему сама истина. - О, если бы продлилась жизнь твоя, о человек!" Ибо, живя доныне, что сделал ты полезного для жизни? Напитал ли хотя одного алчущего? Укрыл ли у себя хотя одного бесприютного? Освободил ли какого притесняемого должниками? Избавил ли из-под власти господ кого-либо сетующего на жестокость тяжкого рабства? Утешил ли кого, впадшего в бедность из богатого состояния, облегчив для него, хотя отчасти, тяжесть нищеты? Говоришь, тебе хочется, чтобы продлилась жизнь твоя, но почему же никто другой не говорит о тебе этого?

Без сомнения, сказали бы многие, если бы в предшествовавшее время был ты добр и всякий был убежден, что снова найдет тебя таким же, каким был ты для него прежде. "О, если бы продлилась жизнь твоя!" А для чего? Чтобы имение свое раздать бедным? Чтобы сделать теперь, чего не сделал прежде? Чтобы, наконец, соразмерно с потребностями каждого недостатки его восполнить твоими избытками? Это можно сделать тебе и при кончине, и многих заставить молиться о твоем упокоении, лучше сказать, если и никто не станет молиться и просить за тебя Бога, самое дело соделает тебя пред Судиею достойным помилования и вместе с напитавшими алчущего и нищего приведет к уготованному Царству.

Или для того желаешь жить, чтобы, приобретши и иное нечто, хотя долго сам ты в роскоши наслаждался удовольствиями и многое остается у тебя твоим наследникам, снова владеть тебе всем этим? Почему же до настоящего времени владел ты худо, при таком богатстве не облегчив ничьей нужды? Да и почему называешь своим, что дано на употребление в здешней жизни и на общее благоустроение нуждающихся? Откуда принес ты то, что называешь своим, но что старше твоего бытия на свете? Не из иного ли какого места принес ты это с собою, вступая в жизнь? Не вместе ли с тобою, родившимся, появилось и это? Не вышел ли ты из матернего чрева, имея у себя это, чтобы как привык говорить о теле, так и это называть тебе своим? Нашел ты, что было тебе современно, попользовался этим и оставляешь? Почему же называешь своим, что было прежде тебя и что после тебя равно предлагается во власть всякому?

Твоим бы стало это, если бы приобрел ты сие подаянием. Закрепил бы ты это за собою, если бы, подавая милостыню, внес в Небесную сокровищницу. Когда же смерть полагает конец твоему праву на раздел, напрасный уже ты распределитель того, над чем время, против воли твоей, отнимает у тебя власть. Посему поспешай и скорее проходи немногие дни маловременной жизни, чтобы не давать отчета на суде за многие дни жизни продолжительной. Для чего готовишь себе долгое и тяжкое мучение, желая до глубокой старости продлить грешную жизнь, чтобы за долгое пребывание здесь приять великое и продолжительное истязание?

Глава 2. Потом пишут в завещании: "Желательно, и весьма желательно мне" - и за сим излагают свои распоряжения, выказывают великую щедрость к родным в разделе того, что уже не их собственность; и в той, может быть, мысли, что останутся в живых, многое назначают покровителям своим и друзьям, и, решение свое в предотвращение подлога утвердив печатию, умирают с искаженным лицом. Как привыкшие уверять о всем с важностию ложно говорят, будто бы смеются над здешним, по сущей же правде приходят в ужас при внезапно открывшейся им страшной и печальной стране. Ибо признаком насмешки служит улыбка, и ей надлежало бы обнаруживаться на лице умирающих, если бы над тем, что оставляют, смеялись они как над достойным смеха.

А теперь, как принявшие горькое врачевство, морщат они от неприятности лицо, ибо душа по тому расположению, какое ощутила при открывшихся там опасностях, образовала отличительные черты на лице и видимою наружностию явно выразила сокровенную свою печаль. Природа соделала лицо наше зеркалом души, оттеняющим на себе образы, подобные расположениям, какие душа возбуждает внутри себя, страдания свои доводя до явных признаков. Так, скорбь обличается грустным лицом, радость узнается по лицу веселому, раздражение выражается суровостию - и невозможно на лице изобразиться другому виду, кроме того, какого требует то, чем занят ум.

Глава 3. Ухищрение вскоре делается для всех известным, потому что лицемерие не может в точности представить образа истины и не в состоянии, когда обладает одна страсть, долго выражать на лице свойственное другой страсти. Ибо хотя усиливается отличительные черты одной заменить чертами другой, однако же не имеет сил долго сохранять притворный вид, потому что лицо быстро изменяется и принимает тот образ, какой по сострастию дает ему живущая внутри страсть.

Думаю, что и пять дев, которых Священное Писание наименовало юродивыми, принадлежат к сему разряду. Имели они при себе светильники девства, но не принесли в сосудах елея, который влажностию своею питает обыкновенно светильню светильника; и за сие справедливо получили наименование юродивых, потому что, преуспев в трудном и почти невозможном - в девстве, вознерадели о малом и крайне удобном, боролись с преобладающею силой естества, обуздали неистовое вожделение, угасили пылающий пламень сластолюбия, мудрование плоти подчинили закону духа, невредимо попрали горящие угли - напоминания страсти непотребства, но пребыли бесчувственными в сострадании к нуждающимся, где не требовалось ни труда, ни пота, ни утомления, но одно изволение без изнурения сил могло привести мысль в исполнение. Превозмогли они страсть, с трудом одолеваемую и многих приводящую в борение, но пали там, где одна сила произволения без труда совершила бы предположенное, и светлость девства затмили мраком любостяжания. Посему в смятении бегали по торжищам, тогда ища елея, когда продающие заперли двери.

Ибо какая уже купля по окончании ее, когда не осталось имеющих в чем-либо потребность и никто не делает выгодного договора с требующим елея, - потому что торговля кончена и продажа необходимого каждому сделалась невозможною? Если же для дев столь многие труды охранения чистоты, поелику не было милостыни, сделались бесполезными, и остались они вне брачного чертога, взывая жалобным голосом: Господи, Господи, отверзи нам, и услышали, что жених внутри, как бы раздраженный, изрек гневное слово: "Аминь глаголю вам, не вем вас (Мф. 25:11,12), откуда вы", то какое, по справедливости, слово (и каким гневным и суровым голосом произнесенное) услышат те, которые кроме немилосердия одержимы тысячами других пороков? Конечно, сие, столь грозно людям подобного рода изрекаемое слово: Идите во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его: взалкахся бо, и не дасте Ми ясти (ср. Мф. 25:41,42).

Для дев достаточным наказанием служило заключение для них брачного чертога; сие-то одно, что не вместе они с мудрыми девами, мучило их; болезненною была для них самая мысль, когда рассуждали, какое наслаждение внутри чертога. А сии вместе с тем, что лишены всякого доброго утешения, потерпят неизбежное и тяжкое мучение, наказуемые сугубыми муками, - с одной стороны, мучением в огне неугасимом, а с другой - скорбию раскаяния, какую обыкновенно блаженство других производит в имевших возможность вкусить сие блаженство, но не вкусивших по собственному нерадению, а такая скорбь терзает душу не меньше внешнего мучения, истязующего тело огнем.

Глава 4. О, сколько возвышало милостивых сострадание! О, сколько унижало немилостивых жестокосердие! Первых вводило в Царство Ангелов, последних низвергало вместе с демонами и с диаволом в геенну огненную. Так полезно уделять другим, так вредно не делиться ни с кем! И это весьма справедливо, потому что первое близко к Божию человеколюбию, второе же недалеко от сатанинской зависти. Кто не оказывает жалости к единоплеменнику, алчущему, угнетаемому и теснимому жадными ростовщиками-заимодавцами, тот не пришел ли уже в состояние демонов и не справедливо ли осуждается с ними на общее мучение, став сообщником злобы тех, с которыми не имел общего естества? Так сотворенный по образу Божию человек именуется и скотом, и зверем, и пресмыкающимся, в лукавом навыке поревновав тому, чем не был он по природе, и из естественного благородства перешедши в неестественное неблагородство.

Видишь ты, человек, что одинаковый с тобою по роду лежит на земле, среди торжища, бездомный, бесприютный, без куска хлеба, не имеет ни под собою, на земле, под иссохшими боками подостланного рубища, ни вверху покрова, защищающего от стужи или зноя, на открытом воздухе равно принимает на себя и падающий снег, и солнечные лучи, принужден обнажать пред всеми тайны естества, не может от долгого неядения к выражению прошений употребить в дело голос, но движением руки и мановением едва уже движущихся бровей объясняет знаками свою просьбу, от оскудения тяжело дышит и едва переводит дух, - видишь и проходишь мимо, побуждаемый к поспешности, может быть, наступившим временем принятия пищи, и ощущаемая тобою потребность не преклоняет тебя к состраданию, не побуждает снизойти к голодному собственный твой голод, который твоими огорчениями, впрочем не достигающими до подобной нужды, научает тебя и чужим страданиям.

У тебя, может быть, не прошло вчерашнее опьянение, в ненасытном чреве не испарились во множестве наполнившие его яства, но отрыгаешь еще зловоние, тот один плод справедливо приобретя от предшествовавшего удовольствия, что сам ощущаешь неприятность выдыхаемых испарений, потому что Создатель такое устройство дал естественным отправлениям нашего тела, что запах, выходящий из уст, принимает в себя ближайшее к устам - обоняние; и сам человек прежде других исполняется от себя неприятного ощущения. А его после многодневной скудости на встретившуюся случайно пищу заставляет неудержимо кидаться голод, который должен тотчас удовольствоваться одним куском, потому что с давнего времени отучен он от обильного продовольствия и по необходимости недостатка понемногу приобрел невольную способность ограничиваться малым. Притом не рассуждаешь ты, что он для тебя - Лазарь, не рассуждаешь, потому что не позван ты еще на суд и не видишь его на лоне патриарха; впрочем, увидишь, не сомневайся в этом. Ибо и одинаково подвизавшиеся приемлют в удел одни и те же места, и предавшиеся одинаковым беззакониям осуждаются на одни и те же истязания. А ты нечествуешь более и самого богача. Он дозволял, по крайней мере, Лазарю спокойно лежать, не отгоняя от дверей своих, терпеливо имел всегда пред глазами неприятный вид покрытого струпами и смрадного тела, представляющего гнусное зрелище непрестанными истечениями гноя, который с жадностию лизать сбегались псы и затруднительным делали проход входившему в дом богачу, никогда не отгонявшему ни их, ни того, для кого собираясь, затесняли они дорогу.

Ибо если бы делал он и это, как и прочее, то было бы сие написано. Поелику же не поступал он так, то умолчено о сем в показание, что и в весьма порочных людях есть светлая искра естественного благородства, сияющая собственным блеском, и хотя мрак порочных навыков омрачает ее, однако же не вовсе она угасает. А у тебя жезлоносцы одетому в рубища не позволяют и приблизиться даже к воротам, не дают ему места присесть или прилечь, почитая нищего предвещателем перемены на худшее и испрашивающий подаяния голос признавая зловещим предзнаменованием.

Глава 5. И что говорю о Лазаре, умаляя достоинство нищего? Христос сказал, что в лице нищего приходит Сам Он и делаемое нищему усвояет Себе. Ибо говорит: Понеже сотвористе единому сих, Мне сотвористе (ср. Мф. 25:40). И чего же ожидает себе всякий отгоняющий и с бесчестием препровождающий от себя нищего, а в лице его - Самого Христа? Презирает он рубища, неблаголепно прикрывающие снаружи, и не видит сокровенной багряницы, означающей, что под нею Сам Царь? Смеется над малоценностию одежды, а не примечает достоинства образа? Берет во внимание нечистоту телесную, а не помышляет о чистоте душевной? Христос не сказал бы, что Сам Он в лице нищего, если бы в нищем не видел великого внутреннего достоинства.

Да и ты, если бы увидел, что царь облекся в одежду простолюдина, устрояя что-либо полезное, и достоинство свое сокрыл под смиренною наружностию, то употребил бы все усилия и приложил всякое возможное старание, чтобы дарами и многими услугами сделать себя известным ему, хотя бы потребовалось пожертвовать ему всем имуществом и остаться лишенным всего достояния, зная, что милость при нужде удостаивается со временем великого вознаграждения. Почему же не умилостивляешь Судию твоего, Который желает ныне в благотворениях нуждающимся принять от тебя дары, чтобы тогда судить тебя снисходительно, за тайное даяние даруя явное спасение, подобно князю, который по снисходительности судится за деньги и явно представляет судящему его, чего надеется? И не ложный свидетель сему Господь, Который и молящемуся, и подающему милостыню говорит: Не воструби пред собою, якоже лицемери, но делай добро в клети твоей, и Отец видяй в тайне, воздаст яве (ср. Мф. 6:2,4), не скрывает в молчании тайных даяний, но провозглашает о них всей твари и признает, что Им Самим взято полученное нищим, который употреблен в посредники, как домашний и знакомый. Понеже сотвористе единому сих, Мне сотвористе (ср. Мф. 25:40), - открыто сказал Сам Судия.

И делается сие не по человеческому закону, но вопреки господствующему у нас порядку. В настоящем веке и князь при нужде отказывается от дара, предвидя опасность, потому что это есть татьба, и навлекает осуждение, и признавшийся, что отважился на сие, делается преступником, подлежащим наказанию. У нас и судящий - раб, и закон также рабский. А там и Судия судит со властию, как Владыка, не возбраняет Себе отменить наказание, положенное за вину, и признание во грехе прекрасно, потому что за признанием следует прощение, а не наказание, и дара не скрывают от Судии, потому что по превосходству Престола никто не может клеветать на человеколюбие, будто бы оказано оное несправедливо, и признать татьбою принятие дара, который в благодеяние и посредствующему нищему, и давшему подсудимому для того и дан, чтобы у одного удовлетворена была телесная потребность, а у другого исправлен был душевный недостаток и за немилосердие не был он немилосердно осужден на нескончаемое мучение.

Или, конечно, как вымышленной басне, смеешься ты угрозе судом будущим? Но не будешь смеяться, испытав, хотя и посмеваешься теперь, слыша. Тогда встретит тебя наказание и постигнет безотрадное мучение, когда оплакивающий свое безрассудство нимало тем не поможет себе, увидев, что предвозвещенное истинно, и усмотрев, что неоткуда уже ему примыслить себе помощь, как и тем, которые здесь на целой земле рукоплескали себе, что имеют власть беспрепятственно наслаждаться, и говорили: Да не прейдет цвет весны: увенчаим нас шипковыми цветы: вина дражайшаго и мира исполнимся: везде оставим знамение веселия (ср. Прем. 2:7-9).

Глава 6. Таковы подавившие в себе предощущение будущего: они хотят невозбранно иметь в своей власти все, что им по сердцу, опрометчиво отваживаясь на то, что им представится, потому что нет у них рассудка, удерживающего несправедливые стремления. Но по преставлении отсюда на суд дознают, какая страшная там ответственность за содеянное здесь, увидят, что обижаемый ими праведный нищий имеет великое дерзновение пред Судиею, и с раскаянием начнут иную болезненную песнь. Ибо, как сказано, рекут в себе кающеся: сей бе, егоже имехом в посмех и в притчу поношения. Мы, безумнии, житие его вменихом неистово и кончину его безчестну: како вменися в сынех Божиих, и во святых жребий его? (ср. Прем. 5:3-5).

Так говорящими представило их Божественное Писание, сим и последователей их вразумляя и научая иметь великое попечение о нищих как о праведных. Ибо надобно убедиться, что подлинно праведны те, которых Господь не не удостоил признать равночестными Ему, может быть, и для того, чтобы, приведя сим в стыд горделивых, преклонить их к состраданию, когда не склонила их к милосердию однородность. "Если, - говорит Господь, - не милуешь его по естеству как сродственного тебе, то услужи Мне по достоинству". Так досточтимостию собственного лица делает досточестным и униженного нищего, побуждает к усердию в благотворительности, оказываемой не кому-нибудь неизвестному и неславному, но благородному, достойному уважения, другу Его Самого. Как жалкий вид просящего не побуждает к скорому подаянию или делает, что оно бывает скудно и соразмерно с состоянием принимающего, так признанное по наружности достойным уважения вызывает на щедрую милость, чтобы несоответственною малостию дара не оскорбилось оказавшееся достойным внимания.

И все Апостолы, Пророки, праведники, а паче всех Господь, заботливо увещевая, повелевают творить милостыню. Одни говорят: Раздробляй алчущым хлеб твой и нищыя безкровныя введи в дом твой: аще видиши нага, одей, и от свойственных племене твоего не презри (Ис. 58:7); другие же: Доброе же творяще, да нестужаем си: во время бо свое пожнем (Гал. 6:9); один говорит: Грехи твоя милостынями искупи (Дан. 4:24); а другой: Милуяй нища взаим дает Богови (Притч. 19:17); и Господь сказал: Сотворите себе други от мамоны неправды (Лк. 16:9); и еще: Блажени милостивии: яко тии помиловани будут (Мф. 5:7). Но о милостыне не радят, как будто никто ничего не сказал о ней, и глубокому забвению предается она: потому, может быть, что многие почитают себя непричастными никаким грехам и, как во всем преуспевшие, не имеющими нужды в милости. Но если бы сие было справедливо, то мечтающие о безгрешности должны были бы уподобляться в человеколюбии Богу и оказывать милосердие всякому в роде человеческом, по какой бы то ни было причине бедствующему, если не в чаянии вознаграждения, то по побуждению доброго навыка, потому что Бог, ни в чем не имеющий нужды, ради нашей пользы прилагает ничем не вознаградимое попечение, по естественному милосердию милуя всякого, имеющего нужду в милости, солнце свое сияя на злыя и благия и дождя на праведныя и неправедныя (ср. Мф. 5:45), а равным образом научая и тому, что надлежит оказывать милость без различия всем, каковы бы они ни были: злы или добры.

Ибо нуждающегося в благотворении должно удовлетворить во всем потребном, что для него нужно, а не судить о нем, вправе ли или не вправе получить он это. Вместе с праведными и неправедный как пользуется солнцем и дождями, так удостаивается и милости от людей, потому что и в неправедных, при самом устроении их, всеяно нечто Божественное и сим научают они оказывать благость, подобную Создателевой.

Глава 7. Но в жизни нашей никакого нет единообразия. Одни не довольствуются заботами о богатстве, от великой попечительности об имуществе не имеют времени для сна, по слову сказавшего: Насытившагося богатством земли не оставляет оно уснути (ср. Еккл. 5:11): всячески высчитывает он доходы, расчисляет месячный рост, все продолжение ночи употребляет на то, чтобы, опустив что из памяти, не утратить и малой какой выгоды. Другие не имеют в достатке и необходимого, пребывая без пищи, с пренебрежением к этому предаются сну, и великое для них приобретение продлить беспробудность сна, оставаться нечувствительными к своей скудости.

У одних позлащенные огромные дома стоят пустыми, без людей, служа обширным обиталищем воронов и сов, а может быть, и губительных демонов, а у других для укрытия нет и в три локтя помещения. У одних служит даже на бесчестные потребности серебро, перекованное в тяжеловесные сосуды, назначаемые для принятия в себя мочи и нечистот чрева, а у других нет и глиняного черепка, в котором бы в жажде поднести воду к устам. У одних по варварскому безумию гниет дорогая одежда, а у других для прикрытия срама нет и рубища из лоскутков. У одних тесно на столе от снедей всякого рода, и земных, и воздушных, и водяных, ибо нет ничего такого, чего не вкушало бы сластолюбие, всюду распростершее всеуловляющие сети, в которые вовлекает обитающих в глубинах и близ самого эфира и уготовляет из них обильное наслаждение сластолюбцам, между тем как жалкое чрево отчаивается в возможности насыщения, оказывается уже недостаточным к тому, чтобы служить ненасытности неудовлетворимого пожелания, которого в неудержимом стремлении не останавливает наполнение внутренних сосудов, потому что пределом потребности почитает не удовлетворение оной, но одно то, чтобы не оставить ничего приготовленного.

Почему как приемлющие сосуды при сем расторгаются и не выносят тяжести пресыщения, то сластолюбие при всем обилии остается неудовлетворенным, мучаясь жадностию при виде оставленного и жалуясь на малый объем чрева, не способного вмещать в такой мере, в какой оно желает, и всего того, что оно в неудержимом стремлении зияет жадно поглотить. А у других пожелание ограничивается одним куском, и отчасти удовлетворить потребности почитают они роскошью, потому что пресыщение заставляет примышлять многие новые одно за другим изобретенные удовольствия, даже и ненадолго не пользуясь удовольствиями привычными, если в том, что услаждает, не будет частых и непрерывных перемен, которые, поражая необычайностию, привлекают к себе ни на чем не останавливающееся пожелание и услаждают вкус то тем, то другим качеством; напротив того, скудость убеждает одно полезное признавать любимым, повелевая наполнять пустоту, а не услаждать вожделение.

Поэтому ужели теперь кто из людей столько немилосердных, что проходили мимо и больных, которые лежали на распутиях, и тех, которые ходили по улицам, принужденные без стыда приступать к чужим дверям, и тех, которые, по непривычке просить, стыдились объявить о постигшей их превратности и решались втайне терпеть голод, но не соглашались показаться знакомым в несоответственном достоинству своему виде, - и тех, которые злострадали в рудокопнях и темницах, обремененные узами, принужденные тесать камни, и тех, которые в гробах на утесистых горах истощились в силах от падучей болезни и одни, предполагая, что болезнь их возбудит отвращение, не осмеливались входить в города и села из страха, что над ними не сжалятся и замечут их камнями, соблюдая себя от сей немощи, а другие, не имея и ног, чтобы ходить, и рук, чтобы ползать, безмолвно оставались все дома, подобясь древесным стволам, не имеющим сучьев, будучи лишены членов, потребных для всякого движения, - ужели кто, видя и их из такого злострадания переселенными в покой, и себя, из такой роскоши перешедшим на мучение, не скажет, что суд Владычный праведен? И может ли прийти ему на мысль с молением своим обратиться к Судии, когда сам он нечувствителен был к мольбам нуждающихся, всегда поступал с ними жестоко и самая совесть еще прежде Судии осуждает его в прежнем бесчеловечии?

Но этот человек, который делает насилия, грабит, самоуправствует, поядает, скрывает, гонит, заточает, преследует клеветою, уводит, уносит, порабощает, повсюду возмущает жизнь всякого, не оставляет не приведенным в действие ни одного вида зла, пока власть и сила дозволяют ему делать это, без сомнения, стремглав низвергнется на самое дно тартара, обличение в стольких грехах признавая для себя тягостнейшим мучительных истязаний. Подлинно, это приличный конец для тех, которые могущество свое употребляли не на благодеяние, но во зло ближнему, стяжания свои оставили другим на препровождение роскошной жизни, а себе приобрели вечное мучение.

Глава 8. Какое неразумие! Какое бессмыслие! Что доставляет любостяжательность, кроме веселия, не скажу, кроме необходимой потребности для желающих к облегчению телесной немощи сделать что-либо в угодность и вожделению? А мы для сего в желании всем обладать обходим целую землю, бываем у бриттов, еспериан, мавров, на востоке же простираемся в Фивы и в страну индов, отовсюду привозим для своего употребления служащее к роскоши, собираем бесчисленные сокровища для заготовления товаров, потому что частию собственными земными произведениями, а частию добываемым с торжища надобно нам уразноображивать трапезу, делать ее многоценною и избыточествующею всем, что могло бы наполнить всегда отверстый, подобный чаше зев чрева; и у многих действительно оный и всегда отверст, и ненаполним если не по обширности сосуда, то по ненасытности желания, всегда алчного и никогда не удовлетворяющегося похотения, зияющего схватить все, что показывает зрение.

Для этого клеветы и самоуправства, для этого татьбы и грабежи, для этого один делает насилие другому, а ему опять другой, по мере того как в имеющих большую и большую степень могущества возрастает самоуправство, которое приводит к тому, что обижающие ныне слабого в скором времени сами потерпят обиду от сильнейших, и примышляет непостыдные по видимому предлоги к хищению, потому что в любостяжательных замыслах служит оно искусным советником, подавая советы, убеждающие в мнимой благовидности хищения. Так Иезавель, услышавшую, что муж ее Ахав пожелал виноградника, принадлежавшего Навуфею, настроила с таким усилием и ухищрением устремиться к предположенному хищению, чтобы и желаемое было получено, и не стало, кому бы сетовать на хищение; оклеветав Навуфея в хуле на Бога и царя, предала она смерти владевшего виноградником и, когда не стало у него владельца, взяла себе; и некому уже было объяснить обиду для не знавших дела, когда не стало на свете того, кто мог бы вопиять о ней.

Но ныне люди отваживаются на большие еще злодеяния, усовершившись со временем в опытности делать обиды и по навыку преуспев в этом искусстве. Дети еще при жизни лишаются отеческого достояния, братья отчуждаются от наследства после братьев, жены по кончине мужей, как ни вопиют на беззаконие, не бывают услышаны и не получают имения. Ибо в каждом из сих насильственных поступков мнимым оправданием причиняемого вреда служит пример царских даров. Царь, может быть, по праву мог отдавать просящим оставшееся без владетеля, ибо и ему невозможно было собственность одних обращать справедливо в дар другим, передавая чужим следовавшее на долю законным наследникам, что должно переходить от умерших по порядку: преемственно по родственному праву.

Глава 9. Но любостяжательность страшно ухитряется убеждать всем, обольщает царей околичными прошениями, берет благовидную власть, над кем только хочет, переставляет и сверху вниз, и обратно снизу вверх, всегда делаясь для многих причиною нестерпимых бедствий.

Посему многие из обиженных на опыте оказались бесстыдными нищими, лишившись значительного имущества и возымев нужду в благотворительности других, обратились к тому, что описывают свои бедствия, трогательно изображают страдания, потоками слез доказывают свою нужду и уверяют, что иные им, ничего не имущим, едва дают на хлеб, говоря, будто бы у просящих милостыни в обычае выдумывать такие рассказы, многое увеличивать для обмана, присвоять себе благородство, которого не имеют, жаловаться на небывалую потерю денег, подробно рассказывать о выдуманных кораблекрушениях, сочинять целые повести о нападениях разбойников, о побеге рабов, которые ограбили их и оставили в этом непристойном виде, как показывает бедное и слез достойное одеяние, и как последнее средство вымолить себе значительнейшее подаяние - присовокуплять такие слова: "Отняты у нас земля, усадьба, имение; лишились мы денег, приличного содержания, домашней прислуги, ниоткуда не видим себе утешения, даже еще смеются над нами, бедными, думая, что рассказываемое о наших бедствиях - небылица и ложь". Ибо действительно подозревается всегда во лжи рассказываемое о прежнем благополучии по видимому и правдоподобное: если кто говорит, как кажется, и правду, но не имеет никакого доказательства в подтверждение слов своих, настоящее же его положение нимало ни в чем не согласуется с его словами. Посему таковые принуждены бывают в молчании переносить тяжесть бедности, почитая неблаговременным открывать о своем положении тем, которые не хотят верить, слова их обращают скорее в предлог к посмеянию, нежели к состраданию.

И одни из них скитаются, меняя отечества одно за другим в той мысли, что неизвестное пока для них, может быть, окажется и удобным для благоустроения жизни; иные же остаются в тех местах, где застигнуты бедствием, не решаясь на переселения, то по немощи сил, то по неизвестности будущего, настоящее и опытом изведанное не без основания предпочитая сомнительному, будет ли оно хуже или лучше, и утешая себя, по крайней мере, тем, что, хотя вследствие сделанного им насилия лишены они всех прочих имуществ, однако же имеют невозбранное право пользоваться стихиями свободными и делать из них такое же употребление, какое делают и надмевающиеся своим могуществом, потому что от Создателя прияли сие неотъемлемое достояние, чтобы не впасть им в совершенное уныние, как не имеющим власти ни над какою частию целого творения.

Поэтому, где хотят, дышат этим никому не возбраняемым воздухом, черпают в источниках, реках, озерах сколько угодно, пользуясь изобильным питием и с полною свободою омываясь водами, если не в городах и селениях (там воды́, разделенной для орошения, может быть, и не дадут им как не имеющим своей собственности), то в пустынях и местах невозделанных, с небоязненностию наслаждаясь, в какой только хотят мере, и ни от кого не видя себе препятствия. Сияние солнца приемлют и очами, и всем телом; и никто, если бы и захотел, не в состоянии остановить истекающих из него лучей, по преимуществу богатого пред нищим уделить первому больше, нежели сколько достаточно последнему по его смирению.

Ибо, в чем есть что-либо по природе своей уделяемое по частям, в том преимуществуют богатые, не дозволяя, чтобы у других было то же, что стараются иметь они сами. А что не допускает раздела, то в общее употребление равно дается всем, и в обладании этим один перед другим не имеет никакого преимущества, потому что природа равно уделяет это всем и желающим иметь у себя много не дает поводов к раздору.

Глава 10. Кто по превосходству сил, отделив себе участок воздуха, как участок земли или денег, мог удержать у себя эту отделенную часть, когда воздух непрестанно разливается на все части творения? Кто, наподобие денег или драгоценностей, укрывал солнечный свет или солнечную теплоту в собственной своей сокровищнице, наслаждаясь сим один, когда ночь скроет солнце под землею или облака закроют его во время течения по небосклону? Вода, почерпаемая в сосудах, хотя делится по видимому на многие части, делаясь собственностию каждого из почерпающих во время самого черпания, однако же по обилию потока употребление ее делает для многих бесспорным подобно вещам неуделяемым, утоляя желание обладания, потому что всякий, у кого есть рассудок, конечно, признает излишним и напрасным стараться присвоить себе, что природа как нечто общее дает всем; и как предоставляет всякому равные права на употребление, так всякого одинаково лишает права владеть одному и прятать то, чем всякий и всегда обильно и удобно может пользоваться и что сею готовностию служить к наслаждению каждого приводит в бездейственность пожелание приобретения; потому что редко находимое и с трудом приобретаемое раздражает желание, заставляя употреблять усилие, чтобы не было это прежде взято другим, но не возбуждает сего пожелания презираемое по тому самому, что всегда этого много.

 

Отделение 10. О житии блаженных и злоумии Диавола

Глава 1. Итак, поелику дела, как сказано, друг, в таком положении и столько беззакония на свете, что все подражают в жизни рыбам, поглощают меньших и сами поглощаются сильнейшими, то надобно найти или какого-либо великого Моисея, который бы то поражал египтянина, наносящего удары израильтянину, то увещевал примириться борющихся единоплеменников и говорил: "Вы - братья, для чего же обижаете друг друга?" (см. Исх. 2:12-13), или Аввакума, который вовсе не имеет сил отмстить, но обращается с молитвою к Богу помочь утружденным против водворившегося тогда беззакония и дерзновением пред Богом доказывает ревность, ибо говорит: Доколе, Господи, воззову, и не услышиши? возопию к Тебе обидимь, и не избавиши? (Авв. 1:2), молясь не о своем лице (потому что был Пророк и ничто не могло ему вредить), но, по ненависти к пороку, прося отмстить за обиду, нанесенную другим. Почему вслед за сим присовокупляет, говоря: Вскую мне показал еси труды и болезни, смотрити страсть и нечестие? яко нечестивый преобидит праведнаго (Авв. 1:3-4). И сотвориши человеки яко рыбы морския и яко гады не имущыя старейшины (Авв. 1:14).

Сколько было бы добра и сколько утешения приносило бы обиженным, когда горести их облегчались бы состраданием скорбящего с ними? Как поступать самоуправно, делать вред и насмехаться, так людей недостаточных лишать принадлежащего им, - есть обида. Каждый обижает всех тех, кому может благодетельствовать и не помогает. И Господь, показуя справедливость сего, не тех одних, которые делают обиды и любостяжательны, но и тех, которые не напитали алчущего нищего, не ввели в дом свой странника, не посетили больного, не приходили к заключенному и нимало, ни словом ни делом, не утешали узника, - предал огню вечному, признав самою великою и тяжкою неправдою - не употреблять сил своих на благотворение нуждающимся. Ибо если бы Закон Божий и не предписывал ясно творить милостыню, то сама природа соделалась бы наставницею, - безмолвным повелением узаконив сострадательность, по причине подобострастия.

А когда и Закон, начертанный в Священных Книгах, напоминает об естественной силе, возбуждая и изощряя склонность к благодеянию нуждающимся, не достоин ли осуждения на мучение, тягчайшее даже огненного, кто ни тем ни другим не побуждается к человеколюбию, и извне обличаемый, и внутренне укоряемый за неделание добра, но остающийся совершенно холодным и нерасположенным к благотворительности или по скупости, или по жестокосердию?

Но если кто вводит в дом свой странников, подобно Аврааму, с дороги привлекает к себе путников, подобно Лоту, питает сирот и нуждающихся вдов, снабжает тем, чего у них нет, для всякого недостаточного делается тем именно, что восполняет его недостаток, по мере сил, соображаясь с потребностями каждого, подобно великому Иову, погребает тела брошенных мертвецов, как, по сказанию истории, делал праведный Товия, пришедшему страннику уделяет горницу, одр и трапезу (ср. 4 Цар. 4:10), подобно сонамитянке, препровождающим жизнь уединенную в кущах и вертепах услуживает необходимым, подобно Авдию, в крайней нужде и детям своим предпочитает нуждающегося праведника, закон природы поставляя на втором месте после добродетели, подобно сарептской вдовице, имевшей у себя одну горсть муки, и ту, когда любимейшие дети в скудости истаивали от голода, уступившей пророку Илии, никогда не оставляет поучения в Божием слове, подобно евнуху, читающему и на колеснице и таким попечением о сем деле доказывающему свою рачительность к оному, дома творит молитвы и милостыни, подобно Корнилию, которому представший Ангел сказал: Молитвы твоя и милостыни твоя взыдоша на память пред Бога (Деян. 10:4), благовествуя сим делателю, что дела сии достойны Божия воззрения, - усердно постится, соревнуя Павлу, который, поставляя сие в части похвалы, говорит: В пощениих многажды, во алчбе и жажди (ср. 2 Кор. 11:17,27), хвалясь терпением во время этого сугубого мучительного страдания - алчбы и жажды, в научение нерадивых в деле воздержания, по навыку к сластолюбию, поработившихся этому сборщику даней - чреву, чтобы если не привлекло их к этому желание любомудрия, то, по крайней мере, подвигло желание похвал, потому что достойное похвальбы, без сомнения, не лишено и похвал, - то почему же такового не признать равночестным всем поименованным выше, как усвоившего себе преимущество каждого и в одном лице соделавшегося тем, чем все они были взятые в совокупности, в собственной жизни своей сочетавшего все превосходные качества и доказавшего достоверность древних сказаний не убедительностию доводов, но свидетельством самых дел?

Что в повествовании по необычайности нередко кажется невероятным, то, будучи подтверждено самым делом, становится несомненным, не давая более и места вопросу о возможности или невозможности.

Глава 2. И почему же тебе было бы желательно, чтобы сияющая добрым житием жена укрылась от ненавистника добра диавола, хотелось бы, чтобы, подавая ему столько поводов, вызывающих на борьбу, сама пребыла не подвизавшеюся в борьбе с искушениями? Ибо если каждый из преуспевающих в каком-либо добром деле, даже не из числа первых, видел против себя великие усилия врага, то ей, многопобедной, подвизавшейся вдруг подвигами всех, должно ли было оставаться неозабоченною? Стоять на поприще и не иметь противоборника, быть умащенною и не вступить в борьбу, поднять пыль на месте ратоборства и не раздражить против себя сопротивника, войти с ним в состязание и не побудить тем к противоборству, упражняться в добродетели и не огорчить виновника всякого зла, угождать Богу и не возбудить зависти в змие, обыкшем ненавидеть преуспевающих в той чести, с которой ниспал он из гордости?

Поэтому все святые терпят от него нападения и из предпринявших сделать или совершивших что-либо угодное Богу нет ни одного, кому бы не противодействовал он, не злоумышлял против ревнующего о сем и не был ему врагом, как потому только, что делает правду (ибо ревнующие о сем вступают в содружество с Спасителем Христом, а его оставляют одного), так еще и потому, что, весьма с немногими осужденный на вечное мучение, желал бы он многих, или и всех, увлечь с собою. А может быть, этот проклятый думает и себе увидеть пощаду вместе со всеми, если целый род человеческий окажется повинным терпеть мучение: потоп не убедил его в строгости приговора, не преклонившейся к состраданию, но все множество людей признавшей подлежащим за грех наказанию.

По крайней мере, почитает он для себя утешением быть наказанным со многими, потому, без сомнения, что мучение участием в нем многих, по его мнению, облегчается, хотя и в этом, как и во всем, ошибается враг. Ибо что пользы страждущему в великом числе разделяющих то же страдание, когда у каждого своя нескончаемая и неразделяемая с другими болезнь? Но ненавистнику к укреплению своему в страдании достаточно, может быть, и одной гибели многих, хотя бы от этого вовсе не было никакой выгоды ему самому. Ибо ненависти свойственно желать ненавидимым бедствия и перехода из состояния досточестного в бесчестное, желать без всякого для себя утешения в своем злополучии, кроме разве того одного, что, если достигнет желаемого, ненависть успокаивается, увеселяясь превратностию в благополучии ненавидимого, которое прежде мучило и иссушало ее.

Глава 3. Так новозданного еще Адама, едва только сподобившегося Божия образа и приявшего владычество над тварию, приступив к нему с лестию и коварством, когда не имел еще ясной причины привести в исполнение завистливое свое намерение, потому что Адам помнил и заповедь, и честь, как недавно ему данные, обольстил он лживыми внушениями, обещав ему Божескую честь, чтобы лишить и чести дарованной. Не было у него оружия, которым бы мог покорить не изведавшего еще брани Адама, не было ни любодеяния, потому что не раздражалось еще сластолюбие ни зрением, ни страстию, ни любостяжательностию, да и нечему было возбуждать в нем пожелания к приобретению и зависти, не было ни тщеславия, ни ненависти, ни коварства, а равно не было и тех, против кого возбудились бы страсти сии, как вскоре начали оперяться они в Каине, побужденные к ревности похвалою Авелю. Враг в одном только видел содействие себе к устроению ухищренного замысла: в любви и в пожелании большей чести, потому что страсть сия древня и современна человеку, но дана не на оскорбление, а для благоговейного чествования Почтившего.

И то достоинство, какое, как бог, обещал сей, в первый раз изрекший имя многобожия и чистое понятие единоначалия омрачивший наименованием богов, приобреталось человеку прилежным упражнением в добродетели, а не могло быть восхищено преступлением заповеди, так как свойство греха лишать чести, а не придавать честь. И с Адама за оскорбление Почтившего, немедленно по преступлении им заповеди, совлекается достоинство, отъемлется у него начальство, слагается с него честь образа, возвращается он в то же низкое состояние, из которого едва только поднялся, снова без образа Божия, данного в удел перстному составу, именуется землею и перстию. И после этого справедливо стал он бояться ярости зверей, яда пресмыкающихся, нападения животных сильных, и для которых (сам по власти своей недавно быв страшен) тем самым соделавшись подвластным, за непокорство Богу лишился всего, чем обладал пред тем за послушание.

Ибо и вместо всех законов Создатель наложил на него послушание, предписав воздержание от одного растения, потому что, как сказано, не было ничего иного к упражнению в законном подчинении того, кто по тому самому, что господствовал над всем прочим, необходимо должен был иметь для себя какое-либо предписанное ему правило, указывавшее на его иго рабства, чтобы, когда высоко возмечтает о своем владычестве над тварями и начальстве над многими и сильными животными, сокращал надмевающееся властию сердце тем, что и сам он под Законом и что лежит на нем заповедь, потому что страх, внушаемый высшим начальством, обыкновенно приучает низших к некичливости, как надмение сердца в отношении к подначальным уцеломудривая и смиряя мыслию о предержащей власти, так и оскорбительное иногда высокомерие удерживая напоминанием о взыскании за то высшим начальством.

Глава 4. Но не так рассудил о том, что ему делать, земной паче, нежели богоподобный, Адам, всецело предавшись советующему предпочесть высшую почесть и презреть заповедь, когда лучше было, сохраняя оную, обладать естеству приличествующею честию, нежели, в неизвестности ожидая той, которая выше естества, утратить ту, какую уже имел, обладая настоящим, отринуть это в чаянии вовсе невозможного. Но внявшие слову Господа: Будите убо вы совершени, якоже Отец ваш Небесный совершен есть (Мф. 5:48) и потщавшиеся последовательно восходить путем, вводящим в сие совершенство чрез подражание всесовершенному Отцу в частных добродетелях, то есть делаясь сперва щедролюбивыми, человеколюбивыми, сострадательными, милостивыми (ибо сие возводит к совершенству Отца), не без причины вместе с образом воспринимают первобытное достоинство и вожделенное наименование, не от солгавшего древле праотцу нашего рода, но от вéдущего всегда истинствовать Бога, - приемлют в сказанном Им: Аз рех: бози есте, и сынове Вышняго вси (Пс. 81:6).

Так к сему был предназначен человек, но, не приобретши еще вéдения, Кто Податель сего дара, естественным образом обманулся в надежде, поверив беззаконному, внушавшему, как достигнуть оной чести. Не уразумел он хитрости обманщика, который, устрояя, чтобы человек не достиг той чести, какую обещал ему, дал совет достигать ее, как невозможно было и достигнуть, невозможностию способа уготовляя ему безуспешность в возможном, чтобы то, что по всей вероятности мог иметь у себя, утратил по неразумному совершению дела, хитро обманутый ухищряющимся всегда направлять все ко вреду поверивших ему.

Глава 5. И что тогда зверей приводили в подчинение черты Божия образа, - сие показали время и действительный опыт. Ибо все то, что губительно ныне для грешных, из уважения к праведным спешит сократить тлетворную силу. Так огонь вавилонской пещи не коснулся даже и кожи на теле святых, а на нечестивых изверг пламень, который на расстоянии сорока девяти локтей мог пожрать встретившихся там халдеев, поедая их, как сухую солому и сухие дрова, горящие же угли оставил внизу охладевшими, бездейственными, подобно брению и камням, так что не могли они причинить боли попиравшим их ногам.

Ибо юноши вышли из пещи, имея и ризы не изменившими своего цвета и свободными от самого дымного запаха, немощным и бренным телом препобедив всепоедающую силу огня. Так и львы во рву, томимые голодом (потому что семь дней хранимы были без пищи, и варвары думали сим лишением возбудить естественную их свирепость), не дерзнули и приблизиться к Даниилу, чтобы даже видом страшного своего устремления не огорчить праведника, и, когда он вкушал принесенную Аввакумом пищу, пребыли воздержными, и при этом не подвигшись к непозволенной снеди. Ибо Тот, Кто в продолжение сорока дней подкреплял Моисея и Илию, так что не возымели они нужды в пище, устроил, что несший снедь Аввакум, по превыспреннему воздуху перенесенный Ангелом, прибыл из Иудеи в страну вавилонскую не для того, чтобы напитать алчущего праведника, но - чтобы явилось великое и крайне необычайное чудо, провозглашающее львов любомудрыми хранителями поста, не прекращающими многодневного пребывания в оскудении, когда в глазах их вкушал пищу человек и перед ними была обычная для них и любимая ими пища - плоть человеческая, так как это служило им обыкновенною снедию: каждый день получали они два тела (см. Дан. 14:32) осуждаемых на смерть.

Так непрерывность Чермного моря разделилась от берега до берега, и естество текучее и скользящее уподобилось телу твердому, образовав из себя по ту и другую сторону высокие стены и наскоро Моисеевою верою проложенную посреди необычайную стезю обратив в широкий путь народу, - потому что Божий образ повсюду внушает уважение к служителям Божиим и во всем делает их достойными внимания.

Глава 6. Итак, почему подвижников огорчает упражнение в подвигах, которое научает знанию подвижничества, не допускает до опасностей, продолжительные труды облегчает трудом кратковременным и не дает козням делаться вредоносными? Но может быть, и не огорчает оно тех, которые знают пользу его по следующему апостольскому наставлению: Скорбь терпение соделовает, искусство же упование: упование же не посрамит (Рим. 5:3-5), непременно принесет с собою и то, чего надеемся, и ожидание сделает не напрасным.

Огорчает же тех, которые не расположены к подвижническому труду, по лености и по малодушию своему остаются только зрителями чужих подвигов, как слово Божие и жену великого Иова представляет неспособною даже и видеть те страдания, какие переносил Иов; почему и говорит она подвизающемуся мужу: Доколе терпиши? (Иов. 2:9). Ибо слова доколе терпиши показывают, что ей трудно было смотреть на те искушения, которые терпел он. Не говорит она: "Долго ли тебе страдать, или мучиться и утруждаться, но: Доколе терпиши?" Ни болезни его не состраждет, ни мужеству не удивляется, но порицает терпение, как напрасное и ни с чем не сообразное, советует сетовать на продолжительность страдания, а не разделяет скорби страждущего. Таковы люди слабые и женоподобные: впав в трудное положение, не только подвизающихся не поощряют они к мужеству словами, которые нередко и ослабевшему в духе придают бодрость, но сокрушают и уничтожают последнюю бодрость, жалуясь на страдания как на нестерпимые; и кого должны были по справедливости ублажать, о тех жалеют и плачут как о людях жалких. Не слышал ли ты, что говорит Божие слово: "Муж неискушенный не искусен пред Богом" (см. Иак. 1:12)?

Почему же дивишься, что искушаются благоугождающие Богу? Разве не убедили тебя примеры прежде живших праведников, которых жизнь полна скорбей и подвижнических потов? Не знаешь разве благочестия Иовлева и козней врага? Не напоказ, не славу имея в виду, Иов сам описал свои преуспеяния, но, призывая слушающих к ревностному подражанию, изобразил свое усердие к странным, говоря: Вне не водворяшеся странник, дверь же моя всякому приходящему отверста бе (Иов. 31:32); изобразил попечение свое о вдовах и сиротах: Аще же и хлеб мой ядох един и сирому не преподах от него (Иов. 31:17), и вдовица не отходила никогда от дверей с пустым недром; изобразил и покровительство обиженным: Распрю же, еяже не ведях, изследих: сотрох же членовныя неправедных, от среды же зубов их грабление изъях (Иов. 29:16-17); изобразил сострадание к рабскому роду, который преобладание, расторгнув естественный союз, поработило себе и, как слабейший, силою подчинило преизбыточествующему силою: Аще же презрех суд раба моего или рабыни, прящымся им предо мною (Иов. 31:13), нимало не отвергал и прав их из презрения к их низости, но давал возможность защищать себя, ободрением вызывал на то, чтобы говорили свободно и чтобы подчиненный, из страха соблюдая молчание, не был осужден властным словом; и при сем высказывает побудительную причину, говоря: Еда не якоже и аз бех во чреве, и тии быша? бехом же в томже чреве (Иов. 31:15).

Так равночестность рождения основательно приемлет за равночестность достоинства, кичащихся в безумии увещевая единоестественных с нами не утруждать без пощады, наподобие вьючных животных, приказаниями свыше их сил и советуя по собственным силам заключать об их силах. Ибо во всех одинакова немощь естества, и живое существо от непомерных трудов вскоре умирает. Почему и труд должен быть соразмерен с силами, и за трудом следовать отдых, достаточный к восстановлению утомленной силы, чтобы к новым трудам приступала она уже обновленною и укрепленною. А чтобы в словах праведника нельзя было подозревать человеческой похвальбы, то Сам нелживый Бог делается свидетелем сказанного им, Сам словом Своим запечатлевает слова его и говорит: Бе человек он истинен, непорочен, праведен, благочестив, удаляяся от всякия лукавыя вещи (Иов. 1:1).

Глава 7. Но поелику справедливость требует, чтобы искусный подвижник не в том только всегда упражнялся, чтобы бить руками по воздуху, но в доказательство мужества своего на самом деле представил опыт телесных упражнений, то приходит к подвигоположнику противоборник, по видимости крепкий силами и высоковыйный, и словами своими уничижает подвижника, напрасною и детской игре подобною называет борьбу без состязания с противником и говорит, что упражняться в борьбе наедине есть призрак мужества, а вовсе не мужество, требует вывести его на битву, вызывает на поприще и прежде опыта, подобно Голиафу, хвалится неоспоримою победою. И Голиаф в науке высокомерия - ученик врага, а враг - учитель Голиафов, оба в делах ниже своих обещаний, на словах величавы и щедры, а в самой битве нетверды, бессильнее самых нерадивых.

Враг осмеивает и презирает Иова, как уже побежденного, говорит, что в благополучии он благодарен, предсказывает, что окажется ругателем, будучи лишен того, что делает его знаменитым, клевещет, что иной он наружно и иной в самой действительности, благочестие называет притворством, благоговение - личиной, говорит, что добрые дела - воздаяние за милости, какими пользуется, всячески старается очернить святого, думая, что клевета найдет себе место пред Богом. Так в другое время клеветал он человеку и на Бога, будто бы позавидовал ему в знании добра и потому запретил вкушать плод, доставляющий сие знание, чтобы и человек не соделался, как Бог, вéдущим доброе и лукавое.

Но ни в чем не успел враг, солгав пред Богом, потому что имел дело не как тогда, не с человеком, которого мог обмануть. Отдан ему подвижник, как просил: он извел его на поприще, поставил на песке, пустил в него стрелы свои, предначиная тем битву; лишил его имущества и нашел, что не раб он этого; отнял у него сонм детей и узнал, что выше он естества; лишил царского сана и увидел, что превыше он и славы; покрыл тело гниющими язвами и дознал, как любомудренно переносит он страдания плоти; истощил все вымыслы искусства и не одолел неподдающегося; употребил в дело всякие приемы к обольщению и не увлек непреклонного; изнемог, поражая искушениями, и не оказалось даже следа ударов; истощил свой колчан и не уязвил доблестного ратоборца; не осталось и страданий для готового на все страдальца, а изобретавший сии страдания был в затруднении, недоумевая уже, что еще примыслить и как удачнее напасть на победителя; и справедливо стыдясь после своего поражения, когда увидел, что за то, чем до борьбы так много хвалился, преодолевший его терпением и страданием доказавший непреклонность мужества приемлет венцы и победные награды и предстоит с ними, подобно препоясанным и домогающимся почестей борцам, громогласно взывая: "Вот близок мой суд; знаю, что окажусь правым; кто меня осудит и заставит теперь молчать?"

То есть: противник пал, враг побежден, неприязненный низложен и лежит, покрытый стыдом; кто же осудит меня и заставит теперь молчать, когда победа дает право взывать, когда дело свидетельствует об истине слов, после опыта делая обещание несомненным? Велеречие врага, с каким вступил он в ратоборство со мною, став теперь обличением непререкаемого легкомыслия и опрометчивости, предает его позору, а мое тогдашнее молчание побуждает говорить теперь и поведать дела, подтверждаемые очевидностию, а не какими-либо недознанными на опыте провозглашениями дающих сомнительное и неверное обещание.

 

Отделение 11. Об Иосифе и Сусанне и о том, что подвиг Иосифов выше подвига блаженной Сусанны

Глава 1. Что же Иосифа, блиставшего красотою телесною и душевною, ввергло в темницу и заставило исчерпать всевозможные в ней злострадания? Не попечение ли о целомудрии стало для него причиною всего этого, когда неуспевшая в том, чего домогалась, ласкательство любви изменив в свирепую ярость, в гневе за неудавшееся прелюбодеяние пред неразумным мужем вооружилась обвинениями? Одежда, которую представила она как подвергавшаяся насилию, действительно служила обличением насилия, хотя нанесенного не ей, но ею причиненного юноше, оставившему одежду, за которую привлекала, только бы спастись ему бегством от поругания греха.

Ибо после неудачи если и от похоти, и от гнева предавалась неистовству, то находила для себя полезным истребить поступившего с нею, как казалось ей, нагло, чтобы, издеваясь над нею, не стал и пред всеми также позорить неистовой похотливости. И Сусанну такой же смертной опасности подвергал приговор обманутого клеветою суда, потому что и здесь беззаконные похотники и судии справедливо почитали для себя тяжким видеть живою знавшую о таком их поступке, за который весьма справедливо будут осмеяны на недостойное и возраста, и сана дело отважившиеся в глубокой старости, потому что, когда порывы вожделения утихают и ослабевают, по естественному порядку сами собою теряя силу, тогда, перезрев и выжив из лет, предались они постыдному неистовству, воспламенившись любовию к целомудренной. Но я, усматривая разность в этой многими, может быть, признаваемой тождественности, нахожу нужным и в том, что, по мнимому сходству, представляется как бы тождественным, сделать различение, не для того, чтобы жены не смели хвалиться тем же, чем хвалятся мужи, но для того, чтобы каждый, читающий Божественные Писания, едва будучи в состоянии и при великой наблюдательности и внимательности доходить до истины, не упускал из внимания в кажущемся сходстве сокрытых разностей.

Действительно, кто из не понимающих вполне дела и не разыскивающих тщательно причины оного не скажет, что Сусанна подвизалась в том же, в чем и Иосиф, хотя, если судить о деле, не принимая в рассмотрение намерения, подвиг ее был не один и тот же с Иосифовым, но гораздо ниже? Ибо намерение может в обоих быть одно и то же относительно к целомудрию, хотя бы поступок не имел того же достоинства, лишаясь равной ценности по случайным обстоятельствам, а не по нравственному настроению души; так что нельзя признать клеветою на добродетель целомудренной, если сказать, что в награде за свой подвиг, в предположении больших наград, она утратила нечто пред другими. Ибо, может быть, имела она силу и для более совершенных преуспеяний, хотя видим, что предлежавший ей и совершенный ею подвиг меньше в сравнении с открывшимся для Иосифа.

Что равного в этом, когда старцы хотят обесчестить юную и когда юная юного же принуждает к падению? Что равного между почтенными по сединам и цветущею по красоте? Между внушающими видом своим стыдливость и уважение и между воспламеняющею страсть своим лицезрением? Между незнакомыми и между тою, которая всегда вместе проводит время? Между являющимися неожиданно и между тою, которая каждый день нападает, привлекая и словами, и любодейными телодвижениями, грозит смертию и обещает свободу? Между теми, которые могут привести в ужас своим нападением, и между тою, у которой достаточно было сил, чтобы очаровать ласками и умягчить услужливостию даже не склоняющееся к согласию сердце? Между теми, которые возмущают смятением, страхом и, скорее, ослабляют раздражительность похотения, нежели побуждают оставаться в покое, и между тою, которая мольбами привлекает даже вовсе не расположенную к страсти мысль? Всего же сильнее к внушению склонности или отвращения сходство и несходство возраста. Сусанна не покорилась старикам, в которых не было ничего приятного, а юный Иосиф отринул юную жену, которая могла удовлетворить тому, к чему принуждала.

Глава 2. В подобных случаях, как и естественно, ничто не производит столько взаимного согласия, как одинаковость возраста и привычка друг к другу. Возраст убеждает сверстных годами мужчину и женщину к взаимной доверчивости; привычка друг к другу долговременным знакомством умягчает и крайне суровые нравы и взаимно чуждающихся побуждает к приязни. А устаревшее и утратившее прелесть свежести не увеселяет блистающего еще красотою, хотя само и увеселяется сим, потому что ненравящееся не имеет ничего привлекательного, чем могло бы уловить.

Найдешь, что многие другие ради добродетели переносили испытания в весьма многих обстоятельствах: одни прилагали старание о благочестии и о том, чтобы свято служить Богу; другие обучались благоговению, скромности и вообще стремились к нравственному своему образованию; иные же поползнувшимся по неведению для суждения о том, что хорошо, объяснили остававшееся для них сокровенным и снабдили полезными советами, чтобы жизнь их исправилась на пользу. По слову Павлову, вси же хотящии благочестно жити о Христе Иисусе, гоними будут (2 Тим. 3:12). Для беззаконных тяжко то самое, что поступают они справедливо, несносен самый вид их, и за сие бывают они гонимы, потому что и молча обличают лукавство, противоположностию своей жизни выставляя каждому на зрелище худую жизнь людей порочных.

И Господь, предрекая Апостолам, что будет с ними, говорит: Аще Мене изгнаша, и вас изженут (Ин. 15:20); и: От сонмищ ижденут вы (Ин. 16:2); и: Пронесут имя ваше яко зло (Лк. 6:22), чтобы, приуготовившись с усердием к предвозвещенным скорбям, легко переносили их, размышлением о страдании соделав для себя нетрудным испытание страданий. И подлинно, вскоре последовали сонмища фарисеев, узы, темницы, клеветы, оскорбления, поругания, побои, смертные опасности; и ничто не смущало их, ничто не заставило умалить дерзновения. Ибо имели в виду испытать страдания еще большие тех, какими угрожали им. И готовность произволения делала, что пренебрегали всякое бедствие. Посему хотя числом было их двенадцать, но к целому неистовствовавшему народу свободно обращали речь, то говоря: Не можем бо мы, яже видехом и слышахом, не глаголати (Деян. 4:20), то: Аще праведно есть пред Богом вас послушати паче, нежели Бога, судите (Деян. 4:19). Иногда и до справедливых доходили укоризн противящимся истине; немногие - многим, немощные, по мнению людей, сильным говорили так: Жестоковыйнии и необрезаннии сердцы и ушесы, вы присно Духу Святому противитеся, якоже отцы ваши, тако и вы (Деян. 7:51).

Ибо такова справедливая ревность: не смотрит на множество имеющих силу делать неправду, не рассуждает о ярости и могуществе противников, не внимает угрозам, не знает опасности. К одному усердно устремлена: изрекать истину, явною для всех делать ложь, чтобы не овладела тайно кем-либо из людей простосердечных.

Глава 3. Поэтому поступающему справедливо какое зло причинят скорби, отовсюду его затопляющие, страшно восстающие и легко сокрушаемые, сильно ударяющие и с великим стремлением проносящиеся мимо, нагло вторгающиеся и смело отражаемые, внезапно находящие и не производящие крушения, разжигающие золото и делающие его более добротным? Так в Песни Песней совершенная душа, твердо полагаясь на терпение, испытанное в искушениях, призывает ветры, говоря: Востани, севере, и гряди, юже, и повей во вертограде моем, и да потекут ароматы (Песн. 4:16), ибо убеждена, что благоухание добродетели тогда делается большим, когда приводится в движение множеством искушений, возбуждающих покоившееся дотоле расположение к деятельности и чрез обнаружение делающих ее более славною.

Так воссиявала добродетель каждого из святых, которая могла бы таиться, если бы не была обнаружена испытанием, и сокрывалась бы под спудом, если бы не была поставлена на свещнике, в делах просиявая блистательным светом внутреннего расположения. Кто узнал бы благочестие великого Авраама, если бы послушание повелению о заклании сына не провозвестило его мужества, с каким вооружил он отеческую руку на единородного, простирая ее на возлюбленного сына и даже унылым взором не показывая горького страдания души, но пребывая с таким же веселым духом, с каким бы пребыл при благодарных молитвах принося Богу в жертву козла, или тельца, или агнца? Кто дознал бы любомудрие Иова при отнятии у него разными способами собственности его, если бы благодарение его при каждой потере не взывало ясно об его великодушии?

Злотворный же враг не за один раз расхитил у него все, чтобы, одним ударом повергнув его в бедствие, не соделать одновременною и сокращенною болезни, которая могла принять на себя многие виды от получаемых одна за другою вестей и выслушивающему оные причинить жесточайшую скорбь. Не прежде всего ниспровергает дом, в котором пировали любезнейшие Иову, сокрушением сим обращая здание в гроб, растворяя с яствами кровь, смешивая вместе и плоти, и камни, чтобы бóльшим страданием не соделать чувства притупленным для страданий меньших. Но во всем простирается постепенно от одного к другому, от менее важного восходя к более драгоценному и за одною вестию приготовляя другую, более скорбную и по количеству и по качеству утраты, чтобы бедствие, возрастая понемногу, причинило великую и жестокую язву печали.

Такой от начала соблюдал он порядок, пока не нанес последнего удара, который и показал любомудрие мужа. Как скоро узнал Иов о падении дома и погибели детей, получив уже прежде известие о потере всего прочего, растерза ризы своя и остриже власы главы своея (Иов. 1:20), взявшему прочее отдавая и то, чего не мог он взять, и естественным любомудрием предваряя евангельский совет. Ибо сказано: Хотящему ризу твою взяти, отпусти ему и срачицу (Мф. 5:40). И совет сей предварительно исполнил Иов, добровольным приятием бедствий доказывая, что не печалится, подвергшись оным по видимому невольно, и тем, что стало видимо, обнаружил сокровенную дотоле силу духа.

Глава 4. Кто взявшему насильно отдает еще и то, что у него не отнято, тот второю щедростию дает видеть, что и первое, хотя взято с нуждою, уступил он не по нужде, без насилия воли своей, хотя употребившие насилие по видимому поступили самоуправно, взяв то, что мог он и не отдать, но отдал по произволению, свободно уступая, что по видимости признается отъемлемым у него против воли. В неизвестности оставались бы и Иосиф, и Сусанна, и Иефай, которые приобрели себе славу - первые за целомудрие, последний за верность слову. Ибо Иефай, за доблестный успех в брани дав обет, если преодолеет врагов, славившихся и многочисленностию, и воинскою опытностию, принести во всесожжение, что из собственности его прежде всего иного попадется навстречу, когда случайно встретилась единородная и безмерно любимая дочь, не изменил обету, природе предпочтя благочестие и пожертвовав отеческою любовию, только бы не нарушить завета с Богом, хотя смерть дочери причиняла ему невыносимое страдание.

И если заслуги других, будучи всем известны при самом действии, приобрели себе явную и открытую похвалу, то для Иосифа и Сусанны за трудом и доблестным подвигом следовало постыдное осуждение, не только скрывавшее чудную высоту их добродетели, но даже налагавшее на них укоризну в непотребстве. А сие причиняет великую скорбь любомудрствующему, когда бесславят его за то самое, за что надлежало бы прославлять. Но великую и несравнимую славу и честь приобретает он у Бога за то, что в добром деле подъял великий труд и худое о себе мнение, и притом несправедливое, перенес скромно как действительно справедливое.

Посему, облегчая трудность такого великодушия, Господь сказал: Блажени есте, егда поносят вам и ижденут и рекут всяк зол глагол (Мф. 5:11) и прочее, за сугубую добродетель назначив и сугубую награду и в утешение за безотрадный труд предлагая соответствующее труду воздаяние. Ибо, когда смиренномудрого укоряют в гордости, щедроподающего в хищении, целомудренного в похотливости, воздержного в многоядении, скромного в дерзости, степенного в малодушии, сокрушенного духом в лицемерии, тогда весьма прилично сугубое возмездие, и одно из них увенчивает подвижника за самое дело, а другое - за клевету.

Глава 5. Таков был великий Иов; и добродетели свои знает он, и, когда друзья порицали за противоположные им пороки, не усиливается опровергать сии ложные и неблаговременные упреки, но с готовностию соглашается на оные и подтверждает их. Ибо говорит: Воистинну вем, яко тако есть - и старается доказать, что это действительно так, говоря далее: Како же будет праведен человек у Господа? (ср. Иов. 9:2)... или в делех своих без порока муж? (Иов. 4:17). Так общую по видимому вину целого рода сделал он своею собственною, чтобы не подать мысли, будто бы свободен от приписанных ему пороков. Почему справедливо и восприял все сугубо, иное - потому что ограблен был хищником, а иное в вознаграждение за любомудрие при утратах.

Так скорби не только не причиняют вреда, но даже доставляют весьма великую пользу, делая оскорбляемого славным, если будет он терпелив. Но Правитель жизни нашей и скорбям не попускает продолжаться до крайней опасности, и подвигу не дозволяет превышать силы подвизающегося. Если же и соизволяет иногда на сие, устрояя что-либо необычайное, то совершает великое чудо, Сам содействием благодати восполняя оскудевающее по немощи естества, подобно тому, как приучающие плавать неопытных, плывя подле, поддерживают ослабевших, помогая то одной, то другой рукою, пока истощенные силы не восстановятся, и чрез это как обучают искусству, так не дают при нужде и утонуть.

Так Павел в одном месте говорит: Верен же Бог, Иже не оставит вас искуситися паче, еже можете, но сотворит со искушением и избытие, яко возмощи вам понести (1 Кор. 10:13), а в другом: Не хощу вас, братие, не ведети о скорби бывшей во Асии, яко по премногу и паче силы отяготихомся, яко не надеятися нам и жити (ср. 2 Кор. 1:8). Словами же избытие и паче силы Апостол выражает, что Божие содействие дает силу, чтоб были и продолжение искушений сносное, и спасение в самых отчаянных опасностях необычайное и почти невероятное.

Глава 6. Сарра, чужеземка и пришлая, впав в руки любострастного царя, ниоткуда не надеялась себе иной помощи, кроме Божией свыше. Бывший с нею муж, который должен был оказать сию помощь, столько был для этого бессилен, что и брак скрыл, и выставил одно родство, боясь смерти, назвал супругу сестрою, разделявшую с ним ложе - единокровною, ибо знал, что приведенные в неистовство красотою чужой жены почитают непримиримыми врагами подозреваемых в соискательстве любви и о том стараются, решаясь даже на убийство, чтобы не иметь человека, который бы мысли любимой ими привлекал к себе и спокойное сожительство мог возмущать заботливою ревностию.

Когда же пришло в совершенное бездействие все, что справедливо и по всем правам могло служить к защите Сарры, тогда с самого ложа спаслась она непоруганною, потому что царя болезнь внутренностей удержала от любодейного общения и чрезмерные страдания охладили в нем неистовое пожелание. На царском ложе после объятий чего, кроме поругания, могла, наконец, ожидать себе Сарра, когда страсть в варваре, по причине великого невоздержания, была неукротима, красота раздражала похоть, похоть возбуждала неистовое стремление к беззаконному наслаждению, а воспламенявшая все это была в руках, хотя и желала избежать насилия, но чтобы воспротивиться оному недоставало у ней ни сил телесных, ни убедительности слов: потому что однажды возбужденная в сластолюбце страсть ничему не уступает, нет у него рассудка, способного внять словам и убедиться ими.

Но добродетель этой жены и в столь затруднительных обстоятельствах нашла способ, как соблюсти себя неоскверненною, остановив беззаконника собственными его страданиями и мучительною болью внутренностей угасив воспламеняющий его тайный огонь похотения.

Глава 7. О Давиде и Гедеоне. Как кротчайший и незлобивый Давид, многократно попадавшийся кровожадному Саулу, сверх всякого чаяния выходил из рук его ничего не потерпевшим, в разные времена различно спасаясь и не умея дать себе верного отчета в своем спасении, потому что каждый раз чудо сие препобеждало всякое примышление и рассудка, и разума? Как отцеубийца Авессалом осужден за беззаконное присвоение власти, не быв и пойман руками человеческими?

Дуб, взяв за волосы, восхитил его бежавшего и повесил в виду у всех на высоте, всякому, кто желал отмстить за оскорбление нежно любящего отца, выдавая его на убиение готовым и нимало не способным защищать себя и за безрассудное предприятие понесшим это достойное наказание, так что выдан на смерть неразумным и неодушевленным растением. Как Гедеон, с тремястами пеших воинов, предал смерти целый народ мадиамский, многочисленностию уподоблявшийся песку и крепкий силами, не имев даже никакого благовидного повода к тому, чтобы вступать в сражение? Совершенно естественно было, по многочисленности неприятелей, не осмеливаться и подумать о сем предприятии, если бы рассказ о сновидении не поощрил его. Не с боязнию ли и нехотением, когда повелел Бог, пошел он слушать в неприятельский стан, где придана ему твердость духа, когда, как не изведавший на опыте споборничества Божия, не имел он убеждения по вере?

Ибо от одного пересказывающего услышал он, что катающееся тесто ячменных хлебов ниспровергло мадиамские кущи (см. Суд. 7:13), а другой благоразумно сделал еще применение и сказал, что это - меч Гедеона и пришедшего с ним войска; и Гедеон, выслушав сие, одушевился доброю надеждою, уразумев мысленно малозначительность своего войска под ячменными хлебами, которые, катаясь, без труда приведут в смятение вражеский стан, не сами собственною рукою низлагая противника, но приемля в себя крепость от Божией силы, вращающей и катящей их. Ибо катящееся по видимому давит и преодолевает попираемое, причину же сего имеет в силе того, что катит и толкает с усилием.

Глава 8. О Самсоне и Езекии. Как Самсон тысячу вооруженных поразил один и одною ослиною челюстию, от утомления же в этом побоище ощутив жажду, когда не оказалось нигде ни источника, ни ручья, из одного зуба в челюсти получил обильно истекшую влагу, в одном и том же и нашедши оружие против иноплеменников, и обретши источник к утолению томившей после победы жажды?

Как Езекия, который не мог терпеливо видеть, что опустошаема была вся земля внезапно во множестве покрывшим ее ассирийским войском, помолившись дома, увидел наутро врагов мертвыми, не двинув копья, не оградив себя щитом, не натянув лука, не брав в руки меча, не оказав никакого воинского действия; потому что один Ангел по одному мановению безмолвно совершил такое поражение и не истребил всех единственно потому, что и в намерении было погубить не целый народ, а такое число, какого достаточно было привести прочих в страх и ужас и побудить к бегству? Кто вместо стрел на вражеские ряды ниспослал беспрепятственно каменный град из облаков и привел их в смятение, так что восстали они друг против друга, как бы против неожиданно наступивших неприятелей, и в той мысли, что умерщвляют противников, совершили избиение своих, доставив чрез сие без битвы победу благочестивому тогда народу?

Глава 9. Об Елисее и израильтянах. Как пророк Елисей укрылся от ищущих его врагов, ходил среди них и не был ими видим, привел их в свою землю и не узнан ими, был путеводителем злых и мог скорее им сделать, нежели от них потерпеть, вред; потому что омрачено было зрение их и естественно погрешало при отыскивании его? Как израильтяне не впали во власть преследовавших египтян, когда имели позади себя расположившихся станом египтян, а против себя - великое море, с той и другой стороны омывающее непроходимые пустыни, невосходимые горы, при невозможности спастись бегством, подобно уловленным в мрежу рыбам, отовсюду заключены были в руках у врагов?

Как расступилось море? Как от суши до суши стала вода, оставив глубокий песок сухим для удобного шествия коней и колесниц? Как волны отвердели крепче литой меди? Как водное естество, обыкшее течь вниз по склону, стеновидно стало, подъявшись на такую высоту, и дало необычайный путь гонимым, для одних без всякого препятствия с той и другой стороны удерживая отдельные части моря, а других покрыв водами при возобновившемся их течении и всем им вместе, и животным, и людям, устроив наскоро глубокий гроб? Как небо в пустыне дождило им без возделывания земли уготованную пищу, ниспосылая то манну, то перепелов - эту безбедную и не требующую приготовлений трапезу? Как твердый и лишенный влаги утес из бесплодных чресл в утоление долговременной жажды изверг потоки воды, принося такую дань, какой не давал никогда прежде?

Как Иордан, подражая морю, разделил свой ток, противопоставлявший преграду путешествующим, одной части вод дав волю стекать к морю, а другую остановив (трудно сказать), заставив ли течь назад или прекратив течение в самых источниках? Ибо никто не в состоянии истолковать Божие чудо, которое, обыкновенно, вовсе выходит из пределов всякого естественного порядка и препобеждает правдоподобные умствования хитрословов. Как, изострив естественное свое вооружение - жала, сражались за народ шершни, чтобы, отняв страну у семи владевших ею народов (см. Исх. 23:28), отдать умиренную землю во владение предводительствуемых Богом и, с одной стороны, побежденным не оставить благовидного предлога причину поражения своего объяснять тем, что побеждены множеством войска и тяжкою силою, а с другой - наследовавших достояние изгнанных предохранить от кичения, потому что получили во владение города по милости, не заслуженной трудами, а не в награду за доблесть - как завоеванные оружием.

Глава 10. О трех отроках: о Данииле, Ионе и Аароне. Как все поедающая сила огня своей попаляющей действенности не простерла на трех отроков, не дозволив и жару приблизиться к бренным телам; вне пещи показала свою мощь, а внутри пещи необычайным образом пребыла недействующею?

Как львы пред Даниилом возобладали над двумя равно естественными страстями: и зверством, и голодом, в этой части любомудрия превзошедши людей и сохраняя семидневное воздержание от пищи, даже по предложении снеди, тогда как одаренные разумом, если готово что-либо снедное и есть возможность вкусить невозбранно, не терпят и однодневного поста? Как китово чрево, которое переваривает и камни и разлагает все в него попадающее скорее, чем произносится слово, Иону в месте столь влажном и жарком в продолжение трех дней и стольких же ночей соблюло невредимым, живущего на суше сделав морским, и удобоистребимого - неистребимым, и обыкшее поддерживать жизнь свою вдыханием воздуха естество превратив в естество рыб, вопреки обычаю вместо обыкновенной и привычной стихии - воздуха - втягивающее ноздрями воду?

Как и жезл Ааронов, лишенный коры, влаги, сухой, давно утративший силу прозябания, когда потребовала нужда подтвердить знамением священство, в котором сомневались, необычайным образом вдруг восприял все: и кору, и цвет, и ветви, и листья, и плоды, и жизненную силу (скорее, нежели во мгновение, разлив ее на все это) - и тот жезл, который незадолго пред тем видели в руках опиравшегося на него, соделав цветущею и плодами обремененною ветвию?

Глава 11. Об Апостолах и о Богородице. Как запертые тщательно темницы предоставляли Апостолам беспрепятственный выход, отбросив дверные запоры и отворив двери? Как узы на руках и ногах до того раздались и расширились, что и рукам и ногам доставили возможность освободиться от них? И, что более всех чудес и превышает всякое слово, - как ни в чем не вместимый и все объемлющий величием силы Бог Слово соблаговолил вместиться в девической утробе? Как чрево образовало в себе и произвело на свет зачатое бессеменно и оно, сохранив невредимыми знамения девства, по слову Иова, прошло вратами чрева (ср. Иов. 3:10), не оставив и признака исшествия? Ибо как в другое время вошел к ученикам затворенными дверьми, так и тогда исшел, родотворную храмину естества оставив такою же, какою обрел, и нимало не повредив таинственных связей оных, затворов, чтобы сими назнаменованиями показывалось поистине чудесное и Божественное Рождение. Все сие, и еще большее сего, было, и приемлется верою, а доказательством имеет несомненную верность соделавшего сие Бога, и неизъяснимо для разума, у которого недостает сил истолковать необычайные дела сии и который приходит в изнеможение при недомыслимости таковых чудес.

Глава 12. Посему если добродетель (хотя подвергается нападениям), однако же, одерживает не нашими заботами приобретаемую победу, потому что Ангелы, и иные Божественные Силы, и Сам Владыка охраняют праведника (сказано: Ополчится Ангел Господень окрест боящихся Его и избавит их (Пс. 33:8); и Сам Бог изрек Аврааму: Не бойся, Авраме: Аз защищаю тя (Быт. 15:1); и Иеремии сказал: Се, положих тя днесь аки град тверд, и аки стену медяну, крепку всем царем Иудиным и князем его, и ратовати будут на тя и не премогут тя, яко с тобою Аз есмь, да избавлю тя [ср. Иер. 1:18-19]), то почему же приходишь в волнение, негодуешь на проливаемый подвижниками пот, завидуя, как будто по незнанию, венцам их? Взираешь на страдания и не помышляешь о наградах? Упадаешь духом, смотря на труды, и не ободряешь себя надеждою на воздаяния? Сетуешь на скорби настоящие и не радуешься паче наградам будущим? Ибо, обыкновенно, блага ожидаемые всегда облегчают настоящие труды, и мысль о приобретении делает легкою затруднительность дела, при большей пользе не представляя неудобства в меньшем. Не слышал ты разве, как пестун Павел обращает речь к боримым настоящими скорбями и ожидаемым возбуждает от множества напастей ослабевающее усердие, когда говорит: Недостойны страсти нынешняго времене к хотящей славе явитися в нас (Рим. 8:18)?

Не слышал разве, как он в утешение страждущих повествует о собственных своих страданиях, чтобы не ослабевали в подвиге думающие о себе только, что они терпят чрезмерно, как никто не терпел? Ибо, не славы своей желая, описывает подвиги свои тот, кто говорит: Аще бо бых еще человеком угождал, Христов раб не бых убо был (Гал. 1:10); и не мучится он, по примеру болезнующих языком, желанием сказать то, чего не может покрыть молчанием. Напротив того, зная, что страждущие утешаются слышанием о страдавших уже (и, дознав, что и с другими прежде бывало то же, что теперь совершается с ними, научаются переносить сие терпеливо как убедившиеся, что другими перенесено это мужественно), Апостол решается объявить и то, что старался утаивать, и о преуспеяниях своих возвещает, и не надмевает ума видимыми похвалами, имеет же в виду единственно пользу многих, домогается всех соделать ревнителями добра и того достигнуть, чтобы в бедах за благочестие один соревновал другому.

Глава 13. Поэтому-то Павел, как будто человек велеречивый и славолюбивый, похваляясь, с великою свободою описывает свои подвиги, говоря: В трудех множае, в смертех многащи, во алчбе и жажди, в зиме и наготе, многократно в бедах, трищи палицами биен бых, единою каменьми наметан бых, трикраты корабль опровержеся, нощь и день во глубине сотворих (ср. 2 Кор. 11:23,27,25).

Так, ревнуя об истине, старается показать великие свои преуспеяния, чтобы трудолюбцы и имели ревность подражать ему, и, не достигая в меру оной добродетели и во многом оставаясь назади, умеряли мысль о себе самих. Ибо если сам он о тех, для кого было обязанностию состязаться с Павлом в добрых делах, говорит, что потрудился паче всех их (1 Кор. 15:10), то осмелится ли хвалиться с ним равночестием кто-либо из живущих ныне, когда для многих трудно не только сделать сие, но и поверить, что было сие совершено?

Якова ми быша, - говорит еще Павел, - во Антиохии, (и) во Иконии, якова изгнания приях, и от всех сих избавил есть Господь (ср. 2 Тим. 3:11); выражение избавил есть употребил он как приманку идти смело на опасности, чтобы каждый, ободряемый надеждою, что не злопостраждет в искушениях, благодушно встречал их и не ослабевал в деле, в Апостоле, уже избавленном от бед, усматривая достаточный залог того, что и сам он будет так же избавлен. И еще, нападая на тех, которые отрицают воскресение и говорят, что здешнее злострадание напрасно, потому что нет и времени, когда бы подвизавшимся насладиться за понесенные труды, Апостол говорит так: Аще (бо) по человеку со зверем боряхся в Ефесе, кая ми польза, аще мертвии не востают? (1 Кор. 15:32). Сим напоминанием о пакибытии мертвых показал он, что не напрасно подвизался, не вотще претерпел столько скорбей, но в надежде и чаянии воздаяния по воскресении страдал и терпел не без основательной причины, за временные скорби ожидая нескончаемого веселия.

Глава 14. Почему всем после себя дает прекрасное повеление, говоря: Доброе же творяще, да не стужаем си: во время бо свое пожнем, не ослабеюще (Гал. 6:9), - и надеждою собрать рукояти ободряет к трудам, необходимым при сеянии. И везде не престает преследовать страсть самомнения, чтобы и доброе совершалось и чтобы в добром не находило себе пищи высокомерие, которое всегда любит прививаться к оказываемым преуспеяниям, если не трезвятся ревнующие о сем делании.

Ибо Апостол (как своим ухищрением побудить слушающих к подражанию), будучи вынужден говорить о собственных своих преимуществах, такую похвалу себе наименовал безумием (ср. 2 Кор. 11:17) и повествованием о себе показал, сколько достойны соревнования дела, а тем, что похвалу сию укоризненно назвал безумием, воспретив велеречие о делах, так говоря, что задняя забывает, а в предняя простирается (ср. Флп. 3:13), дает то же самое наставление иным способом. Кто смотрит на то, что уже совершено, тот, обыкновенно, надмевается сим до безрассудства. А кто взирает на то, что остается еще совершить, тот необходимо бывает смирен и скромен, самым сильным побуждением к смиренномудрию имея неизвестность, достигнет ли, к чему стремится.

Посему, чтобы преуспевающие в добре были всегда скромных и некичливых о себе мыслей, Апостол советует взирать не на то, что сделано, но на то, сколько остается еще сделать, потому что ум, к сему устремленный и сокрушаемый заботливостию о том, что составляет предмет его ревности, не будет иметь и времени подумать о своих преуспеяниях и впасть в последующее за тем безумие. И тем, кто в таком состоянии духа, служат всегда Ангелы, спасая их от всякого посрамления; при тех Попечителем о всем для них потребном Владыка Бог, так что подвиг их совершается благоуспешно и без затруднения стремятся они к почести вышняго звания, не воспрещаемые развлечением в заботах о нуждах телесных.

Глава 15. Об Иакове. Ибо так по многим опытам сказал великий Иаков: Бог, Иже питает мя измлада. Ангел, иже мя избавляет от всех зол (ср. Быт. 48:15-16), испытав то и другое в Месопотамии, куда отправился с одним жезлом и откуда с великим имением возвратился домой, избавленный от всех зол, как сам говорит, споборением Божией силы. Когда, убоявшись угроз Исавовых, Иаков нашел спасение в бегстве и возвращался опять, боясь еще жестокосердого врага, - тогда, как сказуется, Бог не словом ободрял его к твердости в духе, как являлся вещавшим Аврааму и Иеремии, но в действительности самым делом внушал ему, что превзойдет он крепостию всякого вознамерившегося злоумышлять против него; и устрояет, что перед утром борется с ним Божественное видение в образе мужа, когда был он в бодрственном состоянии, видимо преодолеваемое в борьбе и уступающее ему мнимую победу после борьбы, чтобы, убежденный препобеждением явившейся ему и боровшейся с ним Силы, благодушно шел он против людей, в твердой уверенности, что превозможет всякое злоумышление.

А чтобы в этом смысле понял он домостроительство видения, при удалении говорит ему: Укрепился еси с Богом и с человеки силен будеши (Быт. 32:28), выражая сим: иди-де, смело надеясь на сию крепость; ибо кто из людей станет против силы, укрепившейся, чтобы бороться с Богом? Посему-то и твердый упованием Давид, когда преследовал его Авессалом с избранными воинами целого народа, с уверенностию сказал: Не убоюся от тем людий, окрест нападающих на мя (Пс. 3:7), зная, что охранение Божией силы могущественнее окружающих врагов; и еще говорит: В мире вкупе усну и почию, яко ты, Господи, единаго на уповании вселил мя еси (Пс. 4:9).

Ибо так укрепляем был упованием лучшего, что один не убоялся такого множества врагов и беззаботно лег и уснул, тогда как враги бодрствовали и тревожились заботою, как им, многим, одолеть одного. И весьма справедливо.

Глава 16. Ибо если, по сказанному, ополчится Ангел Господень окрест боящихся (Пс. 33:8), то для чего утруждают себя окружающие праведника, извне ничем не пользующегося, когда внутренне окружен он надежною стражею, возбраняющею внешние нападения? Чем отяготительна бедность для любомудрствующего и подвижника, у которого нет и заботы о хранении суетного и который, когда хочет, имеет у себя потребное, потому что вся тварь служит ему, как Владыке всего, и усердно приносит ему в дар желаемое, тогда как у наиболее гордящихся богатством недостает и самого потребного для необходимого пропитания? Какие богатства не истощались во время гладов, о которых повествуется в Божественном Писании?

Какие житницы не оскудели земными произведениями, когда пророческие уста привели в отвердение небо и облака, а вместе и целую землю? Жилы источников иссохли в самых сокровенностях своих, ни дождь, ни роса не падали сверху на землю; поля от долговременной засухи окаменели, не произращая более ни злака, ни травы, ни весенних цветов, когда горы и пропасти наполнились мертвыми телами скотов, зверей и птиц.

Жалка и бедственна была смерть постепенно увядающих, юных и старых, людей; неприятен и несносен вид уже умерших, потому что трупы гнили на улицах, источали кровавые капли и тягчайшею смерти делали жизнь для живых, которые не это только видели, но и страдания умирающих, матерей, оплакивающих любимых ими, в объятиях их борющихся со смертию, детей, сидящих подле отцов, и отцов подле детей, умирающих от недостатка пищи, друзей при последнем издыхании, возведших неподвижный взор к предстоящим друзьям и не получающих себе никакой пощады, когда, может быть, один кусок мог бы воззвать к жизни прерывающееся дыхание!

Столько-то нужда во время голода заставляет заботиться каждого больше о себе, нежели о других, и если тронутому страданием и имеющему еще у себя несколько пищи показывает жалкую гибель кончающегося, то он и воздыхает из сострадания об умирающем, и представляет собственную свою неизбежную потребность, и рассуждает, что необходимее приложить попечение о себе, нежели о ближнем. Имевшим у себя много золота что помогли тогда сокровищницы с деньгами, когда нигде не было в продаже хлеба? На что стали пригодны счеты на многие таланты серебра, брошенные по недостатку припасов? Ибо все это не утоляло голода, не могло уврачевать оскудения. Без дела оставалось искусство поваров; не на чем было показать свою опытность виночерпиям, прекратилась суетливость прочей прислуги, нечего стало делать хлебопекарям, не стало дела у приготовлявших медовые сласти, не при деле были лики поющих под свирель и гусли. Все они об одном горевали вместе, о недостатке, об одном воздыхали, об оскудении пищи. И в то же время какой вред причинило добровольное лишение себя веществ многоценных праведникам, которые везде, где хотели, находили готовую и безбедную трапезу!

Глава 17. Был тогда царь Ахав, были и пророки Илия и Елисей. Первый владел большим пространством земли, в сокровищницах его, как в царских, много было денег; у последних же вовсе ничего не было, ни крова, ни денег. Первый облекался в багряницу, и вокруг его было все царское убранство, а последние прикрывались милотью и не имели у себя ни одного служителя. И первый ходил по горам и долинам, отыскивая злаков, чтобы хотя травою утолить свой голод - последние, где застигало их время принятия пищи, там и находили в обилии приличные снеди: велели вдове принести им пищу и вдова, имея в доме одну горсть муки, несмотря на многих голодных детей, испекла из горсти опреснок и принесла им. Не было жатвы, но у них водонос стал гумном. Поле не засеяно, а им доставило муку; земля бесплодна, а в водоносе процвела нива; оскудели полные хлеба житницы, а горсть муки не оскудевала.

В пути находясь, они засыпали, и после сна Ангелы предлагали им необходимую пищу: хлеб и воду; лучше же сказать, уснув, пробуждаемы были Святыми Силами, как господа, приставленными на таковые потребы служителями приглашаемые на готовый пир. Вселялись они в пустыню, и вóроны приносили им из обитаемых мест хлеб утром, а вечером - мяса. Откуда же брали вóроны? Такую пищу и всегда, особливо же во время голода, нелегко доставать птицам, которым обычно довольствоваться ядением трупов и тех едва иметь в достатке к своему насыщению. И что всего удивительнее, при недостатке необходимого так щедро угощали они других, не о себе только заботясь в такое время, когда вскоре сделалось бы трудным или и вовсе невозможным добыть пищу, если и то, что пока оставалось, истребят другие; но они и на многих других щедро распростирали дар, будучи уверены, что, пока живы праведники, никогда не оскудеют дары благодати, которая благоискусна в снабжении подобными вещами и вменяет себе в долг, как оброк или дань, давать достойным нужное для тела.

Ибо Господь учит: Не пецытеся о сем, глаголюще: что ямы, или что пием, или чим одеждемся? весть бо Отец ваш Небесный, яко требуете сих всех (ср. Мф. 6:31-32) - и делающему доброе дает сие как долг, а не дар.

Глава 18. Ибо присовокупляет к сказанному: Достоин бо есть делатель пищи своея (Мф. 10:10). Пророки однажды напитали сто мужей, имея у себя десять только хлебов, которых по расчету мало было для насыщения такого числа и которые, однако же, насытили, засвидетельствовав о насыщении остатками. Ибо, когда служителю было сказано: "Предложи, предложи людем хлебы, да ядят" и он, обратив внимание более на вероятность дела, нежели на достоверность приказывающего, сказал: "Что дам сие такому числу людей?", тогда учредители пира, укрепляемые верою, прекрасно говорят: Даждь, да ядят, и останет. И ядоша, и оста по глаголу Господню (ср. 4 Цар. 4:42-44), чтобы чудо раба предварило и проложило путь к приятию Владычного чуда. Ибо образы истины всегда предваряют, заграждая уста неблагодарным иудеям, чтобы, когда вознамерятся клеветать о чудесах Господних, что они невероятны или невозможны, чудесами прежде бывшими принуждены были прекратить неблаговременное упорство и усрамились бесстыдно восставать на Владычное чудо, после того как предшественники их без противоречия приняли прообразования оного, на рабах совершившиеся.

Глава 19. О Сыне Приснодевы. Так иудеям, готовым возражать и соплетать благовидные несколько умствования против Рождения Девы, будто бы природа не может привести в состав зародыш плода без вложения оплодотворяющих семян, - не дозволяет сего земля, в начале бессеменно произрастившая всякого рода плоды: потому что в обоих случаях семенем было Божие Слово. Земле сказано: Да прорастит земля былие травное, сеющее семя по роду (Быт. 1:11); и повеление превратила она для себя в природу: немедленно, без всякой иной предшествующей причины, кроме Слова, произрастив плоды, какие извело повеление. И Дева, сказав: Како будет Мне сие, идеже мужа не знаю, - услышала: Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя (Лк. 1:34-35); и без труда соделалось, что Слово - стало плотию (ср. Ин. 1:14) и глаголом создан Божий храм.

Так и Иона, после трехдневного пребывания в ките исшедший невредимым, заграждает уста иудеям, когда хотят утверждать, что Господне по трех днях Воскресение невозможно, уверяя их в подобном подобным и любителям споров не дозволяя бесстыдно восставать против нового чуда, возбраняя такое явное бесстыдство чудом древним.

Глава 20. Так, чтобы не сказали иудеи, будто бы чудо пяти хлебов, которыми насытились пять тысяч, невозможно, рабы предварительно напитали сто мужей десятью хлебами, пока малым чудом ручаясь за большее и показывая, что однажды сделавшееся возможным в малом виде возможно и в большем, потому что, когда нужно было напитать и большим малое и меньшим большее число, вещество одинаково было послушно умножающей благодати, действенность свою обнаруживающей для всех не количеством, но силою. Но довольно об иудейских прекословиях.

Пророки, напитавшие тогда десятью хлебами сто мужей, в другое время, когда голод был еще силен, велели служителям сварить в котле множество зелий. И как впоследствии варение оказалось крайне горьким на вкус, без сомнения, от примешанного к варению ядовитого зелия, что и дал разуметь сказавший: Смерть в конобе, человече Божий (4 Цар. 4:40), - повелевают вложить во все одну горсть муки, и что незадолго пред тем для утружденных казалось по причине горечи негодным в пищу, делают удобоснедным и весьма полезным к утолению голода изнемогших от скудости. О них-то прекрасно взывал песнописец Давид, говоря: Богатии обнищаша и взалкаша: взыскающии же Господа не лишатся всякаго блага (Пс. 33:11); и сказанное пред сим служит несомненным свидетельством и подтверждением истины слова сего.

И Господь сказал, запечатлевая сие: Воззрите на птицы небесныя, яко не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их. И о одежди что печетеся? Смотрите крин селных, како растут: не труждаются, ни прядут: глаголю же вам, яко ни Соломон во всей славе своей облечеся, яко един от сих (Мф. 6:26,28 и 29). Так из ежедневно видимого дает уразуметь, что возможно проводить жизнь беспечальную и безбедную. Ибо говорит: Ищите Царствия, и сия вся приложатся вам (ср. Лк. 12:31). И чтобы не подумал кто, будто бы один пустой гром слов и нечто похожее на суесловие в сказанном: Не пецытеся, что ясте, или что пиете, или во что облечетеся (ср. Мф. 6:25), Господь подтверждает совет Свой примером лилий и птиц (которые от промысла Всесовершенного приемлют: одни - благолепие одежды, а другие - пищу, снискиваемую без труда и заботы), а вместе напоминает нам о жизни, обетованной Адаму до преслушания, чтобы никто, взирая на настоящее злострадание при снискивании необходимого и не обращая внимания на питающихся без труда зверей, на жизнь пресмыкающихся и птиц, которые научают нас нелживости Узаконившего тогдашнюю жизнь, не смел не верить возможности обетования, что будет иметь пищу, не возделывая, как ныне, землю, не трудясь и безбедно.

Посему-то и растения, возделываемые руками человеческими, ежегодно посеваемые и орошаемые земледельцем, но при великом попечении едва достигающие желаемого совершенства, слабее диких былий, которые, произросши однажды, по Божию повелению, прозябают от прежних корней, питают рослые и всегда зеленеющие стебли в неопровержимое доказательство, что и наши насаждения для непреслушавших Бога могут процветать таким же образом и сами собою доставлять нам невозбранное наслаждение.

Глава 21. Посему Господь, вводя желающих в сию беспечальную жизнь, увещевает их делать добро и не заботиться о потребности телесной, говоря: Весть бо Отец ваш Небесный, яко требуете сих всех (Мф. 6:32); и: Достоин бо есть делатель пищи своея (Мф. 10:10); и не оставляет в этом никакого предлога к неверию, что делающий Божие дело возымеет нужду в чем-либо потребном. Как подвижник, вступивший в подвиг благочестия и каждый день подвизающийся законно, в оброк за настоящий век получает он от Подвигоположника пропитание для жизни во плоти и венцов чает по совершении поприща в Веке Будущем, ожидая, что глава будет украшена не оливковой, плющевой и лавровой ветвями, но диадемою благолепия и прекрасно сплетенным венцом славы и чести, как говорит Давид: Славою и честию венчал еси его (Пс. 8:6).

И в награду за все сие приимет Вечную Жизнь и наслаждение райскими утехами, ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша (1 Кор. 2:9). Ибо таково то, что уготовал Бог любящим Его, по преизбытку светлости, подлинно неизреченно, незримо и выше всякого помышления. Ибо, что великое и чудное ни постарался бы кто примыслить для наслаждения, без сомнения представится сие меньшим и гораздо низшим в сравнении с уготованным в наслаждение святым, потому что ум обык образовать в себе подобия познанного с помощию чувства. Желая же представить то, для чего образов не получил от чувств, составляет неопределенные облики, представляя в пустоте исчезающие и неосуществленные помышления, так что иногда появляется новый образ и уничтожает предшествовавший, потому что нет ясного образца, который бы мог остановить этот блуждающий образ.

Глава 22. Если данная в пустыне манна, и осязаемая, и видимая, оставляла место сомнению, что она такое, как не сравнимая по виду и качеству ни с чем из изведанного на опыте и производившая ощущение новое и отличное от всех обыкновенных, то может ли кто справедливо угадать и определить то, что в несравненной мере превосходит манну и выше всякого чувственного постижения, ожидающими же сего ныне познано будет тогда, когда опыт научит преимуществу сего наслаждения, ясно покажет, и как малы труды пред величием плода, и сколько встретившееся блаженство выше уповаемых наград? И никто из не радевших доныне о добре да не представляет мне в предлог, что для него прошло уже время, и да не удерживается от сего делания тем, что ему, как начинающему, поздно, трудно или и вовсе невозможно достигнуть совершенства добродетели. Правда, скажу это и я, поприще велико и длинно расстояние пути, ведущего к сему совершенству.

Но при неослабном тщании можно совершить оный скоро, даже опередить тех, которые с юного возраста вступили на сей путь и шествуют медленно, и настолько оставить их позади, насколько усердие поспешит поступить вперед, так что, пока мало успели пройти или и вовсе нимало не прошли с того места, на котором были настигнуты сии очень медленно и тихо движущие ноги свои, стремящийся к предположенному с быстротою птиц необходимо или бывает близко к цели, или совершенно достигает ее, подобно кораблю, который стремится прямо в пристань и несется на полных ветрилах, между тем как другие корабли, пустившись с того же места, по нерадению кормчих блуждают по морю, а недра ветрил часто бывают пусты от косвенных туда и сюда поворотов: потому что когда благоприятный ветер дует прямо с кормы вдоль корабля, если кормчий не хранит ветрил всегда полными и не держится одного направления с дуновением ветра, то необходимо ладия замедляет свой ход, постоянно уклоняясь и убегая от порывов гонящего ветра.

Глава 23. Посему прекрасно Павел совершающим течение на поприще возглашает, взывая: Тако тецыте, да постигнете (1 Кор. 9:24), а сим повелевает так усиливать скорость и стеснительность времени преодолевать самым напряженным стремлением, чтобы путь, требующий долгого времени, при неослабном и постоянном тщании бегущего совершаем был как можно скорее. Сию-то долготу пути усмотрев, быстротечный Давид, сказавший: Путь заповедий Твоих текох (Пс. 118:32), просил и умолял Бога сделать ему известным, сколько времени остается ему для жизни и достаточно ли ему оного к достижению желаемого.

Ибо говорит: Скажи ми, Господи, кончину мою и число дний моих, кое есть, да разумею, что лишаюся аз (Пс. 38:5). Потом уразумев, что остался он далеко позади и остающееся время жизни его несоразмерно с тем, что впереди, хотя бы от первой преграды до конца поприща, не переводя дыхания понесся он по воздуху, и, отчаиваясь в быстроте ног своих, вступает в состязание с птицами и природами высокопарящими, и говорит: Кто даст ми криле яко голубине? и полещу, и почию (Пс. 54:7). Так, сколько можно было гадать, соразмеряя время с расстоянием, Давид познал, что один только способ достигнуть ему цели: поднявшись ввысь на высоту доброго жития и окрылившись рачительностию, перелететь разделяющее пространство и таким образом коснуться желаемого предела совершенства.

 

Отделение 12. Притча о винограднике и о делателях, нанятых в разные часы

Глава 1. И притча о винограднике, в который в разные часы дня приходили имевшие возделывать оный, один за другим, нанимаясь с утра до вечера, как позволяло кому время, кажется согласною с сказанным доселе. Ибо все получили одну и ту же плату, все удостоились от домовладыки одной и той же чести, лучше же сказать, - последние предпочтены первым, с делавшими от утра взяв и равное количество серебра, и даже прежде их, и в этом, как иной подумает, воспользовавшись щедростию давшего, в самой же действительности прияв должную честь.

Если бы они, будучи позваны вместе с роптавшими, не послушались, а потом, раскаявшись, - последними приступили к делу, то заслуживали бы плату только за время, в которое делали. Если же, как скоро были наняты, показали усердие, почему обвинять их в непроизвольной праздности? Из последующей рачительности видна и та, какую и прежде имели бы, если бы находились при деле. Сие-то выражая, домовладыка в оправдание свое сказал тем, которые укоряли их и не радовались собственной своей чести, терзались же честию, наравне с ними оказанною другим: Друже, не обижу тебе: не по пенязю ли совещал еси со мною? возми твое и иди: хощу же и сему последнему дати, якоже и тебе: или несть ми леть сотворити, еже хощу, во своих ми? аще око твое лукаво есть, яко аз благ есмь? (Мф. 20:13-15).

Сим и несправедливую обличил ревность роптавших, и показал, что благость его исполнила правду, потому что невольной вине в праздности не попустил сделаться для них причиною ущерба, принимая во внимание намерение, а не исполнение, так как праздность произошла, без сомнения, не от нерадения, а от случая. Сказанное ими: Никто же нас наят (Мф. 20:7) - освобождает их от подозрения в лености, показывает, что готовы они были заняться делом, и слагает вину их бездействия на недостаток нанимающих. И если воздающий каждому по делам его делавшим одну часть дня дал полную плату, равно как и целый день проведшим в деле, то самым делом, а не словами, дал разуметь, что достойны были сего остававшиеся несколько часов до дела праздными, не по нерадению, но по необходимости, так как не было призывающего к делу. И делом благости, а может быть, и справедливости домовладыки было не оставить в ущербе тех, которым причинило ущерб время, и не попустить, чтобы уступили они преимущество, когда не имел права обвинять в непроизвольной праздности тех, которые с утра готовы были к делу и, может быть, пришедши после всех и приложив великое старание, в несколько часов совершили дело целого дня.

И то рассуждено справедливо, что совершившие дело, стоящее динария, получают не меньше динария, хотя работали и не целый день. Ибо тот, кто, нанимая их, сказал: Идите и вы в виноград (мой) и делайте, и еже будет праведно, дам вам (ср. Мф. 20:7), дав динарий, не солгал; ибо дал, что было справедливо, и не напрасно подарил, но по справедливости соразмерил плату с трудом, а не с временем. Ибо по сей причине предпочел их прочим и за то, что равное приняли участие в деле, признал стоящими равной платы, а за то, что в краткий срок сравнялись с теми, которым продолжение целого дня давало свободу работать неусильно, как рачительных призвал первых к получению воздаяний, чтобы и им оказанною честию, и обличением роптавших и в ленивых возбудить усердие к рачительности о добром делании. Ибо знал, что честь, оказанная одним, обратит к труду и других, из любви к славе берущихся за труд, даже превышающий силы.

О, как бессмысленна страсть зависти! Ничем не обиженные завидуют удостоенным чести, приобретение других почитают собственною своею утратою, ничего не потеряв, ропщут; благоуспешность других уязвляет их: лишаются сил и истаивают, видя, что не их хвалят, и говорят: "Сии последние, и равных нам сотворил их еси, понесшым тяготу дне и вар (Мф. 20:12)"; выставляют продолжительность времени, не смея, как вероятно, в защиту свою указать на преимущество пред ними в деле; думают похвалиться тем, за что достойны осуждения, измеряют время и не рассуждают, что со временем не соразмерно дело.

Глава 2. Опаленные зноем, если делали они нерадиво и небрежно, какую пользу доставили домовладыке, требовавшему дела, а не бесполезного утомления, попечения о винограднике, а не того, чтобы напрасно тратить в нем часы целого дня? Это самое, что превратил он порядок делавших: первых сделал последними, а последних - первыми, показывает не иное что, как рачительность одних и леность других.

А если бы и те и другие показали одинаковую рачительность и сделанное ими было соразмерно времени, то имели ли бы какой благовидный предлог к ропоту, получив условленную по договору плату, хотя бы дано было другим во много крат и больше, если бы не опечаливала их зависть, огорчающая многих других, а преимущественно тех, которым больно видеть почести, возданные другим? Думаю, не стали бы они роптать, если бы работали без последних, и одни получили договоренную плату, не имея к кому выказать завистливое свое расположение.

Теперь же честь соперникам возбудила страсть зависти, которая не возбудилась бы, если бы не казались предпочтенными другие, которые, в сравнении с собственными их трудами, потрудились, судя по времени, мало; и ту договорную плату за дело, которую, если бы никто не раздражил их зависти предпочтением, приняли бы они с радостию, берут теперь с ропотом, уязвляясь единственно тем, что признаны низшими других, которые не только стали участниками в плате, но даже оказались лучшими, потому что за маловременное делание получили равноценную награду. Ты получил свое, человек! Почему же огорчает тебя другой, получивший то же? Твоя плата не уменьшена. Почему же оскорбляет тебя, что другой, по твоему мнению, получил больше твоего? Если бы не знал ты, что другой получил столько же, сколько ты сам, то с охотою принял бы привычную плату. Но поелику с тобою получил другой, твое показалось тебе малым. Не получил ты лишнего? Но и не условливался, и не ожидал получить.

Почему же, не быв обижен, жалуешься голосом обиженных? Почему сетуешь на ущерб, ничего не утратив? Почему щедрость домовладыки охуждаешь как несправедливую? Почему милость к имеющим нужду в сострадании, как подумал бы иной, называешь неправильным разделом? Если бы другому прибавил, отняв из следовавшего по условию тебе, то подлинно поступил бы несправедливо, отдав одному принадлежащее другому и из чужой собственности показав неубыточное великодушие. Если же и тебе отдал долг сполна, и им из своего дал по долгу или по милости, то почему подвергаешь порицанию вместе с облагодетельствованным и облагодетельствовавшего, по дурному расположению сердца очерняя не подавших благовидного предлога к порицанию, собственную страсть свою вменяя в вину другим, осуждая вместе и оказавшего благодеяние, и (каким бы то ни было образом) воспользовавшегося оным, только бы не подавить в себе неразумной страсти, признав для себя святым делом не завидовать чужому добру и не унывать, когда веселятся другие? Такова зависть: радость веселящихся обращает для себя в плач, сама всегда проводит время в муках, как скоро не удается ей возбудивших ее видеть в тех бедствиях, в каких бы ей хотелось.

А ты желал бы, чтобы и делатель стоял всегда вне виноградника праздным, и подвижник оставался вовсе не подвизающимся без противоборца, и от тех, кому должно учиться, скрывающим, что нужно человеку, чтобы иметь силу. Ты желал бы, чтоб и воин, который может показаться доблестным в битвах со врагами, сидя и нежась у себя под крышей, рос подобно девам; не желательно тебе, чтобы врожденное мужество проявлялось в делах, и ты, завидуя венцам, щадишь от трудов.

Глава 3. А я победоносному подвижнику даю совет быть готовым ко всем родам подвигов: потому что мужеством называю то, которое мужи дают видеть в подвигах своих, несмотря на немощь тела, принимая же во внимание благородство души, когда враг различно нападает, вовлекая в искушение различно встречающего козни, и человек умеет приспособительно действовать при каждом нападении.

Ибо Павел, зная, что враг многое, и против всех, замышляет, хочет, чтобы к низложению его ухищрения все, по примеру Павлову жительствующие, готовы были противостать нападениям врага, и иногда вооружает щитом веры, бронею правды, шлемом спасения, мечом духовным, а иногда как борцов умащает на подвиг и говорит: Несть наша брань к крови и плоти, но к началом, и ко властем (и) к миродержителем тмы века сего, к духовом злобы (Еф. 6:12), чтобы подвизающиеся, узнав многочисленность врагов и то, что ведут они брань во тьме и по природе невидимы, трезвились, всегда бодрствуя и не выпуская из рук оружия, но имея оное совершенно готовым к отражению. Поелику, по словам премудрого Соломона, отимется сон у врагов, и не спят, и не уснут, аще зла не сотворят (ср. Притч. 4:16), то бдительное око, как говорит Апостол, да имеют воины, наблюдая за устремлением неприятелей, чтобы от беззаботности не потерпеть чего-либо неприятного. И советует как можно скорее поспешать к почести вышняго звания и охранять вместе стремящегося, чтобы не преткнулся где от него и вместе идущий; когда нет противоборников, иметь в ратоборном движении руки, сим упражнением приучая себя к опытности, а когда враги налицо и вступят в битву, тогда не в пустом воздухе вращать оружие, какое есть в руках, но стараться рассечь им самую голову врагов и терзать их ногтями.

А поелику противоборники, как миродержители тьмы, обыкли состреляти во мраце правыя сердцем (Пс. 10:2) - и всякий умысел, чтобы трудно или вовсе невозможно было предостеречься, приводят в исполнение во тьме, достигая сим того, что злоумышляют, и вредят, будучи невидимы, то Господь говорит: Да будут чресла ваша препоясана, и светилницы горящии (Лк. 12:35), желая поясом доставить нам удобство к скорому шествию, а горящим светильником охранить от вредного столкновения с идущим вместе. Ибо сие сказал Павел: Аз убо тако теку, не яко безвестно (1 Кор. 9:26), то есть пользуясь светом как путеводителем в добром непреткновенном шествии.

И Давид говорит: Светилник ногама моима закон Твой, и свет стезям моим (Пс. 118:105); и путь заповедей Твоих прохожу-де уже неукоризненно, а какие соприкосновенно с ними лежат на стезе соблазны, частию осмотрительно уклоняюсь от них, а частию в быстром стремлении своего течения переношусь чрез них, однажды преуспев в парении разума и потом безопасно обозревая повсюду предстоящие на пути преткновения.

Глава 4. Как угрызенного змией пугает лежащая на земле изогнутая вервь, потому что страх придает ей вид, возбуждающий подозрение, и наводит мысль на испытанное прежде, так и Давида после грехопадения приводило в ужас и невоспрещенное употребление вожделеваемого. Он боялся, не скрывается ли в этом какая-либо хитрость врага, предложившего как обольстительную приманку ко греху то самое, что дозволено, и ухищряющегося привлечь тем к чему-либо запрещенному, как прежде воззрением на жену вовлек в сеть, доведя до непозволенного прелюбодеяния.

И сие же дает он видеть, когда, во время войны пожелав воды вифлеемской, воды принесенной не захотел пить, чем и в сильной жажде своей признался, и показал воздержание, рассудив, что если не подавит необузданного вожделения, то откроет ему удобный путь ко всякому сластолюбию. А некто другой из богомудрых Апостолов именует врага и львом, потому что под всякою другою более досточестною наружностию не успел, как ни старался в злоумышлении своем, и не без причины уже для устрашения принимает на себя образ звериный; и кому уподобляется в жестокости, у того и заимствует вид, которым может приводить в страх.

Ибо Апостол говорит: Супостат наш диавол, яко лев рыкая, ходит, иский кого поглотити: емуже противитеся мужественно (ср. 1 Петр. 5:8-9) - и рыканием означает вредоносное неистовство врага, а словами противитеся мужественно показывает, какую силу должны приобрести от подвига борющиеся со зверем, частыми упражнениями ежедневно укрепляя естественную свою силу. Ибо не сказал: "Убегайте или уклоняйтесь от скрежещущего зубами зверя", но повелел противостоять ему, бодро идти против него, зная, что всякий имеет силу защитить свою безопасность и для этой защиты у всех есть природные и неотъемлемые оружия.

Глава 5. Еще Павел внушает, говоря: Представляйте уды вашя оружия правды Богови (Рим. 6:13), и сими словами научает сведущих низлагать противника тем самым, чем он низлагает неразумных, чтобы око вело брань со всем, что может обольщать посредством зрения; слух боролся с худыми беседами, способными растлить добрые нравы; обоняние тщательно отвращалось от испарений, обыкновенно изнеживающих и расслабляющих душевную твердость; вкус отказывался от изысканно для большей сладости приправленных соков; осязание не останавливалось на телах, приятно очаровывающих мягкостию и гладкостию; и любостяжательная рука простиралась для подаяния; и ноги, по слову Соломонову, текущие на зло (Притч. 1:16), поспешно текли путем заповедей; и хульный язык вещал благодарственные глаголы.

Так оружиями правды делаются оружия греха, обратно устремленные на того, кто прежде злоупотреблял ими на погибель приобретших. Поэтому, с жестокостию и дыша яростию, восстает мучитель на оставивших его и приложившихся к Богу, спеша возвратить себе спасающееся от него бегством, как по долгой привычке соделавшееся ему подручным, и подвергает различным искушениям, воздвигая повсюду скорби, повсюду напасти, чтобы жизнь порочная, по безмятежности будучи признана сносною, расположила, как в неволнуемую пристань, возвратиться к покою того, кто, как бы в море, обуревается искушениями и говорит, конечно, словами злостраждущих в пустыне: Лучше бо бяше нам работати египтяном, нежели умрети в пустыни сей (Исх. 14:12). Ибо, кто любит недеятельность, тот признает для себя предпочтительнейшим слушаться вожделений, нежели бороться с ними, когда видит, что путь добродетели негладок и неудобопроходим и повсюду много на нем причиняющих скорби, как прежних друзей, сделавшихся напоследок врагами и желающих гнаться вслед и поработить, так и врагов истинных и незнаемых, встречающихся на пути и препятствующих доброму успеху в предположенном.

Так многие неизвестные дотоле народы, сколько могли, задерживали израильтян в прехождении и, завидуя их шествию к полезному для них, говорили: "Не пройдеши сквозе (Чис. 20:18) нас". А фараон как, имея еще их в своей власти, когда замышляли бегство, содействующим ему в этом говорил: Да отягчатся дела людий сих (Исх. 5:9), думая, что свобода от дел служила для них побуждением к продерзости, так со тщанием погнался вслед за удалившимися, не соглашаясь, чтобы они стали свободны, как хотелось им и какими родились они, но спеша снова сделать рабами тех, которые и были, и всегда могли быть высокородными и свободными. И одни, с твердою решимостию духа избежав сего рабства, терпеливо переносили всякое встречавшееся им озлобление, пока не достигли желанного совершенства, а другие, оставив рабство не вполне обдуманно, не перенеся затруднительности начатков добродетели (начало же всякого дела, а тем паче затруднительного, тяжело и неприятно, прежде навыка к нему), замыслили возвратиться в Египет, снова избирая себе владыкой того, кто некогда хорошо был ими оценен, как оказавшийся неприязненным и достойным великой ненависти.

Ибо говорили: Поставим себе старейшину, и возвратимся во Египет (Чис. 14:4), почитая легким возвращение с пути, совершенного с великим трудом, и прибавляя еще по недеятельности своей: За еже не быти гробом во Египте, вышли мы умереть в пустыне (Исх. 14:11). А недеятельность - рубеж между добродетелию и пороком. Кто уклонился от последнего, тот не беспрекословно еще в добре. Кто держится еще между тем и другим, тот до тех пор, пока не освободился совершенно от одного, не утвердит незыблемо обоих колен в другом, не хромая уже более, как прежде, и перестав то клониться на одну сторону, то перевешивать на другую.

Глава 6. Таков отстающий от худой привычки: сильно увлекается он назад, хотя поступает и вперед, и преуспевая в том, в чем старается, и бывая принужден с переменою побуждений уклоняться часто туда и сюда, пока и многим упражнением, и долгим временем не отучит себя от прежнего и не обратит себе в навык последнего, подобно пришедшему из отроческого возраста в мужеский и сделавшемуся не способным, если бы и хотел, перейти из настоящего состояния в прошедшее. Ибо ни с чем не сообразно телу, по закону природы, последовательно переменять возрасты, переходя от возраста детского до старческой сановитости, внушать доверие сединою, по самому состоянию делаться важным и почтенным, а душе не преуспевать ей свойственным преуспеянием в добре и в добродетели не совершать узаконенных возрастов, переходя из одного в другой и таким образом достигая вожделенного совершенства, но оставаться в неразумном детском состоянии или в возрасте, следующем за детством, охотно предающемся юношеским вожделениям, и в преклонном старческом теле еще юнеть и цвести, непрестанно увеселяясь теми предосудительными вещами, которыми недолго забавлялись и трезвенные отроки.

А что и душа меняет различия возрастов, восходя от младенчества к совершенству, сему научает Павел, говоря в одном месте: Яко младенцев о Христе млеком вы напоих, а не брашном (ср. 1 Кор. 3:1-2); и в другом: Дондеже достигнем в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова (Еф. 4:13); и еще: Егда бех младенец, яко младенец глаголах, яко младенец мудрствовах, яко младенец смышлях: егда же бых муж, отвергох младенческая (1 Кор. 13:11). Апостол знает, что иные, родившись однажды, имеют нужду в ином еще рождении и снова из жизни сей возвращаются в утробу; потому им говорит: Чадца моя, имиже паки болезную, дондеже вообразится Христос в вас (Гал. 4:19). Так носящим на себе по видимости достославные черты Христовы, но не приявшим еще на себя полного образа Апостол снова желает соделаться зачавшимися во чреве, чтобы, сложив с себя безобразие, изменились они в совершенный и целостный вид, став подобными Родившему и быв признаны подлинными, а не подложными и незаконными Его чадами.

Но душе с бóльшим еще удобством должно переходить сии состояния, нежели телу - возрасты. Тело на все это время порабощено необходимости и подлежит законам природы, не имеет власти перейти в состояние, в которое не приводит время, и не может вступить в ближайший возраст и пройти оный скорее надлежащего, потому что каждый возраст дает ему определенное время и не позволяет прежде срока окончить оный и перейти в смежный с ним. Душа же, по произволению оставаясь в настоящем состоянии сколько хочет и переходя в другое когда хочет, когда бы ни пожелала, имеет невозбранное право на сие перехождение; если даже заблагорассудит миновать средние состояния, возможно ей легким скачком от одного края перенестись в другой и, едва вступив, вдруг достигнуть совершенства, как скоро решимость воли и тщательность твердым и непоколебимым помыслом переступят от того, что осуждено душою, к тому, что предположено ею.

Глава 7. О последовавших Моисееву предложению. Так, подобно Моисею вожделевавшие свободы, непреложным терпением утвердившись в своем намерении, преодолели все непрестанно встречавшиеся им горести, не убоявшись необозримого множества врагов, голод же и жажду, властвующие над телом, перенося неослабно: потому что несомненная вера в чаемое наслаждение облегчала пока для них предстоящий труд, благим ожиданием утешая при испытании настоящих скорбей и ощущаемые печали срастворяя веселием грядущих благ.

Ибо ум, занятый радостными помыслами, не принимает сильно к чувству возмущающих его неприятностей и умеет настоящие трудности притуплять размышлением о благах, которыми будет обладать впоследствии. Поэтому, сообразно с их потребностями, претворялась тварь, море отвердело для преследуемых, разделились воды, открыв сухой путь, и, пока не перешли спасаемые, с обеих сторон рассеченные воды отвесно подъяло в высоту, окаменив их ток и отливы держа в прямом положении оледеневающими притоками; твердый и лишенный влаги камень образовал вокруг себя озеро и море, источая из глубины обильные потоки удобопиемой и сладкой воды.

Небо вместо земли произращало манну, в виде снега ниспосылая несеянный плод и наскоро изготовляя алчущим безбедную трапезу, не только восполняющую оскудение чрева, но даже переменою качества удовлетворяющую пожеланию всякого, ибо к какой снеди, воспоминанием о ней, получал кто влечение, вкус ее находил в одном и том же, думая, что вкушает он то самое, чего вожделевал, и одно вещество услуживало различным пожеланиям всех, уподобляясь во вкусе ощущению всякого качества. Горькая вода усладилась, мгновенно переменив одно качество в другое, из пития, незадолго пред тем тяжелого и неприятного на вкус, сделавшись питием сладким. Воздух, не умея произвести яйца, породил готового перепела и, гоня его сильным ветром, столпил к самым кущам требующих пищи, отдавая им в руки птиц - без сетей уловляемую добычу.

В день превращалась ночь, освещаемая столпом огненным; солнечный зной дня умерялся облаком, которое, носясь над народом, служило средою между ним и лучами, льющимися с небесного свода, чтобы, пешешествуя под открытым небом, не опаляемы они были в пути, но отенялись густым покровом облака, удобно совершая пешешествие, как бы находясь под кровлею, а не идя по обнаженной отовсюду и не имеющей тени пустыне. Не ветшали у них ни одежда, ни обувь, сорок лет постоянно бывшая на теле; не погибал вьючный скот, обыкновенно не живущий столько времени; не нападали на них ни болезнь, ни расслабление, ни жар, ни озноб, ни другой какой недуг из поражающих обыкновенно тело, ибо не бе в коленех их боляй (Пс. 104:37), - по благодати Божией препобедили они природу, став выше сродной ей немощи, и отреклись от сопряженных с телом страданий.

Страшные в битве полчища врагов одно за другим падали, низложенные неуязвленными в знамение споборающей руки. Стены рушились сами собою без содействия руки человеческой, ниспроверженные Божиим мановением. Многие многочисленные народы истреблены сокровенною силою, израильтянам оставив после себя землю и не занятое никем и не требующее забот место жительства.

Глава 8. И сие-то самое сказал впоследствии песнописец Давид: Рука Твоя языки потреби, и насадил я еси: Не бо мечем своим наследиша землю, и мышца их не спасе их, но десница Твоя и мышца Твоя и просвещение лица Твоего, яко благоволил еси в них (Пс. 43:3-4). Так описывает Давид безопасность во всем благоугождающих Богу, и то, как достигается ими все, что для них полезно, как по правдивому Божию Промышлению пользуются они попечением о них свыше и по надежде на Спасающего повсюду бестрепетны.

Они-то говорят: Не убоимся, внегда смущается земля, и прелагаются горы в сердца морская (Пс. 45:3); если-де и вся тварь, поколебавшись, придет в смятение и возмутится, окружаемая непрерывным рядом бедствий, не устрашимся и не затрепещем, подобно тем, которые, будучи поражены ожиданием какого-либо несчастия, всякий шум и принесшийся звук представляют себе применительно к тому, что подозревают, потому что всего немощнее совесть, уязвляемая памятованием худого поступка: все почитает она враждебным, неприязненным, готовым мстить, по всегдашнему за худые дела ожиданию наказания, какое имеет внутри себя, хотя бы и никто не знал и не мог обличить, и думает, что всем известны ее сокровенности.

Но не такова совесть, свободная от лукавства; много имеет она в себе уверенности, ни в чем не усматривая основательной причины к осуждению и твердо надеясь, что всегда для всех будет неодолима, напутствием к дерзновению имея невинность и говоря иногда: Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое (Пс. 26:3); а иногда: Не убоюся от тем людий, окрест нападающих на мя (Пс. 3:7). И что таков в словах и делах надеющийся на Бога, видно сие на самом сказавшем это Давиде, который с сим упованием смело выходит против славного Голиафа, без воинских орудий - против огражденного оружием, юноша - против исполина, как на псов, взяв только жезл и несколько камней и, как пса, низложив его одним метанием камня, не телесною крепостию, но силою, как сказал он, невидимого оружия - досточтимого имени Божия.

Ибо, на сию полагаясь защиту, выходит на брань и решимость свою выражает словами, говоря: Ты идеши на мя с мечем и с копием и щитом, аз же иду на тя во имя Господа Бога Саваофа, Бога ополчения Израилева (1 Цар. 17:45); с этим одним оружием выступил он против такого вооружения; им и брошенный камень направил к назначенной цели и пробил медный шлем, сокрушил бесстыдное чело, низверг высокомерного, низложил на землю превозносившегося мыслию.

Глава 9. И поелику таковы были у Давида дела руки детской, у которой стало сил сделать, что едва ли бы могли произвести камень, какой можно поднять рукою, пущенный из метательного снаряда, или стенобитное орудие, действующее с великою быстротою, то и преследуемый врагами, каков был в вере, таким оказался и на опыте, нимало не терпя того, чему старались подвергнуть его гонители, но всегда превозмогая всякие козни, и без забот спасаясь из неодолимых опасностей. Так Давида, гонимого некогда Саулом, прикрыл камень, обеими сторонами наложив тень на того и другого и разделив и ищущего и искомого, чтобы невредимым сохранился Давид, который мог потерпеть обиду от многолюдства. Так застигнутый в лесу неприязненным сыном Авессаломом, когда не было у него войска, соразмерного наступающей силе, потому что с малочисленной дружиной вынужден был вступать в битву с целым народом, споборниками против ополчившихся беззаконно употребил самые дерева в дубраве, каждое дерево вооружив к отражению бранной силы нападающих и посредством дерев совершив то, что могло совершить множество опытных в военном деле рук.

Ибо сказано: Умножи дубрава поядати людий, паче неже их пояде мечь (2 Цар. 18:8). И после поворота в успехе битвы один дуб восхитил бегущего отцеубийцу, ухватив за волоса и сняв с несущего его мула: как военачальник в знамение победы задержал он пленного юношу, с торжеством выставляя всем на позор сего нечестивца, решившегося на безумную дерзость; все же другие дубы, в других местах и повсюду, уязвляли неприятелей, вместо мечей употребив в дело сучья. Так и в другом случае, окруженный отовсюду множеством неприятелей, Давид беззаботно спал, в знак и неоспоримое доказательство того, что не заботится об окруживших, желающим дознать твердость его надежды показывая небоязненный сон.

Посему, хвалясь однажды, сказал: Аз уснух и спах, яко Господь заступит мя (Пс. 3:6) - во время сна вверил тело Заступнику и вскоре на деле дознал силу сего Заступника, потому что, восстав, нашел себя в безопасном охранении стража, как Самого Бога. Иногда же говорит: Вси языцы обыдоша мя, и именем Господним противляхся им (Пс. 117:10), тем же опять оружием воспользовавшись против нападающих, какое употребил прежде против Голиафа и имел действительный опыт силы, когда, без усилия бросив из пращи камень, мощным ударом низложил противника. Ему соревнуя, последовавшие Давиду прекрасно вещали Богу: О имени Твоем уничижим востающыя на ны (Пс. 43:6), посмеваясь и издеваясь над врагами, потому что с ними была Божия помощь и уготовляла посрамление врагам.

А что за уничижение себя стали они достойными прийти в общение с Богом, сие показывает также Давид, говоря: Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся, яко Ты со мною еси (Пс. 22:4), потому что смертные опасности тогда потопляют нас, когда далеко мы от Бога как действительно недостойные помощи. А став близкими и своими Ему по вере и делам, мы выше всякой козни и всякого вреда, потому что высокая рука подъемлет нас на высоту над опасностями от владычествующих долу и не сильных коснуться тех, которые по своей жизни стали выше всякого такого вреда. Приблизившимся к таковому состоянию Бог изрек: Аще преходиши сквозе воду, реки не покрыют тебе: и аще сквозе огнь пройдеши, пламень не опалит тебе, яко с тобою есмь Аз Господь Бог (ср. Ис. 43:2-3).

Так Бог тем самым, что живое существо нимало не терпит вреда от скоро губящих стихий, из которых одна посредством вдыхания воспаляет внутренности, а другая, посредством того же вдыхания вовлекаемая, прекращает самое дыхание, показывает могущество силы Своей, прелагающей пределы естества и гибельное делающей спасительным, когда некоторые, будучи достойны благодеяния, идут по сим стихиям.

Глава 10. Если же, приблизившись к Богу, пользуемся такою милостию в попечении о нас, а удалившись от Бога, как беспомощные, от всего можем терпеть вред, то должно заботиться нам о праведности, приближающей нас к Богу и доставляющей нам освобождение от страданий и небоязненность, потому что, по слову премудрого Соломона, праведник яко лев уповает (ср. Притч. 28:1), в свободе жизни воспользовавшись естественным благородством и неустрашимостию сего животного и смело противостав всякому бедствию в той уверенности, что близко к нему Споборник, Который имеющим нужду в помощи и по грубости нравов далеко отстоящим от Помощника Бога говорит: Еда не может рука Моя спасти? или отягчил есмь слух Мой, еже не услышати? Но греси ваши разлучают между вами и между Мною (ср. Ис. 59:1-2).

Сими словами Бог показал Свое расположение, что готов Он на защиту, но присовокупил и причину, Его удерживающую, сказав: Греси ваши разлучают между вами и Мною, чтобы за то, что не приходит Он Помощником, не подлежать упреку; говорит, что в требующих помощи нет состояния достойного, чтобы помогать им, потому что к приближающимся к Богу, а не к тем, которые далеко отступили от Него, имеет обычай приходить помощь Его. Сие и патриарх Авраам сказал требующему помощи богачу: Пропасть велика утвердися между нами и вами (ср. Лк. 16:26), сим ясно показывая, что неправедные весьма удалены не только от Бога, но и от мужей праведных и не могут получить никакой пользы от человеколюбия, потому что нравами далеко отстоят от сродства с человеколюбием. А какое состояние близко к Богу, научает Давид: Близ Господь сокрушенных сердцем, и смиренныя духом спасет (Пс. 33:19).

Ибо всего угоднее Богу скромный образ мыслей, особливо когда в преуспеяниях есть повод к тому, чтобы надмиться до безрассудности, но помысел остается не выходящим из умеренности, не заносится высоко, возвеваемый воспоминаниями о совершенных добрых делах, обыкновенно приводящими его в парение, не доводит до превозношения и совесть теми добрыми делами, какие, как помнит, совершены в душе. Таков тот, кто по законному предписанию совершает пасху ночью; таков тот, кто снедает самый опреснок. Один достоин похвалы, стараясь как во тьме укрыться в том, что делает по Господнему совету, утаивая в клети то, что, будучи узнано, приносит славу святости; другой и по совершении дела пребывает таким скромным и некичливым, каким был до совершения.

Ибо таков опреснок: не расширяется в объеме, подобно квасному хлебу, когда бывает приближен к огню, но и в это время остается в смиренном виде и означает смиренномудрого, когда преуспевает он в добродетели. Как огонь закваску, если не смешана она с опресноком, поднимает вверх и делает, что, раздуваясь, принимает она всякий, какой угодно, вид, так добродетель вызывает душу на высокоумие, если твердое суждение не приуготовит ее к тому, чтобы данное ей соблюсти незыблемым.

Глава 11. Такова та, которой говорит Божие слово: Выя твоя яко монисты (Песн. 1:9), свидетельствуя и о самом множестве добродетелей, и о смирении при всех сих добродетелях, означая же выею правоту и высоту жития, а монистами образ мыслей. Ибо как выю горделивого называет жилою железною (ср. Ис. 48:4) за непреклонность и за то, что по самомнению подъемлется в высоту и ожесточается от высокомерия, так выю добродетельного и смиренномудрого именует золотым монистом, давая судить по виду сего украшения о состоянии души, а по веществу оного об ее достоинстве, потому что монисто из прямой нити сгибается в круг и правый по жизни преклоняется к смирению.

Ибо Изрекший теперь невесте: Выя твоя яко монисты (Песн. 1:9) вскоре за сим говорит: Яко столп Давидов выя твоя (Песн. 4:4); и еще: Выя твоя яко столп слоновый (Песн. 7:4), означая сим то восхождение добродетели в высоту и возбужденную деятельность в жизни, то смиренный образ мыслей, то недоступность к помыслам самомнения. Ибо по слоновому столпу ничто не может идти или ползти вверх, не имея за что ухватиться и при самом прикосновении скользя по причине гладкости, - так и горделивый помысел не может прикасаться к скромному образу мыслей, в котором всюду сглажены все неровности тщеславия, потому что тщеславие, по привычке к человекоугодию насекая в душе возвышенности и ступеньки, доставляет удобное восхождение высокоумию, внушая самомнение и кичливость мнимыми преуспеяниями человека. Посему-то Господь говорит иногда: Блаженны смиренные сердцем (ср. Мф. 5:8), а иногда: Егда сотворите вся повеленная вам, глаголите, яко раби неключими есмы: яко, еже должни бехом сотворити, сотворихом (Лк. 17:10). А сим побуждает при светильнике блаженства посредством таковой добродетели приобретать полезное и приобучает размышлением об употребленных Им смиренных речениях умерять мысль о себе.

Ибо, кто всегда называет себя рабом неключимым и рассуждает, что приказанное Владеющим исполнил он как необходимый долг, тот никогда не возмечтает о себе ничего высокого, не осмелится когда-либо причислять себя к сынам, в соделанном воздав только долг предписанного ему служения, а не добровольную показав щедрость. Добродетель сия есть ограда, стена прочих добродетелей: сокровища души хранит она неокрадываемыми, за нее терпят скорби и нападения все святые, а равно и те, которые соревнуют их жизни, принуждаемые, по причине неприятелей, осаждающих стену сию, всегда бодрствовать и трезвиться, чтобы враги, разрушив стену и ворвавшись внутрь, не расхитили мгновенно богатства, приобретенного долгим временем. Но не причиняют они вреда тем, которые бодрственно сидят за зубцами стен и наступающие помыслы высокоумия, как стрелами, отражают этими словами: Раби неключими есмы: еже должни бехом сотворити, сотворихом.

Действительно, никак не дозволяют они страсти гордыни войти внутрь, потому что расхищает она все приобретенное, а наконец и ум, много потрудившийся о сем приобретении, по собственному изволению отводит пленником. У разбойников не в обычае раскапывать развалины, под которыми ничего не спрятано в земле, и производящим морские разбои несносно нападать на корабли, не нагруженные множеством денег, да и обыскивающие не берутся понапрасну обыскивать кладовые, в которых нет богатства, и принимать на себя пустой труд. Посему и о том, кому причиняют скорби и кого беспокоят враги, рассуждай, что тем более богат он добрыми делами, чем больше наносящих ему беспокойство.

И поэтому радуйся более, нежели унывай, о том, что возлюбленные из переселения сего отойдут в Отечество с великим стяжанием и увенчанными предстанут пред Богом, не только за то, что мужественно подвизались и с подвига возвращаются богатыми, но и за то, что, подвизаясь, старались во время подвигов укрываться от здешних зрителей, сохранив себе полное одобрение в будущем и неизреченной оной славы не умалив похвалами человеческими.

Глава 12. О славе, уготованной творящим милостыню. Сколько доставит тогда благовременно накормленный нищий! Сколько и каких воздаяний, при рукоплескании всего естества, принесут другие добрые дела! Когда и прикрытый одеждою на стуже, и преданный могиле по смерти, и пользовавшийся уходом во время долговременной болезни, и введенный в дом странник, и утешенный в темнице явятся пред судилищем к Ведающему, что они потерпели, признавая своего благодетеля и им признаваемые, когда Страшный всем Судия, присвояя Себе милость, оказанную облагодетельствованным, скажет: "Что им вы соделали, то Мне сотвористе (Мф. 25:40)", тогда, скажи мне, какие богатства сравнятся с этим сладостным и благоволительным гласом?

Какие похвалы почтешь равными тому славному провозглашению, когда вся тварь увидит его восхваленным и не позавидует (тогда не время будет зависти), а будет дивиться ему и ублажать его по причине благ, каких он удостоился? Наименуешь ли какое подобное веселие в этой жизни, которое могло бы столько возбуждать к радованию? Найдешь ли какую радость столько сильную, чтобы сравниться ей с этою радостию? Или какое удовольствие, имеющее хотя след этого удовольствия?

Или какую славу, хотя сколько-нибудь приближающуюся к этому прославлению? Если укажешь на самое царство, то сколько ни представляется блистательным царство земное, не уподобляется оно тому, в которое вводится этот указуемый Божиим словом, как исполненное скорбей не уподобляется непричастному оных, несвободное от смятений и страха - дающему мир и безмятежие. Прекрасно воспользоваться сим богатством. Это значит - приобрести имущество, а не быть стражем сокровища, соблюдаемого для других; это значит - в подлинном смысле сделать своею собственностию, что дотоле почиталось только собственностию; это значит - себя соделать наследником и преемником оных трудов, а не тем уступить приобретенное, которые ни малой не окажут пользы в нужде на суде. Это значит - земное преложить на Небо, тленное сделать постоянным, временное пременить в служащее к вечному наслаждению. Это значит - подлинно стать домостроителем мамоны, приобресть друзей от мамоны, которые по смерти приемлют в кровы, - здесь бесприютные, а там странноприимные, в настоящем веке не укрытые от воздушных перемен, а тогда приемлющие в чудные храмины того, кто утешал их здесь в скудости и облегчал от зноя нужды общением в потребном для тела.

Глава 13. Это значит - быть мудрым домостроителем данных от Бога имуществ, на сребреники, изъедаемые ржавчиною, купить нескончаемое Царство, на настоящее - будущее, имение разделить тем, в чьей собственности достоверным поручителем Сам Владыка всяческих Бог, Который благовременно отдает долг с ростом, не в сотую долю, но во сто крат, когда получение данного в заем полезно и употребление пригодно для долговременного наслаждения в Беспредельном Веке. Это значит - собирать сокровище на Небеси, уготовить себе там великое утешение, делать добро тайно, а славу восприять явно при всей твари, смиренномудрием охранять земное богатство и не выдавать его тщеславием в руки хищникам. Что для безопасного хранения денег кладовые, двери и запоры, то для добрых дел скромный образ мыслей, прикрывающий их и подкапывателям стен не подающий никакого случая к похищению. Добродетель сия и приобретенное сохраняет, и научает, как приобрести еще не приобретенное. Она учит за все благодарить Бога и в настоящих скорбях утешает ожиданием будущих благ. Она удерживает раздражительность, устремляющуюся на отмщение врагам, усмиряя ее, как хищного пса, скромным помыслом. Она известность и незнатность почитает равночестными с пребывающим всегда достоинством души, а не с бренною ничтожностию, которая не надолго кажется торжествующею.

Она убеждает почитать мужа главою и владыкою, как научающая подчиненный член повиноваться во всем члену владычествующему. Ибо так и Создатель говорит Еве: Той тобою обладати будет (Быт. 3:16); и Павел сказал: Жена да боится мужа (Еф. 5:33). И убежденная в этом Сарра называла Авраама господином, почитая того, кого почитать повелел Законоположник. Она советует иметь попечение о слуге и обходиться с ним как с единоплеменником, и, кого владычество держит под игом службы, тому давать ослабу в труде побуждениями вести себя свободно, и боязливой всегда совести повелевает внушать умеренную отважность, чтобы не оставаться ей совершенно унылою и в бедственной доле своей не обвинять Бога, попустившего сие неравенство состояний.

Она внушает сострадательно помогать бедствующему в нищете и представляет его Богу совершенным в добродетелях, как царю представляют воина, не имеющего телесных недостатков. У производящих военный набор принимается во внимание телесный возраст и не вносится в список имеющий в чем-либо недостаток - так и Богом отвергается, конечно, тот, кто несовершен во всем надлежащем, пренебрежением о лепоте поругав благообразие прочих добрых дел. Почему должно равно стараться о всех добродетелях и одинаково все сохранять, если только положено в намерении украсить образ согласно с Первообразом, в полном свете осиять его Божественными дарованиями, а не гнусными чертами души, утрачивающей в себе лепоту.

Ибо, по слову Апостола, кто исполнил весь Закон, согрешил же во едином, бысть всем повинен (Иак. 2:10), как и в прочем, что требуется Законом, естественно не достигший совершенства, в котором преуспеть потщимся во славу все и всем подающего Бога. Аминь. Будите убо вы совершени, - говорит Спаситель, - якоже Отец ваш Небесный совершен есть (Мф. 5:48). Ему слава вовеки. Аминь.