А. Г. Брикнер. История Петра Великого

Иллюстрированное издание

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Глава I. Детство Петра (1672—1689)

 

         Отец и дед Петра не отличались особенными дарованиями, силою воли и богатством идей. Нельзя сказать, чтобы первый государь из дома Романовых, Михаил Феодорович, был обязан возведением на царство выдающимся личным качествам: тут главным образом действовали семейные связи. Зато отец первого царя, патриарх Филарет, игравший некоторое время роль регента, действительно был способным государственным человеком. О характере и личности Михаила мы знаем немного. Придворный этикет, господствовавший в то время и стеснявший свободу государя, не благоприятствовал развитию в нем самостоятельности и воли. К тому же, как кажется, в первое время царствования Михаила его власть была ограничена отчасти боярами. Михаил не принимал личного участия в войнах с Польшею и Швециею и в подавлении анархических элементов в государстве. Внешняя политика этого государя заключалась главным образом в обороне против перевеса соседних стран. Надежда на успешные наступательные действия против Польши, при помощи иноземных наемников, оказалась тщетною. Нужно было довольствоваться тем, что после страшных бурь междуцарствия и польского нашествия страна мало-помалу отдыхала и приобретала свежие силы. Значительных преобразований внутри страны не происходило.

         Подобно отцу, Алексей чуть не мальчиком вступает на престол; подобно отцу, имея сорок лет с небольшим, он сходит в могилу. Алексей был богаче одарен способностями, чем Михаил; его царствование было ознаменовано предприимчивостью во внешней политике и некоторыми преобразованиями внутри государства; сюда относятся «Уложение» и разные постановления в области церковного быта.

         Хотя Алексей и не был лишен дарований, однако же не обладал ни смелостью соображения, ни силою воли. Главными чертами в его характере были кротость и некоторая патриархальность в обращении с окружавшими

Царь Алексей Михайлович.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

его лицами; но эти качества не мешали ему подчас собственноручно расправляться с людьми, навлекшими на себя чем бы то ни было его гнев; такие эпизоды, между прочим, происходили даже с царским тестем, Ильею Даниловичем Милославским. Алексей не имел достаточной силы воли для удаления людей недостойных его доверия; впрочем, бывали случаи, когда он выдавал на растерзание разъяренной черни сановников, употреблявших во зло свою власть. В первое время своего царствования, бывши еще юношею, царь не раз видел страшные вспышки гнева народа, толпою окружавшего царя и жаловавшегося на притеснения воевод. Он сам был любим народом, но многие из его сановников делались предметом общей ненависти.

         Царь Алексей принимал личное участие в войнах со Швециею и Польшею. В этих походах, а также в страсти к охоте, у него обнаруживается гораздо бóльшая подвижность и предприимчивость, нежели у его отца, Михаила, или у его сына, Феодора; однако в Алексее не замечается и следа той неутомимой рабочей силы, которою отличался Петр. Алексей был верным слугою церкви, благочестиво и строго соблюдавшим все религиозные обязанности, любил заниматься чтением богословских книг, употреблял в своих письмах церковные обороты, но в то же время он нередко нарушал правила строго-определенного придворного этикета. Подобно знаменитому императору Фридриху II из дома Гогешптауфенов, он был автором сочинения о соколиной охоте; в его частных письмах к разным лицам проглядывает некоторая мягкость и гуманность. Воспитание своих детей он поручил отчасти польским наставникам. До нас дошли кое-какие приписываемые царю стихи. По временам, освобождаясь от правил монашеского аскетизма, обыкновенно соблюдаемых царями, он любил шутить и веселиться, забавляться драматическими представлениями и музыкою.

         В последнее время царствования Алексея, а также во время шестилетнего царствования Феодора (1676—1682), замечается уже указанное влияние малороссийско-польской цивилизации на Россию. В продолжение многолетних войн, бесконечных дипломатических переговоров с поляками, русские многому научились у последних. В русском языке в это время встречаются полонизмы. Русский резидент в Польше, Тяпкин, настоящий москвитянин, страдавший тоскою по родине, оказался весьма доступным влиянию польской культуры. Его сын воспитывался в польском училище; его донесения царю заключают в себе множество польских выражений и оборотов.

         В самой России в это время играли важную роль малороссийские духовные лица, получившие свое образование в Польше, а также и настоящие поляки. При Михаиле и Алексее мы встречаем у некоторых русских особенную любовь к Польше. К таким почитателям польских нравов принадлежал дядя царя Алексея, боярин Никита Иванович Романов. Он одевал своих слуг в западноевропейское платье и сам являлся иногда в польском костюме. Говорят, что патриарх Никон вытребовал у боярина эти одежды и уничтожил их. Достойно внимания, что этот самый Романов был владельцем знаменитого бота, найденного Петром в сарае в Измайлове и сделавшегося зародышем русского флота.[1]

         Уже в начале XVII века, автор сказания об осаде Троицкого Сергиева монастыря, Аврамий Палицын, сетует на подражание многим «армянским и латинским ересям», на то, что «старые мужы брады своя постризаху, во юноши пременяхуся».[2] За несколько лет до вступления на престол Петра, был обнародован указ, строго запрещавший «перенимать иноземские немецкие и иные извычаи, постригать волосов, носить платье, кафтаны и шапки с иноземных образцов» и пр.[3]

         При Феодоре влияние Польши усиливается. Первая супруга царя, Грушецкая, была виновницею введения реформы относительно платья при дворе и в высших кругах русского общества; по ее влиянию начали в Москве стричь волосы, брить бороды, носить сабли и кунтуши польские, заводить школы, польские и латинские, и пр.[4] Еще при Феодоре было говорено и писано о неудовольствии многих бояр, вызванном этими нововведениями.

         Таким образом, прежнее византийское влияние было отчасти сменено польским, отчасти же и то и другое встречаются вместе. Низшие классы общества, а также духовенство, находятся гораздо более под влиянием византийско-средневековой стихии, уклоняясь от влияния западноевропейской цивилизации, высказываясь одинаково резко, как против польско-латинской, так и против германско-протестантской культуры. Зато светские элементы высшего общества по необходимости начали учиться у Западной Европы.

         Вопрос о том, какого рода западноевропейское влияние должно было иметь перевес в центре государства, был самым важным, роковым вопросом.

         При Феодоре можно было считать вероятным окончательный перевес средневековой католической науки, пробившей себе путь в Россию через Польшу и Малороссию. Люди, подобные Симеону Полоцкому, прибывшему в Россию при царе Алексее и сделавшемуся наставником детей царя от первого брака, были представителями эрудиции, основанной на отвлеченных науках риторики, философии и богословия прежних веков. В этом отношении достойно внимания то предпочтение, с которым некоторые лица при московском дворе, в том числе Феодор и София, занимались церковною историею. Сын Петра, Алексей, — и эта черта характеризует, между прочим, бездну, открывшуюся впоследствии между отцом и сыном, — особенно охотно занимался чтением церковно-исторического сочинения Барония и делал из него выписки. Это направление некоторым образом классического, по крайней мере основанного на латинском языке, воспитания было диаметрально противоположно тому реальному обучению, которое русские могли приобрести от германского и протестантского мира. Многое зависело от решения вопроса, кто будет главным наставником России: Рим ли со своими отцами церкви и иезуитами, со своим латинским наречием и схоластикою, или те народы, которые упорно боролись против перевеса Рима, Габсбургцев, Испании, т. е. англичане, голландцы, немцы, — те народы, которых умственное и политическое развитие в эпоху реформации было выражением всестороннего прогресса человечества. Россия могла примкнуть или к романскому, католическому миру, великому в прошедшем, не забывавшему своих прежних прав и своего прежнего перевеса, державшемуся отсталых понятий о преимуществе империи и иерархии, жившему давними воспоминаниями, сделавшемуся анахронизмом, — или же к другой, северо-западной, обращенной к океану части Европы, к представителям новой идеи о государстве, новой политической системы, открывавшим новые пути в областях государственного и международного права, торговли, промышленности, науки, литературы и колонизации.

         Россия решила этот вопрос в пользу последних народов: она предпочла учиться у новой Европы. Не малороссийские и польские монахи и богословы сделались наставниками Петра, а обитатели «Немецкой» слободы, находившейся у самой столицы и представлявшей собою образчик западноевропейской рабочей силы, предприимчивости и эрудиции.

         Петр вырос не в рутине азиатского придворного этикета, он не получил латинско-схоластического воспитания, которое выпало на долю его брата, Феодора; этим выигрышем он был обязан близости и значению Немецкой слободы, население которой состояло из разнородных элементов, отличалось некоторым космополитизмом и представляло собою нечто вроде микрокосма всевозможных сословий, призваний, национальностей и исповеданий.

         Уже в XVI веке у самой Москвы существовала Немецкая слобода; она сгорела во время междуцарствия и польского нашествия в начале XVII столетия. Указом паря Алексея около середины XVII века предместье это было возобновлено. Религиозные побуждения заставили царя выселить иностранцев, до того времени проживавших в самой столице. Поэтому Немецкую слободу можно сравнить с так называемыми «ghetto», т. е. с теми предместьями некоторых западноевропейских городов, где живут евреи. Тут в XVII веке сосредоточивалась жизнь иностранцев; тут были воздвигнуты лютеранские и реформатские церкви; тут жили врачи и негоцианты, пасторы и офицеры, инженеры и ремесленники. Население Немецкой слободы состояло главным образом из шотландцев, англичан, голландцев, немцев и пр. Здесь встречались несколько утонченные нравы, непринужденная обходительность, умственные интересы. То обстоятельство, что иностранцы жили особо, препятствовало их обрусению; они представляли собою своеобразный элемент и служили друг другу опорою при сохранении национальных и религиозных особенностей, при удовлетворении нравственных, научных и литературных потребностей.

         До известной степени здесь существовали национальные, религиозные и политические партии; но такого рода антагонизм был смягчен космополитизмом, свойственным вообще колониям. Слобода находилась под влиянием умственного развития Западной Европы. Здесь было много знатоков латинского языка; английские дамы Немецкой слободы выписывали из своей родины романы и драмы; шотландец Патрик Гордон, игравший в Немецкой слободе в течение нескольких десятилетий весьма важную роль, старался узнавать о всех усовершенствованиях в области механики, технологии, картографии на западе Европы, о разных сообщениях, делаемых в лондонской «Royal Society». Жители Немецкой слободы находились в чрезвычайно оживленной переписке со своими родными и знакомыми на родине; весьма часто они предпринимали поездки заграницу по разным причинам, с напряженным вниманием следили за ходом политических событий на западе Европы, например, за событиями английской революции, войны между Англиею и Голландиею и т. д. Все это свидетельствует о том, что Немецкая слобода могла содействовать сближению русских с Западною Европою и сообщать России результаты западноевропейской культуры.[5]

Немецкая слобода.

С гравюры Генриха де-Витта, начала XVIII столетия.

Немецкая слобода.

С гравюры Генриха де-Витта, начала XVIII столетия.

         Немецкой слободе было суждено служить звеном между Западною Европою и Петром во время его юношеского развития. На пути, пройденном Россиею от более азиатской нежели европейской Москвы XVII века до более европейского нежели азиатского Петербурга XVIII века, Немецкая слобода была, так сказать, важнейшею станциею.

         И до Петра уже было заметно влияние Немецкой слободы на некоторых представителей русского общества. Были в России люди, которые не разделяли мнения духовенства, ненавидевшего иностранцев, как еретиков, и черни, оскорблявшей «немцев» и иногда даже мечтавшей об уничтожении всей Немецкой слободы с ее жителями; были в России люди, которые умели ценить превосходство западноевропейской культуры и были склонны к учению под руководством иностранцев.

         Таким представителем прогресса может служить боярин Артамон Сергеевич Матвеев. Он пользовался особенным доверием царя Алексея, который часто посещал дом Матвеева, где, по преданию, познакомился с Натальею Кирилловною Нарышкиной, матерью Петра. Матвеев стоял у колыбели Петра, дарил ему разные игрушки, в том числе повозку с маленькими лошадками. Когда Петру уже минуло десять лет, Матвеев, почти на глазах юного государя, был убит стрельцами. Его личность должна была принадлежать к самым сильным детским воспоминаниям Петра.

         Отец Матвеева был когда-то русским послом в Константинополе и в Персии, а его сын в течение Северной войны находился русским дипломатом в Париже и Вене, в Гааге и Лондоне. Он сам оказал царю существенные услуги во время приобретения Малороссии. При довольно затруднительных обстоятельствах он, в качестве дипломата и полководца, отстаивал могущество и честь России. Заведуя Посольским приказом, он был, так сказать, министром иностранных дел. Один путешественник-иностранец прямо называет его «первым царским министром». Довольно часто в доме Матвеева, украшенном различными предметами роскоши, заимствованными у Западной Европы, происходили переговоры с иностранными дипломатами. При опасности, грозившей царству со стороны Стеньки Разина, он давал царю мудрые советы. Матвеев заботился об интересах внешней торговли; заведуя Аптекарским приказом, он постоянно находился в сношениях со многими иностранными хирургами, докторами и аптекарями, служившими в этом ведомстве. Жена Матвеева, как говорят, была иностранного происхождения. Его сын получил весьма тщательное воспитание, учился разным языкам и приобрел такую широкую эрудицию, что даже Лейбниц с особенною похвалою отзывался о его познаниях.[6] В обществе хирурга Сигизмунда Зоммера, многолетнею практикою приобретшего в России значение и состояние, а также молдаванина Спафария, который служил в Посольском приказе и в то же время учил сына Матвеева греческому и латинскому языкам, любознательный боярин занимался естественными науками. Противники Артамона Сергеевича воспользовались этим обстоятельством в первое время царствования Феодора Алексеевича для того, чтобы погубить ненавистного боярина. Его обвиняли в колдовстве, в общении со злыми духами. По случаю ссылки своей на крайний север Матвеев, в письме к царю Феодору, говорил о написанных им исторических сочинениях, в которых трактовалось о титулах и печатях русских государей, о вступлении на престол царя Михаила и пр.[7] В какой мере царь Алексей любил Матвеева, видно из выражения царя в письме к последнему, в котором Алексей просит находящегося в отсутствии сановника возвратиться скорее, так как царь и его дети без Матвеева осиротели.

 

Детский возок Петра Великого.

С рисунка в книге Говарда «The Russian Empire».

 

         Рассказ о том, как царь Алексей, овдовев, познакомился в доме Матвеева с Натальею Кирилловною Нарышкиной, на которой и женился, в частностях имеет несколько легендарный характер. Этот рассказ основан на семейном предании; однако, само по себе, это предание кажется правдоподобным: оно соответствует близким сношениям царя с Матвеевым и Матвеева с Нарышкиными, а также и некоторым намекам одного иностранца, во время свадьбы Алексея находившегося в Москве и немного позже издавшего сочинение о России.[8]

         Известно, что знакомиться с невестою как бы частным человеком, в частном доме было не в обычае у русских царей. Правилом при женитьбах царей были торжественные смотры множества красавиц, между которыми царь выбирал для себя сожительницу. Известно, как часто при подобных случаях между различными семействами происходили страшные крамолы и даже преступления. Невесты, удостоенные выбора, при царях Михаиле и Алексее были не раз «испорчены» родными своих соперниц, со всем своим семейством ссылаемы в Сибирь; путем поклепов, доносов, разные семейства преследовали и губили друг друга.

 

Боярин Артамон Сергеевич Матвеев.

С гравированного портрета, приложенного к его жизнеописанию, изд в 1776 г.

 

         Что-то похожее происходило и при женитьбе царя Алексея на Наталье Кирилловна. Как кажется, смотр невестам, устроенный по обычаю, на этот раз был пустою формальностью. Явились доносы на Матвеева; произведено следствие; дядя одной соперницы Натальи Кирилловны был подвергнут пытке. Бумаги этого дела лишь отчасти сохранились, однако мы узнаем из них о мере гнева противников Матвеева на выбор царя Алексея.[9]

         Свадьба царя была отпразднована 22-го января 1671 года; 30-го мая 1672 года родился Петр.

         Вскоре обнаружился антагонизм между родственниками первой супруги Алексея, Милославскими, и их приверженцами, с одной стороны, и Нарышкиными и Матвеевым — с другой. Здесь, разумеется, не было столкновения политических партий; антагонизм основывался на частных, семейных интересах. Началась борьба, окончившаяся падением Матвеева.

         Сохранились кое-какие известия, свидетельствующие о том, что и непричастные к этим событиям современники не вполне оправдывали образ действий Матвеева. Так, например, в одной польской брошюре о стрелецком бунте 1682 года рассказано, что Матвеев преследовал в последнее время царствования Алексея детей от первого брака царя. Театральные представления при дворе, как кажется, служили Матвееву иногда средством для оскорбления своих противников. Когда давали пьесу «Юдифь и Олоферн», в Амане, повешенном по приказанию Артаксеркса, хотели узнавать кого-то из Милославских. В Мардохе приметен был Матвеев. Есфирь напоминала царицу Наталью Кирилловну.[10]

         В вышеупомянутой польской брошюре рассказано также, что Матвеев, когда умирал царь Алексей, старался возвести на престол четырехлетнего Петра, помимо Феодора Алексеевича. Едва ли можно верить этому слуху: по крайней мере после падения Матвеева между обвинениями, взведенными на него противниками, не встречается ничего подтверждающего этот рассказ.[11]

         Нам неизвестно, как распорядился царь Алексей относительно престолонаследия, но Феодор Алексеевич без всякого затруднения вступил на престол, и влияние и значение Матвеева и царицы Натальи вскоре кончились.

         Впрочем, Матвеев пал не тотчас после кончины Алексея, что также может служить доказательством невероятности обвинения его в преступной агитации в пользу Петра. Несколько месяцев еще и при Феодоре Алексеевиче он заведовал внешнею политикою царства. Образ действий противников Матвеева, преследовавших и погубивших его путем коварства, скорее свидетельствует о его невинности.

         Без формального обвинения, без правильного судебного следствия, Матвеев прежде всего был отрешен от должности начальника Аптекарского приказа; затем лишился и звания заведующего иностранными делами; наконец был сослан. О мелочности крамол, направленных против Матвеева, свидетельствует то обстоятельство, что в мерах, принятых против павшего боярина, занимает весьма видное место жалоба датского резидента о долге в размере 500 рублей за проданное Матвееву вино. Посыпались на Матвеева упреки в том, что он будто занимался колдовством, вызывал злых духов и покушался отравить царя Феодора. Главными доносчиками явились некоторые слуги Матвеева.

         Он старался оправдываться, указывал на противоречия в обвинениях противников, на несостоятельность показаний подвергнутых пытке лиц, на недобрую репутацию одного из главных обвинителей, датского резидента. Из сборника оправдательных посланий боярина мы узнаем, что в то время занятия естественными науками, чтение какой-нибудь фармацевтической книги могли считаться преступлением. При таких уголовных случаях и с одной и с другой стороны аргументация основывалась на теории о волшебстве и злых духах, причем встречались бесчисленные ссылки на Священное Писание и творения Святых Отцов.[12]

         Мы не знаем, были ли противники Матвеева убеждены в его вине или нет. Как бы то ни было, но он лишился всего состояния и был сослан сначала в Пустозерск, затем в Мезень.

         Не один Матвеев был обвиняем в покушении на жизнь царя Феодора. Допрашивали о том же и ближайших родственников царицы Натальи Кирилловны. Голландский резидента Келлер все это считал «злостною выдумкою о мнимом заговоре».[13]

         В кружках иностранцев рассказывали, что Матвеева обвиняли в желании сделаться царем,[14] что, после отправления братьев Натальи Кирилловны в ссылку, можно ожидать заключения в монастырь самой царицы.

         Однако еще при жизни Феодора Алексеевича произошла перемена в пользу Матвеева.

         Уже в 1678-м году рассказывали, что князь Долгорукий, бывший главным воеводою в Чигиринских походах, старался убедить царя в необходимости возвращения Матвеева из ссылки, что двор нуждался в советах опытного государственного деятеля и что при дворе по поводу этого происходили оживленные прения. Голландский резидент, сообщающий некоторые частности этих событий, прибавляет, что в случае возвращения из ссылки Матвеева можно ожидать весьма важных перемен в государстве.[15]

 

Царица Наталья Кирилловна.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         Прошло, однако, два-три года до смягчения участи Матвеева и Нарышкиных. Вторая супруга царя Феодора, Марфа Апраксина, крестница Матвеева, хлопотала о его помиловании. Ему дозволили возвратиться в свое имение, Лух, находившееся в нынешней Костромской губернии, в 600 верстах от столицы. Здесь он получал от своих приверженцев ежедневно известия о ходе дел в столице, где в ближайшем будущем можно было ожидать кончины царя. Келлер писал Генеральным Штатам 25 апреля 1682 года: «В случае кончины его величества, без сомнения, тотчас же будет отправлен курьер к Матвееву с приглашением без замедления приехать в столицу для отвращения смут, беспорядков и несчастий, которые могли бы произойти при борьбе родственников царя между собою. Намедни прибыли сюда отец и сын Нарышкины, а другого Нарышкина, еще более обвиняемого, ожидают на днях; таким образом, все здешние обстоятельства принимают совершенно иной вид».

 

Никита Моисеевич Зотов.

С гравированного портрета Осипова.

 

         Предсказания Келлера сбылись. Царь умер, и в Лух поскакал гонец за Матвеевым. Двор был разделен на две враждебные партии. На одной стороне находились дети от первого брака Алексея и их родственники, Милославские, на другой — Петр, Нарышкины и некоторые деятели последнего времени царствования Феодора, например, Языков, Лихачев и др.

         Таково было состояние двора в первые годы жизни Петра. Его судьба в это время подвергалась многим превратностям. При жизни Алексея, он и мать его пользовались особенно выгодным положением при дворе. Вместе с падением Матвеева многое изменилось и в житье-бытье Натальи Кирилловны и Петра. Они жили в Преображенском, в некотором отдалении от двора. Нет сомнения, что мать царевича страдала от такого пренебрежения к ней; для ее сына большая свобода и отсутствие строгого придворного этикета в Преображенском могли считаться немалой выгодою. Обыкновенно царевичи на Руси до пятнадцатилетнего возраста содержались как бы узниками в Кремле. Петр вырастал на свежем воздухе, в окрестностях столицы.

 

Страница из учебной тетради Петра Великого.

Со снимка, приложенного к «Истории Петра Великого» Устрялова.

Минуты вынимаются такъ (въ радусе 60 минут) и буде минуты которыя солнце покажет болше декълинациевых минут и их вынимат просто (супстракциею) а буде декълинациевы минуты болше и тогъда занят один градус и прибавит ктем минутом которыя солнце покажет и вынимать также (супъстракъциею).

 

         О первых годах жизни Петра сохранилось два рода источников: архивные дела и легендарные сказания. Последние, повторяемые бесконечно в продолжение XVIII века и поныне, представляют историю детства Петра в каком-то идеальном свете, заключают в себе множество небылиц о баснословных дарованиях царственного ребенка и не заслуживают почти никакого внимания. Совсем иное значение имеют кое-какие документы, изданные в последнее время и дающие нам довольно точное понятие о некоторых подробностях детства Петра. Мы узнаем, что юный Петр был окружен карлами и карлицами, что его первый наставник, подьячий Зотов, велел изготовлять для царевича так называемые «куншты», т. е. картинки для наглядного обучения; мы узнаем, что между игрушками Петра занимало видное место разного рода оружие и что для него писались иконы; все это не представляет собою ничего особенного и было обыкновенным явлением в отроческой жизни царских детей.

         Однако число предметов, изготовленных для обучения и увеселения царевича, довольно значительно. Сохранились имена ремесленников, токарей, маляров и пр., которые участвовали в изготовлении этих предметов, стрел, саблей и пушек. Особенного внимания достойно то обстоятельство, что, как видно из архивных данных, в то время, когда Петру исполнилось двенадцать лет, ко двору были поставляемы для царевича разные ремесленные орудия, как то: инструменты для каменной работы, для печатания и переплета книг, а также верстак и токарный станок. Впоследствии, в 1697 году, курфюрстина София Шарлотта заметила, что Петр может считаться знатоком в четырнадцати ремеслах; епископ Бёрнет, в Англии, в 1698 году, порицал Петра за особое пристрастие его к ремесленным занятиям. Архивные данные, относящиеся к детству Петра, свидетельствуют о том, что он уже в ранних летах особенно охотно занимался техникою ремесл и отличался направлением реального обучения в противоположность брату Феодору, получившему в свое время главным образом богословское образование. Зато рассказы тех собирателей анекдотов, которые обращают особенное внимание на солдатские игры царевича, не имеют особенного значения.[16]

         Во всяком случае, первоначальное обучение Петра было каким-то случайным, несистематическим и неосновательным. Из учебных тетрадей Петра, рассмотренных Устряловым и отчасти сообщенных этим ученым в приложениях к своему труду, мы видим, что Петр был уже юношею, когда начал заниматься основаниями арифметики. Ошибки правописания в тысячах собственноручных писем, набросков и выписок Петра, свидетельствуют также о недостаточности элементарного его обучения. Императрица Елизавета рассказывала Штелину, как ее отец однажды, застав своих дочерей, Анну и Елизавету, за учебным уроком, заметил, что он сам в свое время, к сожалению, не имел случая пользоваться выгодами основательного учения.[17]

         В четыре года Петр, через ссылку Матвеева, лишился друга и покровителя, который лучше всякого другого мог бы позаботиться о воспитании царевича. В то время, когда кончина Феодора открыла десятилетнему Петру путь к занятию престола, можно было надеяться, что Матвеев, опытный государственный деятель и многосторонне образованный западник, сделается наставником и руководителем молодого государя.

         Вышло иначе. В ближайшем будущем Матвеева ожидала страшная катастрофа. Последовали потрясающие события весны 1682 года.

 

 

Глава II. Кризис 1682 года

 

         Государственное право тогдашней России заключало в себе пробел: недоставало закона относительно престолонаследия. Всего лишь несколько десятилетий прошло со времени вступления на престол дома Романовых. До этого события в России бывали неоднократно случаи нарушения правильности в порядке наследия престола. По смерти царя Феодора Ивановича царем сделался Борис Годунов, благодаря коварству и искусственно устроенным народным демонстрациям. Лжедимитрий пробил себе дорогу к престолу с оружием в руках. Василий Шуйский был выкрикнут царем партиею бояр, что может быть названо революционною мерою, а отнюдь не выбором. Вступление на престол Михаила Феодоровича Романова было также чрезвычайным событием, соответствовавшим неправильности предшествовавших фактов. Котошихин замечает, что даже при вступлении на престол царя Алексея Михайловича происходило нечто вроде выбора государя.[18] При вступлении на престол Феодора Алексеевича ожидали также, что дело не обойдется без затруднений. Когда умер Феодор Алексеевич, не было сделано никакого предварительного распоряжения о престолонаследии. В 1682 году в особенности обнаружилось неудобство отсутствия постановлений о престолонаследии; не было предусмотрено случая болезни, или несовершеннолетия тех лиц, которых можно было иметь в виду для возведения на престол, и необходимого при таком обстоятельстве регентства. Решение вопроса о наследнике и регентстве зависело от исхода упорной борьбы личных, противоположных один другому интересов. Является раздор в царской семье. Двор делится на партии. Борьба Нарышкиных с Милославскими, невозможная при жизни царя Алексея, но начавшаяся уже при царе Феодоре, запылала, вследствие упразднения престола в 1682 году.

         Достойно внимания, что за несколько лет до этих событий известный «Серблянин», Юрий Крижанич, в своих сочинениях, писанных для царей, Алексея и Феодора, указывал на необходимость определения точных правил о престолонаследии как на единственное средство отвратить ужасную опасность, грозящую государству при каждой перемене на престоле. Он говорил о несчастиях, постигших Россию в начале XVII века от недостатка точного и ясного закона о престолонаследии, указывал на смуты, случившиеся на Западе после кончины Людовика Благочестивого (в 840 году), причем старался обращать внимание читателей на опасность, заключающуюся в предпочтении при замещении престола младших братьев старшим. Крижанич выставляет на вид, что нужно самым точным образом предварительно определить меру умственной или физической слабости, исключающих для наследника возможность вступления на престол. Вся эта аргументация ученого публициста обставлена примерами из истории различных народов. Особенно любопытно замечание, что подобные пробелы в государственном праве дают войску возможность вмешиваться в решение вопроса о престолонаследии, причем указано на образ действий янычар в Турции, преторианцев в Риме.[19]

         Рассуждения Юрия Крижанича оказались как бы пророчеством событий 1682 года. Борьба за престол являлась неминуемою.

         В первые годы жизни положение Петра, при соперничестве Милославских с Нарышкиными, было очень невыгодно и в некоторых отношениях даже опасно. Родные братья царицы Натальи Кирилловны находились в ссылке; сама она подвергалась всяческим оскорблениям.

         Тем не менее, в первые же дни после кончины царя Феодора Алексеевича дела необыкновенно быстро устроились в пользу Петра.

         Феодором Алексеевичем, как мы уже сказали, не было сделано никакого распоряжения касательно престолонаследия. Быть может, его до последнего времени не покидала надежда иметь сына. Теперь же приходилось решить вопрос, кому царствовать: пятнадцатилетнему, хворому, слабоумному, почти совершенно лишенному зрения Ивану или десятилетнему Петру?

         Двор был разделен на две партии. На одной стороне группировались представители правительства при царе Феодоре: Лихачев, Языков, Апраксин; они желали воцарения Петра; на другой были Милославские, желавшие перевеса своих родственников, детей от первого брака царя Алексея.

         Хотя, как это видно из донесений голландского резидента Келлера, и можно было ожидать скорой кончины царя Феодора, все-таки подобное событие, кажется, застало врасплох враждебные друг другу группы при дворе. Милославские оказались неприготовленными к действиям; приверженцы же Петра думали, что при провозглашении нового царя дело дойдет даже до ножей. По свидетельству одного современника, Долгорукие и Голицыны, отправляясь во дворец на царское избрание, поддели под платье панцири.[20]

         Как и прежде в подобных случаях, так и в 1682 году, решением вопроса о престолонаследии руководил патриарх. Как только скончался царь Феодор, 27-го апреля, в 4 часу по полудни, патриарх с архиереями и вельможами вышел в переднюю палату и предложил вопрос: кому из двух царевичей вручить скипетр и державу? Присутствующие отвечали, что этот вопрос должен быть решен всех чинов людьми Московского государства. Весьма вероятно, что они имели в виду придать этим бóльшую силу избранию Петра. Патриарх с духовными лицами и вельможами вышел на крыльцо, велел народу собраться на площади и спросил: кому быть на царстве? Раздались крики: «Быть государем царевичу Петру Алексеевичу!». Раздался голос и в пользу Ивана, но тотчас же был заглушен.

         Очевидно, дело было решено раньше, до обращения к случайно собравшейся у крыльца толпе, названной «всех чинов людьми Московского государства». Нет сомнения, что приверженцы Нарышкиных в данную минуту были гораздо сильнее партии Милославских. Достойно внимания то обстоятельство, что ни в официальном документе, в котором рассказано это событие, ни в подробном описании современника и свидетеля, а к тому же сторонника партии Милославских, Сильвестра Медведева, ни слова не говорится, почему не было обращено внимания на права Ивана.[21] Только несколько позже, после кровопролития в половине мая, при совершенно изменившихся обстоятельствах, был составлен другой официальный рассказ о событии 27-го апреля, совсем не сходный с первым [22] и не заслуживающий доверия.

         Голос, крикнувший в пользу Ивана и тотчас же заглушенный, принадлежал Сумбулову, который, по рассказу одного современника, вскоре после кризиса, в мае, был удостоен за этот подвиг звания думного дворянина. Показание это подтверждается архивными данными.[23]

 

Царь Иван Алексеевич.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         Таким образом, на этот раз о правах Ивана не было речи. Точно также и вопрос о регентстве оставался открытым.

         Вся Москва в тот же день присягнула десятилетнему царю, а за Москвою и вся Россия беспрекословно. Было лишь одно исключение. Между бумагами, относящимися к делу присяги, мы находим следующую заметку: «Того ж числа учинились сильны и креста не целовали стрельцы Александрова приказа Карандеева; и Великий Государь указал к ним послать уговаривать окольничего князя Константина Осиповича Щербатова, да думного дворянина Веденихта Андреевича Змеева, да думного дьяка Емельяна Украинцева, и их уговорили, и они крест Великому Государю целовали».[24]

 

Присяга русских в XVII столетии.

С гравюры того времени.

 

         Новое правительство — кажется, тут действовала главным образом мать Петра — позаботилось прежде всего сообщить о случившемся Матвееву. Между тем агитация в пользу прав Ивана усилилась. Через две недели после избрания Петра вспыхнул мятеж в Москве. Незадолго до этой смуты состоялся приезд Матвеева в Москву и последовало назначение брата царицы Натальи, Ивана Кирилловича Нарышкина, боярином и оружейничим.[25]

         В то же время выступает на сцену старшая сестра юного Петра, царевна Софья Алексеевна, родившаяся в 1657 г. Если принять в соображение чрезвычайно неблагоприятные условия, при которых вообще тогда в Московском государстве вырастали царевны, если вспомнить о ничтожной роли, которую играли другие женщины царского семейства, то мы, судя по образу действий Софьи с 1682 по 1689 год, не можем сомневаться в ее способностях и чрезвычайной смелости. Рассказы о ее красоте, встречающиеся в записках таких путешественников,[26] которые были в России несколько позже, противоречат замечаниям людей, имевших случай видеть царевну.[27] Никто не отрицал в ней дарований и вместе с тем честолюбия и властолюбия. Андрей Артамонович Матвеев замечает, что героинею ее воображения была греческая царевна Пульхерия, которая, взявши власть из слабых рук брата своего, Феодосия, так долго и славно царствовала в Византии.[28]

         Можно считать вероятным, что эпоха царствования Феодора Алексеевича была полезною политическою школою для царевны Софьи. Она имела возможность сблизиться с передовым, просвещенным и широко образованным русским человеком того времени, князем Василием Васильевичем Голицыным, которого страстно полюбила. Многому она могла научиться от князя Хованского и от своих родственников, Милославских. Довольно важное значение в воспитании царевны имел известный богослов Симеон Полоцкий. Одним из самых ревностных приверженцев ее был монах Сильвестр Медведев, считавшийся глубоко ученым человеком и бывший первым библиографом в России.

         Люди, восхвалявшие Софью, сравнивали ее с Семирамидою и с английскою королевою Елизаветою. Средства, употребляемые ею для достижения желанных целей, для захвата власти и удержания ее, не всегда соответствовали началам нравственности. Чем менее интересы партии Милославских вообще, и царевны Софьи в особенности, были обеспечены законодательством и положительным правом, чем затруднительнее и опаснее было положение, в котором находились царевна и ее ближайшие родственники, тем легче эти сторонники прав Ивана, оскорбленные избранием Петра в цари, могли думать о разных мерах для того, чтобы войти в силу, получить влияние, занять положение в государстве. При довольно подробных и достоверных сведениях, которые мы имеем об образе действий Софьи и ее приверженцев, должно считать неудавшеюся сделанную недавно попытку оправдать во всех отношениях царевну.[29]

         В разных рассказах современников встречаются данные о том, что Софья старалась возбудить волнение в народе и что в день погребения царя Феодора она удивила всех, шествуя за гробом в собор, вопреки обычаю, не допускавшему царевен участвовать в подобных церемониях. Напрасно отговаривали ее, доказывали неприличие подобного поступка, — Софья никого не послушала и, говорят, обратила на себя внимание народа громкими воплями. Когда царица Наталья, с сыном Петром, вышла из собора до окончания службы, Софья отправила монахинь к царице с выговором за такое невнимание к памяти царя Феодора. По окончании погребения Софья, идя из собора и горько плача, обращалась к народу с такими словами: «видите, как брат наш, царь Феодор, неожиданно отошел с сего света: отравили его враги зложелательные; умилосердитесь над нами сиротами; нет у нас ни батюшки, ни матушки, ни брата; старший брат наш, Иван, не выбран на царство; а если мы перед вами или боярами провинились, то отпустите нас живых в чужие земли, к королям христианским». Слова эти, по рассказу современника, произвели сильное впечатление на народ.[30]

         Как бы то ни было, антагонизм между Софьею и ее приверженцами, с одной стороны, и Натальею Кирилловною, Петром и их сторонниками — с другой, обнаружился тотчас же после кончины Феодора и избрания Петра. Несмотря на некоторые противоречия в рассказах современников и на пробелы в историческом материале, нельзя сомневаться в том, что партия Милославских употребляла разные усилия, чтобы приобрести значение наряду с господствующей партией Нарышкиных или даже, буде возможно, вытеснив последних, занять первое место в государстве. Нельзя сомневаться и в том, что Софья и ее ближайшие родственники для этой цели воспользовались стрелецкою смутою, начавшеюся в самое последнее время царствования Феодора. Не нужно было для устранения противников возбуждать бунт: оставалось лишь дать волнению уже и без этого раздраженного войска известное направление и указать на те жертвы, гибель которых могла казаться выгодною для ищущих власти.

 

Царевна Софья Алексеевна.

С портрета, находящегося в Романовской галерее.

 

         Волнение в стрелецком войске началось, как мы уже сказали, еще при жизни царя Феодора. Нет сомнения, что жалобы стрельцов на недостатки военной администрации, на недобросовестность полковников имели основание. Стрельцам не давали следуемых им денег; их принуждали к работам, не входившим в круг их обязанностей.

         При этом, как довольно часто и прежде, обнаружилась изумительная слабость правительства. Не раз, особенно в начале царствования Алексея Михайловича, правительство предоставляло разъяренной толпе наказывать недобросовестных сановников, так что обвинители становились палачами. То же самое случилось и в 1682 году. По распоряжению правительства, обвиняемые стрелецкие полковники были наказаны отчасти самими стрельцами, отчасти в присутствии стрельцов, причем мера наказания зависела главным образом от последних.[31]

         Такой слабости правительства можно было удивляться тем более, что уже и прежде происходили частые случаи нарушения или, вернее, отсутствия дисциплины в стрелецком войске. В Чигиринских походах при царе Феодоре, как и потом в Азовских походах, стрельцы оказались плохими воинами. И во время бунта Стеньки Разина стрелецкое войско обнаруживало некоторую склонность к своеволию и непослушанию. Стрельцы, благодаря своим привилегиям, составляли касту в государстве и, не будучи воинами по призванию, гораздо более обращали внимания на занятия торговлею и промышленностью, нежели на ратное дело; между ними были люди знатные и зажиточные; они сплотились в организованную корпорацию, они через депутатов привыкли заявлять о своих нуждах и жалобах. Все это легко могло сделаться весьма опасным во время неопределенного положения правительства, в минуту перемены на престоле. Недаром Юрий Крижанич за несколько лет до 1682 года говорит о революционных действиях преторианцев и янычар. Недаром один из иностранцев-современников называл стрельцов русскими янычарами.

         Наказание некоторых стрелецких полковников совершилось в первые дни царствования юного Петра. Страсти разгорелись. Произошло убиение нескольких полковников любимым тогда способом: несчастных встаскивали на башни и оттуда сбрасывали на землю. Главный начальник стрелецкого войска, князь Долгорукий, не был в состоянии успокоить мятежников. В такое время орудие, которым до того располагало правительство для сохранения тишины и порядка, легко могло обратиться против самой власти. Сила была в руках войска. От него зависело, кого признать настоящим правительством. Для лиц, недовольных избранием Петра в цари, стрельцы могли сделаться лучшими союзниками.

         Трудно решить вопрос: родилось ли в рядах стрельцов, независимо от каких-либо внушений со стороны Милославских, сомнение в законности нового правительства, или же справедливо показание Матвеева, утверждающего, что Милославские распространением разных ложных слухов старались вооружить стрельцов против Нарышкиных? Мы видели, что уже в первый день царствования Петра один полк не хотел присягать младшему царевичу.[32]

         Петр сам впоследствии указывал на Ивана Милославского как на главного виновника кровопролития, начавшегося 15-го мая. Это мнение соответствует подробным рассказам Андрея Артамоновича Матвеева о крамолах Ивана Милославского, о гнусных средствах, употребленных им с целью погубить Нарышкиных и вообще сторонников исключительных прав Петра. Нельзя не считать рассказ Матвеева правдоподобным: и прежде при таких случаях отчаянной вражды между различными семействами или отдельными лицами распространяемы были ложные слухи о действиях людей, обреченных на гибель. Доносы и поклепы весьма часто бывали в ходу в Московском государстве. Не мудрено, что в 1682 году были выдумываемы и тщательно распространяемы разные небылицы об отравлении царя Феодора, о стараниях Нарышкиных убить царевича Ивана, о желании Ивана Нарышкина вступить на престол и пр. Если бы даже некоторые подробности в записках Матвеева о ночных сходках у Ивана Милославского, о появлении разных агентов в Стрелецкой слободе и т. п. и подлежали сомнению, то все-таки можно считать вероятным, что стрельцы, поднимая знамя бунта 15-го мая, находились под влиянием высокопоставленных лиц придворной партии. Мы не знаем, каким образом появился в руках стрельцов список тем лицам, которые должны были погибнуть. Одною из первых и главных жертв был друг и советник царицы Натальи, боярин Артамон Сергеевич Матвеев.

         Можно полагать, что царица Наталья Кирилловна с нетерпением ждала прибытия Матвеева. Его приезд 11-го мая был не столько средством спасения многих жертв, сколько сигналом начала кровопролития. Первый прием, оказанный знаменитому государственному деятелю, прожившему несколько лет в ссылке, был благоприятен. С разных сторон ему оказывали уважение. Даже стрельцы всех полков поднесли ему хлеб-соль, «сладкого меду на остром ноже», как выражается сын Артамона Сергеевича в своих «Записках». На дороге в Москву встретили его семеро стрельцов, которые нарочно шли на встречу к нему, чтоб рассказать о волнениях товарищей и об опасности, которая грозит ему от них. Тем более удивительно, что Матвеевым, сколько мы знаем, не было принято никаких мер для предупреждения мятежа. Можно думать, что события 15—17 мая были результатом систематически задуманного, тайно подготовленного заговора.

         15 мая, утром, мятеж вспыхнул. Стрельцы в полном вооружении побежали со всех сторон к Кремлю. Начались убийства, при которых мятежники действовали, очевидно, по предварительно составленному плану, руководствуясь списком жертв, на котором было обозначено не менее 46 лиц. Многочисленною толпою стрельцы явились у Красного Крыльца перед Грановитою Палатою и громко требовали головы Нарышкиных, погубивших будто бы царевича Ивана. Напрасно им был показан царевич Иван в доказательство, что он жив и здоров и что никто его не «изводил»; напрасно выходили к толпе, стараясь ее успокоить, Матвеев и царица Наталья с юным царем Петром. Когда начальник стрелецкого приказа, князь Михаил Юрьевич Долгорукий, грозно крикнул на стрельцов и велел им немедленно удалиться, его схватили, сбросили с крыльца вниз на подставленные копья и изрубили бердышами. Тотчас же после этого и Матвеев погиб подобною же смертью. Царица Наталья спешила укрыться с царевичами во внутренних покоях Кремля. Всякая деятельность правительства прекратилась. Не было никого, кто бы мог или захотел принять какие-либо меры против мятежников. Жизнь всех сановников оказалась в крайней опасности. Судьи, подьячие, приказные люди спрятались, кто где мог. Присутственные места опустели.[33]

         Таким образом, стрельцы могли свирепствовать безнаказанно. Они ворвались во дворец и обыскивали в нем все палаты. В этот день были убиты еще некоторые вельможи, между ними брат царицы Натальи, Афанасий Кириллович Нарышкин. Другим родственникам ее удалось до поры до времени спрятаться в каком-то чулане. Там же находился и молодой сын боярина Матвеева, Андрей Артамонович, которому мы обязаны подробным рассказом об этих событиях. И вне стен Кремля происходили убийства. Погибли известный боярин Ромодановский, думный дьяк Ларион Иванов, управлявший Посольским приказом при царе Феодоре, и другие.

Стрелецкий бунт в 1683 году.

Гравюра Паннемакера в Париже с картины Дмитриева.

         На другой день убийства продолжались. С особенным упорством искали Ивана Нарышкина и иностранца-врача Даниила фон-Гадена, обвиняемого в отравлении царя Феодора Алексеевича. Обоих отыскали не ранее как на третий день бунта и убили самым мучительным образом. Подробности этих происшествий, в особенности гибель Ивана Нарышкина, который, по просьбе некоторых бояр, опасавшихся гнева черни, а также царевны Софьи, был отдан стрельцам на растерзание, рассказаны в записках Матвеева и других современников. Нельзя, однако, сказать, чтобы эти частности заключали в себе что-либо прямо служащее к обвинению царевны Софьи.

 

Стрельцы-начальники.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружения русских войск».

 

         Зато заслуживает внимания следующее обстоятельство, передаваемое в рассказе современника-очевидца, датского резидента, дающее нам возможность составить себе понятие о способе влияния придворной партии на стрельцов. Когда резидент, жизнь которого также находилась в опасности, стоял, окруженный толпою мятежников у Красного Крыльца, князь Хованский, принадлежавший, без сомнения, к приверженцам царевны Софьи, вышел из дворца и обратился к стрельцам с вопросом, не пожелают ли они удаления царицы Натальи от двора? В ответ, разумеется, раздались неистовые крики, что удаление царицы желательно.[34]

 

Стрельцы-рядовые.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружения русских войск».

 

         Из следующих данных можно видеть, что 16-го мая началось фактическое царствование царевны Софьи. Князь Василий Васильевич Голицын  в этот день был назначен начальником Посольского приказа; начальником Стрелецкого приказа сделался князь Иван Андреевич Хованский; начальником приказов: Иноземского, Рейтарского и Пушкарского, был назначен родной дядя царевны, боярин Иван Михайлович Милославский.[35]

         В некоторых случаях мятежники действовали, без сомнения, по собственной воле — подобно тому, как во время бунта Стеньки Разина в мае 1682 года были разграблены правительственные архивы и сожжены в особенности бумаги, относящиеся к крестьянским делам. В старании уничтожить грамоты, на основании которых богатые люди владели крестьянами, можно видеть попытку дать толчок движению низшего класса. Попытка осталась тщетною. Крестьянской войны не было. Но целый ряд чрезвычайно строгих мер, принятых правительством против крестьян после восстановления порядка и тишины, свидетельствует о мере опасности, в которой находились государство и общество в этом отношении.[36]

         После кровопролития еще несколько дней Петр оставался царем один. Пока об Иване не было речи. На деле, однако ж, с самого начала бунта вся власть находилась в руках царевны Софьи. Нарышкины были устранены совершенно. Родственники царицы Натальи или были убиты, или, переодетые в крестьянское платье, бежали из Москвы. Относительно отца царицы в делах встречается следующее замечание: «мая в 18-й день приходили всех приказов выборные люди без ружья и били челом Великому Государю и Государыням Царевнам, чтобы боярина Кириллу Полуектовича Нарышкина указал Великий Государь постричь. И Великий Государь указал его постричь в Чудове монастыре» и пр.[37] Таким, образом, мать Петра оставалась в одиночестве, в беспомощном положении. Многие вельможи, которые могли бы сделаться советниками царицы, пали жертвою мятежа. Торжество Софьи и ее приверженцев было полное.

         Приходилось наградить мятежников, которые во время бунта «положили меж собою ничьих домов не грабить» и казнили тех, которые нарушали это правило. 19-го мая солдаты и стрельцы пришли к дворцу и просили выдать следуемые им деньги, в количестве 240 000 рублей. Затем они требовали, чтобы имения убитых вельмож были конфискованы и розданы мятежникам. Наконец, они указали на некоторых вельмож, которых должно сослать.[38]

         Желания стрельцов были отчасти исполнены. Каждому из них дано по 10 рублей. Кроме того, было велено «животы боярские и остатки опальные ценить и продавать стрельцам самою дешевою ценою, а кроме стрельцов никому купить не велено».[39]

         Эти меры производят впечатление сделки, заключенной между новым правительством и мятежниками. Царевна, таким образом, наградила стрельцов за оказанные ей услуги.

 

Иван Кириллович Нарышкин.

С портрета, находящегося в картинной галерее Н.И. Путилова.

 

         Теперь Софья стояла на первом плане. Несколько лет спустя, в 1697 году, полковник Цыклер рассказывал, как в 1682 году, после побиения бояр и ближних людей стрельцами, царевна призывала его и приказывала, чтобы он говорил стрельцам, чтоб они от смущения унялись «и по тем словам он стрельцам говаривал».[40] В продолжение всей смуты Софья отличалась хладнокровием и решимостью, не раз говорила со стрельцами и заставила их очистить улицы и площади столицы от трупов. Стрелецкое войско, начальником которого сделался Иван Андреевич Хованский, было удостоено почетного названия Надворной пехоты.

 

Стрелецкое знамя.

С фотографии, сделанной с подлинника, хранящегося в Оружейной палате.

 

         При таких условиях скоро должно было кончиться единодержавие Петра. Перемена произошла, по-видимому, по требованию стрельцов; едва ли, однако, можно сомневаться в том, что на них было произведено давление со стороны партии Милославских. Смута началась с распространения слуха об опасности, угрожавшей жизни Ивана. Теперь же стрельцы вздумали отстаивать право Ивана на престол. 23-го мая они прислали во дворец выборных, которые через князя Хованского объявили царевнам, что все стрельцы и многие чины Московского государства хотят видеть на престоле обоих братьев, Петра и Ивана. «Если же кто воспротивится тому, они придут опять с оружием и будет мятеж немалый». Царевны собрали бояр, окольничих и думных людей в Грановитой Палате. Все согласились с требованием стрельцов. Тогда послали за патриархом и властями, призвали также выборных чинов от всех сословий и образовали собор. Некоторые члены решились сказать, что двум царям быть трудно; но другие возразили, что государство получит от того великую пользу, особенно в случае войны: один царь пойдет с войском, другой останется в Москве для управления государством; люди грамотные приводили и примеры из древних времен; ссылались на Фараона и Иосифа, на Аркадия и Гонория, на Василия и Константина, царствовавших совокупно.[41] Собор, определил: «быть обоим братьям на престоле». После этого в Успенском соборе совершено благодарственное молебствие с возглашением многолетия царям Ивану и Петру. Оба они стояли на царском месте рядом.[42]

         Но главная цель еще не была достигнута. Нужно было идти дальше. Стрельцов известили, что царь Иван болезнует о своем государстве, да и царевны сетуют, давая тем понять, что между царями происходят распри. Опять выборные от стрельцов явились во дворец, сказали: «чтобы не было в государских палатах смятения», и требовали, чтобы Иван был первым, а Петр вторым царем. Опять был созван собор (26-го мая) и опять все присутствовавшие согласились исполнить требование стрельцов. Иван сделался первым царем, Петр вторым. Цари угощали по два полка стрельцов ежедневно в своих палатах.

         Наконец, 29-го мая стрельцы объявили боярам, чтобы «правительство, ради юных лет обоих государей, вручить сестре их». По рассказу современника, цари, царицы, патриарх и бояре обратились к Софье с просьбами принять на себя бремя правления. Она, как и следовало в подобных случаях, долго отказывалась, но наконец изъявила готовность сделаться правительницею. «Для совершенного же во всем утверждения и постоянной крепости», она повелела во всех указах имя свое писать вместе с именами царей, не требуя, впрочем, другого титула, кроме «великой государыни, благоверной царевны и великой княжны Софии Алексеевны».[43]

         Все эти события оказались возможными лишь при отсутствии государственных постановлений относительно права престолонаследия. Они доказывали слабость авторитета патриарха и ничтожность так называемых «соборов». Двор вообще, вельможи, высшее духовенство, представители власти и общества играли жалкую роль орудия в руках стрельцов; стрельцы же действовали очевидно под влиянием партии царевны Софьи.

         Смута кончилась торжественным объявлением заслуг стрельцов. Они сами требовали такого объявления. 6-го июня жалованною грамотою, за красною печатью, от имени обоих царей злодейства стрельцов были объявлены «побиением за дом Пресвятые Богородицы», и в честь полков надворной пехоты велено было на Красной Площади, близ Лобного Места, воздвигнуть каменный столб с прописанием мнимых преступлений несчастных жертв трехдневного бунта, при строжайшем запрещении попрекать стрельцов изменниками и бунтовщиками. О Долгоруких было сказано, что они не слушались указов государя; Ромодановский был обвинен в изменнической отдаче Чигиринской крепости туркам; Матвеев назван «отравщиком» и пр. Кроме того, стрельцам дарованы разный льготы, прибавлено жалованье, ограничена служба; запрещено полковникам употреблять стрельцов в свои работы или наказывать их телесно без царского разрешения.[44]

         Как видно, Софья должна была исполнить все требования стрельцов. Полковникам Цыклеру и Озерову было поручено наблюдать за тем, чтобы столб был воздвигнут очень скоро. Памятник не имел монументального характера. Надписи были сделаны на жестяных досках. Столб этот простоял недолго.

         Единодержавие Петра продолжалось не более четырех недель. О занятиях десятилетнего отрока в то время сохранились некоторые документальные данные, из которых видно, что (до кровопролития) дядя царя, Иван Кириллович Нарышкин, в качестве оружейничего, велел доставлять ему для игры в солдаты копья, два лука, пищали, карабины, древки, тафты для знамен и т. п.[45] 15-го мая Петр был свидетелем убиения боярина Матвеева. В ту минуту, когда началось кровопролитие, он вместе с матерью находился на Красном Крыльце.

         Все то, что впоследствии было рассказываемо о каком-то геройском мужестве юного царя, не заслуживает внимания. Через 15 лет после смуты русские послы в Голландии говорили одному миссионеру, что среди убийств Петр не обнаруживал ни малейшей перемены в лице и своим бесстрашием изумил стрельцов. До чего доходили легендарные рассказы об этих событиях, видно из сообщаемого Штелином анекдота, что во время смуты Петр с матерью бежал в Троицу, что там несколько стрельцов ворвались в церковь и увидели отрока-царя в объятиях матери в алтаре, что один из стрельцов замахнулся на царя ножом и пр. Этот рассказ лишен всякого основания. Петр во время смуты 1682 года не оставлял столицы и в достоверных источниках нет ни малейших следов какого-либо покушения на жизнь царя в это время.[46]

 

 

Глава III. Начало регентства Софьи

 

         Только два раза до 1682 года женщины управляли государственными делами в России. Добрую память по себе оставила великая княгиня Ольга, мудро царствовавшая в Х веке. Зато регентство матери Ивана Грозного, Елены Глинской, было тяжелым временем смут, придворных крамол, упорной борьбы боярских партий. После Петра, в продолжение бòльшей части XVIII века, царствовали женщины. Семилетнее правление Софьи (1682—1689) было как бы вступлением в эту эпоху преобладания женского элемента в правительстве.

         Дочери царя Алексея во время его царствования воспитывались и жили, по обычаю, в строгом уединении скромного терема. При царе Феодоре им жилось гораздо свободнее и привольнее. Молодая мачеха, царица Наталья, не имела никакого на них влияния, не могла сдерживать их. Они начали обращать внимание на государственные дела, полюбили польские моды, подумывали о светской жизни, в противоположность существовавшему до этого затворничеству царевен. Всех способнее, образованнее, предприимчивее была Софья. Ей удалось забрать в свои руки бразды правления. Наравне с нею могли иметь право на регентство другие женщины царской семьи; мать Петра, супруга царя Феодора, дочери царя Михаила, Анна и Татьяна. О них, однако, при смелости и силе воли Софьи, не было и речи.

         Спрашивалось: сумеет ли правительница, при чрезвычайно неблагоприятных условиях развития политических способностей женщин в то время, решить предстоявшие ей трудные задачи, избрать советников и сотрудников, сделать кое-что полезное для государства до достижения Петром совершеннолетия? Чем успешнее бы она управляла, тем легче можно было забыть о том насилии и кровопролитии, которому она была обязана своим положением во главе правительства.

         Прежде всего, нужно было думать о средствах для успокоения государства после смуты. Буря утихала мало-помалу; однако существовало еще много революционных элементов, устранение которых лежало на обязанности правительства. Для этого была необходима чрезвычайная сила воли, диктаторская власть. В продолжение первых месяцев правления Софьи опасности, грозившие государству, не прекращались. Нельзя отрицать, что правительница действовала при этом смело и целесообразно.

 

Прения раскольников в Грановитой Палате.

С рисунка художника Дмитриева.

 

         Анархические элементы, с которыми приходилось бороться новому правительству и впоследствии, в царствование Петра, довольно часто делались весьма опасными. То были: крестьянское движение, раскол, мятежи войска. И при Софье, и потом при Петре, эти опасные явления вызывали со стороны правительства строгие меры.

         Прежде всего оказались опасными раскольники.

         Двадцать лет с небольшим прошло с тех пор, как при патриархе Никоне распространение раскола приняло большие размеры. В последние годы царствования царя Алексея раскольники восставали с оружием в руках против правительства. Несмотря на казни, пытки и ссылку, зло не прекращалось. Религиозная борьба находилась в тесной связи с противогосударственными элементами в народе. Раскольники соединялись охотно и легко с людьми, ненавидевшими усиленную государственную власть, с противниками недобросовестного чиновного люда, с казачеством. Каждый, случай столкновения с властью легко получал некоторый религиозный оттенок. Общество, мало заботившееся о чисто политических вопросах, всегда было склонно к богословским рассуждениям; фарисейство заменяло настоящую религиозность. Довольно часто взбунтовавшиеся крестьяне, солдаты и казаки оправдывали свой образ действий тем, что они стоят за дом святой Богородицы. Мы видели, что и стрельцы в 1682 году употребляли это выражение. Чем менее образование вообще проникало в народ, тем более он был доступен теориям ограниченного византинизма и фарисейского застоя. Чем бòльшее внимание обращалось на обрядность раскольниками, на внешнее благочестие, тем сильнее они действовали против новшеств не только церковных, но и гражданских. Между тем как правительство сознавало необходимость сближения с Западной Европой, раскольники, косневшие в своей старинной исключительности и односторонности, считали такое стремление к Западу религиозной изменой. Масса народа, сознание которого было устремлено не вперед, а назад, сочувствовала воззрениям раскольников. Одним из самых замечательных знатоков раскола последний был справедливо сравнен с Лотовою женою, обернувшеюся назад и оставшеюся неподвижною.

         Раскол был в одно и то же время элементом анархическим и ультра-консервативным. Анархическим — по готовности каждую минуту восставать против власти, консервативным — по склонности к протесту против всякого нововведения и всякой реформы. Чем более склонно к преобразованиям было правительство, тем сильнее оно должно было столкнуться с расколом. Недаром между приверженцами Стеньки Разина, незадолго до 1682 года, находилось много раскольников. Немного позже, в течение нескольких лет сряду, приходилось осаждать Соловецкий монастырь, сделавшийся притоном раскола. Многие современники и соучастники этих событий еще были в живых: они ожидали случая для возобновления враждебных действий против власти.

         Когда во время стрелецкой смуты авторитет правительства исчез совершенно, раскольники надеялись, воспользовавшись удобным случаем, поправить свое положение. При этом они могли рассчитывать на покровительство некоторых вельмож. Начальник стрелецкого приказа, князь Хованский, был старовер. Несколько дней спустя после кровопролития в разных местах столицы появились расколоучители, требовавшие мер и средств к восстановлению истинной, старой веры; началась агитация против государственной церкви; посыпались обвинения на образ действий патриарха; началось составление челобитен, в которых раскольники, жалуясь на применение истинной веры, требовали доставления им возможности защищать ее в публичных прениях по вопросам церкви и религии. Во всем этом проявлялась ненависть к высшим классам общества, зараженным, по мнению массы, латинскою ересью.

         Хованский покровительствовал этому движению, принимал у себя некоторых вожаков раскола и давал им советы.

         Старообрядцы требовали, чтобы при предстоявшем тогда венчании Ивана и Петра на царство литургию служили по старому обряду и при этом случае были употреблены просфоры с старым крестом. Главным агитатором был единомышленник известного Аввакума, Никита Пустосвят, который, написав сочинение в защиту раскола, был сослан в 1667 году, а затем помилован за свое мнимое отвлечение от раскола. Он-то именно находился в сношениях с князем Хованским. Ко дню венчания царей Никита Пустосвят напек просфоры по своему толкованию и в самый день коронации отправился в Успенский собор, но, за несметным множеством народа на площади, не смог пробраться в церковь. Между тем венчание совершилось по установленному чину, с обычными обрядами и торжественным величием. Это было 25-го июня.[47]

         В следующие дни волнение возросло. С разных сторон раскольники собрались в большом числе в Москву; происходили сходки. Агитация была в полном разгаре, особенно в частях города, обитаемых стрельцами. Расколоучители являлись на улицах и площадях, наставляли народ, возбуждали толпу к мятежным действиям. Впрочем, стрельцы далеко не все были за раскол. Сторонники различных мнений спорили горячо и упорно; с обеих сторон сыпались нарекания и угрозы.

Печатный двор в Москве в XVII столетии.

С рисунка, находящегося в «Древностях Российского Государства».

         При посредничестве князя Хованского, фанатики достигли того, что 5-го июля в Кремле в Грановитой Палате происходил между раскольниками и архиереями диспут о вере и религии. Трудно понять, каким образом правительство могло согласиться на эти публичные прения. К тому же, каждую минуту можно было ожидать открытого мятежа, потому что взволнованная чернь, толпившаяся около дворца, требовала, чтобы спор о вере происходил в присутствии всего народа, на Красной Площади.

 

Царевна Софья угощает стрельцов.

С рисунка художника Дмитриева.

 

         Согласившись на устройство прений, правительница требовала, чтобы последние происходили в ее присутствии. Весь двор, царевны, патриарх, высшее духовенство, собрались для выслушания жалоб раскольников. Толпа, ворвавшаяся во дворец, тут же у дверей Грановитой Палаты столкнулась с некоторыми духовными лицами. Произошла схватка, так что Хованский вооруженною рукою должен был восстановливать тишину.

         Заседание открылось вопросом, с которым Софья обратилась к раскольникам: «Зачем они так дерзко и нагло пришли во дворец?». После этого начал говорить Никита Пустосвят, которому возражали патриарх и Афанасий, архиепископ Холмогорский. Никита разгорячился и бросился к Афанасию с неистовством. Выборные стрельцы должны были защитить архиепископа. В самых резких выражениях царевна порицала образ действий Никиты, особенно когда он осмелился нападать на учение Симеона Полоцкого, бывшего наставника Софьи. Затем спорили некоторое время о разных пунктах раскольничьей челобитной. Несколько раз говорила и царевна, с особенным раздражением, когда староверы стали доказывать свою любимую мысль, что еретик Никон поколебал душою царя Алексея Михайловича. Спор превратился в сильный шум. В гневе Софья сошла с трона. «Нам ничего более не остается, как оставить царство!» сказала она. В мятежной толпе заговорили: «пора, государыня, давно вам в монастырь; полно-де царством мутить; нам бы здоровы цари-государи были, а без вас-де пусто не будет». Но бояре и выборные стрельцы, окружив царевну, клялись положить свои головы за царский дом и уговорили ее возвратиться на прежнее место. Прения продолжались; но когда Никита Пустосвят назвал архиереев «плутами», царевна велела объявить раскольникам, что за поздним временем нельзя продолжать спора. Царские особы и патриарх удалились. Выходя к народу, раскольники торжествовали, показывая вид, что одержали победу над архиереями.

         Правительница решилась принять энергические меры. Она призвала выборных стрельцов от всех полков, обласкала их, сулила им награды, угостила их из царских погребов, раздала им деньги. «Нам нет дела до старой веры», сказали они, возвратившись в слободы.

         Смятение продолжалось около недели. Носилась молва, что опять будет кровопролитие, что стрельцы собираются идти к Кремлю. Однако царевна велела схватить главных предводителей раскола. Никита Пустосвят был казнен на Красной Площади. Мало-помалу волнение утихало. Оставалась лишь опасность, что начальник стрелецкого войска, князь Хованский, благоприятствовал движению раскольников.[48]

         Из этих событий видно, как легко можно было влиять на стрельцов. С одной стороны, они были доступны влиянию расколоучителей, с другой — их задобрила без труда царевна, нуждавшаяся в их помощи для расправы со староверами. Эта черта имеет значение и для оценки событий в мае 1682 г.

Коломенский дворец за год до его разрушения.

С редчайшей гравюры Гильфердинга, находящейся в коллекции П.Я. Дашкова.

         Светская власть, позаботившаяся о защите церкви, должна была принять строгие меры против раскола вообще. После наказания главных расколоучителей в столице их приверженцы, прибывшие в Москву во время волнения, спасались в разные места. Приходилось следить за ними и в отдаленных от столицы областях, для предупреждения и там мятежных действий. Этим объясняется целый ряд крутых мер, принятых в то время. Преимущественно берега Волги и Дона сделались убежищем староверов. В ноябре 1682 года разосланы были грамоты ко всем архиереям о повсеместном сыске и предании суду раскольников. Правительство, и духовное и гражданское, вооружилось против раскола грозными средствами, когда почувствовало свою силу. Благодаря этим мерам сделалось очевидным, что борьба против новой церкви, против государства, против «антихриста» в массе народа была в полном разгаре. Сохранились данные о следствиях, произведенных по этим делам. Пытки и казни, ссылка и костры не помогали. Были случаи самосожжения раскольников, осаждаемых в деревнях и монастырях царскими войсками. Многие староверы спасались заграницу, в Польшу, или в Швецию, или к казакам на крайнем юго-востоке, где борьба с ними приняла впоследствии, при Петре Великом, широкие размеры.[49]

         Едва правительство успело избавиться от опасности, грозившей ему от раскола, возник новый кризис. То была опасность военной диктатуры князя Хованского.

         Хованский сам выводил свой род от Гедимина, но предки его не были известны в старину. Он не пользовался хорошею репутациею относительно своих способностей, так что царь Алексей Михайлович мог говорить ему: «я тебя взыскал и вызвал на службу, а то тебя всяк называл дураком». Его считали человеком заносчивым, не умеющим сдерживать себя, непостоянным, слушающимся чужих внушений. Народ дал ему прозвание «Тараруя».[50]

         Сделавшись начальником стрелецкого войска, Хованский обнаруживал неприязнь к боярам. Ходили слухи о старании его вооружить стрельцов против бояр. Опасаясь сделаться жертвою бунта в пользу Хованского, Иван Милославский уехал из Москвы, укрывался, переезжая из одной подмосковной в другую, «как подземный крот», по выражению современника, Андрея Артамоновича Матвеева. Стрельцам же в это время старались внушить, что бояре замышляли перевести стрелецкое войско. Волнение усиливалось. Разносились слухи о немедленно предстоявшем бунте против государей и царевны. Поэтому 20-го августа царское семейство удалилось в Коломенское. Москва опустела. Вельможи или также уехали в Коломенское, или отправились в свои деревни. На торжестве новолетия (1-го сентября), всегда совершаемом с пышностью, в присутствии всего двора, никто из вельмож не участвовал, к досаде патриарха и к общему изумлению жителей столицы. Народ ждал больших бед.

 

Пеший жилец.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         Стрельцы отправили в Коломенское выборных с уверениями, что они не имеют никакого умысла, и с просьбою, чтобы двор возвратился в столицу. Сам Хованский поехал в Коломенское и рассказывал здесь, будто новгородское дворянство замышляет нападение на Москву, где станут сечь всех, без разбора и без остатка. Когда правительница потребовала от Хованского, чтобы он отпустил в Коломенское Стремянной полк, на привязанность которого двор мог рассчитывать безусловно, он сначала ослушался. Нужно было повторить указ несколько раз, и тогда только он отпустил этот полк.

         Между тем, явилось подметное письмо, в котором заключался извет на Хованского и сына его, Андрея, в замышлении цареубийства. Хованские, говорилось в письме, хотят убить царей, Ивана и Петра, царицу Наталью, царевну Софью, патриарха и множество бояр, вооружить крестьян против господ, избрать старовера в патриархи и пр.

 

Конный жилец.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         Мы не знаем, действительно ли поверила правительница этому доносу или показывала только вид, что верит ему, но как бы то ни было, двор удалился еще дальше от Москвы, переехав, 2-го сентября, в село Воробьево, оттуда, 4-го, в Павловское, затем, 6-го, в Саввин-Сторожевский монастырь, затем еще дальше, в Воздвиженское. Отсюда 14-го сентября был послан царский указ «быть в поход в село Воздвиженское из Москвы всем боярам, окольничим, думным людям, стольникам, стряпчим, дворянам московским и жильцам к 18-му сентября». В окружных грамотах, отправленных во Владимир, Суздаль и другие города, Софья говорила об открытии страшного заговора Хованского и стрельцов, осуждала образ действий последних в середине мая, обвиняла их в совместном действии с раскольниками. «Спешите», обращалась царевна в своем призыве к дворянам и всякого звания ратным людям, «спешите, всегда верные защитники престола, к нам на помощь: мы сами поведем вас к Москве, чтобы смирить бунтующее войско и наказать мятежного подданного».[51]

 

Старинная церковь в селе Воздвиженском.

С рисунка, находящегося в «Русской старине», изд. Мартыновым.

 

         Напомним, что правительство в жалованной грамоте от 6-го июня запрещало всем и каждому попрекать стрельцов изменниками и бунтовщиками. Теперь же само правительство сделалось их обвинителем. Та же самая царевна, которая в мае угощала стрельцов вином, давала им денег и приказала воздвигнуть в честь их памятник, теперь, в надежде на помощь и защиту ратных людей всякого звания в борьбе со стрелецким войском, начала говорить о действиях стрельцов как о преступлениях; тот самый Хованский, который в мае действовал в качестве сообщника царевны, теперь считался преступником именно потому, что льстил стрельцам и считал их орудием для достижения своих целей.

         На пути к Троицкому монастырю, который легко мог превратиться в неприступную крепость, двор и бояре остановились в селе Воздвиженском. Сюда правительница пригласила Хованского, чтобы выманить его из столицы, ласково похвалив его за верную службу, как бы для совещания по делам малороссийским. Хованский поехал с сыном Андреем и с небольшим отрядом стрельцов в Воздвиженское. Там, однако, до приезда князей Хованских происходило у царевны «сиденье» с боярами о важном деле: обсуждались вины Хованских; обвинение основывалось главным образом на подметном письме и состоялся приговор: «по подлинному розыску и по явным свидетельствам и делам и тому изветному письму согласно, казнить смертью».

         Боярин князь Лыков был отправлен с большим отрядом придворных по Московской дороге — схватить Хованских. Их привезли в село Воздвиженское и прочитали им приговор. Когда Хованские стали оправдываться и слезно просить, чтобы их выслушали, было приказано немедленно исполнить приговор. Хованских, отца и сына, казнили тотчас же у большой Московской дороги.

         Судить о мере преступности Хованского нелегко; но ясно, что опасность военной диктатуры грозила ужасными последствиями. Власть стрельцов и их начальника могла уничтожить разом весь двор, правительство, бояр. Нужно было действовать быстро, решительно, даже пренебрегая правилами нравственности. Казнь Хованского была спасением. О громадном значении его, как начальника войска, свидетельствует то обстоятельство, что после его казни оказалось вовсе не трудным справиться с этим так называемым вторым стрелецким бунтом. И в 1698 году стрельцы не были особенно опасны именно потому, что не имели начальника.[52]

         Что правительница придавала очень серьезное значение бунту Хованского, видно из ее признательной памяти к Саввину-Сторожевскому монастырю. Там была построена церковь, освященная в 1693 году, в память спасения царей и царевны, «когда Хованский со стрельцами на жизнь обоих государей и ее покушался».[53]

 

Саввин-Сторожевский монастырь в начале XVIII столетия.

С гравюры того времени.

 

         Хованского обвиняли в намерении убить царей Ивана и Петра. Однако младший сын Хованского, Иван, сосланный при Софье, после государственного переворота 1689 года занял довольно видное место. Можно думать, что Петр вовсе не был убежден в преступных умыслах Хованских.

         Этот младший сын князя Хованского, бывший в селе Воздвиженском свидетелем казни отца и брата, ускакал в Москву и сообщил стрельцам о случившемся. Стрельцы заняли Кремль и захватили запасы военных снарядов. Патриарх не был в состоянии остановить движение стрельцов: они грозили убить его и перебить всех бояр. Можно было ожидать отчаянной борьбы между различными классами общества.

         Между тем князь Василий Васильевич Голицын позаботился об укреплении Троицкого монастыря; сюда собрались со всех сторон ратные люди на помощь правительству. Достойно внимания, что сюда были призваны и иноземцы — воины, проживавшие в Немецкой слободе, близ Москвы. Правительство доверяло им вполне. И в 1662 году, по случаю Коломенского бунта, царь Алексей пригласил иноземцев на помощь; позже, в 1689 году, когда происходила развязка борьбы между Софьею и Петром, иноземцы также явились в Троицко-Сергиевском монастыре и этим содействовали победе Петра над Софьею.

 

Троицкая-Сергиева лавра в начале XVIII столетия.

С редкой гравюры того времени Малютина.

 

         Видя военные приготовления в Троицко-Сергиевском монастыре, стрельцы, лишившиеся начальника, решились отказаться от дальнейших мятежных действий. По приглашению правительницы, они отправили в Троицу выборных, которые, от имени стрелецкого войска, изъявили раскаяние.

         Как видно, стрельцы мало надеялись на свою силу и свое военное искусство. Только что подняв знамя бунта, они мгновенно превратились в покорных рабов. Не только в записках современников, переполненных анекдотическими и легендарными чертами, но и в архивных делах встречается замечание, что стрельцы прибыли в Лавру с плахою и топором, в знак того, что они достойны смертной казни и отдают себя во власть правительства.[54]

 

Воин-иноземец в русской службе в XVII столетии.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         Немногие стрельцы были казнены; вообще же мятежников помиловали. Между условиями, на которых им даровалось прощение, встречаются следующие: к раскольникам не приставать, в чужие дела не мешаться (т. е. не поднимать вопроса о крестьянах), за казнь Хованского не вступаться ни под каким видом.[55] Челобитчики на все согласились беспрекословно.

         Немного позже стрельцы, очевидно, по внушению правительства, подали челобитную, в которой отказывались хвалиться преступлениями, совершенными ими в мае, уверяя, что лишь по злоумышлению Хованских просили тогда поставить на Красной Площади столб. «И ныне мы», сказано было в челобитной, «видя свое неправое челобитье, что тот столп учинен не к лицу, просим: пожалуйте нас, виноватых холопей ваших, велите тот столп с Красной Площади сломать, чтоб от иных государств в царствующем граде Москве зазору никакого не было».[56]

         Столб был сломан 2-го ноября; 6-го двор возвратился в Москву. Мятежный дух еще продолжал, по временам, обнаруживаться в стрелецком войске, но думный дьяк Феодор Леонтьевич Шакловитый, пользовавшийся особенным доверием правительницы и сделавшийся теперь начальником стрелецкого войска, умел сдерживать стрельцов.

         Оказывались необходимыми некоторые строгие меры в отношение крестьян, между которыми господствовало также сильное волнение. Недаром правительство требовало от стрельцов, чтобы они не вмешивались в чужие дела. Разграбление во время майского кровопролития Судного и Холопьего приказов, в которых находились крепостные книги, было именно таким вмешательством в чужие дела. Теперь же, 13-го февраля 1683 года, издан был указ: «Которые холопи взяли у бояр отпускные в смутное время за страхованием и с теми отпускными били челом кому-нибудь во дворы и дали на себя кабалы, тех отдать прежним их боярам, и впредь таким отпускным не верить, потому что они их взяли в смутное время, неволею, за смутным страхованием; да этим же холопям при отдаче их чинить жестокое наказание, бить кнутом нещадно; если же прежние господа не возьмут их, то ссылать их в Сибирские и другие дальные города на вечное житье».[57]

         В Москве узнали, что в разных областях и городах «тамошние жители и прохожие люди про бывшее смутное время говорят похвальные и другие многие непристойные слова, на смуту, страхованье и соблазн людям». Вследствие этого в мае 1683 года был объявлен указ, которым, под страхом смертной казни, запрещено хвалить прошлое смутное время.[58] Оказалось, что в областях скрывалось множество беглых стрельцов в крестьянском платье. Особенно в Путивле, Конотопе, в Переяславле и в других местах малороссийских, а также на Дону, вероятно, не без влияния московских стрельцов, рассеивались разные ложные слухи, происходили волнения. Против всего этого правительством были приняты разные меры.[59] На Дону было столько недовольных, что тамошние представители власти просили не ссылать более в донские города преступников, потому что они возбуждают смуты. На Дону, между прочим, ходило по рукам мнимое послание царя Ивана Алексеевича, в котором приказывалось казакам идти на Москву, где бояре не слушаются его, царя, и пр. Каждую минуту можно было ожидать повторения времен Стеньки Разина.[60]

         За границею думали, что восстановление порядка в Московском государстве окажется невозможным. В Польше надеялись воспользоваться этими смутами для приобретения вновь Малороссии. Так что и для сохранения авторитета правительства в области внешней политики нужно было заботиться о подавлении во что бы то ни стало всякого мятежного духа в России.

         Из всего сказанного видно, что в первое время правления Софье приходилось бороться со страшными затруднениями. Прошло несколько месяцев, пока новое правительство получило возможность настоящим образом направить свою деятельность. Нельзя отрицать, что сила воли правительницы и ее способности содействовали спасению авторитета власти в это время.

 

 

Глава IV. Правление Софьи

 

         Семь лет управляла царевна Софья делами. Нельзя сказать, чтобы это время было особенно богато какими-нибудь важными событиями или правительственными распоряжениями. Однако характер внешней политики в правление Софьи, а именно война с татарами на юге, а также программа преобразований внутри государства, приписываемая князю Василию Васильевичу Голицыну, вполне соответствуют тому направлению, в котором впоследствии шел вперед Петр и относительно Восточного вопроса, и относительно реформ в духе западноевропейского просвещения.

         Князь Василий Васильевич Голицын, человек замечательный умом, образованием и опытностью в делах, сторонник западноевропейской культуры, восхищавший иностранных дипломатов утонченностью и любезностью обращения с ними, — может быть назван в отношении смелости своих намерений в духе реформы предшественником Петра. Хотя Голицын и не отличался особенною независимостью мнений или силою воли, но должен считаться одним из самых достойных представителей эпохи преобразования России.

 

Князь Василий Васильевич Голицын.

С редчайшего гравированного портрета того времени Тарасевича.

 

         Голицын был знатного происхождения и родился в 1643 г. Еще при царе Алексее Михайловиче он занимал довольно важные посты при дворе. В царствование Феодора он участвовал в Чигиринских походах. Особенно важную услугу оказал он государству своим содействием отмене местничества. Этою мерою, главным образом, обусловливалось преобразование войска. При этом случае Голицын оказался истым сторонником прогресса; имея в виду государственную выгоду, он упорно боролся с сословными предрассудками и отказывался от личных выгод в пользу усиления власти.

         Уже во время царствования Феодора Голицын, как рассказывают современники, находился в близкой связи с царевною Софьею. В течение смуты 1682 года он оставался на заднем плане. По крайней мере ничего неизвестно о его участии в майских событиях. Мы только знаем, как уже было сказано выше, что в самый разгар стрелецкого бунта он сделался начальником Посольского приказа. 19-го октября 1683 года он получил звание «Царственных больших печатей и государственных великих дел оберегателя» [61] и заведовал иностранными делами до падения Софьи, т. е. до осени 1689-го года. Как преемник Матвеева в этом звании и как предшественник Петра, он действовал в пользу сближения с Западною Европою. В беседах с иностранными дипломатами он мог обойтись без помощи толмачей, так как вполне владел латинским языком. Особенно понравился он представителям католических держав изъявлением готовности предоставить иезуитам некоторые права и вообще обеспечить существование и развитие католицизма в России. Из дневника Патрика Гордона мы узнаем, как охотно и как часто Голицын находился в обществе иностранцев и как старался составить себе точное понятие о делах в Западной Европе. Голицын был покровителем Лефорта, сделавшегося, после государственного переворота 1689 года, другом царя Петра. Барон фон-Келлер, нидерландский посланник, в своих донесениях Генеральным Штатам упоминал не раз о том, что пользуется расположением князя. Иногда Голицын с многочисленною свитою бывал в гостях у Келлера и за столом, в торжественных речах на латинском языке, восхвалял Нидерландскую республику.[62]

         Особенно высоко ставил Голицына французско-польский дипломатический агент Нёвиль; Голицын, рассказывает он, принял его так, как принимали в то время у себя приезжающих итальянские государи, то есть с утонченностью опытного придворного и с ловкою учтивостью государственного деятеля, привыкшего вращаться в кругу высшего общества. Когда, например, по тогдашнему обычаю, гостю подали водку, сам хозяин советовал ему не пить ее. Он с необычайным знанием дела беседовал с Нёвилем о делах в Западной Европе. Беседа происходила на латинском языке. О том, что он предполагал сделать для России, о разных реформах, которые имел в виду, Голицын говорил с таким жаром и столь красноречиво, что Нёвиль был в восхищении. Ему казалось, что с преобразованиями Голицына для России настанет новая эпоха. Голицын мечтал о распространении просвещения, о разных мерах для поднятия материального благосостояния народа. Он говорил Нёвилю о своем намерении содержать постоянных резидентов при иностранных дворах, отправлять русских для учения заграницу, преобразовать войско, превратить преобладающее тогда в управлении финансами натуральное хозяйство в денежное, развить торговлю с Китаем и пр. Даже о своем намерении освободить крестьян и обеспечить их материальное благосостояние достаточным наделом Голицын рассказывал собеседнику-иностранцу, который после падения Голицына заметил, что Россия, вместе с этим гениальным человеком, лишилась будущности.[63]

         Нет сомнения, что у Голицына были обширные планы и что он умел говорить о них с жаром и увлечением, но Нёвиль чересчур уж превозносит его способности. Нёвиль писал свою записку о России, очевидно, вскоре после государственного переворота 1689 года, когда еще нельзя было предвидеть широкой и плодотворной деятельности Петра, а потому он мог сожалеть о несчастии, будто бы постигшем Россию. Большая разница между намерениями Голицына и действительными результатами его управления делами представляется странным противоречием. История не может указать ничего выдающегося в законодательстве и администрации во время семилетнего регентства Софьи. Были произведены некоторые перемены в уголовном судопроизводстве и сделаны неважные полицейские распоряжения; можно упомянуть еще о нескольких постройках. Вызванные в конце царствования царя Феодора выборные со всего государства для разборов и уравнения всяких служб и податей были распущены по домам. С тех пор не было уже более никаких земских соборов.[64]

         При всей ничтожности эпохи правления царевны Софьи и князя Голицына, все-таки любопытно, что последний был таким же учеником западноевропейской культуры, каким сделался позже Петр.

         До нас дошло описание великолепного дома, в котором жил Голицын. Тут находились разные астрономические снаряды, прекрасные гравюры, портреты русских и иностранных государей, зеркала в черепаховых рамах, географические карты, статуи, резная мебель, стулья, обитые золòтными кожами, кресла, обитые бархатом, часы боевые и столовые, шкатулки со множеством выдвижных ящиков, чернилицы янтарные и пр. Сохранился также список книг, принадлежавших Голицыну. Между ними встречаются книги латинские, польские и немецкие, сочинения, относящиеся к государственным наукам, богословию, церковной истории, драматургии, ветеринарному искусству, географии, зоологии и пр. В списке упоминается «рукопись Юрия Сербинина». Нет сомнения, что это было одно из сочинений Крижанича, проектировавшего за несколько лет до царствования Петра целую систему реформ и отличавшаяся громадною ученостью, начитанностью и необычайным знакомством с учреждениями и бытом Западной Европы.[65]

         По этим данным можно составить себе некоторое понятие о вкусе, наклонностях и кругозоре князя Голицына. Говоря о необычайном образовании его, один из иностранцев-немцев, бывших тогда в Москве, замечает, что такая эрудиция должна была в России считаться «диковиною».[66] Однако пример князя Голицына свидетельствует о том, что Россия уже до Петра находилась на пути прогресса в духе западноевропейской культуры.

         Голицын, подобно Петру, любил иностранцев и иноземные обычаи. Любопытно, что иезуиты хвалили Голицына за расположение к Франции и к католицизму, а Петр не любил ни Франции, ни иезуитов. Иностранцы рассказывали, что Голицын был чрезвычайно высокого мнения о короле Людовике XIV и что его сын носил на груди портрет последнего.[67]

         Голицын, так же как и Петр, был ненавидим многими, очевидно, за свою склонность к иноземным обычаям. Из его переписки с Шакловитым мы знаем, что он и между сановниками имел сильных и влиятельных противников.[68] Бывали покушения и на жизнь Голицына, причем виновниками оказывались фанатики из черни, ненавидевшей иностранцев; но правительство старалось держать в тайне подобные эпизоды. Во всяком случае, Голицын не пользовался популярностью в народе. Страстно любившая его царевна Софья видела в нем героя. Судьба князя была тесно связана с судьбою правительницы. Подробности отношений последней к Голицыну мало известны, хотя об этом предмета ходили разные слухи, рассказанные, между прочим, в записках Нёвиля.

         Кроме Голицына, замечателен во время регентства Софьи молдавский боярин Спафарий. Он, как уже было сказано, находился в близких сношениях с боярином Артамоном Сергеевичем Матвеевым и вместе с последним занимался разными науками. Он прибыл в Россию из Молдавии после разных превратностей судьбы и после пребывания в Польше и Бранденбургии. В Москве он был хорошо принят, так как мог оказывать великую пользу знанием разных языков, переводом книг, опытностью в делах. В качества дипломата он совершил путешествие в Китай, где находился в близких сношениях с иезуитами. С Нёвилем он, так же как и с Голицыным, говорил о разных проектах преобразований: он предлагал разные меры для оживления торговли через Сибирь; мечтал об устройстве судоходства на реках Азии. При Петре его имя встречается в связи с делами, относящимися к Оттоманской Порте. Мы знаем, что Спафарий переписывался с ученым амстердамским бюргермейстером Витзеном и что последний был высокого мнения о нем.[69] Он производит некоторым образом впечатление авантюриста, но в то же время впечатление человека, богатого идеями, предприимчивого, смелого. В таких людях нуждалась Россия в эпоху преобразования.

         Выдающимся сотрудником царевны Софьи был монах Сильвестр Медведев, получивший образование в Малороссии. Симеон Полоцкий, наставник царевны Софьи, был учителем и Медведева. Последний отличался редкою в то время ученостью: в его библиотеке насчитывалось несколько сот книг, большею частью на польском и латинском языках. Царь Феодор довольно часто бывал гостем у Медведева, которого очень уважал. При дворе Софьи он занимал место придворного священника и придворного поэта. Он был представителем латинской эрудиции, в противоположность учености греческих монахов, приезжавших в то время в Россию. При случае он умел участвовать и в светских делах. Когда-то, до избрания духовного звания, он имел намерение посвятить себя дипломатической карьере под руководством известного государственного деятеля Ордына-Нащокина. Патриарх Иоаким находился в несколько натянутых отношениях к Медведеву: они расходились в некоторых вопросах богословской догматики. Существовал слух, что Медведев ласкал себя надеждою рано или поздно сделаться патриархом. Судьба Медведева, подобно судьбе Голицына, была тесно связана с первенствующим положением царевны. Во всяком случае, он принадлежал к числу ближайших советников правительницы. О той роли, которую играл Медведев в событиях, имевших следствием падение Софьи, мы не имеем подробных сведений. Однако он сам погиб при этом случае трагическим образом.

 

Царевна Софья Алексеевна.

С портрета, находящегося в картинной галерее Н.И. Путилова.

 

         Гораздо менее замечательною личностью был думный дьяк Шакловитый, занимавший во все время правления Софьи весьма видное место. Он был склонен к насильственным и коварным действиям. Уступая далеко князю Василию Васильевичу Голицыну в образовании, он превосходил его энергиею и решимостью. Впоследствии он был главным виновником тех направленных против Петра умыслов, которые, имея целью упрочить власть царевны, положили конец ее управлению делами. В Шакловитом мы не замечаем каких-либо политических идей, какой-либо систематической программы. В противоположность многосторонне образованной царевне, ученому и начитанному Медведеву, утонченно-вежливому Голицыну, Шакловитый был обыкновенным честолюбцем, готовым жертвовать всем и всеми для достижения своих целей. Он не был способен, подобно Софье, Голицыну, Медведеву, действовать в духе западноевропейского прогресса. Все они погибли в 1689 году, уступая место Петру. Катастрофа Шакловитого была самою насильственною. Как государственный человек, он был гораздо менее важен, нежели Голицын, но все-таки играл главную роль в драме, положившей конец правлению Софьи.

         Усерднее чем делами внутренними правительство занималось внешнею политикою. Как скоро было решено совместное царствование Ивана и Петра, с известием о таком событии были отправлены дипломаты в Варшаву, в Стокгольм, в Вену, в Копенгаген, в Гаагу, в Лондон и в Константинополь. При этом, однако, не было упомянуто о регентстве Софьи.[70]

         Отношение к Швеции при царе Феодоре не было особенно благосклонным. Существовало несогласие по поводу разных пограничных пунктов. Софья, нуждаясь в мире, действовала осторожно и не настаивала на прежних требованиях. С самого начала XVII века, из-за событий смутного времени, Россия должна была отказаться от береговой линии. Стремления царя Алексея устранить постановления Столбовского договора, заключенного в 1617 году, не увенчались успехом. Кардисский мир (1662) был в сущности подтверждением Столбовского. Во время регентства Софьи России скорее грозила опасность со стороны Польши, нежели со стороны Швеции. Уже по этим соображениям нужно было желать мирных отношений к Швеции. К тому же, быть может, уже в начале правления Софьи, в России думали о наступательных действиях против татар. Юрий Крижанич в своих подробных рассуждениях о внешней политике России говорил в пользу мира с Польшею и Швециею, проповедуя войну с татарами, завоевание Крыма. И Петр сравнительно поздно начал думать о завоеваниях на северо-западе, а сначала сосредоточивал все свое внимание на берегах Черного моря. Переговоры со Швециею при царевне Софье о царском титуле, о свободном отправлении православного богослужения в Эстляндии, Ингерманландии и Корелии и пр. не имеют особенного значения.[71]

 

Посольский дом в Москве, в XVII столетии.

С гравюры того времени.

 

         Отношения к Бранденбургскому государству, которое впоследствии сделалось самым важным союзником Петра в борьбе со Швециею, заслуживают внимания. Подданным курфюрста были дарованы некоторые права относительно торговли в Архангельске. Кроме того, он служит посредником между гугенотами, выселившимися из Франции вследствие отмены Нантского эдикта, и Россиею, в которой некоторые из них пожелали поселиться.[72]

         Мы видели выше, что Голицын ставил особенно высоко Францию. Однако сделанная при нем попытка вступить в близкие сношения с Людовиком XIV оказалась весьма неудачною. Голицын, приглашая Францию к участию в войне с Турциею, очевидно, не особенно подробно был знаком

Одежда бояр и боярынь в XVII столетии.

С рисунка, находящегося в «Древностях Российского Государства».

 

с положением дел на Западе; иначе, ему было бы известно, что Франция именно в то время была расположена к Турции. Прием, оказанный русским дипломатам во Франции, не был благоприятен. К тому же есть основание думать, что князь Долгорукий, в качестве посланника России, вел себя неосторожно и бестактно. Вообще, с русскими во Франции обращались неучтиво. Поэтому когда немного позже явились в Москву два французских иезуита, Авриль и Боволье, с грамотою от Людовика XIV, прося позволения проехать через Россию в Китай, им отвечали отказом.[73]

         Надежда на помощь Франции в борьбе с Турциею оказалась тщетною. Довольно странным также было старание московского правительства

Одежда бояр и боярынь в XVII столетии.

С рисунка, находящегося в «Древностях Российского Государства».

 

занять деньги у Испании, которая в то время была совершенно разорившеюся страною.

         Гораздо успешнее Россия действовала в отношении к Польше, где и после заключения Андрусовского договора никак не хотели помириться с мыслью о вечной потере Малороссии. По случаю смуты в Москве в 1682 году в Малороссии были распространяемы польскими эмиссарами «прелестные» листы; у двух монахов, бывших тайными агентами Польши, нашли инструкцию, как должно действовать для распространения мятежного духа в Малороссии.[74]

         Особенно же Киев оставался яблоком раздора в борьбе между Россией и Польшею. Киев, в силу Андрусовского договора, должен был оставаться только два года под властью России; однако московское правительство надеялось навсегда удержать за собою это важное место. В Малороссии было много недовольных, противников московского правительства, которое, впрочем, могло вполне надеяться на гетмана Самойловича. Через него в Москве заблаговременно узнали об агитации польских эмиссаров. Он советовал поселить несколько тысяч великороссиян в Малороссии с целью показать этим, что Малороссия навсегда останется достоянием Московского государства.

         При содействии Самойловича русскому правительству удалось провести в области церковного управления в Малороссии весьма важную меру. До этого киевский митрополит посвящался константинопольским патриархом. Благодаря особенно удачным переговорам с высшими представителями церкви в турецких владениях и ловкой и успешной деятельности московских агентов в Малороссии, было достигнуто, что отныне киевский митрополит стал посвящаться в Москве. Разумеется, прежде всего нужно было отыскать личность, легко доступную влиянию московского правительства. Таким лицом оказался луцкий епископ, князь Гедеон Святополк Четвертинский, избранный в киевские митрополиты 8-го июня 1685 года и посвященный в Москве 8-го ноября этого же года патриархом Иоакимом. По совету Самойловича, московское правительство старалось задобрить константинопольского патриарха. Дело это стоило и труда и денег. Дионисий константинопольский уступил очень скоро, но зато патриарх иерусалимский, Досифей, был крайне недоволен уступчивостью своего товарища и, между прочим, писал патриарху Иоакиму: «Пожалуй, вы захотите самый Иерусалим обратить в вашу епископию, чтобы мы ноги ваши мыли!... делайте что хотите, а нашего благословения нет» и пр.[75]

         В этой перемене заключалась довольно важная выгода: представители православия в польских владениях, зависевшие в духовных делах от киевского митрополита, отныне очутились, так сказать, хотя бы косвенно, под духовным надзором московского правительства. Вмешательство в польские дела, как это обнаружилось впоследствии из истории вопроса о диссидентах, сделалось одним из важнейших условий разделов Польши.

         Отношения между Москвою и Польшею, несмотря на заключение Андрусовского договора, оставались враждебными. Дипломатические съезды в 1670, 1674 и 1678 годах приводили лишь к временным результатам. И Польша, и Москва нуждались в заключении окончательного мира. Уже двадцать семь лет продолжалась борьба за Малороссию, когда началось правление Софьи. Надежда польского правительства, во время царствования Феодора, возбуждением раздора между Турциею и Россиею возвратить себе Малороссию оказалась тщетною. Хотя в Польше царствовал деятельный и способный король, Ян Собесский, она все-таки не была в состоянии воевать серьезно из-за Малороссии. Зато и Польша, и Московское государство должны были думать о союзе против турок и татар.

         Отношения России к крымским татарам все еще были чрезвычайно натянуты. Поминки, отправляемые ежегодно в Крым московским правительством, имели отчасти характер дани. Несмотря на приносимые жертвы такого рода, каждую минуту можно было ожидать вторжения хищников в пределы России. Иногда случалось, что города, находившиеся близ татарской границы, страдали ужасно от набегов татар, уводивших в плен десятки тысяч жителей.

         Юрий Крижанич писал в 1667 году в своем сочинении «О промысле» следующее: «На всех военных судах турок не видно почти никаких других гребцов, кроме людей русского происхождения, а в городах и местечках по всей Греции, Палестине, Сирии, Египту и Анатолии, или по всему Турецкому царству, видно такое множество русских пленных, что они обыкновенно спрашивают у наших: остались ли еще на Руси какие-нибудь люди?» [76]

         Таким образом, пострадали, например, в то время города Елец, Ливны, Бельцы и др. В дневнике Гордона мы встречаем множество рассказов о насилии и грабежах со стороны татар. В начале 1662 года Гордон сообщает подробно о появлении татар у Севска и Карачева и об уведении ими в плен значительного числа жителей. В 1684 году рассказано о сожжении города Умани, бывшего тогда под властью Польши, о появлении татар целыми сотнями в окрестностях Киева, о сожжении города Немирова и об уведении в плен всех его жителей и пр.[77]

         Как крымский хан обращался иногда с русскими дипломатами, видно из случая с Таракановым, который в 1682 году дал знать из Крыма, что хан, домогаясь подарков, велеть схватить его, отвести к себе в конюшню, бить обухом, приводить к огню и стращать всякими муками. Когда Тараканов объявил, что ничего лишнего не даст, его отпустили в стан на реку Альму, но пограбили все его вещи без остатка.[78]

 

Московская площадь в конце XVII столетия.

С гравюры того времени, находящейся в «Путешествии» Олеария.

 

         Не мудрено, что при подобных обстоятельствах московское правительство начало думать о наступательных действиях против крымцев. И народ желал такой войны, имевшей некоторым образом значение крестового похода. Нужно было во что бы то ни стало избавиться от опасности, вечно грозившей со стороны татар, которых русские ненавидели не только за то, что они были разбойниками и грабителями, но также потому, что они нередко делались союзниками Польши и были подданными султана.

         Юрий Крижанич весьма красноречиво проповедовал необходимость занятия Крыма, или, как он выражается, «Перекопской державы». По его мнению, нужно было сосредоточивать все внимание и все силы на татарах; он советовал построить целый ряд крепостей для защиты пределов России от набегов хищных кочевников. Крижанич умел ценить выгоды более благоприятного географического местоположения прибрежных стран и считал легко возможным завоевание Таврического полуострова. Крижанич полагал, что в случае войны с татарами можно ожидать содействия Польши. Особенно любопытно следующее замечание его в записке, составленной для царя Алексея Михайловича: «там была столица Митридата, славного короля, царствовавшего над двадцатью двумя народами и знавшего их языки. Нельзя выразить, насколько Перекопская держава лучше и богаче России и в какой мере она годится сделаться столицею. Если же Бог дал бы русскому народу завоевать этот край, то или ты сам, или кто-либо из твоих наследников мог бы туда перейти и устроить там столицу». Крижанич удивлялся тому, что государи посылали татарам подарки и не могли освободиться от такой дани; он приходил к заключению, что с народом, живущим лишь разбоем, не знающим «никакого человечества», нельзя заключать договоров, и был даже того мнения, что соблюдение обыкновенных правил международного права в обращении с татарами должно считаться делом лишним и т. п.[79]

         В то время и в Западной Европе усердно занимались Восточным вопросом и мечтали о наступательных действиях против Оттоманской Порты. После осады Вены турками — папа, Венецианская республика, Польша и др. собирались напасть на Турцию. В то время и на Балканском полуострове, и в Италии говорили о пророчестве, грозившем Оттоманской Порте какой-то катастрофой и предсказывавшем ее падение.[80]

         Для России движение на запад, направленное против мусульман, имело большое значение. Совершенно так же, как в Венгрии Тэкели сделался союзником Турции против Австрии, малороссийский гетман Дорошенко сделался вассалом султана для борьбы с Московским государством. При таком сходстве отношений России и Австрии к Турции должно было появиться и окрепнуть убеждение в солидарности России и западноевропейского христианского мира. Когда император австрийский Леопольд и польский король Ян Собесский заключили между собою союз против Турции, то решили пригласить к участию в этой войне и московских царей; то же самое решение состоялось в 1684 г., когда Венецианская республика примкнула к австрийско-польскому союзу. Собесский писал царям Ивану и Петру, что настало удобное время для изгнания турок из Европы.

         Для Московского государства означенный вопрос должен был считаться особенно важным по следующим соображениям: неучастие России в этом движении во всяком случае могло иметь пагубные следствия; в случае победы турок над Польшею, — можно было ожидать появления турецких войск у самых стен Киева; в случае победы поляков над турками без содействия России можно было опасаться перевеса Польши, и без того мечтавшей о занятии вновь Малороссии, — и тогда опять-таки можно было ожидать потери Киева.

         Поэтому оказалось необходимым вести с Польшею переговоры о предстоявших действиях против татар и турок. Пользуясь обстоятельствами, московское правительство могло заставить Польшу заключить вечный мир с уступкою Киева. Переговоры об этом мире начались в январе 1684 года, на старом месте, в пограничном селе Андрусове. Тридцать девять раз съезжались уполномоченные и ничего не решили: поляки не уступали Киева, русские не соглашались дать помощь против турок.[81]

         В то самое время, когда в Андрусове происходили, эти переговоры, Василий Васильевич Голицын просил генерала Патрика Гордона изложить в особой записке свои соображения о походе на Крым. В дневнике Гордона сказано, что боярин был склонен к предприятию против татар, но что он не надеялся на Польшу и вообще понимал те затруднения, которые предстояли в таком походе. Гордон, напротив, не сомневался в успехе и указывал на целый ряд благоприятных обстоятельств, которыми, по его мнению, следовало воспользоваться.

         В своей записке Гордон выставлял на вид, что Россия нуждается в мире, потому что цари малолетны, и регентша и ее министр, предприняв неудачную войну, легко могут навлечь на себя гнев государей, когда последние достигнут совершеннолетия. При двоевластии в государстве, легко могут возникнуть раздоры, борьба парий, соперничество вельмож, а во время войны все это может повести к неудаче военных действий. Дальше Гордон указывает на недостаток в денежных средствах и плохую дисциплину в войска, как на препятствия для наступательной войны. При всем том, однако, Гордон советовал решиться на отважное дело; он полагал, что можно надеяться на помощь Польши, считал не особенно трудной задачей истребление гнезда неверных и говорил, что этим можно «оказать существенную услугу Богу». Он указывал на выгоды освобождения из плена многих тысяч христиан, приобретение громкой славы опустошением Крымского полуострова, избавление христианства от этого «ядовитого, проклятого и скверного исчадия», мщение за столь многие обиды, нанесенные татарами русским в продолжение многих столетий, обогащение России путем такого завоевания. Гордон говорил, впрочем, и о затруднении, заключающемся в том, что на пути в Крым нужно идти несколько дней безводною степью; но на это обстоятельство, которое впоследствии оказалось самым важным и опасным, им не было обращено достаточного внимания.[82]

         Как видно, однако, некоторые соображения Гордона впоследствии оказались вполне основательными. Неудавшиеся походы сильно не понравились Петру и, совершенно согласно с опасениями Гордона, навлекли гнев Петра на того самого Голицына, для которого Гордон писал свою записку. Опасения Гордона относительно вражды и соперничества между вельможами также сбылись: во время отсутствия Голицына другие вельможи интриговали против него в Москве. Зато главная мысль Гордона, его вера в успех войны, не нашла себе оправдания: он считал возможным занятие Крыма; но русские войска даже не проникли туда ни в 1687, ни в 1689 году.[83]

         Голицын не разделял оптимизма Гордона и на первых порах прервал переговоры с Польшею. Однако несколько недель позже в Москву приехали цесарские дипломаты, Жировский и Блюмберг, которые объявили желание императора Леопольда, чтоб великие государи помогли против султана и отняли у последнего правую руку — Крым. Переговоры не привели к желанной цели, потому что Голицын считал невозможным согласиться на какое-либо действие до тех пор, пока Польша не откажется от своих требований относительно Киева.

         Вскоре, однако, положение дел изменилось. Польша, после неудачных военных действий с турками, сделалась уступчивее.

         В начале 1686 года в Москву приехали знатные послы королевские, воевода познанский Гримультовский и канцлер литовский Огинский. Семь недель продолжались переговоры, в которых Голицын принимал личное участие и при которых он выказал замечательное дипломатическое искусство. Несколько раз переговоры прерывались, и польские дипломаты собирались уехать. Наконец 21 апреля заключен был вечный мир. Польша уступила навсегда России Киев, а великие государи обязались разорвать мир с султаном и ханом и сделать нападение на Крым. Кроме того, было постановлено, что Россия, в вознаграждение за Киев, должна заплатить Польше 146 000 рублей.[84]

 

Поезд знатной русской боярыни в XVII столетии.

С рисунка, сделанного в 1674 г. шведом Пальмквистом.

 

         Успех русского дипломатического искусства считался тогда весьма замечательным. Формальное приобретение Киева на вечное время было важною выгодою. Рассказывали, что у Яна Собесского, когда к нему во Львов приехали боярин Шереметев и окольничий Чаадаев за подтвердительною грамотою на договор московский, навернулись на глазах слезы: жаль ему было отказаться от Киева и других мест, за которые так спорили его предшественники. Зато Софья с радостью возвестила народу: «никогда еще при наших предках Россия не заключала столь прибыльного и славного мира, как ныне» и пр. В конце извещения было сказано, что: «преименитая держава Российского царства гремит славою во все концы мира».[85] Софья, однако, не объявила народу, что вечный мир с Польшею был куплен довольно дорого, — обещанием напасть на татар.

         То обстоятельство, что именно после заключения упомянутого договора Софья начала называть себя «самодержицею», свидетельствует также о значении, приписываемом ею этому событию. Правительница, очевидно, не ожидала, что своими действиями приближала себя к катастрофе.

         Вообще же для Московского государства сближение с Польшею действительно могло считаться большою выгодою. Несколько лет позже поляки говорили: «надобно москалям поминать покойного короля Яна, что поднял их и сделал людьми военными, а если б союза с ними не заключить, то и до сей поры дань Крыму платили бы, и сами валялись бы дома, а теперь выполируются».[86]

         Спрашивалось: насколько можно было ожидать успеха в войне с татарами? Воспоминания о Чигиринских походах не были утешительны. Война с Турциею при царе Феодоре кончилась тем, что Россия должна была просить мира.[87]

         В противоположность мнению, высказанному Юрием Крижаничем и Гордоном, о выгоде союза с Польшею, малороссийский гетман Самойлович советовал не надеяться на Польшу и не начинать войны с татарами. «Крыма никакими мерами не завоюешь и не удержишь», говорил он в беседе с думным дьяком Украинцевым. Затем он указывал на неурядицу в русском войске во время Чигиринских походов. «Бывало», рассказывал он, «велит боярин Ромодановский идти какому-нибудь полку на известное место, куда необходимо, и от полковников начнутся такие крики и непослушания, что трудно и выговорить». И как представитель православия, Самойлович порицал сближение с католическими державами. Зато он указывал на необходимость рано или поздно помочь против турок православным народам на Балканском полуострове, валахам, молдаванам, болгарам, сербам и грекам, рассчитывающим на покровительство России. Что же касается Польши, то Самойлович считал более выгодным союз с татарами против Польши, нежели наоборот — союз с Польшею против татар.[88]

         Союз с татарами был и оставался невозможным. После рассказанного выше случая с русским дипломатом Таракановым, правительница велела объявить хану, что московских посланников он уже не увидит больше в Крыму, а необходимые переговоры и прием даров будут производиться на границе. Сближаясь после этого с Польшею, Софья требовала от хана, чтобы татары не нападали на Польшу, хан же изъявлял, напротив того, желание, чтобы Россия возобновила войну с Польшею.

Московский кремль в начале XVIII столетия.

С гравюры того времени Бликланда.

Каменный мост в Москве в начале XVIII столетия.

С гравюры того времени Бликланда.

         В Москве было решено в ближайшем будущем выступить в поход на Крым. Поэтому гетману Самойловичу, не перестававшему проповедовать мир с татарами и войну с поляками, через окольничего Неплюева сделан выговор за его «противенство»; ему было приказано «исполнять государское повеление с радостным сердцем». Также и письмо от константинопольского патриарха Дионисия, умолявшего царей не начинать войны с турками, потому что в таком случае турки обратят свою ярость на греческих христиан, осталось без внимания.[89] Еще осенью 1686 г. объявлен был ратным людям поход на Крым. В царской грамоте говорилось, что поход предпринимается для избавления Русской земли от нестерпимых обид и унижения: ни откуда татары не выводят столько пленных, как из нее, продают христиан, как скот, ругаются над верою православною. Но этого мало: Русское царство платит бусурманам ежегодную дань, за чтó терпит стыд и укоризны от соседних государей, а границ своих этою данью все же не охраняет: хан берет деньги и бесчестит русских гонцов, разоряет русские города; от турецкого султана управы на него нет никакой.

         Успех походов 1687 и 1689 годов не соответствовал смелости и предприимчивости московского правительства. В 1687 году русские войска даже не дошли до Перекопа; в 1689 году они остановились у Перекопа и возвратились, не сделав никакой попытки вторгнуться в Крым. И в том и в другом походе русскому войску приходилось бороться не столько с татарами, сколько с климатом. Страшная жара, безводие, невозможность прокормить людей и лошадей в степи, а также некоторая робость полководца, князя В. В. Голицына, сделались причинами неудачи. Как дипломат — Голицын успел оказать России довольно важную услугу; как полководец — он не имел успеха.

         Впрочем, он уже с самого начала неохотно взял на себя главное начальство над войском. Его беспокоила мысль, что многочисленные противники воспользуются его отсутствием для крамол. Из переписки Голицына с Шакловитым во время похода 1687 года видно, что опасения враждебных действий со стороны разных вельмож и желание по возможности скорее возвратиться в столицу лишали его того спокойствия и той сосредоточенности, которые столь необходимы для полководца.

         К тому же, Голицыну приходилось бороться с разными затруднениями. Мобилизация войск, из-за недостатков военной администрации, шла чрезвычайно медленно и неуспешно. Выступив в поход с некоторою частью войска, Голицын несколько недель ждал на дороге прибытия разных полков. Многие тысячи не являлись; «нетчиков» было очень много. К тому же приходилось наказывать непослушание находившихся в армия царедворцев, не привыкших к дисциплине и не желавших подчиняться воле Голицына. Нужно было выхлопотать из Москвы полномочие «поступать покрепче» с непослушными. Когда, наконец, все войско выступило в поход, громадный обоз служил чрезвычайным затруднением. Насчитывалось до 20 000 повозок. Голицын доносил двору, «что он идет на Крым с великим поспешением», и в семь недель перешел не более 300 верст. К этим затруднениям присоединилась неохота гетмана малороссийского, Самойловича, и малороссийских казаков участвовать в походе. Казаки не желали вовсе завоевания Крыма. Прежде они довольно часто воевали, как союзники татар, против Польши и России. Каждый успех московского правительства усиливал ту власть, которая и без того старалась лишить казаков прежней вольности и уничтожить самостоятельность Малороссии.[90]

         Но гибельнее всего был степной пожар, ставший роковым для всего похода. Едва ли когда сделается известным, кто был виновником зажжения степной травы. Легко может быть, что ее зажгли татары. Гордон, дневник которого служит важнейшим источником для истории этих походов,[91] говорит о слухе, что зажжение степной травы, имевшее столь гибельные последствия для русского войска, было сделано по распоряжению Самойловича; но сам он однако нигде не указывает на гетмана как на виновника этой меры. Напротив того, Лефорт сомневался в измене Самойловича. В новейшее время обвинение гетмана в измене считается клеветою.[92] Степной пожар мог быть также и делом случая.

         Как бы то ни было, вследствие степного пожара оказался недостаток в корме для лошадей; из-за безводия в войске начали свирепствовать болезни. Армия остановилась в расстоянии 200 верст от Перекопа.[93] Здесь решили отступить, хотя еще и не встретили неприятеля.

         Между тем, правительница сильно испугалась неудачи похода, потому что враги Голицына торжествовали. Она отправила к войску Шакловитого, который должен был посоветовать Голицыну уговорить донских казаков сделать нападение на Крым с моря, а малороссийских казаков — напасть на кизикерменские города, т. е. на турецкие форты по Днепру и пр. Если бы все это оказалось невозможным, то Голицын должен был построить на Самаре и на Орели форты, «чтоб впредь было ратям надежное пристанище, а неприятелям страх».[94]

 

Московская улица в конце XVII столетия.

С гравюры того времени, находящейся в «Путешествии» Олеария.

 

         Голицын не исполнил ни одного из этих советов и возвратился в Москву. На пути он, кажется, принимал деятельное участие в низвержении гетмана Самойловича. Вследствие крамол, происходивших в малороссийском войске, Самойлович был лишен звания гетмана и заменен Мазепою. Для московского правительства эта перемена оказалась невыгодною. Самойлович был полезен и оказывал существенные услуги России. Он умер в ссылке, а один из сыновей его был казнен.[95] Рассказывали, что, при конфискации имущества Самойловича Голицын успел присвоить себе некоторые драгоценные вещи, принадлежавшие павшему гетману.[96] Из архивных дел видно, что Голицын заставил нового гетмана, Мазепу, подарить ему 10 000 рублей.[97]

         Несмотря на полную неудачу похода, и полководец и войско были награждены. Голицыну дана золотая цепь и медаль весом в 300 червонцев; генералы и полковники также получили медали; даже солдаты были удостоены наград. Софья пышно и велеречиво, именем государей, возвестила русскому народу о необычайных подвигах воевод и всего воинства, о поспешном сборе ратных людей на указных местах, о быстром наступлении на крымские юрты до самых дальних мест, о паническом ужасе хана и татар и пр. Были также приняты меры для распространения и в Западной Европе ложных слухов о необычайном успехе русского оружия в борьбе с татарами. Через посредство нидерландского дипломата, барона Келлера, в голландских газетах была напечатана составленная самим Голицыным реляция о Крымском походе, где действия русского войска выставлялись в самом выгодном свете.[98] Однако в то же самое время шведский резидент Кохен доносил своему правительству, что в Крымском походе погибло не менее 40—50 000 человек.[99]

         Положение московского правительства оказалось затруднительным. Недоставало и денежных средств для скорого возобновления военных действий.[100] В продолжение 1688 года были приняты некоторые меры к подготовлению нового похода. Была построена крепость Богородицкая на реке Самаре, притоке Днепра. Это место должно было служить сборным пунктом для войска и складом военных снарядов; но окрестности его постоянно подвергались нападениям татар. Носился слух, что новая крепость была построена также с целью отсюда наблюдать за действиями малороссийских казаков и препятствовать их сношениям с татарами.[101]

         Нельзя было не думать о втором походе. Набеги татар повторялись. В марте 1688 года было уведено в татарский плен до 60 000 русских.[102] Для России было невыгодно, что в это время Польша также воевала неудачно. На польскую помощь была плохая надежда; к тому же опять узнали кое-что об агитации поляков в Малороссии, а потом о намерении польского правительства заключить сепаратный мир с Турциею. Тем более странными кажутся надежды русского двора путем дипломатических действий достигнуть важных результатов.

 

Московская торговая лавка в XVII столетии.

С гравюры того времени, находящейся в «Путешествии» Олеария.

 

         В польских делах Главного Архива найдена царская грамота, заключающая в себе наказ русскому резиденту в Польше, Возницыну. Последнему велено объявить императорскому послу в Варшаве, Жировскому, что московский двор с удивлением услышал известие о склонности цесаря и польского короля заключить отдельный мир с Турциею; если же цесарь и король твердо решились прекратить войну, то Россия потребует от султана: 1) всех татар вывести из Крыма за Черное море, в Анатолию, а Крым уступить России; иначе никогда покоя ей не будет; 2) татар и турок при Азовском море также выселить, а Азов отдать России; Кизикермен, Очаков и другие города в низовьях днепровских также уступить России, или по крайней мере разорить; 4) всех русских и малороссийских пленных освободить, без всякого выкупа и размена; 5) за убытки, причиненные набегами татар в прежнее время, вознаградить двумя миллионами червонных. Неизвестно, была ли эта грамота только черновым проектом. Трудно верить, чтобы правительство могло серьезно думать о таких предложениях. Подобных условий, замечает Устрялов, не предлагала и Екатерина II, предписывая Турции мир в Кайнарджи. Может быть, Софья только хотела уверить своих и чужих, что Россия приобрела в ее правление необычайные силы; [103] может быть, она надеялась самоуверенностью произвести некоторое давление на Польшу. Во всяком случае, из этого наказа видно, что московское, правительство не придавало особенного значения неудачному походу 1687 года или, по крайней мере, что в России ожидали бòльшего успеха от второго похода, в 1689 г.

         Время казалось удобным для совместных действий против турок и татар. Австрийские и венецианские войска именно тогда действовали весьма успешно в Венгрии, в Далмации и в Морее. Надежды южных славян и вообще христиан Балканского полуострова на освобождение от турецкого ига оживились. Бывший константинопольский патриарх Дионисий, сверженный, как он писал, за уступку царскому желанию в деле о киевской метрополии, извещал царей, что теперь самое удобное время для избавления христианства от турок. Это письмо он отправил осенью 1688 года в Москву, через архимандрита Афонского Павловского монастыря Исаию. «Всякие государства», писал Дионисий, «и власти благочестивых королей и князей православных все вместе восстали на антихриста, воюют на него сухим путем и морем, а царство ваше дремлет. Все благочестивые святого вашего царствия ожидают, сербы и болгары, молдаване и валахи; восстаньте, не дремлите, придите спасти нас». Исаия привез грамоту и от валахского господаря, Щербана Кантакузена, который тоже писал, что от русских царей православные ожидают избавления своего из рук видимого Фараона. Третья грамота такого же содержания была от сербского нареченного патриарха Арсения. Исаия объявил, что он пошел от всех греков и славян умолять великих государей воспользоваться удобным временем для нападения на турок. Это необходимо сделать и для того, «чтобы не отдать православных из бусурманской неволи в неволю худшую. Церковь православно-греческую ненавидят папежники; которые города в Венгрии и Морее цесарские и венецианские войска побрали у турок, повсюду в них папежники начали обращать православные церкви к унии, другие превращать в костелы. Если римлянам посчастливится вперед, достанут под свою власть православно-христианские земли; если возьмут самый Царь-град, то православные христиане в большую погибель придут и вера православная искоренится. Все православные христиане ожидают государских войск с радостью; да и турки, которые между ними живут, лучше поддадутся великим государям, чем немцам, потому что все они рождены от сербов, болгар и других православных народов».

         От имени Щербана Исаия говорил, чтобы великие государи послали войска свои в Белгородскую орду на Буджаки, и Дунаем в судах прислали к нему, Щербану, который с семидесятитысячным войском придет на помощь к русским на Буджаки и пр.

         Государи отвечали Дионисию и Щербану, что имеют о всех православных христианах, живущих под игом поганским, попечение неотменное, и указали для того воевод своих со многими ратями на крымские юрты и пойдут войска самым ранним вешним временем; а когда Крым будет разорен, тогда удобно будет идти и на ту сторону Днепра, на Белгородскую орду и за Дунай.[104]

         Как видно, между Россиею и южно-славянским православным миром существовала солидарность. Уже Богдан Хмельницкий говорил с сочувствием о православных христианах, терпящих беду и живущих в утеснении от безбожных; Ордын-Нащокин выражал надежду на освобождение при помощи России молдаван и валахов от турецкого ига и на соединение «детей одной матери, восточной церкви»; об этом же говорили и польские, и русские дипломаты во время переговоров о мире при царе Алексее; об этом писал, и писал красноречиво, Юрий Крижанич.[105]

         Впоследствии также не раз повторялись призывы на помощь славянам, подданным Турции. И Петр не оставался равнодушным к такого рода выражениям сочувствия к России и надежды на ее могущество. Однако и при Петре оказалось делом слишком трудным освободить «детей одной матери, восточной церкви», от турецкого ига. Во время правления Софьи Россия располагала гораздо меньшими средствами. Правительница обещала после занятия Крыма идти дальше, в направлении к Дунаю; но Крым не был занят, и второй поход Голицына был лишь немного удачнее первого.

         Уже до похода было заметно некоторое раздражение в обществе, где Голицын имел много врагов. Рассказывают, что убийца бросился к нему в сани и едва был удержан слугами князя; убийцу казнили в тюрьме после пытки, без огласки. Незадолго перед отправлением в поход у ворот Голицына найден был гроб с запискою, что, если и этот поход будет так же неудачен, как первый, то главного воеводу ожидает гроб.[106] Барон Келлер доносил Генеральным Штатам, что в случае неудачи и второго похода можно ожидать повсеместного бунта. При этом он не считает возможным говорить подробнее о причинах такого раздражения.[107]

         Таким образом, в то самое время, когда правительство надеялось на успех внешней политики, готовился переворот внутри государства.

         В 1689 году войска выступили в поход еще зимою, для избежания сильной жары и безводия в степи. Разлив рек сначала затруднял движение армии. Приходилось бороться с громадными затруднениями при перевозке съестных припасов и военных снарядов. Однако на этот раз Голицыну все-таки удалось дойти до самого Перекопа. На пути туда он, в середине мая, встретился с татарами. Произошло несколько неважных стычек; настоящего сражения не было, хотя Голицын в своих донесениях и говорил о весьма важных военных действиях.

         20-го мая войско, наконец, стало у Перекопа. Еще до этого продовольствие армии представляло, как мы сказали, большие затруднения. По ту сторону сильно укрепленного перешейка расстилалась безводная степь. Тем не менее, войска ожидали распоряжения о нападении на татарские укрепления, как вдруг неожиданно последовало приказание отступить.

         Дело в том, что между татарским ханом и князем Голицыным начались переговоры, результатом которых было не заключение какого-либо договора, или перемирия, или мира, а отступление русского войска.

         Голицын и его товарищ, Неплюев, в официальных донесениях, а затем при судебном следствии, говорили, что не ими, а ханом были начаты переговоры; русские и поляки, находившиеся в плену у татар, напротив, уверяли, что инициатива переговоров принадлежала не хану, а Голицыну. Трудно решить, которое из этих показаний заслуживает бòльшего доверия. Во всяком случае, из подробного сопоставления различных данных в источниках можно заключить, что Голицын действовал самовластно и произвольно; при решении вопроса о дальнейших военных действиях не спрашивали мнения опытных военачальников, как, например, Мазепы и Шеина; донесения Голицына, посылаемые в Москву, не соответствовали самому ходу событий. Нельзя удивляться, что образ действий Голицына в данном случае сильно содействовал его падению вскоре после этого неудачного похода. Слух о том, что Голицын был подкуплен татарами, как кажется, лишен основания. Источником этого слуха служили в основном рассказы русских, находившихся в татарском плену.[108]

         Поход 1689 года дорого обошелся России. Лефорт, участвовавший в нем, писал к своим родственникам в Швейцарии: «русские потеряли 20 000 человек убитыми и 15 000 взятыми в плен, к тому же 70 пушек и множество других военных снарядов».[109] Из письма Гордона к графу Эрролю также видно, что потеря была значительна и что отступление, во время которого татары постоянно окружали русское войско, было сопряжено со страшными опасностями и затруднениями.[110]

         Напрасно Голицын, ложными донесениями и пышными фразами о своих подвигах, старался выставить поход в самом выгодном свете. В русском обществе знали довольно подробно о печальном исходе дела и о жалкой роли, которую играло войско, как это видно, между прочим, из чрезвычайно резких замечаний о походе Ивана Посошкова в письме к боярину Головину, от 1701 года.[111]

         За границею московское правительство также старалось распустить слух о победе, одержанной над татарами. Русский резидент в Варшаве, отправленный в Вену и в Венецию, должен был рассказывать там о поражении татарских орд, в количестве до полутораста тысяч человек, на полях Колончацких, о бегстве хана за Перекоп и о всеобщем ужасе татар.[112] Общею молвою Голицын думал заглушить истину, и бесславное осьмидневное бегство пред татарами, сопряженное с несметною потерею людей, лошадей, обозов, хотел выставить таким «победительством, какого издавна не бывало».[113]

         Во время похода Софья не раз писала к Голицыну. Письма эти свидетельствуют о близкой связи, существовавшей между правительницею и князем. «Свет мой, братец Васенька!» сказано в одном из этих писем, «здравствуй, батюшка мой, на многия лета! И паки здравствуй, Божиею и пресвятыя Богородицы милостию и твоим разумом и счастием победив Агаряне! Подай тебе, Господи, и впредь враги побеждать! А мне, свет мой, не верится, что ты к нам возвратишься; тогда поверю, как увижу в объятиях своих тебя, света моего», и пр. Когда Софья получила известие о предстоявшем возвращении Голицына в Москву, она писала: «Свет мой, батюшка, надежда моя, здравствуй на многия лета! Зело мне сей день радостен, что Господь Бог прославил имя Свое святое, также и Матери Своея, пресвятыя Богородицы, над вами, свете мой! Чего от века не слыхано, ни отцы наши поведоша нам такого милосердия Божия. Не хуже Израильских людей вас Бог извел из земли Египетския: тогда через Моисея, угодника Своего, а ныне чрез тебя, душа моя! Слава Богу нашему, помиловавшему нас чрез тебя! Батюшка мой, чем платить за такие твои труды неисчетные? Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое! чтобы тебя, свет мой, видеть. Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила пред собою» и пр.

         «Если б ты так не трудился, никто бы так не сделал»,[114] заключила Софья одно из своих писем к Голицыну. Очевидно, она сама считала успех похода замечательным. Опять, как и в 1687 году, главного полководца и его товарищей в Москве ожидали награды.

         Однако неудача сделалась известною. Несоответствие между фактическим ходом дела и официальными донесениями о походе должно было повлечь за собою роковые последствия и для Голицына, и для правительницы. Недаром в 1684 году Гордон в своей записке о Восточном вопросе заметил, что правители, начав неудачную войну, легко могут навлечь на себя гнев государей, как скоро они достигнут совершеннолетия.

         Оказалось, что опасения опытного генерала имели основание. Государственный переворот, жертвами которого сделались Софья и Голицын, был неминуем.

 

 

Глава V. Падение Софьи

 

         Петр, во все время правления Софьи, разве только при торжественных случаях, например, по случаю приема иностранных послов, играл роль царя. Для Ивана и Петра был сделан двойной трон, на котором они сидели при подобных церемониях.

         Сохранилось известие о впечатлении, произведенном в 1683 году братьями на иностранцев при таком случае. Путешественник Кемпфер рассказывает следующее. Старший брат, надвинув шапку на глаза, с потупленным взором, сидел почти неподвижно; младший смотрел на всех с открытым, прелестным лицом, на котором, при обращении к нему речи, беспрестанно играла кровь юношества. Дивная красота его, говорит Кемпфер, пленяла всех присутствовавших, а живость приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верительную грамоту, и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший не дал времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, быстро встал со своего места, сам приподнял царскую шапку и бегло заговорил обычный привет: «Его королевское величество, брат наш, Каролус Свейский, по здорову ль?» Петру было тогда с небольшим 11 лет; но Кемпферу он показался не менее 16 лет.[115]

         О жалком впечатлении, производимом царем Иваном, в противоположность свежести и здоровью Петра, особенно подробно говорит цесарский посол Хёвель (Hövel), бывший в Москве в 1684 году.[116] Врач Рингубер, около этого же времени видевший Петра, с восхищением упоминает о красоте и уме юного царя, замечая, что природа щедро одарила его.[117]

Трон царей Петра и Ивана Алексеевичей.

С рисунка, находящегося в «Древностях Российского Государства».

         Нельзя удивляться тому, что, когда Гордон в 1684 году находился в Москве и должен был иметь аудиенцию при дворе, он ждал выздоровления хворавшего в то время оспою царя Петра, чтобы не быть принятым одним Иваном. Когда Гордон был у последнего, царь Иван был как-то печален и оставался совершенно безмолвным.[118]

         Из донесений барона Келлера Генеральным Штатам видно, как сильно беспокоились иностранцы, проживавшие в Москве, по случаю болезни Петра в 1684 году. Когда он выздоровел, были устроены празднества, к которым приглашались Голицын и другие вельможи. Вообще, в депешах Келлера часто говорится о Петре, его занятиях и увеселениях, о добрых отношениях его к брату Ивану и т. п. В 1685 году он пишет: «Молодому царю ныне пошел тринадцатый год; он развивается весьма успешно, велик ростом и держит себя хорошо; его умственные способности замечательны; все его любят. Особенное внимание он обращает на военные дела; без сомнения, от него можно при совершеннолетии ожидать храбрых и славных подвигов, в особенности в борьбе с крымскими татарами.[119]

         О солдатских играх Петра во время правления Софьи сохранились отчасти весьма недостоверные данные. Менее всего заслуживают внимания анекдоты о потешном войске, служившем будто бы исходною точкою новой военной организации в России, и о мнимом значении в этом деле Лефорта. В настоящее время нет сомнения в том, что Петр познакомился с Лефортом не раньше, как после государственного переворота 1689 года. Не раз в последнее время был исследован вопрос о времени начала потешного войска, вопрос о том, должно ли отнести это начало к 1682, или к 1683, или же к 1687 году, вопрос, в сущности, не особенно важный.[120]

         Из архивных данных мы узнаем, что солдатские игры, бывшие в ходу, как мы видели, и до 1682 года, продолжались в том же виде и после кризиса, случившегося весною этого года. Молодому царю доставлялись барабаны, копья, знамена, деревянные пушки, сабли и пр. Сохранились и имена некоторых лиц, доставлявших царю эти предметы; между ними встречаются лица, занимавшие впоследствии важные посты: Стрешнев, Головкин, Шереметев, Борис Голицын, Лев Кириллович Нарышкин. Упоминается также о немецком офицере Зоммере, который, прибыв в Россию в 1682 году, устроил, 30-го мая 1683 года, в день рождения Петра, в селе Воробьеве потешную огнестрельную стрельбу пред великим государем.[121]

         Сохранились имена некоторых товарищей Петра в потешном войске; из них только Меншиков сделался знаменитостью.[122] Как кажется, в 1687 году солдатские игры Петра приняли бòльшие размеры. Число молодых людей, в них участвовавших, росло значительно. То в Преображенском, то в Семеновском, то в селе Воробьеве были устраиваемы маневры. Здесь именно и было положено начало русской гвардии. По настоящее время близ села Преображенского еще сохранились следы сооруженной тогда небольшой крепости, носившей название Пресбурга.[123] Начиная с 1688 года, Петр не раз обращался для укомплектования своего войска к генералу Гордону; 7-го сентября он через нарочного требовал, чтобы Гордон прислал ему из своего полка пять флейтщиков и столько же барабанщиков. Василий Васильевич Голицын был крайне недоволен, что эти люди были отправлены к царю без его ведома. Вскоре после этого Петр вновь потребовал еще несколько барабанщиков, и Гордон, одев пять человек в голландское платье, отправил их к царю. Очевидно, Гордон понимал, что угождать Петру — дело выгодное. В борьбу партий, о которой Гордон пишет уже осенью 1688 года, он не вмешивался, но зато искал случаев доставлять удовольствие юному царю. 9-го октября, осматривая свой полк в слободе, он выбрал 20 флейтщиков и 30 маленьких барабанщиков «для обучения». Очевидно, эти люди были назначены для потешного войска Петрова. 13-го ноября потребовали всех барабанщиков Гордонова полка к царю Петру, и сверх того 10 человек взяты в конюхи.[124]

         Из этих данных видно, что военные игры Петра принимали все бòльшие и бòльшие размеры и обращали на себя внимание современников.[125] Любопытно, что юный царь, при всем этом, нуждался в помощи и наставлении иностранцев. В качестве полковника Преображенского потешного войска упоминается лифляндец Менгден. Врачом Петра в это время был голландец фан-дер-Гульст.

         Петр сам впоследствии рассказывал подробно, в введении к Морскому регламенту, о начале морского дела в России, как после постройки, в царствование царя Алексея, корабля «Орел» оставались жить в Москве некоторые иностранцы, и между ними корабельный плотник Карстен Брант, затем как он, Петр, просил отправляемого во Францию князя Долгорукого купить ему астролябию и, наконец, как он, гуляя в Измайлове, нашел в амбаре английский бот и пр.[126]

 

Измайловский ботик.

В настоящем его виде.

 

         При этих случаях, через посредство доктора фан-дер-Гульста, он познакомился с Карстеном Брантом и с голландцем Францем Тиммерманом. Начались потешные поездки, сначала по реке Яузе, затем на Просяном пруде, наконец, на Переяславском озере, а потом уже появилась охота видеть и море.

         Брант и Тиммерман, люди скромные, простые ремесленники, представители среднего класса, сделались товарищами и наставниками царя. В последнем развилась охота учиться геометрии и фортификации. Сохранились и учебные тетради Петра, когда он, под руководством Тиммермана, изучал арифметику и геометрию; тетради, писанные рукою нетвердою, очевидно непривычною, без всякого соблюдения правил тогдашнего правописания, со множеством описок, недописок и всякого рода ошибок. Свидетельствуя с одной стороны, как было небрежно воспитание Петра, который на шестнадцатом году едва умел выводить, с очевидным трудом, буквы, они, с другой стороны, удостоверяют, с каким жаром, с какою понятливостью принялся он за науки и как быстро переходил от первых начал арифметики до труднейших задач геометрии.[127]

 

«Fortuna», ботик Петра I на Переяславском озере.

В настоящем его виде.

 

         В это время некоторым образом роль дядьки юного царя Петра играл князь Борис Алексеевич Голицын, двоюродный брат Василия Васильевича. Барон Келлер в донесении 1686 года называет его «близким советником и другом» царя. И он, подобно Василию Васильевичу Голицыну, принадлежал к числу тех немногих русских вельмож, которые находились в довольно оживленных сношениях с жителями Немецкой слободы и владели разными языками. Келлер, Лефорт, Гордон отзывались довольно выгодно о Борисе Голицыне; они знали его короче, чем Нёвиль, называвший его неучем, человеком без всякого стремления к образованию, пьяницею. Из дневника Корба мы узнаем, что дети Бориса Алексеевича воспитывались польскими наставниками и что в его доме проживали польские музыканты.[128] Из введения к изданной в Оксфорде в 1696 году и посвященной князю Борису Голицыну грамматике русского языка видно, что он считался хорошим знатоком латинского языка. В его письмах к царю Петру местами встречаются латинские слова и выражения. Можно думать, что Борис Алексеевич Голицын своим образованием далеко уступал Василию Васильевичу Голицыну. Однако мы знаем, что он был хорошо знаком с весьма тщательно образованным Андреем Артамоновичем Матвеевым, с датским резидентом Бутенантом фон-Розенбушем и другими лицами, принадлежавшими к лучшему обществу того времени. Нельзя сомневаться в том, что он любил попойки, и в этом отношении был также товарищем Петра. Для последнего особенно важным обстоятельством было то, что связи, наклонности и общественное положение Бориса Голицына доставили ему возможность служить посредником между юным царем и жителями Немецкой слободы, которым было суждено сделаться наставниками царя.

         О матери Петра, царице Наталье Кирилловне, мы знаем только, что она в это время была недовольна прогулками Петра на воде [129] и, как увидим ниже, раздражалась образом действий Софьи. Она женила Петра, быть может, в надежде, что он привыкнет сидеть дома, вместо того чтобы заниматься постройкою судов в Переяславле. Невестой молодому царю была избрана Евдокия Феодоровна Лопухина, дочь окольничьего Феодора Абрамовича, и 27-го января 1689 года состоялось бракосочетание.

 

         Правительница Софья видела, как вырастал ее брат, Петр, между тем как царь Иван, впрочем, также женившийся в это время, в некотором смысле всегда оставался несовершеннолетним: можно было ожидать, что Петр скоро будет в состоянии взять в руки бразды правления. Есть основание думать, что вследствие этого Софья мечтала, как бы удержать за собою хотя некоторую долю власти; она приняла меры для превращения, буде возможно, двоевластия в троевластие. Тотчас же после заключения вечного мира с Польшею она присвоила себе титул самодержицы.[130] С того времени, все правительственные бумаги являлись с означенным титулом. В этом чрезвычайно смелом действии царевны заключалось нарушение прав братьев ее. Софья своим поступком наделала шуму. Барон Келлер доносил своему правительству: «здесь сомневаются, чтобы младший царь, достигнув совершеннолетия, оставался доволен таким поступком».[131] Мы не знаем, как думал сам Петр об этом деле; зато сохранилось известие о резком замечании, сделанном по этому поводу царицею Натальею Кирилловною. «Для чего учала она», сказала царица о Софье, «писаться с великими государями обще? У нас люди есть, и того дела не покинут».[132]

 

Франц Тиммерман.

С портрета того времени, находящегося на гравюре Шхонебека «Взятие Азова».

 

         Пока, однако ж, никакой открытой борьбы не было. Софья начала действовать еще смелее. Накануне дня св. митрополита Алексея, 19-го мая 1686 года, она торжественно явилась перед народом, как никогда не являлись даже царицы. Рядом с царями она стояла в храме и вообще участвовала во всей церемонии в Чудовом монастыре. Такие случаи повторялись чаще и чаще.

Царевна Софья Алексеевна.

С весьма редкого портрета того времени, гравированного в Голландии Блотелингом.

         Все это возбуждало негодование в кругу приверженцев и родственников царя Петра. Особенно резко высказывались относительно образа действий царевны князь Борис Алексеевич Голицын и Лев Кириллович Нарышкин. Клевреты Софьи, узнав об этом, сильно беспокоились и находились в раздражении. Утешая Софью, Шакловитый говаривал: «чем тебе, государыня, не быть, лучше царицу известь». Даже Василий Васильевич Голицын, как рассказывали, выразил такую же мысль, замечая: «для чего и прежде вместе с братьями ее не уходили? Ничего бы теперь не было». Шакловитый, склонный к энергичным действиям, распорядился об арестовании некоторых подозрительных людей и собственноручно пытал их за то, что они сожалели о номинальном лишь царствовании Петра. Лиц, неосторожно выражавших свою безусловную приверженность Петру, наказывали строго — вырезанием языка, отсечением пальцев и т. п.

         Опять, как в 1682 году, начались тайные сношения между Софьею и стрельцами. В августе 1687 года в селе Коломенском она сказала Шакловитому: «если бы я вздумала венчаться царским венцом, проведай у стрельцов, какая будет от них отповедь». Ответ стрельцов был уклончивый; они не хотели подать челобитную о принятии Софьею короны.

         Все подробности этих событий сделались известными позднее, в 1689 году, из следствия, произведенного над Шакловитым и его товарищами, источника довольно мутного. Показания, данные в застенке, нельзя считать вполне соответствующими фактам. Но все-таки, не обращая внимания на частности, мы, благодаря этим данным, не можем сомневаться в самом существовании агитации, интриг, направленных против приверженцев и родственников царя Петра, и связях, возникших между правительницею и стрельцами.

         Как кажется, Софья и ее приверженцы распространяли слухи о мнимом заговоре Натальи Кирилловны, Бориса Голицына и патриарха против Софьи и говорили о необходимости мер против заговорщиков. Разными способами старались вооружить стрельцов не столько против самого Петра, сколько против его матери. Однако, как кажется, и жизнь самого Петра находилась в некоторой опасности. Когда в 1697 году казнили полковника Цыклера за покушение на жизнь Петра, он перед казнью сделал следующее показание: «перед Крымским первым походом царевна его призывала и говаривала почасту, чтоб он с Федькою Шакловитым над государем учинил убийство. Да и в Хорошове, в нижних хоромах, призвав его к хоромам, царевна в окно говорила ему про то ж, чтоб с Шакловитым над государем убийство учинил, а он ей в том отказал» и пр.[133] Филипп Сапогов, бывший в числе главных клевретов Софьи, при следствии 1689 года упорно уличал Шакловитого в посягательстве на жизнь Петра. «Много раз подговаривал меня Шакловитый», извещал Сапогов при розыске, «как пойдет царь в поход, бросить на пути ручные гранаты или украдкою положить их в потешные сани; также зажечь ночью несколько дворов в Преображенском и во время смятения умертвить государя». Шакловитый запирался в умысле на жизнь Петра.[134] Как бы то ни было, если даже мысль о покушении на жизнь Петра может подлежать сомнению, то нельзя сомневаться в честолюбивых умыслах Софьи.

         Был сделан портрет Софьи в короне, с державою и скипетром и надписью, в которой Софья названа «самодержицею». Вокруг этой надписи Шакловитый с Медведевым придумали аллегорические изображения семи даров духа или добродетелей царевны: разума, целомудрия, правды, надежды, благочестия, щедроты и великодушия. С этого портрета печатались оттиски на атласе, тафте, объяри, также на бумаге и раздавались разным людям. Один оттиск портрета был послан в Голландию, к амстердамскому бургомистру Витзену, с просьбою снять с него копию и надписать полное именование царевны вместе с виршами на латинском и немецком языках, чтобы, по словам Шакловитого, «такая же была слава великой государыне за морем, в иных землях, как и в Московском государстве». Витзен исполнил это желание, и более сотни отпечатанных в Голландии оттисков прислал в Москву.[135]

         Между тем, для многих становилось очевидным, что распря между Софьею и Петром приближается к развязке. Уже в сентябре 1688 года Гордон в своем дневнике употребляет выражение «партии», говоря о приверженцах Петра и о клевретах Софьи. Так, например, мы узнаем, что Петр призвал к себе одного подьячего и расспрашивал его, что, как замечает Гордон, возбудило неудовольствие «другой партии». Довольно характеристично следующее обстоятельство: Петр 23-го ноября 1688 года отправился на богомолье в один из монастырей в окрестностях столицы; он возвратился оттуда 27-го ноября, а три дня спустя туда же отправились царь Иван и Софья. Есть еще другой факт, рисующий нам антагонизм между Софьею и Петром. 29-го июня 1689 года у Гордона отмечено: «хотя в этот день были именины младшего царя, но никакого празднества не было».

         Иностранцы ожидали, что Петр скоро станет принимать участие в делах. Барон Келлер писал 13-го июля 1788 года: «молодой царь начинает обращать на себя внимание умом, сведениями и физическим развитием; он ростом выше всех царедворцев. Уверяют, что его скоро допустят к исполнению суверенной власти. При такой перемене дела примут совершенно иной оборот».[136]

 

Князь Борис Алексеевич Голицын.

С портрета, находящегося в картинной галерее Н.И. Путилова.

 

         Уже в январе 1688 года Петр участвовал в заседании думы.[137] Шведский дипломат Кохен, в письме от 16-го декабря 1687 года, замечает: «теперь царя Петра стали ближе знать, так как Голицын обязан ныне докладывать его царскому величеству обо всех важных делах, чего прежде не бывало»; в письме от 10-го февраля 1688 года: «Петр посещает думу и, как говорят, недавно ночью секретно рассматривал все приказы»; в письме от 11-го мая 1688 года: «кажется, что любимцы и сторонники царя Петра отныне примут участие в управлении государством; несколько дней тому назад брат матери его, Лев Кириллович Нарышкин, пожалован в бояре» и пр.[138] Впрочем, судя по некоторым другим данным, Петра в это время занимали более военные игры и прогулки на воде, нежели государственные дела.

 

Новодевичий монастырь в XVIII столетии.

Со старинной гравюры.

 

         И в чужих краях удивлялись такому странному соцарствованию трех лиц, какое учредилось тогда в России. Когда русский посланник Волков сообщил в Венеции, что царевна Софья «соцарствует», один из сенаторов заметил: «дож и весь сенат удивляются, как служат их царскому величеству подданные их, таким превысоким и славным трем персонам государским». Нужно было ожидать случая, когда для подданных окажется невозможным служить вместе «трем персонам». Таким случаем могло быть любое несогласие между «тремя персонами».

         Окончательный разлад обнаружился около того времени, когда войска возвратились из второго Крымского похода. 8-го июля 1689 года был крестный ход по случаю праздника Казанской Божией Матери. Когда кончилась служба и подняли иконы, Петр сказал Софье, чтобы она в ход не ходила. Она не послушалась, взяла образ, сама понесла и явилась народу в полном сиянии смиренного благочестия. Петр вспыхнул, не пошел за крестами и уехал из Москвы. 25-го июля праздновалось тезоименитство старшей из царевен, Анны Михайловны. Петра ждали в Москву. Шакловитый приказал стрельцам, в числе 50 человек, быть в Кремле с ружьями и стать близ Красного Крыльца, под предлогом охранения царевны от умысла потешных. Однако столкновения не произошло. Петр приехал, поздравил тетку и уехал обратно в Преображенское.[139]

         В это же время между Софьею и Петром возник спор по поводу Крымского похода. Правительница желала наградить Голицына, Гордона и других военачальников. Петр не соглашался на это. Только 26-го июля его с трудом уговорили дозволить раздачу наград. Гнев Петра обнаружился в тот самый день, когда он не хотел допустить к себе полководцев и офицеров для выражения благодарности за полученные награды. Гордон в своем дневнике сообщает о разных слухах, распространившихся в офицерских кружках: каждый понимал, что Петр нехотя согласился на эти награды, и все предвидели при дворе катастрофу. Никто, однако, замечает Гордон, не смел говорить о том, хотя все знали о случившемся.[140]

         Москва и Преображенское представляли как бы два враждебные лагеря. Обе партии ожидали друг от друга нападения и обвиняли друг друга в самых ужасных умыслах.

         Партия Петра взяла верх. Побежденные, при следствии, произведенном после развязки, явились подсудимыми. При тогдашнем состоянии судопроизводства мы не можем надеяться на точную справедливость показаний в застенке. Поэтому мы не имеем возможности определить меру преступлений противников Петра и не можем считать доказанным намерение последних убить самого царя; зато нельзя сомневаться в том, что деятельность Шакловитого была направлена преимущественно против матери и дяди Петра, а также против Бориса Голицына. Нельзя, далее, сомневаться в том, что при ожесточении враждебных партий опасность кровопролития была близка. Правительница располагала стрельцами, партия Петра — потешным войском. Нельзя удивляться тому, что последняя считала себя слабейшею. Этим объясняется удаление Петра и его приверженцев в Троицкий монастырь.

         7-го августа стрельцы густою толпою собрались у Кремля. Мы не в состоянии утверждать, что они были созваны с целью сделать нападение на Преображенское. Быть может, Софья считала эту меру необходимою для обороны, в случае нападения потешного войска на Кремль. Когда, два дня спустя, Петр велел спросить правительницу, с какою целью она собрала около себя столько войска, она возразила, что, намереваясь отправиться на богомолье в какой-то монастырь, считала нужным созвать стрельцов для ее сопровождения.[141]

         Как бы то ни было, созвание войска сделалось поводом к окончательному разладу. Ночью явились в Преображенском никоторые стрельцы и другие лица [142] с известием, что в Москве «умышляется смертное убийство на великого государя и на государыню царицу». Петра немедленно разбудили; он ужасно перепугался. Гордон рассказывает: «Петр прямо с постели, не успев надеть сапог, бросился в конюшню, велел оседлать себе лошадь, вскочил на нее и скрылся в ближайший лес; туда принесли ему платье; он наскоро оделся и поскакал, в сопровождении немногих лиц, в Троицкий монастырь, куда, измученный, приехал в 6 часов утра. Его сняли с коня и уложили в постель. Обливаясь горькими слезами, он рассказал настоятелю лавры о случившемся и требовал защиты. Стража царя и некоторые царедворцы в тот же день прибыли в Троицкий монастырь. В следующую ночь были получены кое-какие известия из Москвы. Внезапное удаление царя распространило ужас в столице, однако клевреты Софьи старались держать все дело в тайне или делали вид, будто оно не заслуживает внимания».

         Как видно, Петр прежде всего думал о своей личной безопасности и даже в первом испуге не заботился о спасении своих родственников. Для него, так же, как и для Софьи в 1682 году, Троицкий монастырь сделался убежищем: тут можно было защищаться и, в случае необходимости, выдержать осаду.

         Спрашивалось теперь, которое из двух правительств, московское или троицкое, возьмет верх, т. е. будет признано народом, общим мнением, за настоящий государственный центр. Вопрос этот оставался открытым в продолжение нескольких недель, от начала августа до середины сентября. Однако очень скоро после появления Петра в Троицкой лавре обнаруживается некоторый перевес юного царя, главным советником которого в это время был Борис Голицын. К людям расчетливым, предвидевшим торжество Петра, принадлежал, и полковник Цыклер, до тех пор пользовавшийся доверием правительницы. Он сумел устроить дело так, что в Москве было получено приказание Петра немедленно отправить к нему в Троицкую лавру Цыклера с 50 стрельцами. После некоторых «совещаний и отговорок», как рассказывает Гордон, в Москве решились отправить Цыклера в лавру. Здесь он, разумеется, сделал довольно важные сообщения относительно замыслов Софьи и ее клевретов. Его показания — им даже была подана записка — не дошли до нас. Нельзя считать вероятным, чтобы показания человека, изменившего Софье, а впоследствии и Петру, вполне соответствовали истине.

         В Москве тем временем показывали вид, что не придают никакого значения удалению Петра в лавру. «Вольно же ему», говорил Шакловитый о Петре, в тоне презрения, «взбесяся, бегать»; Однако Софья все-таки считала нужным принять меры для примирения с братом. С этой целью она отправила в лавру, одного за другим, боярина Троекурова, князя Прозоровского, наконец, патриарха Иоакима.

         Между тем, царь, получив с разных сторон известия о намерениях сестры, приказал, чтобы стрельцы и прочие войска тотчас же были отправлены к нему в лавру. Софья, напротив, велела созвать во дворец всех полковников со многими рядовыми и объявила им, чтобы они не мешались в распрю ее с братом и к Троице не ходили. Полковники недоумевали, колебались. Софья сказала им: «кто осмелится идти к Троице, тому велю я отрубить голову». То же объявлено и в солдатских полках. Генералу Гордону, начальнику Бутырского полка, сам Голицын сказал, чтобы он без указа не трогался из Москвы.

         Петр повторил приказание, немедленно отправить к нему войско, но в Москве нарочно был распространен слух, что эти мнимые приказания присланы без ведома царя. Таким образом, до конца августа в Троицкой лавре находилось немного войска. Однако Софья все-таки считала нужным, после того как посланные в Троицу для объяснений клевреты ее, Троекуров и Прозоровский, не имели успеха, отправить для переговоров патриарха. Иоаким поехал и нашел для себя выгодным остаться у Петра. Такого рода случаи, без сомнения, должны были действовать сильно на общественное мнение.

Село Измайлово в XVIII столетии.

С весьма редкой гравюры того времени.

Петр I в селе Измайлово.

Гравюра Кезеберга и Эртеля в Лейпциге с картины Мясоедова.

         27-го августа в Троицкую лавру отправились некоторые стрелецкие полковники с несколькими сотнями стрельцов. Есть основание думать, что и от них Петр получил разные сведения о намерениях Софьи, Шакловитого и В. В. Голицына. По совету последнего в лавру были отправлены вслед за тем некоторые стрельцы, пользовавшиеся особенным доверием Софьи, с целью уговорить уже находившихся в лавре стрельцов возвратиться в Москву. Все это оказалось безуспешным.

         При таких обстоятельствах Софья сама решилась отправиться в лавру; однако в селе Воздвиженском, в 10 верстах от монастыря, ее остановил комнатный стольник Бутурлин, объявив волю государя, чтобы она в монастырь не ходила. «Конечно, пойду», отвечала она с гневом; но вскоре прибыл из лавры боярин князь Троекуров и объявил, что в случае прихода ее в лавру «с нею поступлено будет нечестно».

         Тотчас же после возвращения Софьи в Москву туда прибыл из Троицы полковник Нечаев, с требованием от имени царя выдачи Шакловитого, Медведева и других лиц, приближенных Софье. Медведев спасся бегством к польской границе; другие спрятались в самой Москве; для бегства Шакловитого были сделаны некоторые приготовления: у заднего крыльца Кремлевского дворца для него стояла оседланная лошадь, у Новодевичьего монастыри находился наготове экипаж. Однако он не решился бежать, опасаясь, что стрельцы остановят его. Василий Васильевич Голицын, упав духом, удалился на время в одно из своих подмосковных имений. И при дворе, и вообще в столице распространилось уныние. Стрельцы казались склонными перейти на сторону Петра. Гордон 1-го сентября сам видел около Кремля многих стрельцов, наблюдавших за тем, чтобы не бежали главные противники Петра. Требование выдачи Шакловитого, как рассказывает Гордон, произвело сильное впечатление: народ был поражен; большинство, по словам Гордона, решило оставаться спокойным и ждать, чем кончится дело.

         Одна Софья действовала. То она принимала у себя стрельцов, то говорила с толпою народа, объясняя всем подробно положение дела и стараясь привлечь всех на свою сторону. Гордон, следивший за всем этим, удивлялся ее бодрости, неутомимости и красноречию. Она выставляла на вид, что вся распря ее с братом была лишь следствием коварства клевретов Петра, желавших лишить жизни ее и царя Ивана, и умоляла присутствовавших не изменять ей. Когда приехал Нечаев, Софья, в первом порыве гнева, приказала отрубить ему голову, но затем изменила свое решение, и Нечаев остался в живых.

         Обе враждебные партии решились обратиться к народу. Шакловитый написал манифест, в котором говорилось о причинах разлада и обвинялись Нарышкины в крамоле против царя Ивана. Этот манифест остался лишь в проекте. Зато Петр, не упоминая о распре с сестрою, обратился к городам и областям с призывом о доставлении денег и съестных припасов в Троицкую лавру. Московское правительство, с своей стороны, запретило всем и каждому возить деньги и припасы в Троицу, требуя, чтобы все это, как и прежде, доставлялось в Москву. Таким образом, можно было ожидать столкновения враждовавших между собою партий, тем более, что стрельцы, находившиеся в Троице, предлагали свои услуги вооруженною рукою привлечь к суду находившихся в Москве противников царя. Благодаря умеренности советников Петра, кровопролития не произошло.

         Тем временем шла переписка между родственниками, князем Борисом и князем Василием Голицыными. Князь Борис писал, чтобы двоюродный брат приехал в лавру и этим заслужил расположение царя Петра; князь Василий уговаривал Бориса, чтобы тот старался примирить обе стороны. Несчастный друг Софьи медлил решением и пока оставался в Москве.

         Софья все еще располагала значительными средствами. Иноземцы-офицеры, игравшие весьма важную роль в войске, все еще находились в Москве. Между ними были люди, которые, как, например, Гордон, занимали видное место в обществе: к ним Петр пока еще не обращался. Однако им становилось чрезвычайно неловко. Они были в недоумении, отправиться ли к Петру или оставаться в Москве. 1-го сентября распространился слух, что Гордон получил из Троицы особое послание; однако этот слух оказался неосновательным. Гордон начал считать свое положение довольно опасным, и поэтому когда 2-го сентября некоторые лица из Немецкой слободы отправились к Троице, он поручил одному из этих лиц доложить царю, что иноземцы вообще не идут к Троице только потому, что не знают, будет ли ему приятен их приход или нет. «Все соединилось к ускорению важной перемены», говорит Гордон в своем дневнике в это время, — и действительно, развязка приближалась.

         4-го сентября в Немецкой слободе появилась царская грамота, в которой Петр приказывал всем иностранным генералам, полковникам и офицерам, в полном вооружении и на конях, отправиться к Троице. Решиться было нетрудно. Однако Гордон, намереваясь исполнить желание царя, считал своим долгом сообщить об этом Голицыну. Последний был сильно смущен, но не считал удобным или возможным препятствовать удалению иноземцев. Как скоро в Немецкой слободе узнали о решении Гордона, все тотчас же приготовились к отъезду в Троицкую лавру, где по прибытии были приняты царем весьма ласково. Гордон сам придает своему образу действий в настоящем случае большое значение. «Прибытие наше в Троицкий монастырь», пишет он, «было решительным переломом; после того все начали высказываться громко в пользу младшего царя».[143]

         Между тем и стрельцы, оставшиеся в Москве, начали действовать в пользу Петра. Они схватили некоторых лиц, считавшихся заговорщиками против Петра, и отправили их к Троице. Потом они настаивали на выдаче царю самого Шакловитого. Софья сначала не соглашалась на исполнение этого требования, но, наконец, не могла не уступить. Шакловитого отправили в лавру, где он тотчас же был подвергнут пытке и казнен.

         Есть основание думать, что, при судебном следствии, произведенном над Шакловитым, и при решении его дела играло довольно важную роль некоторое пристрастие. Шакловитый считался опасным противником бояр. Теперь они имели возможность отмстить ему. Судьями были люди партии; самое следствие имело не столько характер судопроизводства, сколько значение политической меры. Сохранилось известие о том, что сам царь относился к Шакловитому несколько мягче, чем некоторые из окружающих его лиц. Бояре требовали, чтобы Шакловитого до казни еще раз подвергли пытке; Петр отвечал, что им не пригоже мешаться в это дело. Рассказывается также, что Петр сначала не соглашался на казнь Шакловитого и его сообщников, но что патриарх уговорил его казнить Шакловитого.[144]

         Судьба Василия Васильевича Голицына свидетельствует о том значении, которое имели вельможи в подобных делах. Он, пожалуй, мог считаться менее виновным, чем Шакловитый, но едва ли он избег бы казни, если б не имел заступника в своем двоюродном брате, Борисе. 7-го сентября он, наконец, решился добровольно отправиться к Троице. Сначала не хотели впустить его в монастырь; затем ему было приказано стать на посаде и не съезжать до приказа. Гордон побывал у князя и нашел его в раздумье — «не без причины», как замечает Гордон. Два дня спустя, Голицыну и сыну его был прочитан указ, что они лишаются чести, боярства, ссылаются с женами и детьми в Каргополь и что их имение описывается на государя. Голицын с семейством был отправлен сначала в Яренск, затем в Пинегу. В 1693 году на основании ложного доноса возобновилось следствие над Голицыным, и его положение ухудшилось. Он умер в 1714 году. Обвинение в 1689 году относилось к неудаче в Крымских походах и к титулу Софьи, как «самодержицы»; в других преступлениях его не обвиняли.

         Можно удивляться такой мягкости в обращении с Голицыным. Противники его были чрезвычайно недовольны. Гордон пишет, что все знали о значении Голицына в партии Софьи и были убеждены в том, что он по крайней мере знал об умыслах против Петра, если и не был главным их зачинщиком. К этому Гордон прибавляет, что только семейным связям Голицын был обязан спасением от пытки и казни. Этим, замечает Гордон, Борис Голицын навлек на себя гнев народа и родственников Петра; особенно царица Наталья Кирилловна была возбуждена против Бориса Голицына. Все это, однако, пока не мешало последнему оставаться другом и советником царя.[145]

         Ужаснее была судьба Медведева. Его схватили в одном монастыре близ польской границы, привезли в Троицкую лавру, пытали и заключили в монастырь. В 1693 году следствие над ним было возобновлено по случаю новых показаний, обличавших его в разных умыслах. Он был подвергнут страшным истязаниям и казнен мучительным образом. Есть основание думать, что религиозная нетерпимость противников ученого монаха имела некоторое значение в катастрофе Медведева, считавшегося способным искать патриаршества.[146]

         Оставалась одна царевна. И ее судьба должна была решиться. Из Троицы Петр написал к брату Ивану письмо, в котором между прочим было сказано: «Милостию Божиею, вручен нам, двум особам, скипетр правления, а о третьей особе, чтобы быть с нами в равенственном правлении, отнюдь не вспоминалось. А как сестра наша, царевна Софья Алексеевна, государством нашим учала владеть своею волею, и в том владении, что явилось особам нашим противное, и народу тягости и наше терпение, о том тебе, государь, известно... А теперь настоит время нашим обоим особам Богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли есмы в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двумя мужескими особами в титле и в расправе дел быти не позволяем; на тоб и твояб, государя, моего брата, воля склонилася, потому что учала она в дела вступать и в титла писаться собою без нашего изволения, к тому же еще и царским венцом, для конечной нашей обиды, хотела венчаться. Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас».[147]

         О судьбе, ожидавшей «зазорное лицо», в этом письме не сказано ни слова. Письмо было писано между 8 и 12 сентября. Вскоре после этого царским указом повелено исключить имя царевны из всех актов, где оно доселе упоминалось вместе с именем обоих государей. Затем был послан в Москву боярин князь Троекуров, просить Софью удалиться из Кремля в Новодевичий монастырь. Софья медлила исполнением желания царя. Только в последних числах сентября она переселилась в монастырь. Здесь она была окружена многочисленною прислугою, имела хорошо убранные кельи и все необходимое для спокойной жизни; только не имела свободы выезжать из монастыря и могла видеться единственно с тетками и сестрами, которым дозволялось навещать ее в большие праздники.[148]

         Началом действительного царствования Петра можно считать 12 сентября. К этому дню относится назначение царем некоторых вельмож на разные административные должности. Не ранее как в первых числах октября Петр явился в столицу, которую покинул в начале августа. Таким образом, кризис продолжался около двух месяцев.

 

 

Глава VI. Немецкая слобода

 

         Молодой царь до 1689 года не принимал почти никакого участия в государственных делах. Он присутствовал лишь при торжественных аудиенциях и участвовал иногда в заседаниях думы. С одной стороны, Софья не могла желать посвящения брата в тайны политики, с другой, — он сам был занят своим потешным войском и прогулками на Яузе, Просяном пруде и Переяславском озере, и потому не обращал внимания на дела.

         Однако и после удаления Софьи Петр несколько лет еще не занимался политикою. До Азовских походов он предоставлял управление делами другим лицам и посвящал свое время любимым занятиям, учению, увеселениям.

         Мало того, были и после падения Софьи разные случаи, свидетельствующие о том, что Петр не имел влияния и тогда, когда он по-настоящему должен был и желал иметь влияние. Укажем на некоторые примеры такого рода.

 

Патрик Гордон.

С портрета, находящегося в картинной галерее Н.И. Путилова.

 

         Мы увидим ниже, что тотчас же после государственного переворота 1689 года завязались близкие сношения между Петром и генералом Гордоном. Царь нуждался в нем, как в наставнике в области военной техники, как в собеседнике, вообще полезном своим многосторонним образованием. Он видел Гордона чуть ли не ежедневно. Однако патриарх Иоаким, который после падения Медведева упрочил свое положение при дворе, играл важную роль и имел сильное влияние, — не любил иностранцев, осуждал и прежде предоставление им должностей офицеров и был недоволен их положением в кругах высшего общества и при дворе. Неудачу Крымских походов патриарх приписывал участию в них «еретиков». Когда шли приготовления ко второму Крымскому походу, патриарх в сильных выражениях говорил о Гордоне, утверждая, что нельзя надеяться на успех русского войска, если этим войском будет командовать еретик. «Вельможи, — рассказывает Гордон — улыбались и не обращали внимания на слова патриарха».[149] Тем важнее оказывается следующий факт.

         Несколько месяцев спустя после государственного переворота Гордон, по случаю празднования рождения царевича Алексея Петровича (в феврале 1690 года), был приглашен к торжественному столу. Однако он не мог участвовать в обеде, потому что патриарх объявил решительно, что иноземцам в таких случаях бывать при дворе непригоже. Можно думать, что Петру этот эпизод очень не понравился. Желая показать внимание оскорбленному генералу, он на другой же день после этого происшествия пригласил его отобедать с ним где-то загородом. На возвратном пути оттуда царь дружески беседовал с Гордоном.[150]

         Впрочем, и кроме патриарха были люди, не любившие иностранцев. Скоро после государственного переворота 1689 года были приняты разные меры, свидетельствовавшие о некоторой неприязни к иноземцам. В то время, когда сношения между Петром и иноземцами становились со дня на день более близкими (например, в почтовом ведомстве были приняты меры для затруднения сообщения с западом), почтмейстеру Виниусу было поручено просматривать все частные письма, прибывавшие из-за границы или отправляемым туда, и, смотря по содержанию, уничтожать из них те, в которых заключалось что-либо предосудительное. Об этих произвольных действиях администрация мы узнаем некоторые любопытные подробности из жалоб находившегося тогда в Москве польского резидента, а также из переписки генерала Гордона с сыном Джемсом.[151]

         На иностранцев вообще тогда смотрели косо в России. Недаром в то время Гордон советовал сыну, желавшему вступить в русскую службу, выждать более благоприятных обстоятельств.[152] К этому же времени относится изгнание иезуитов из Россия, а также сожжение на костре еретика Кульмана. Петр, вероятно, не принимал никакого участия в подобных делах. Очевидно, во всем этом важнейшую роль играл патриарх, бывший виновником некоторой реакция после эпохи западничества князя Василия Васильевича Голицына.

         Патриарх Иоаким умер 17-го марта 1690 года, значит, спустя несколько месяцев после государственного переворота. Завещание, оставленное им, объясняет нам, почему именно к этому времени относится распоряжение, затрудняющее приезд иноземцев в Россию,[153] и запрос, сделанный жителям Немецкой слободы, на основании каких прав или привилегий они там построили протестантские церкви.[154] В завещании, между прочим, сказано следующее: «молю царей и Спасителем, нашим Богом, заповедываю, да возбранят проклятым еретикам-иноверцам начальствовать в их государских полках над служилыми людьми, но да велят отставить их, врагов христианских, от полковых дел всесовершенно, потому что иноверцы с нами, православными христианами, в вере неединомысленны, в преданиях отеческих несогласны, церкви, матери нашей, чужды; — какая же может быть помощь от них, проклятых еретиков, православному воинству!» В этом роде патриарх пишет подробно о том, что не должно иметь «общения с латины, лютеры, кальвины, безбожными татары», а в заключение сказано: «дивлюсь я царским палатным советникам и правителям, которые бывали в чужих краях на посольствах: разве не видели они, что в каждом государстве есть свои нравы, обычаи, одежды, что людям иной веры там никаких достоинств не дают, и чужеземцам молитвенных храмов строить не дозволяют? Есть ли где в немецких землях благочестивыя веры церковь? Нет ни одной! А здесь, чего и не бывало, то еретикам дозволено: строить себе еретических проклятых сборищ молбищныя храмины, в которых благочестивых людей злобно клянут и лают идолопоклонниками и безбожниками».[155]

         Впрочем, и мать Петра, царица Наталья Кирилловна, как кажется, разделяла воззрения патриарха Иоакима. Мы, по крайней мере, знаем о следующем случае нанесенной царицею иноземцам обиды. 27-го августа 1690 года, празднуя день своего тезоименитства, она жаловала из собственных рук чаркою вина всех русских сановников, в том числе полковников стрелецких, также гостей и купцов, но генералов и полковников иноземных не удостоила этой чести и в чертоги свои не впустила. В тот самый день оскорбили иностранцев и тем, что гости и купцы при приеме занимали место выше их.[156] Иноземцы считали себя обиженными тем более, что именно в то время сам Петр ежедневно находился в их обществе, ел и пил с ними.

         Из следующего эпизода видно, что влияние Петра, даже после кончины патриарха Иоакима, было слабым, ограниченным. Петр желал избрания в патриархи псковского митрополита Маркелла, тогда как царица Наталья Кирилловна и некоторые духовные лица, опасаясь учености и веротерпимости Маркелла, стояли за избрание казанского митрополита Адриана. Опасались, пишет Гордон, что Маркелл, сделавшись патриархом, станет покровительствовать католикам и вообще приверженцам других исповеданий. Игумен Спасского монастыря передал царице записку, в которой заключалось обвинение Маркелла в ереси. «Однако», заключает Гордон свой рассказ, «царь Петр держался твердо стороны Маркелла и со старшим царем и со всем двором удалился в Коломенское».[157]

         Когда Петр впоследствии, в 1697 году, был проездом в Митаве, он, как кажется, смеясь, рассказывал самим иностранцам об этом случае. Вот что пишет некто Бломберг, сообщая о пребывании царя в Митаве: «царь рассказал нам следующую историю: когда умер последний патриарх московский, он желал назначить на это место человека ученого, который много путешествовал и говорил по-латыни, по-итальянски и по-французски; но русские шумным образом умоляли царя не назначать такого человека, а именно по следующим причинам: во-первых, потому что он знал варварские языки, во-вторых — что его борода не была достаточно велика и не соответствовала сану патриарха, в-третьих — что его кучер сидел обыкновенно на козлах, а не на лошади, как требует обычай».[158]

         Из следующего письма Гордона к одному знакомому в Лондоне видно также ничтожное влияние Петра на управление делами в это время; 29-го июля Гордон пишет: «я все еще при дворе, чтò причиняет мне большие расходы и много беспокойства. Мне обещали большие награды, но пока я еще получил мало. Когда молодой царь сам возьмет на себя управление государством, тогда я, без сомнения, получу полное удовлетворение.[159]

         О влиянии и силе партии, враждебной людям, окружавшим Петра, свидетельствует следующее обстоятельство. Когда царь в 1692 году был опасно болен, то люди, близкие к нему, Лефорт, кн. Борис Голицын, Апраксин, Плещеев, на всякий случай запаслись лошадьми, в намерении бежать из Москвы.[160]

         Как видно, царствовала реакционная партия. Спрашивалось, насколько можно было считать вероятным, что направление в пользу западной культуры, представителем которого сделался Петр, одержит верх над партиею национальною?

         По крайней мере, в частной жизни, в своих занятиях и увеселениях Петр пользовался совершенною свободою. Он окружал себя иностранцами, не обращая внимания на то, что этим нарушал господствовавшие до того обычаи, оскорблял национальное чувство и патриотизм своих родственников, родных матери и жены, и многих вельмож, вызывал осуждение народа, твердо державшегося старых обычаев. Петр был убежден в необходимости учиться в школе иностранцев и, таким образом, сделался постоянным гостем в Немецкой слободе.

         До 1689 года отношения Петра к иностранцам ограничивались знакомством с доктором фан-дер-Гульстом, с ремесленниками, например, Тиммерманом и Брантом, и с военными, например, полковником Менгденом. Зато ко времени после государственного переворота относится его близкое знакомство с двумя иностранцами, влияние которых на царя сделалось чрезвычайно важным, именно: с Гордоном и Лефортом.

         Патрик Гордон родился в Шотландии в 1635 году и принадлежал к знатному роду, преданному католицизму и роялизму. Покинув рано родину, он долго служил в шведском и польском войсках. В 1660 году он вступил в русскую службу. Опытность в делах, многостороннее образование, добросовестность и необычайная рабочая сила доставили ему весьма выгодное место в России, уже при царях Алексее и Феодоре. Тем не менее, он несколько раз старался, впрочем, безуспешно, оставить русскую службу и возвратиться на родину. В нем нуждались; он участвовал в Чигиринских походах, несколько лет прожил в Киеве в качестве коменданта этого города; затем принимал участие в Крымских походах. В Немецкой слободе он пользовался всеобщим доверием и, как человек зажиточный, образованный, обходительный, играл весьма важную роль. Будучи завзятым сторонником Стюартов, он постоянно находился в связи с противниками английского короля Вильгельма III и узнавал вообще обо всем, что происходило на западе. Постоянно он был занят обширною перепискою: случалось, что он отправлял в один день до двадцати писем и более. Он был лично известен королям Карлу II и Якову II; однажды, в Гамбурге; он был приглашен в гости к бывшей шведской королеве Христине. Герцог Гордон, занимавший в 1686 году место губернатора в Эдинбурге,[161] приходился ему двоюродным братом. Из Англии он весьма часто получал карты, инструменты, оружие, книги; он постоянно следил за новыми открытиями английской Академии Наук, считался опытным инженером, довольно часто оказывал существенные услуги при постройке крепостей и был изобретателем разных военных снарядов. Часто хворая, он, однако, был веселым собеседником, участвовал в попойках и не только в кругу иностранцев, но и между русскими пользовался большою популярностью. Нет сомнения, что Гордон, прожив около тридцати лет в Россия до сближения с Петром, вполне владел русским языком. Таким образом, он мог сделаться полезным наставником юного царя.

         В сентябре 1689 года, после пребывания царя в Троицком монастыре, установились постоянные сношения Петра с Гордоном, и молодой царь ежедневно любовался военными упражнениями, производившимися под руководством Гордона. Семь дней сряду происходили учения, маневры. Гордон показал царю разные движения конницы, велел своим солдатам стрелять залпами и пр. Однажды при этих упражнениях Гордон упал с лошади и сильно повредил себе руку. Петр сам подошел к нему и с некоторым волнением спрашивал, как он себя чувствует. Доказательством значения, которое Гордон приобрел после государственного переворота, может служить и то, что его посещал кн. Борис Алексеевич Голицын. В свою очередь, и Гордон обедал несколько раз у князя.

         Очевидно, Петр стал нуждаться в обществе Гордона. Он весьма часто посылал за ним. Главным занятием их было приготовление фейерверков: царю чрезвычайно понравилась эта потеха. Гордон постоянно участвовал в пирушках у царя, у Нарышкина, Шереметева, Ромодановского, Андрея Артамоновича Матвеева и др. В дневнике его упоминается о беседах с Петром, об удовольствии, доставленном царю особенно удавшимся фейерверком или успешными и ловко веденными маневрами. Сын и зять Гордона тоже трудились с Петром над фейерверком, в царской лаборатории. Иногда он проводил с царем целые дни, занимаясь опытами над военными снарядами. Любопытно, что однажды по желанию Петра были сделаны два фейерверка с целью состязания между русскими и иностранцами; фейерверк иностранцев, как пишет Гордон, произвел «отличный эффект»; на другой же день был спущен фейерверк русских, который также произвел «хороший эффект». При одном фейерверке Гордон обжег себе лицо, а в другой раз сам Петр был ранен.

         Постоянно находясь у себя в компании «еретиков», Петр скоро решился побывать в гостях и у них, в Немецкой слободе. 30-го апреля 1690 года он с некоторыми вельможами обедал у Гордона. Все чаще и чаще затем повторялось появление Петра в слободе. Как кажется, Петр в первый раз обедал у Лефорта 3-го сентября 1690 года. У Гордона царь бывал весьма часто, во всякое время, иногда рано утром и без свиты, как бы в качестве частного человека. Многие черты свидетельствуют о непринужденности обхождения царя с Гордоном. Когда Петр однажды отправился к персидскому посланнику, то взял с собою Льва Кирилловича Нарышкина и Гордона. Они видели там льва и львицу, которых посланник привез в подарок царю, и были угощаемы сластями, напитками и музыкою. Петр присутствовал у Гордона на свадьбе его дочери и на похоронах зятя. Иногда посещения царя были очень продолжительны: так, например 2-го января 1691 года он объявил Гордону, что на другой день будет у него обедать, ужинать и останется ночевать; при этом было 85 человек гостей и около 100 человек прислуги; к ночи расположились спать «по лагерному». На другой день, вся компания отправилась обедать к Лефорту и т. п. Но молодой царь посещал Гордона не ради одних попоек; когда однажды Гордон заболел, после роскошного обеда у Бориса Алексеевича Голицына, Петр сам пришел к нему узнать подробнее о болезни, а затем прислал ему лекарства. Раз он посетил Гордона и взял у него три книги об артиллерийском искусстве; в свою очередь, и Гордон брал книги у царя, и выписывал для него через купца Мюнтера книги из-за границы. Иногда они беседовали о разных военных снарядах и оружии, осматривали новые шомпола, которые Гордон получил из Англии и которые чрезвычайно понравились Петру. Когда начали составлять план больших маневров в Коломенском, Гордон изобрел машину, посредством которой можно было вламываться в неприятельский лагерь, несмотря на рогатки. Петр сам пришел к Гордону для осмотра этой машины. Довольно часто царь вместе с Гордоном испытывал пушки, мортиры, бомбы и пр. Когда начались потехи Петра на Переяславском озере, он и туда приглашал Гордона, который даже купил там себе дом. Гордон должен был отправиться и в Архангельск в то время, когда царь находился там в 1694 году, а до того он был назначен шаутбенахтом, или контр-адмиралом.

         В январе 1694 года умерла царица Наталья Кирилловна. Петр беседовал с Гордоном о болезни матери. В тот самый день, как она скончалась, Петр должен был удостоить своим присутствием ужин и бал у Гордона. Рано поутру Гордон отправился к Петру, но уже не застал его дома. Простившись с умирающею матерью, Петр удалился в Преображенское. Гордон поехал туда и застал царя сильно встревоженным и печальным. Гордон остался у него. «Около 8 часов», пишет он в своем дневнике, «получили мы известие, что царица скончалась, на 42-м году жизни». Несколько позже Гордон получил для Петра от английско-московского торгового общества разные подарки, великолепное оружие, шляпу с белым пером, часы, инструменты и несколько дюжин бутылок лучших вин и ликеров. Царь сам приехал к Гордону за этими вещами.

         Многое во всех этих поступках Петра являлось смелою новизною. Бывало, прежде, если кто присутствовал на похоронах, то после этого три дня сряду не мог являться ко двору. Теперь же сам царь весьма часто бывал на похоронах иноземцев-офицеров в Немецкой слободе. Патриарху казалось ужасным нарушением прежних порядков существование иноверных церквей в Немецкой слободе. Теперь же царь иногда вместе с Гордоном присутствовал при католическом богослужении в молельне, построенной благодаря стараниям Гордона. Недаром народ с ужасом стал примечать, что царь «возлюбил немцев»: в глазах народа это было ересью.

         К этому же времени относится начало дружественных отношений царя к Лефорту. Можно считать вероятным, что последний принадлежал к числу иностранцев, отправившихся к Петру в Троицкий монастырь в августа или сентябре 1689 года; однако мы не имеем точных сведений об этом. Во всяком случае, Петр познакомился прежде с Гордоном, а затем только сблизился с Лефортом.

         Франц Лефорт родился в 1653 году, следовательно, был гораздо моложе Гордона. Он, как и Гордон, до приезда в Россию много путешествовал, не имев, однако, случая приобрести той опытности в делах и того многостороннего образования, каким отличался Гордон. В Россию он приехал в 1675 году; однако здесь ему не так скоро, как Гордону, удалось составить себе положение. Впрочем, он находился в тесной связи со многими жителями Немецкой слободы и, отличаясь веселостью нрава, добродушием и честностью, пользовался всеобщим уважением. Богатые иностранные купцы, знатные дипломаты были покровителями Лефорта. Князь Василий Васильевич Голицын также был его доброжелателем. Он получил чин полковника, купил дом в Немецкой слободе и женился.

         Нельзя сомневаться в том, что Лефорт был талантливым человеком, но в то же время не может быть и речи о каких-либо чрезвычайных способностях его. Гордон любил заниматься чтением ученых книг, — Лефорт был равнодушен к науке. К сожалению, лишь весьма немного известно об его участии в военных операциях в Малороссии, где он сблизился с Гордоном. Образ его действий в Азовских походах не может считаться свидетельством особых военных способностей. Относительно сведений в области политики, он далеко уступал Гордону, беседы которого могли заменить для Петра чтение газет. Зато Лефорт был дорог для Петра главным образом своею личностью, своим прекрасным сердцем, бескорыстною, беспредельною преданностью к особе Петра. Гордон гораздо более, чем Лефорт, мог считаться представителем западноевропейской политической и общественной цивилизации и потому скорее, чем Лефорт, мог быть наставником Петра и посредником в его сближении с европейскою культурою. Лефорт был 18-ю годами моложе Гордона и 19-ю старше Петра, но, по своему характеру и наклонностям, оставался юношею до гроба. Напротив того, Гордон, который был 37-ю годами старше Петра, уже в юных летах отличался необычайною зрелостью характера, обдуманностью действий, ясностью воззрений и неутомимым трудолюбием. В противоположность к некоторой женственности в характере Лефорта, не отличавшегося ни самостоятельностью воли, ни ясным сознанием своего личного достоинства, Гордон был настоящим мужем, никогда не забывавшим своего достоинства. Удовольствия веселой жизни, дружеская попойка с разгульными друзьями, пиры по несколько дней сряду, с танцами, с музыкою, были для Лефорта, кажется, привлекательнее славы ратных подвигов. Гордон, напротив того, с трудом перенося увеселения придворной жизни, предпочитал им походы и занятия за письменным столом. Именно при этой солидности, серьезности, при некотором педантизме Гордона, в противоположность широкой натуре Лефорта, достойны внимания близкие отношения Гордона к Петру, не изменившиеся до кончины первого. Эти отношения были менее интимными, нежели отношения Петра к Лефорту, но принесли царю большую пользу, расширяя круг его знаний, наводя его на новые мысли, упражняя его в делах военной техники и приучая его к более основательному изучению разных предметов. Лефорт оставался царедворцем, Гордон не переставал быть тружеником. Лефорт легче мог сделаться другом Петра, потому что он, так сказать, перестал быть швейцарцем, не думал о возвращении на родину, между тем как Гордон оставался верным своей национальности, своему исповеданию и до последнего времени жизни надеялся на возвращение в Шотландию. Ни на одну минуту Гордон не переставал считать себя подданным Стюартов, тогда как вся жизнь Лефорта сосредоточивалась в личной привязанности к Петру. К сожалению, не сохранилось ни одного письма царя к Лефорту; письма последнего к Петру свидетельствуют о любви к царю и веселом нраве Лефорта; здесь очень много говорится о попойках, о разных сортах вин. Петр запретил раз навсегда принуждать Гордона напиваться допьяна; такого распоряжения не было сделано в отношении к Лефорту. Никто в той мере, как Лефорт, за исключением Екатерины, не имел столь сильного влияния на настроение духа Петра, который любил его всею душою. Когда Лефорт умер, он, как рассказывают, воскликнул: «Друга моего не стало! Он один был мне верен. На кого теперь могу положиться?»[162]

         Пребывание Петра в Немецкой слободе и его ежедневное общение с иностранцами должны были иметь громадное значение в развитии юного царя. Непринужденность его близких отношений к людям, каковы были Гордон, Лефорт и другие жители Немецкой слободы, была гораздо более полезною школою для царя, чем замкнутость придворного этикета и церемониала, господствовавших в Кремле. В Немецкой слободе Петр встречался всюду с началами веротерпимости и космополитизма, в противоположность религиозным и национальным предубеждениям, господствовавшим в исключительно русских кругах общества. В Немецкой слободе, служившей образчиком западноевропейских приемов общежития, Петр несколько лет сряду, до отправления в Западную Европу, уже находился некоторым образом за границею. Шаг, сделанный Петром в 1690 году из Кремля в Немецкую слободу, может считаться более важным, чем поездка заграницу в 1697 году. Немецкая слобода сделалась для него как бы первою станциею на пути в Германию, Голландию и Англию; она служила посредником между западом и востоком; пребыванием в ней Петра оканчивается эпоха древней истории России, начинается новая эра для ее развития.

         Познакомившись с разными дипломатами, офицерами, инженерами, купцами, Петр сделался у них домашним человеком, заглянул в их семейную жизнь, сблизился с их женами и дочерьми. Весьма часто в это время он уже бывал в Немецкой слободе на свадьбах и крестинах. При таких случаях присутствовали дамы. Когда однажды летом 1691 года барон Келлер, бывший холостым человеком, устроил пир для государя, были приглашены дамы. Петр участвовал в танцах и особенно, как рассказывают, полюбил так называемый «гросфатертанец». С этим временем совпадает начало его близких отношений к прекрасной дочери золотых дел мастера, бочара и виноторговца Монса. Он познакомился с нею через посредство Лефорта.

 

Франц Лефорт.

С гравированного портрета Шенка 1698 г.

 

         В 1553 году англичане открыли морской путь в Белое море. Затем, однако, особенно во второй половина XVII века, не столько англичане, сколько голландцы играли важнейшую роль в торговле, которая шла через город Архангельск. И в Москве, и в Архангельске, и в Вологде, и в других городах жило много голландских купцов. Русское правительство как-то более сочувствовало Нидерландам, чем Англии, особенно при Карле II и Якове II. Для русских дипломатов, отправляемых в XVII веке в разные западноевропейские государства, во Францию, Италию и пр., Голландия почти всегда была важною станциею. Долгорукий в 1687 году, на пути во Францию и Италию, некоторое время пробыл в Голландии и был очарован государственным и общественным строем, порядком администрации, солидностью учреждений Нидерландов, имевших в то время значение первоклассной державы.[163] Нет сомнения, что рассказы Долгорукого о Голландии, после возвращения в Россию, производили глубокое впечатление на Петра. И через Лефорта, жившего когда-то в Нидерландах, Петр мог узнать кое-что об этом крае. Келлер, голландский дипломат, с которым Петр виделся весьма часто, сообщал ему разные сведения о всемирном значении голландской торговли, промышленности и пр. Через Келлера, Гордона и других иностранцев Петр узнавал о подробностях войны между Англиею и Голландиею, с одной стороны, и Франциею — с другой.

 

Архангельск в начале XVIII столетия.

С голландской гравюры того времени.

 

         В 1691 году Петр получил от известного ученого и государственного деятеля, амстердамского бургомистра Ник. Витзена, письмо, в котором говорилось подробно о средствах развития торговых сношений с Китаем и Персиею. Витзен считался опытным знатоком этого предмета. Он был хорошо знаком с Россиею, которую посетил в 1666 году, и в 1672 году издал весьма замечательный труд «О северной и восточной Татарии». Нам известно из донесений барона Келлера, что Петр уже в это время начал обращать внимание на вопросы торговой политики; Келлер доносил Генеральным Штатам, что надеется на довольно важные правительственные распоряжения относительно торговли.

 

Соловецкий монастырь в XVIII столетии.

С гравюры того времени.

 

         Понятно, что, при важности торговых интересов для иностранцев, проживавших в России, жители Немецкой слободы с усиленным вниманием следили за развитием умственных способностей и расширением круга знаний Петра. Келлер доносил, что царь любит иностранцев, но что его подданные этим не довольны. «Мы имеем важнейшие причины», сказано в одной из депеш голландского резидента, «желать молодому царю здравия и благополучия». С усиленным вниманием Петр следил за событиями в Западной Европе; особенно он восхищался успехами английского короля Вильгельма III; однажды он выразил даже желание участвовать в военных действиях Англии против Франции под руководством самого короля. Когда летом 1692 года англичане на море одержали победу над французами, Петр, находившийся в то время на Переяславском озере, праздновал это событие залпом из пушек новопостроенных судов.[164]

         Полезною школою для Петра было знакомство и с другими иностранцами. От Андрея Виниуса; сына зажиточного голландского купца, занимавшегося еще при царе Михаиле Феодоровиче горным промыслом в России, он узнавал о многих делах, происходивших на западе. Виниус, в качестве дипломата, бывал за границею, занимался переводом разных сочинений на русский язык, был автором труда по географии, заведовал некоторое время Аптекарским приказом, находился довольно долго в Малороссии в качестве дипломатического агента и в первое время царствования Петра управлял почтовым ведомством. Уже это звание доставляло ему возможность сообщать царю множество заграничных новостей. Петр, видевшийся весьма часто с Виниусом, давал ему разные поручения, относившиеся к морскому делу, к горному искусству и пр. Через Виниуса он выписывал из-за границы разные книги, инструменты, а также мастеров-ремесленников. Позже Виниус устраивал для царя пороховые и оружейные заводы, лил пушки, основал школу для моряков и пр.

         Между другими лицами, окружавшими царя после государственного переворота 1689 года, можно назвать еще полковника Менгдена, инженера Адама Вейде, капитана Якова Брюса, переводчика Посольского приказа Андрея Кревета и др.

         Шагом вперед в направлении к Западной Европе были путешествия Петра в Архангельск, предпринятые им в 1693 и 1694 годах. Тут главную роль играли иностранные купцы и моряки; тут, на берегу Двины, была также немецкая слобода, в которой находилась реформаторская церковь. Проездом в Архангельск, Петр бывал и в Вологде, где также проживало значительное число иностранцев. Та часть города, где они жили, отличалась особенно красивыми и солидно построенными домами.[165] Патрик Гордон должен был в 1694 году отправиться в Архангельск. Он рассказывает, как Петр там бесцеремонно и весело пировал с голландскими и английскими шкиперами, играл с ними в кегли, и как они угощали его в своих домах и каютах.

         Архангельск был главною станциею на пути в Западную Европу. Здесь Петр впервые увидел море; здесь иностранцы-шкипера посвящали его в тайны морского дела, техники мореплавания и кораблестроения. Один моряк из Саардама, с которым Петр сблизился в Архангельске, учил его лазить на мачты и объяснил ему все составные части корабельных снастей. В Архангельске Петр осмотрел корабли, нагруженные иностранными товарами, был в таможне, в конторах иностранных купцов. Здесь он заложил корабль, который затем был отправлен в Западную Европу с грузом русских товаров. Отсюда Петр послал письмо к Витзену с поручением купить в Голландии корабль.

         В помощи иностранцев Петр нуждался для устройства маневров и для своих опытов судоходства, положивших начало русскому флоту.

         Мы видели выше, как Петр, непосредственно после государственного переворота в 1689 году, чуть ли не ежедневно был свидетелем военных упражнений, устраиваемых Гордоном. Все это было, так сказать, приготовлением к большим маневрам, продолжавшимся до Азовских походов. Маневры начались летом 1690 года. Они были не совсем безопасны: бывали случаи серьезного повреждения ручными гранатами и горшками, начиненными горючими веществами. 2-го июня 1690 года, по случаю так называемого первого Семеновского похода, один из таких горшков лопнул близ государя; взрывом опалило ему лицо и переранило стоявших возле него офицеров. Гордон был также ранен: неосторожный выстрел повредил ему ногу выше колена, а порохом обожгло лицо так, что он с неделю пролежал в постели.

         Главный характер этих военных упражнений заключался в том, что потешное войско боролось со стрельцами. В этом высказывался антагонизм между новою и прежнею системами военной организации.

         В 1691 году маневры возобновились. Они кончились отчаянным штурмом потешной крепости «Пресбургской», защищаемой безуспешно стрелецким войском под начальством «генералиссимуса» Бутурлина. Войска Петра бились «накрепко», «с яростью», — и взяли крепость. Князь Иван Димитриевич Долгорукий, жестоко раненый в правую руку, умер на девятый день; было много раненых. Петр, Лефорт и Гордон принимали самое деятельное участие в сражениях.

         Еще бóльшие размеры имел «Кожуховский» поход, в 1694 году. Тут на стороне Петра сражался «генералиссимус» князь Е. Ю. Ромодановский, командовавший новыми полками, с «польским королем» Бутурлиным, войска которого главным образом состояли из стрельцов. Защищая «безымянный городок», Бутурлин должен был сдаться. Оружием и на этот раз служили ручные гранаты, горшки, начиненные горючими веществами, и длинные шесты с зажженными на конце их пуками смоленой пеньки. Многих переранили и обожгли, в том числе и Лефорта, которому взрывом огненного горшка опалило лицо так, что он несколько дней хворал серьезно, чтò, впрочем, не помешало ему угостить у себя в шатре, после сражения, царя и главных офицеров.

         Главным образом руководил маневрами Гордон. Еще во время пребывания в Архангельске он трудился над подробным планом Кожуховского похода и даже составил подробную записку об этом предмете. Хотя «генералиссимусы» и были русские, но все-таки главными руководителями являлись иностранцы. Эти маневры были полезным приготовлением к Азовским походам, а далее они должны были служить средством сближения между Петром и иностранными офицерами. Лефорт, Гордон и пр. постоянно были в обществе царя. Петр ценил высоко военно-техническое образование иностранцев. Невольно в нем родилась и окрепла мысль, что успехи русской политики и русского оружия обусловливаются главным образом участием в этих делах людей западноевропейской школы.

         Мы уже знаем, в какой мере царь нуждался в иностранцах при своих опытах плавания по Переяславскому озеру и при постройке судов. Эти занятия принимали все бóльшие и бóльшие размеры. В последствии сам царь, во введении к Морскому Уставу, рассказал подробно начало кораблестроения в России и каким образом в нем самом «охота стала от часу более».[166] Располагая, после государственного переворота 1689 года бóльшими средствами и полною свободою, Петр мог заняться всем этим еще гораздо успешнее, чем прежде.

         На Переяславском озере уже в 1689 году была заложена верфь. На ней было построено, под руководством голландцев, Карстена Бранта и Корта, несколько судов. Тут трудился сам Петр, в качестве корабельного плотника. Тут он, зимою на 1692 год, был занят постройкою большого военного судна. Он работал с таким усердием, что не без труда его уговорили прервать на короткое время занятие для путешествия в Москву, где нужно было дать торжественную аудиенцию персидскому посланнику. Спуск нового корабля происходил 1 мая 1692 года. При этом случае были устраиваемы разные празднества. Из кратких записок Петра к матери в это время видно, в какой мере он был занят судостроением. Даже мать царя и его супруга должны были приехать в Переяславль для участия в прогулках на воде. Когда он в 1693 году задумал отправиться в Архангельск, то, по его собственным словам, не без труда получил позволение матери «в сей опасный путь». Из ее писем к сыну видно, как сильно она в это время беспокоилась. В Архангельске Апраксин, сделавшийся впоследствии адмиралом, руководил постройкою нового корабля. Ромодановский сделался адмиралом, Гордон — шаутбенахтом, или контр-адмиралом; сам Петр довольствовался скромным званием шкипера.

 

Крест, поставленный Петром Великим на берегу Белого моря.

С рисунка, приложенного к «Истории Петра Великого» Устрялова.

Крест, сделанный Петром Великим и находящейся в настоящее время в соборе г. Архангельска.

С рисунка А.П. Норовлева.

 

         Летом 1694 года, во время путешествия в Соловецкий монастырь, Петр едва не погиб: была ужасная буря; крушение казалось неизбежным. Опытность и хладнокровие лодейного кормчего, Антипа Тимофеева, спасли государя и его товарищей. В воспоминание своего избавления, Петр собственноручно сделал деревянный крест с надписью на голландском языке. Сам царь отнес его к тому месту, где вышел на берег, и водрузил в землю на память потомству.[167] Около этого же времени и Гордон, по случаю бури, находился в большой опасности, о чем подробно рассказывает в своих записках.[168]

         Нельзя не удивляться рабочей силе, предприимчивости и энергия царя, который своим потехам придавал обыкновенно весьма серьезное значение, но в то же время любил прерывать работу шумными увеселениями и разгульными пиршествами. Кораблестроение и игра в кегли, химические опыты в лаборатории и веселые попойки, ученые разговоры о вопросах технологии и странные шутки и маскарады непосредственно следовали друг за другом. То можно было видеть Петра в церкви, читавшим апостола и певшим с певчими на клиросе, то на корабле, лазившим по мачтам и такелажу; иногда, пропировав всю ночь в веселой компании, он утром рано, с топором в руках, отправлялся на верфь, где работал над постройкою судов. По достоверному свидетельству шведского агента Кохена, оказывается, что к одной яхте, при ее постройке, не прикасалась ни одна рука, кроме царской.[169] Весьма часто Гордон в своем дневнике упоминает о подробных беседах с царем, в которых обсуждались вопросы военной техники и политики; весьма часто говорится и о том, что царь с большою компаниею (до 100 и 200 лиц) по целым суткам бражничал у своих знакомых, иностранных дипломатов, офицеров и пр. По словам Кохена, Келлера и Гордона, такие посещения бывали им подчас в тягость.

         В 1692—93 годах Петр велел построить для Лефорта великолепный дом, роскошно меблированный: здесь происходили самые веселые попойки; здесь царь до отправления в Архангельск однажды пировал около четырех дней сряду. В погребе у Лефорта находились постоянно большие запасы виноградных вин на несколько тысяч рублей. Во время таких пиршеств беседовали о государственных делах на западе, пивали за здоровье короля английского, Вильгельма III, или произносили тосты в честь Женевской республики, Генеральных Штатов. Таким образом, и попойки имели некоторое политическое значение и были некоторым образом политическою школою.[170]

         Разумеется, подчас, увеселения царя доходили до буйства; бражничанье принимало ужасающие размеры; молодому царю, от природы чувственному, изобилующему силой, трудно было знать меру в веселье и разгуле. При его положении, все угождали ему. Царь освободился от азиатского церемониала и этикета, господствовавших до того в Кремлевском дворце; из таинственного полумрака царских покоев он «выбежал на улицу». Наш знаменитый историк С. М. Соловьев пишет: «Петр выбегает из дворца на улицу, чтобы больше уже не возвращаться во дворец с тем значением, с каким сидели там его предки... Молодой богатырь расправляет свои силы. В то время, когда Россия повернула на новый путь, как нарочно грусть и скука выгоняют молодого царя из дворца, в новую сферу, где он окружен новыми людьми, где он вождь новой дружины, разорвавшей с прежним бытом, с прежними отношениями. Без оглядки бежит он из скучного дворца чистым и свежим, новым человеком, и потому способным окружить себя новыми людьми; он убежал от царедворцев и ищет товарищей, берет всякого, кто покажется ему годным для его дела... Для Петровых деда, отца и брата, кроме их природы, недоступный, окруженный священным величием и страхом дворец служил тем же, чем терем для древней русской женщины — охранял нравственную чистоту, хотя мы узнаем, что более живой по природе царь Алексей Михайлович любил иногда попировать, напоить бояр и духовника. Младший сын его, с пылкою, страстною природою, выбежал из дворца на улицу, а мы знаем, как грязна русская улица в конце XVII века; справимся с известиями о господствовавших пороках тогдашнего общества, и нам объяснятся привычки Петра, которые так нам в нем не нравятся».[171]

         Петр не только пировал смелее, разгульнее отца — он и работал гораздо более отца. Алексей Михайлович мечтал о сооружении флота, но не успел осуществить этого дела, в котором не принимал личного, непосредственного участия. Петр успел создать флот именно самоличною работою моряка и корабельного плотника. Не мудрено, что царь, превратившись в матроса и ремесленника, подчас любил отдыхать от труда, как отдыхали его товарищи, — в гавани и на верфях. Отсюда некоторая необузданность в попойках, недостаток в поддержании достоинства государя, нарушение правил внешнего приличия, подобающего царю. Отказавшись играть роль полубога на престоле, царь подчас, в кругу подданных, людей скромных, вел себя как равный между равными. Нельзя по этому удивляться тому значению, которое имел в увеселениях царя «Ивашка Хмельницкий», о котором так часто упоминается в шутливых записках царя и его товарищей.

 

Дом Лефорта в Немецкой слободе.

С редкой гравюры того времени Генриха де-Витта, находящейся в коллекции П.Я. Дашкова.

 

         Охота Петра к странным шуткам, маскарадам и пр. напоминает некоторые черты подобных эпизодов, случавшихся при Иване Грозном. При дворе Петра было множество шутов, карликов.[172] Уже в это время встречаются многие шутки с «князем-папою» Зотовым, бывшим дядькою царя. В начале 1695 года Петр отпраздновал свадьбу своего шута Тургенева следующим образом. В поезде были бояре, окольничие и думные люди; «ехали они», как рассказывает современник, «на быках, на козлах, на свиньях, на собаках; а в платьях были смешных, в кулях мочальных, в шляпах лычных, в крашенинных кафтанах, опушенных кошачьими лапами, в серых и разноцветных кафтанах, опушенных белыми хвостами, в соломенных сапогах, в мышьих рукавицах, в лубочных шапках» и пр.[173] Можно считать вероятным, что самому царю принадлежала весьма важная доля в устройстве таких сумасбродных увеселений. Зато некоторые из шуток и увеселений его свидетельствуют о влиянии западноевропейского образования. При фейерверках, нередко представлялись сцены мифологические. В письмах Петра к Виниусу упоминается, например, по случаю пожара, о Вулканусе; говоря о буре, он шутил относительно коварства Нептунуса; во время военных упражнений он писал о Марсовой потехе и т. п.

         Пылкая, страстная натура Петра обнаруживалась иногда при попойках бранью или даже дракою. Однажды на пиру он собственноручно нанес побои своему шурину Лопухину, который чем-то обидел Лефорта. Такие случаи взрывов царского гнева повторялись часто, и тогда стоило большого труда успокаивать молодого государя.

         Государственными делами Петр пока не занимался. Нельзя поэтому удивляться ничтожности распоряжений в области законодательства и администрации в это время. Управляли делами главным образом дядя государя, Лев Кириллович Нарышкин, и князь Борис Алексеевич Голицын. В области внешней политики главным дельцом был думный дьяк Емельян Украинцев. Бояре Троекуров, Стрешнев, Прозоровский, Головкин, Шереметев, Долгорукий и Лыков были начальниками важнейших приказов.

         Петр пока ограничивался приготовлением средств, необходимых для успеха во внешней политике. Он занимался развитием войска и положил начало флоту. Сделавшись воспитанником наставников-иностранцев, он мало-помалу становился способным заняться и внутренним преобразованием государства. Ближайшим результатом эпохи учения Петра и его пребывания в Немецкой слободе были Азовские походы. За ними следовало еще более важное событие — путешествие за границу.

 

 

Глава VII. Азовские походы

 

         Лжедимитрий, во время своего краткого царствования, мечтал о походе на турок и татар. Накануне своей гибели он был занят приготовлениями к войне. Подобно тому, как впоследствии Петр, он устраивал военные потехи, маневры и говорил о необходимости взятия Азова. Вообще, между Лжедимитрием и Петром Великим в некоторых отношениях есть небольшое сходство. И тот, и другой старались освободиться от господствовавших до того правил придворного этикета; их обоих было можно назвать западниками; оба они, начиная заниматься делами внешней политики, останавливались по преимуществу на восточном вопросе; оба они считали необходимыми наступательные действия.

         С той поры, как Лжедимитрий мечтал о завоевании Крыма и Азова, о союзе с Генрихом IV против мусульман, происходили разные столкновения между восточным миром и Россиею, которая, однако, не могла похвалиться особенно успешными действиями. Хотя московскому правительству и удалось отстоять Малороссию от притязаний турок, — Чигиринские походы все-таки служили доказательством превосходства турецкого оружия над русским. Еще менее утешительными были, как мы видели, Крымские походы при царевне Софье.

         Отношения России к туркам и татарам оставались с тех пор неопределенными, натянутыми. Не было войны, но не было заключено и мира. Союз с Польшею, имевший главною целью войну с татарами и турками, оставался пока в полной силе. Однако военные действия были прерваны. Существовало лишь что-то вроде фактического перемирия. Старания малороссийского гетмана Мазепы склонить хана Саадат-Гирея к заключению мира не повели к желаемой цели, потому что хан хотел мира не иначе, как на основании существовавших до 1687 года между Россиею и ханом условий. Значит, хан требовал, чтобы Россия по-прежнему присылала ему поминки, т. е. дань. В 1692 году был отправлен в Бахчисарай дипломатический агент, но переговоры не повели ни к какому результату: хан не хотел отказаться от дани и не соглашался на требование дать свободу находившимся в Крыму русским пленникам.

         Шаткость положения дел в Малороссии была выгодна для татар; — в Малороссии всегда находились люди, мечтавшие о союзе с татарами против московского правительства.

         В свою очередь, Польша и император Леопольд постоянно требовали от России возобновления военных действий против турок и татар. Гордон в мае 1691 года писал к своему родственнику, в Шотландию: «здесь находится императорский ингернунций, который должен заставить нас сделать диверсию против татар. Он, однако, не успеет в своем намерении, потому что мы, по недостатку сил и средств, должны довольствоваться лишь прикрытием наших границ».[174] В январе 1692 года он писал: «мы здесь живем в мире, и самые настоятельные требования наших союзников не заставят нас предпринять что-либо важное».[175]

         Между тем, набеги татар повторялись беспрерывно; в начале 1692 года под стенами города Немирова, в Малороссии, появилось не менее 12 000 татар; они выжгли предместья города и увели с собою множество народа, лошадей и пр. Рассказывали, что турки, находившиеся в Азове, готовились также сделать нападение на Россию.[176]

 

Автоном Михайлович Головин.

С портрета, находящегося на гравюре того времени «Взятие Азова».

 

         Мы не знаем, каким образом возникла и развилась мысль об Азовском походе: нельзя сомневаться в том, что мысль о войне довольно часто служила предметом бесед между Петром, Лефортом и Гордоном. Во всяком случае, уже летом 1694 года начали говорить о каких-то предприятиях. Лефорт писал к своим родственникам, в Женеву, что идет речь о путешествии царя в Казань и Астрахань; в сентябре, он писал о намерении царя соорудить флот на Волге и начать какие-то важные переговоры с Персиею. Лефорт пока молчал о турецкой войне. Зато барон Келлер писал около того же времени: «меня уверяли, что Их Царские Величества скоро докажут, в какой мере они склонны к решительным действиям против неверных».[177] Также и Гордон писал в конце 1694 года своему другу, ксёндзу Шмидту: «я думаю и надеюсь, что мы в это лето предпримем что-нибудь для блага христианства и наших союзников».[178] Так как уже в самом начале 1695 года, именно 20-го января, были сделаны первые распоряжения для мобилизации войска, причем было указано на Крым, как на цель похода, то можно считать вероятным, что Гордон в декабре 1694 года уже знал точно о намерениях царя, но не считал себя в праве высказываться об этом иначе, как в виде предположений.

         Со стороны иерусалимского патриарха Досифея также было сделано царям увещание к решительным действиям. Он в раздражении жаловался на то, что французы, посредством подкупа, забрали в свои руки священные места в Иерусалиме, на их козни в Константинополе, направленный против московского правительства, и т. п. Из всего этого патриарх выводить заключение о необходимости войны. «Вам не полезно», писал Досифей, «если турки останутся жить на севере от Дуная, или в Подолии, или на Украйне, или если Иерусалим оставите в их руках: худой это будет мир». Далее, в этом послании сказано: «если татары погибнут, то и турки с ними, и дойдет ваша власть до Дуная, а если татары останутся целы, то они вас обманут. Вперед такого времени не сыщете, как теперь... Александр Великий, не ради Бога, но ради единоплеменников своих, на персов великою войною ходил, а вы, ради святых мест и единого православия, для чего не бодрствуете, не трудитесь, не отгоняете от себя злых соседей? Вы упросили у Бога, чтоб у турок была война с немцами; теперь такое благополучное время, — и вы не радеете!.. Смотрите, как смеются над вами... татары, горсть людей, и хвалятся, что берут у вас дань, а так как татары подданные турецкие, то выходит, что и вы турецкие подданные. Много раз вы хвалились, что хотите сделать и то, и другое, и все оканчивалось одними словами, а дела не явилось никакого».[179]

         В народе считали Лефорта главным виновником Азовских походов. Трудно сказать, насколько это предположение было справедливо. Слишком смелою кажется гипотеза нашего известного историка Соловьева: «Лефорт хотел, чтоб Петр предпринял путешествие за границу, в Западную Европу; но как показаться в Европе, не сделавши ничего, не принявши деятельного участия в священной войне против турок. Не забудем, что, тотчас по взятии Азова, предпринимается путешествие за границу; эти два события состоят в тесной связи».[180] Дело в том, что нет никаких данных, подтверждающих предположение, что мысль о путешествии за границу возникла до Азовских походов, — напротив, это путешествие было вызвано опытами, сделанными во время Азовских походов.

 

Воронеж в конце XVII столетия.

С голладской гравюры того времени.

 

         Зато нельзя сомневаться в тесной связи между маневрами предыдущих годов и Азовскими походами. Австрийский дипломатический агент Плейер, находившийся в то время в России, видел в Кожуховском походе приготовление к турецкой войне и смеялся над русскими, не понимавшими значения этих военных упражнений. К тому же Плейер узнал, что царь через атамана донских казаков собирал сведения о положении крепости Азова.[181]

         Сам Петр в письме к Апраксину таким образом говорил о некоторой связи между маневрами и войною: «хотя в ту пору, как осенью, в продолжение пяти недель, трудились мы под Кожуховым в Марсовой потехе, ничего более, кроме игры на уме не было, однако ж эта игра стала предвестником настоящего дела».[182]

         Указывая в манифестах на Крым, как на цель похода, правительство, кажется, старалось скрывать настоящую цель военных операций. Предполагалось занятие устьев Днепра и Дона. И там, и здесь находились турецкие укрепления, препятствовавшие сообщению России с Черным морем и служившие базисом при набегах татар на Россию. Для обеспечения южных границ московского государства, для охранения городов (Белгорода, Тамбова, Козлова, Воронежа, Харькова и др.), для развития торговли и промышленности во всем этом крае было необходимо завладеть, с одной стороны, Азовом, с другой — приднепровскими крепостцами (Кизикермен, Арслан-Ордек, Таган и пр.); тогда только можно было надеяться на успешные действия и против крымских татар.

         Походы Голицына не имели успеха преимущественно потому, что сообщение голою степью представляло громадные затруднения. Теперь же, при походе на Азов, водный путь для передвижения войска, припасов, военных снарядов представлял значительные преимущества.

         До этого русские воины весьма часто являлись на низовьях Днепра и Дона. Днепр был частью пути «из Варяг в Греки»; этой дорогою шли когда-то полчища Олега и Игоря при походах на Византию. На Дону, до самого устья, много раз показывались казаки — морские разбойники, отправлявшиеся нередко грабить берега Черного моря и возвращавшиеся обыкновенно с богатою добычею. Такие набеги казаков повторялись особенно часто в XVII веке. В 1626 году казаки даже явились в окрестностях Константинополя, где разграбили какой-то монастырь. Около этого же времени они обратили в пепел малоазиатские города Трапезунт и Синоп. Нередко турецкое правительство жаловалось московскому на неистовство казаков. Цари оправдывались тем, что не имеют средств сдерживать их.

         К 1637 году относится взятие Азова казаками. Затем они выдержали там осаду. «Азовское сиденье» сделалось любимым предметом народных песен. Когда казаки предложили московскому правительству удержать за собою эту крепость, царь Михаил Феодорович не решился на эту меру, которая легко могла повести к совершенному разладу с Оттоманскою Портою.

         С тех пор прошло несколько десятилетий. Турки успели возобновить старинные укрепления Азова; 26 000 человек работали несколько лет; соорудили каменную крепость в виде четыреугольника, с бастионами и отдельным внутри замком; обвели ее высоким земляным валом, с глубоким рвом; выше Азова построили две каменные каланчи, а на Мертвом Донце (северном притоке Дона) каменный замок Лютин. Азов сделался крепостью сильною, тем более, что турки всегда могли подать ему помощь с моря, на котором не имели соперников.[183]

         Между тем как шли приготовления к походу на Азов, за границею думали, что целью военных операций будет Крым. В письме к одному знакомому Лейбниц выразил надежду, что Петр вытеснит совершенно татар из полуострова и этим окажет услугу христианству.[184]

 

Цейхгауз Петровского времени в Воронеже.

В его современном виде.

 

         Распоряжения относительно командования войсками в предстоявшем походе заслуживают внимания: боярину Борису Петровичу Шереметеву было вверено начальство над 120 000-м войском старинного московского устройства; это войско, вместе с малороссийскими казаками, должно было действовать против турецких укреплений на Днепре. Труднейшая задача, осада Азова, была предоставлена войскам нового устройства, в числе 31 000. Само собою разумеется, что царь находился при этом войске; начальство над ним было поручено консилии трех генералов: Головина, Лефорта и Гордона. Дела решались в этой консилии, но приговоры ее исполнялись не иначе, как с согласия «Бомбардира Преображенского полка, Петра Алексеева».

         Как кажется, Петр предоставил себе начальство над артиллериею. Мысль вверить главное управление над всем войском трем генералам оказалась весьма неудачною. В течение всего похода заметно некоторое соперничество между Гордоном и Лефортом. Вследствие этого в русском лагере иногда недоставало единства военной мысли и согласия. Петр сам не имел опытности и не был в состоянии решать беспристрастно, чье мнение, Гордона или Лефорта, заслуживало большого доверия. В это время, бесспорно, Лефорт находился в более близких отношениях к царю, нежели Гордон. В дневнике последнего не раз говорится с озлоблением о Лефорте, мнения и распоряжения которого действительно оказывались довольно часто нецелесообразными.[185]

         Уже в самом начале похода пришлось бороться отчасти с теми самыми затруднениями, жертвою которых сделался Голицын в 1687 и 1689 годах. Между прочим, ощущался сильный недостаток в лошадях. Войска и скот страдали от недостатка воды. Дисциплина в войске оказалась далеко не образцовою. Даже степной пожар, сделавшийся роковым в 1687 году, повторился и в 1695 году, хотя и в меньших размерах.

         Гордон, находившийся в авангарде, должен был употреблять большие усилия для того, чтобы принудить казацкого атамана Фрола Минаева к энергическим действиям. Из бесед Гордона с ним видно, что и в настоящем случае казацкий элемент оказался ненадежным, шатким, своевольным, склонным к измене.

         Как скоро начались приготовления к осаде, несогласие между главнокомандующими обнаружилось еще резче. Работы шли медленно, вяло, неудачно. Много бед наделала измена голландского матроса Якова Янсена, передавшегося туркам и сообщившего им самые подробные сведения о состоянии и расположении русской армии. Янсен пользовался особенным доверием Петра, проводившего с ним дни и ночи, не скрывая от него своих намерений. В Азове находились также русские раскольники, изменившие своему отечеству. Один из них пробрался в траншеи осаждавшего Азов войска, отозвался по-русски на оклик часовых, что он казак, все осмотрел и возвратился в крепость.[186]

         Скоро все могли убедиться в том, что настоящая война не похожа на прежние маневры. Напрасно Петр до Азовского похода писал к Апраксину: «шутили под Кожуховым, а теперь под Азов играть едем».[187] Напрасно Плейер в своих донесениях к императору Леопольду хвалил «великолепную артиллерию» русских,[188] — средства, которыми располагал Петр, оказывались далеко не достаточными. Из-за недобросовестности поставщиков съестных припасов войско между прочим страдало от недостатка соли. Вообще военная администрация оказалась несостоятельною. На стрельцов была плохая надежда: они не слушались своих начальников и вообще неохотно участвовали в походе.

         В середине июля удалось овладеть каланчами выше Азова. Этот подвиг, совершенный донскими казаками, произвел в армии неописанную радость. В происходивших затем стычках с неприятелем турки всегда оказывались сильнее и опытнее. Особенной опасности подвергалась та часть лагеря, в которой командовал Лефорт. Гордон при одной вылазке турок потерял несколько пушек. В военном совете главнокомандующих царствовало полнейшее несогласие. Гордон пишет: «все делалось так медленно и беспорядочно, будто мы не имели вовсе в виду серьезно взять крепость».[189]

         Вскоре явилась мысль о приступе. Все, рассказывает Гордон, заговорили об этом, хотя никто не имел понятия об условиях, необходимых для такого дела. Напрасно Гордон подробно объяснял в военном совете, почему нельзя было пока надеяться на успех приступа: ему не удалось убедить царя в невозможности этого предприятия до окончания некоторых работ, предпринятых с целью обеспечения войск на случай неудачи.

         Приступ, сделанный 5-го августа, имел весьма печальный исход. Много людей погибло совершенно понапрасну. Гордон подробно пишет об унынии, господствовавшем в войске. Недоставало искусных инженеров. Главным инженером был Франц Тиммерман, а его помощниками: Адам Вейде, Яков Брюс и швейцарец Морло. Они действовали неудачно и, кажется, не умели взяться за дело. Однажды устроили в подкопе камеру и наполнили ее порохом. Гордон доказывал, что преждевременный взрыв не принесет никакой пользы и только перебьет своих же. Но созванный государем военный совет решил взорвать подкоп, и, как скоро обрушится стена, занять пролом войсками. Предсказания Гордона сбылись буквально. Крепостная стена осталась невредимою, а множество русских погибло. «Эта неудача», говорит Гордон, «сильно огорчила государя и произвела неописанный ужас в войске, потерявшем после этого всякое доверие к иностранцам».[190]

 

Корабль «Молящийся св. Апостол Петр»,
построенный Петром I в Воронеже в 1696 году.

С гравюры того времени Шхонебека.

 

         Такого рода ошибки повторялись. Опять пошла речь о штурме и опять Гордону пришлось говорить против него. Возражения его были оставлены без внимания. Распоряжения царя основывались на советах Лефорта и противоречили убеждениям Гордона. Лефорт и Головин ласкали себя какими-то ни на чем не основанными надеждами и даже дали понять Гордону, что его сомнения и опасения вызваны как будто нежеланием взять крепость. Одним словом, между генералами постоянно царствовало полнейшее разногласие.

         Впрочем, и Лефорт в одном из своих писем заметил, что царю, очевидно, не была известна численность азовского гарнизона, — иначе он позаботился бы о собрании под стенами крепости бóльшего количества войска. Трудно сказать, имело ли основание предположение Лефорта, что при более многочисленном войске крепость была бы взята. Как бы то ни было, но на этот раз предприятие Петра кончилось полною неудачею. 27-го сентября решили, что нужно отступить. Единственным сравнительно скромным успехом было занятие каланчей.

         В свою очередь, и Шереметев лишь отчасти действовал успешно. Он занял два форта на Днепре: Кизикермен и Таган.

         Петр во время пребывания под Азовом участвовал самолично во всех трудах и подчас подвергал себя опасностям. В дневнике Гордона сказано, что царь весьма часто находился в мрачном расположении духа. Два товарища царя, его сотрудники в Потешном войске, Воронин и Лукин, были убиты под Азовом. Он горевал также о потере Троекурова, своего «друга», как он назвал его в письме к князю Ромодановскому. Впрочем, сохранились и другие относящиеся к этому времени письма царя, в которых он, смеясь, говорил о «наишутейшем», «всеяузском патриархе» Зотове, о «Марсовой потехе», о подвигах «Ивашки Хмельницкого» и пр. Неудачи при осаде Азова, кажется, нисколько не повредили отношениям царя к иностранцам. Зато, как мы видели, раздражение в войске против иностранных офицеров и инженеров могло повести легко к перемене их положения. Александр Гордон, племянник Патрика, также участвовавший в осаде Азова, замечает в своей «Истории Петра Великого», что Адам Вейде, которому приписывали неудачу с вышеупомянутым подкопом, сделался предметом общей ненависти и несколько дней сряду не смел показываться солдатам.

         Ко всем неудачам под Азовом присоединилась еще та беда, что отступление войска и возвращение его в пределы Московского государства было сопряжено с ужасными затруднениями. По случаю бури, имевшей следствием разлив вод у берегов Азовского моря, утонуло много народу. Арьергард войска, начальником которого был Гордон, страшно страдал от нападений татар, со всех сторон окружавших отступавшее войско. Один полк был разбит совершенно, а полковник взят в плен.[191] Впоследствии в народе рассказывали друг другу подробности этого печального эпизода.[192]

         О лишениях и страданиях войска во время отступления мы узнаем из донесений австрийского дипломатического агента Плейера, который, после пребывания под Азовом, по случаю болезни на пути в Москву пролежал в Черкасске. Возвращаясь оттуда в Москву, он видел всю дорогу, на протяжении 800 верст, усеянною трупами людей и лошадей; все деревни были переполнены больными, заражавшими местных жителей своими недугами; смертность была ужасная.[193]

 

Князь Федор Юрьевич Ромодановский.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         Неудача первого Азовского похода числом жертв превосходила неудачи Голицына в Крымских походах 1687 и 1689 годов. Однако, несмотря на все это, царь, после краткого пребывания в Туле, где он на железном заводе ковал собственными руками железные полосы, торжественно вступил с войсками в столицу. Правительство старалось придать особенное значение занятию турецких каланчей близ Азова. Это место, укрепленное по советам Гордона, получило название «Новогеоргиевска». Сам Петр, однако ж, не мог не сознавать, что первое его предприятие, в котором ответственность лежала на царе и на окружавших его иностранцах, потерпело полную неудачу.

 

Боярин Алексей Семенович Шеин.

С портрета, находящегося на гравюре того времени «Взятие Азова».

 

         Но именно здесь, благодаря этой неудаче, и проявился великий человек: Петр не упал духом, но вдруг вырос от беды и обнаружил изумительную деятельность, чтобы загладить неудачу и упрочить успех второго похода. С азовской неудачи, как справедливо замечает Соловьев, начинается царствование Петра Великого.[194]

         После азовской неудачи в народе легко могли вспомнить слова патриарха Иоакима, что не может быть успеха, если русскими полками будут предводительствовать иностранцы-еретики. Но царь, готовясь ко второму походу, более прежнего рассчитывал на помощь иностранцев, выписывал из-за границы инженеров и судостроителей; Тиммерман, Вейде, Брюс, жившие давно в Москве и не имевшие возможности следить за успехами техники, оказались плохо приготовленными. Нужно было обратиться к западноевропейским правительствам, к Австрии, Венеции, Бранденбургскому курфюрсту, чтобы достать людей более опытных и сведущих.

         Еще до возвращения в Москву Петр известил польского короля и императора Леопольда о том, что нельзя было взять Азова, по недостатку оружия, снарядов, а более всего — искусных инженеров. Одновременно с этим, царь требовал, чтобы и польский король, и император, в свою очередь, приступили к решительным действиям, когда, на будущую весну, государи пошлют под Азов и в Крым войска многочисленнее прежних.[195]

         Особенно нужными для предстоявшего похода оказались военные суда, которые могли бы пресечь неприятелю средства получать во время осады помощь с турецких кораблей войском, снарядами и продовольствием. Поэтому Петр призвал из Архангельска голландских и английских плотников с чужеземных судов. Все они были, волею и неволею, отправлены в Воронеж, где, уже со времен царя Михаила Феодоровича, производилась постройка плоскодонных судов. По берегами реки Воронежа росли дремучие леса, дубовые, липовые и сосновые, доставлявшие обильный материал для кораблестроения. Были устроены верфи; работа закипела. Около 26 000 человек всю зиму трудились на воронежских верфях. Отовсюду, с частных железных заводов, волею и неволею, были собираемы необходимые для судостроения предметы.

         Образцом для строившихся судов служила галера, заранее заказанная в Голландии и привезенная в Москву, а затем в Воронеж. Работали не только в Воронеже, но и в Козлове, в Добром, в Сокольске; кроме военных судов, нужно было изготовить до 1000 транспортных судов.[196]

         В конце февраля 1696 года сам Петр прибыл в Воронеж для участия в этих работах. 2-го апреля происходил спуск первой галеры, которая получила название «Принципиум». В апреле же окончено сооружение 36-ти-пушечного корабля «Апостол Петр». Начальником галеры «Принципиум» сделался сам царь.

         Приходилось бороться с разными затруднениями. Многие рабочие бежали с работ; свирепствовали болезни; погода не благоприятствовала делу. Сам царь недомогал в это время, но все-таки работал усердно и писал к боярину Шереметеву: «мы, по приказу Божию к прадеду нашему Адаму, в поте лица едим хлеб свой». Немудрено, что работа шла гораздо успешнее, чем во время постройки корабля «Орел» при царе Алексее Михайловиче.

         Вопрос о главном начальстве над войском был решен иначе, нежели в первый поход. 14-го декабря 1695 года Петр приехал за Гордоном и отправился с ним к Лефорту, куда явились Головин и другие вельможи. Там происходило совещание, кого избрать генералиссимусом. На это место был назначен боярин Шеин. Можно думать, что тогда же было решено назначение Лефорта адмиралом нового флота.

         Обсуждались также предстоявшие военные операции. Шереметев опять должен был действовать на Днепре, между тем как главная армия двигалась к Азову. Достойно внимания, что те люди, которые во время маневров под Москвою разыгрывали роль «генералиссимусов», Бутурлин и Ромодановсюй, преспокойно оставались дома. С Ромодановским, который в шутку величался «кесарем» и которого Петр называл обыкновенно «Min herr Kenih», Петр переписывался в это время, извещая его, как «своего государя», о ходе работ, иногда же, за недосугом, посылал поклоны ему и Бутурлину вместе с другими, в письмах к Стрешневу и Виниусу. Ромодановский был этим недоволен и делал «господину капитану» выговоры. Царь оправдывался. «В последнем письме», отвечал он Ромодановскому, «изволишь писать про вину мою, что я ваши государские лица вместе написал с иными: и в том прошу прощения, потому что корабельщики, наши братья, в чинах не искусны».[197]

         Таким образом, шутки и серьезные работы сменяли друг друга. В январе 1796 года скончался брат Петра, царь Иван. Это событие, кажется, не произвело на современников никакого особенного впечатления. В источниках даже не упоминается о торжественном погребении усопшего царя, не имевшего, впрочем, при жизни никакого значения.

         Нельзя сказать, чтобы главный полководец, боярин Шеин, во втором Азовском походе имел большое значение. Он, без сомнения, столь же мало был приготовлен для своего поста, как Лефорт для должности адмирала. Главным дельцом все-таки оставался Гордон, ранее других прибывший к Азову, весною 1696 года. Что же касается до новых инженеров, выписанных из-за границы, то они приехали довольно поздно, уже во время осады.

         Военные операции начались в мае. Царь в это время, по-видимому, был особенно занят вопросом, окажется ли новопостроенный флот, с совсем еще неопытным экипажем, способным к борьбе с турецкими судами. 21-го мая, сделав рекогносцировку и увидав довольно значительную турецкую эскадру, Петр пришел к Гордону и сообщил ему, что дал приказание русскому флоту избегать столкновения с турецкою эскадрою. Рассказывая об этом в своем дневнике, Гордон замечает, что Петр при этом случае казался печальным и озадаченным. Скоро после этого, однако, узнали, что казаки напали на турецкий флот, повредили и разогнали его и многих турок убили.[198] Довольно часто повторяемый рассказ о личном участии царя в этом деле лишен всякого основания.

         Хотя новый русский флот не считался способным сражаться с турецкою эскадрою, он все-таки, во время второго Азовского похода, был чрезвычайно полезен тем, что отрезывал крепость от турецкого флота. Турки, в свою очередь, не решились атаковать русский флот.

         Бомбардирование крепости началось 16-го июня. До этого происходили небольшие стычки с татарами, нападавшими на русский лагерь. Во время бомбардирования Петр бóльшею частью оставался на своей галере «Принципиум» и являлся в лагерь только для совещаний с генералами. Иногда он подвергался опасностям. На увещания сестры Натальи быть осторожнее Петр отвечал: «по письму твоему, я к ядрам и пушкам близко не хожу, а они ко мне ходят. Прикажи им, чтоб не ходили; однако, хотя и ходят, только по ся поры вежливо».[199]

         Бомбардирование, впрочем, не принесло выгод. Турки пока и не думали о сдаче. Нужно было прибегнуть к другим мерам.

         22-го июня, когда спросили мнение солдат и стрельцов, каким образом они думают овладеть городом, они отозвались, что надобно возвести высокий земляной вал, привалить, его к валу неприятельскому и, засыпав ров, сбить турок с крепостных стен. Полководцы согласились на общее желание войска; ночью на 23-е июня приступили к гигантской работе, к возведению земляной насыпи, под неприятельскими выстрелами. Немного позже Гордон развил мысль, выраженную войсками, в обширнейших размерах и составил проект такому валу, который превышал бы крепостные стены, с выходами для вылазок, с раскатами для батарей. Работа шла довольно успешно.

         Между тем, 25-го июня прибыли иностранные инженеры. Они не ускорили своего путешествия, потому что в Вене ничего не знали о начале военных операций. Между прибывшими инженерами находился Боргсдорф, известный как писатель в области военной техники. Особенно отличился впоследствии в русской службе Краге. Когда Гордон водил этих инженеров по всем укреплениям, они дивились огромности работ, однако мы не знаем, какого мнения они были о земляном вале.

         Инженеры оказались полезными. Под их руководством, бомбардирование шло успешнее прежнего, так что угловой бастион крепости был разрушен. Зато приступ, предпринятый 17-го июля с земляного вала Запорожскими казаками, не имел успеха, потому что храбрые воины не были поддержаны другими частями войска. В то время, когда в военном совете обсуждался вопрос о повторении штурма, турки открыли переговоры о сдаче крепости.

         Сооружение вала, отважность запорожцев, искусство иностранных инженеров, помощь флота, отрезывавшего крепость от сообщения с морем, приготовления к общему штурму — все это вместе побудило турок сдаться.[200]

         Азов не был взят русскими с бою, а сдался на капитуляцию; но все-таки сдача Азова являлась результатом искусных действий Петра и его войска. Обрадованный этою победою, Петр сообщил о ней Ромодановскому, Виниусу и пр. В своем ответе Ромодановский называл царя вторым Соломоном, Самсоном, Давидом. В покоренном Азове пировали. Гордон занялся исправлением укреплений. Петр поехал отыскивать удобное место для постройки гавани. Затем он возвратился в Москву, где 30 сентября происходил торжественный вход войск.

         И в этом празднестве, устроенном главным образом под наблюдением Виниуса, но по указаниям Петра, заметно влияние иностранцев. Триумфальные ворота были построены по образцу древне-классических; везде были видны непонятные для народа эмблемы и аллегории; было множество лавровых венков; надписи гласили о победе Константина над Максентием, о подвигах Геркулеса и Марса. Гораздо нагляднее были картины. Желябужский пишет: «на Каменном мосту всесвятском, на башне, сделана оказа азовского взятия, и их пашам персуны написаны живописным письмом, также на холстине левкашено живописным же письмом, как что было под Азовым, перед башнею по обе стороны».[201] Лефорт ехал в золотых государевых санях в шесть лошадей. За великолепными санями адмирала шел сам Петр, в скромном мундире морского капитана, «с протозаном» в руке, в немецком платье, в шляпе.

         Такая скромность государя сильно не понравилась народу.[202]

         Взятие Азова произвело глубокое впечатление на современников. После неудач Чигиринских походов, при царе Федоре, и Крымских, при царевне Софье, этот успех царя Петра имел особенное значение. С тех пор, как русское оружие одерживало победы, при царе Алексее Михайловиче, прошло несколько десятилетий. Затем следовал целый ряд неудач. При громадном значении восточного вопроса в то время, победа царя, одержанная над турками, должна была придать России некоторый вес в Европе. Московское государство явилось в борьбе с исламом полезным союзником Польши и императора.

         Вскоре, однако, оказалось, что успехи русского оружия в войне с Турциею вовсе не нравились полякам. Еще прежде взятия Азова один француз, провожавший иностранных офицеров в Россию и возвращавшийся через Варшаву, рассказывал панам с похвалою о действиях русских под Азовом. Сенаторы слушали, качали головами и говорили про Петра: «какой отважный и беспечный человек! и что от него вперед будет?»

         После получения в Варшаве известия о взятии Азова, к русскому резиденту, Никитину, приезжал цесарский резидент и рассказывал, что сенаторы испугались, что паны не очень рады взятию Азова. Никитин писал в Москву, что хотя поляки и празднуют эту победу царя над турками, «будто совершенно тому радуются», хотя они и приезжают к нему с поздравлением, но «на сердце у них не то». Литовский гетман Сапега говорил громко, что царские войска никакого храброго дела не показали, что они взяли Азов на договор, а не военным промыслом, и пр. На это Никитин возразил: «дай Господи великому государю взять на договор не только всю турецкую землю, но и самое государство Польское и княжество Литовское в вечное подданство привесть, и тогда вы, поляки, будете всегда жить в покое и тишине, а не так как теперь, в вечной ссоре друг с другом от непорядка своего».

         1-го сентября Никитин в торжественном собрании сената и земских послов говорил следующую речь: «Теперь, ясновельможные господа сенаторы и вся Речь Посполитая, да знаете вашего милостивого оборонителя, смело помогайте ему по союзному договору, ибо он, знаменем креста Господня, яко истинный Петр, отпирает двери до потерянного и обещанного христианам Иерусалима, в котором Христос, Господь наш, на престоле крестом триумфовал... Теперь время с крестом идти, вооруженною ногою топтать неприятеля; теперь время шляхетным подковам попрать наклоненного поганина и тыл дающего; теперь время владения свои расширить там, где только польская зайти может подкова, и оттуда себе титулами наполнить хартии, согласно договорам, вместо того, чтоб писаться такими титулами, каких договоры не позволяют».

         Последнее замечание было угрозою, которая и произвела свое действие. На третий день после этой церемонии, приезжал к Никитину цесарский резидент и рассказывал, что сенаторы испугались и порешили, чтоб впредь короли их не писались лишними титулами — Киевским и Смоленским.

         Гиперболически и витиевато Никитин в письме к Петру поздравлял его со взятием Азова, замечая: «орел польский от окаменелого сердца своего в нечаемости задумался храбрости вашей, а лилии французские не сохнут ли от гуков и от молнии триумфов вашего царского величества; одним словом: Гишпанское, Португальское, Английское государства, Голландская и Венецианская Речь Посполитая, на те победительства смотря, радуются и славу воссылают. Велия вашего царского величества слава, которая разошлася от захода до восхода солнца... Пред вашим царским величеством дрожит Азия, утекает пред громом Африка, кроется под блистанием вашего меча Америка» и т. д.[203]

         К счастью для России, были и государства, довольные успехом Петра. Бранденбургский курфюрст сочувствовал царю. Когда позже Петр был в гостях у Фридриха III, в Кенигсберге для него устраивались празднества; особенно ему понравился фейерверк, представлявший великолепную картину русского флота пред Азовом, искусно придуманную наставником Петра, инженером Штейтнером-фон-Штернфельдом.[204] В Голландии и в Италии сочинялись стихи, восхвалявшие славу русского оружия при взятии Азова.[205]

Взятие Азова в 1696 году.

Гравюра Паннемакера в Париже с гравюры того времени (1699 г.) Шхонебека.

         Успех царя обещал многое в будущем. Он стал твердою ногою на берегах Азовского моря и положил начало флоту. То было лишь начало других подвигов.

         Но пока нужно было продолжать учение. Для этого приходилось отправиться на запад. Путешествием 1697 года обусловливался целый ряд преобразований, долженствовавших создать новую Россию.

 

 



[1] Соловьев. Ист. Р. XII, стр. 348.

[2] Сказание об осаде Троицкого-Сергеева монастыря, изд. 2-е, стр. 20.

[3] Полн. Собр. Зак., I, № 607.

[4] Соловьев, XIII, 330; XIV, 32.

[5] Brückner. Culturhistorische Studien. II. Die Ausländer in Russland. Riga, 1878, стр. 71—80.

[6] Guerrier. Leibniz, S. 37 и 38.

[7] Истории о невинном заточении боярина Матвеева. Москва. 1785, стр. 39.

[8] Штелин. Анекдоты о Петре Великом. Москва, 1830. I, 11—19. Reutenfels. De rebus Moscoviticis. Patavii, 1680. 97.

[9] Забелин. Домашний быт русских цариц, 225—267.

[10] Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого. Погодин. Москва, 1876, стр. 12.

[11] Соловьев. Ист. Р. XIII, 234. Устрялов. История Петра Великого. I, 263.

[12] «История о невинном заточении».

[13] Posselt. Franz Leforn, I, 232—234.

[14] «Lequel prétendait à la couronne», писал Лефорт.

[15] Posselt. I, 234 и 278.

[16] См. статью Астрова в «Русск. Арх.». 1875. II, 470. Забелин. Опыты. Москва, 1872. I ч. и след.

[17] Чтения М. Общ. И. и Др. 1866. IV. Смесь, стр. 80.

[18] Котошихин. О России при царе Алексее Михайловиче, стр. 4 и 100.

[19] Изд. Бессонова. Русское государство в половине XVII века. I, 322, 437 и 438.

[20] Сахаров. Записки русских людей. Спб., 1841, стр. 5.

[21] П. С. З. № 914. Зап. рус. людей. 1—5.

[22] П. С. З. № 920.

[23] Зап. Матвеева. О повышении Сумбулова 26-го июня 1682 г. см. приложение к XIV тому Соловьева, LIII. Анекдот о Сумбулове, рассказанный Голиковым (Деяния Петра В. I, 155), имеет характер легенды.

[24] Соловьев, XIV. Приложения, стр. XXVI.

[25] Там же, XXXIII.

[26] Перри, Штраленберг.

[27] Шлейзинг, Нёвиль.

[28] Зап. рус. людей.

[29] Такова была цель сочинения г. Аристова: Московские смуты в правление Софьи. Варшава, 1871.

[30] Diariusz zabòystwa tyrànskiego senatorow moskiewekich w Stolicy. Рукопись находится в Имп. Библ. в С.-Петербурге. Мы пользовались немецким переводом «Kurtze und gründliche Relation» и пр., напечатанным в 1686 г.

[31] Рассказ свидетеля, датского резидента Бутенанта фон-Розенбуша, в соч. Устрялова, I, 330.

[32] Г. Аристов, восставая против достоверности рассказа Матвеева, не сомневается в том, что самим стрельцам пришло в голову ходатайствовать на права Ивана; стр. 71.

[33] Рассказ Медведева в изд. Сахарова, стр. 16.

[34] Устрялов, I, 344.

[35] Соловьев, XIV. Приложения, стр. XXXVI.

[36] Рассказ Бутенанта фон-Розенбуша, у Устрялова. I. 341. На строгие меры указано было Аристовым. — П. С. З. № 992.

[37] Соловьев, XIV. Приложения, XL.

[38] Там же, XIV. Приложения, XL.

[39] Желябужский. Записки, 2.

[40] Соловьев, XIV, 248.

[41] Не странно ли, что не вспомнили о двоевластии Михаила и Филарета?

[42] По рукописному созерцанию Медведева, у Устрялова, I, 42.

[43] Созерцание Медведева, у Устрялова, I, 44 и 279.

[44] Жалованная грамота в Актах Арх. Экспед. IV, 361.

[45] Погодин, 37—88.

[46] См. замечания Устрялова, I, 279—281.

[47] Устрялов, I, 53—60.

[48] Главными источниками для истории этого эпизода служат записки Медведева и Саввы Романова. См. Устрялова, I, 46—77, и приложения I, 284.

[49] Соловьев, XIV, 89. Аристов, 115.

[50] Там же, XII, 349—350.

[51] Акты Арх. Эксп. IV. №№ 268 и 189.

[52] Подробности этого события по рассказам Матвеева и Медведева, у Устрялова. I, 83 и след. Сиденье Софии с боярами до казни Хованских см. у Соловьева, XIII, 376 и след. Приговор в П. С. З. 964.

[53] См. Аристова, приложение XXIV.

[54] Крекшин. — Соловьев, XIV. Приложение XLIII.

[55] Устрялов, I, 91.

[56] Соловьев, XIII, 383.

[57] П. С. З. № 992.

[58] Собр. гос. гр. и дог. IV № 160.

[59] См. подробности в соч. Аристова, 107 и след.

[60] Соловьев, XIII, 387.

[61] Соловьев, XIV, 8.

[62] Posselt. Lefort, I, 341.

[63] De la Neuville. Relation curieuse et nouvelle de la Moscovie. A la Haye. 1699, стр. 16, 55, 175, 215.

[64] Соловьев, XIV, 78.

[65] Соловьев, XIV, 97—99. Из приказных дел архива Мин. Ин. Дел, 1674 г., видно, что между книгами, которые переплетал иноземец Яган Энкуз, был список с «Книжицы Юрия Сербинина». Соловьев, XIII, 194—195.

[66] Schleusing: «em seltenes Wildbret».

[67] Voyage en divers états d'Europe et d'Asie, стр. 216, у Соловьева, XIV, 97.

[68] Устрялов, I, 346—356.

[69] Guerrier. Leibniz in seinen Beziehungen zu Russland und Peter dem Grossen. St. Petersburg und Leipzig, 1873, стр. 29. См. также статью Кедрова: Николай Спафарий и его арифмология, в Журн. Мин. Нар. Просв., 1876, январь.

[70] По случаю вступления на престол одного Петра не было отправлено за границу известий об этом. Может быть, общее волнение служило препятствием; см. соч. Устрялова, I, 117.

[71] Устрялов, I, 117—143.

[72] П. С. З. №№ 1826, 1330, 1331.

[73] Соловьев, XIV, 64—68.

[74] Там же, XIV, 5 и след.

[75] См. соч. Устрялова, I, 150 и 291, а также Соловьева, XIV, 32 и след.

[76] О промысле, стр. 9.

[77] Дневник Патрика Гордона, изд. Поссельтом на немецком языке, I, 305. II, 30, 34, 46, 66, 67, 68, 71, 72, 82, 89, 103 и пр.

[78] Соловьев, XIV, 36.

[79] Соч. Крижанича, изд. Бессоновым, II, 88, 177 и след.

[80] См. мою статью в «Древней и Новой России», 1876, III, 385—409. Юрий Крижанич о Восточном вопросе.

[81] Соловьев, XIV, 14 и след.

[82] См. мое сочинение: «Патрик Гордон и его дневник», Спб., 1878, стр. 47.

[83] Там же.

[84] Соловьев, XIV, 16. Подробности у Устрялова, I, 152—172.

[85] Устрялов, I, 169.

[86] Соловьев, XIV, 231.

[87] См. депешу Келлера в соч. Поссельта: Lefort, I, 279.

[88] Соловьев, XIV, 23—28.

[89] Там же, XIV, 37.

[90] См. некоторые подробности в моем сочинении о Гордоне, стр. 162—163.

[91] Posselt. Tagebuch Gordon's, II, 161—201.

[92] Устрялов. В брошюре Шлейзинга «Derer beiden Czaaren in Russland Jwan und Peter Regimentsstab, Zittau 1693», а также в брошюре «Gespräche im Reiche der Todten» Leipzig, 1737, стр. 1184, сказано, что сам Голицын велел зажечь степь (!).

[93] По донесению Голицыну — 90 верст; по картам — 200 верст.

[94] Соловьев, XIV, 41.

[95] Гордон, II, 177 и след. П. С. З. № 1254. Собр. гос. гр. и дог. IV, № 186. Устрялов, I, 210. и след. Некоторые частности см. в донесениях Кохена в «Русской Старине» 1878, II, 123.

[96] Нёвиль.

[97] Устрялов, I, 356.

[98] Posselt. Lefort, I, 389.

[99] «Русская Старина», 1878, II, 122.

[100] См. донесения Келлера в соч. Поссельта, I, 363, 368, 389.

[101] Кохен, в «Р. Старине» 1878, II, 123.

[102] См. о таких случаях в Дневнике Гордона, II, 209, 306, 307, 336 и пр.

[103] Устрялов, I, 217.

[104] Соловьев, XIV, 55—56.

[105] См. мою статью: Юрий Крижанич о восточном вопросе. В «Древней и Новой России», 1876, III, 386—388.

[106] В брошюре «Gespräche im Reiche der Todten» рассказана басня о страшном заговоре, в котором будто участвовало не менее 300 юношей, готовых убить Голицына. Соловьев, XIV, 58.

[107] Posselt. Lefort, I, 819.

[108] См. подробности о всех походе и о рассказах о подкупе у Устрялова, I, 217 и след., а также мое сочинение о Голицыне в журнале «Russische Revue», т. XIII. 298 и след.

[109] Posselt. Lefort, I, 399.

[110] Tagebuch Gordon's, II, 259 и след. III, 235 и след.

[111] Соч. Посошкова, изд. Погодиным, I, 280—281.

[112] Памятники дипломатических сношений, X, 1374.

[113] Устрялов, I, 240.

[114] Устрялов, I, 235 и 238.

[115] См. соч. Аделунга о бароне Мейерберге. Спб., 1827, стр. 349 и 350.

[116] «Czarus Joannes ein gantz ungesunder contracter blinder Herr, dem die Haut gar uber die Augen gewachsen... wie dan nicht wol einzubilden, dass es also lange in duobus simul bestehen werde». Adelung, Übersicht der Reisenden in Russland. II, 373.

[117] Adelung. II, 373.

[118] Tagebuch Gordon's. II, 11.

[119] Posselt, Lefort. I. 406, 409, 410.

[120] См. Устрялова, I, 23—25 и 327—331, а также Погодина, стр. 149—811.

[121] Погодин, 100 и след.

[122] Posselt, I, 406, где указано на исследования генерала Рача.

[123] Там же, I, 412.

[124] Дневник Гордона, II, 227, 231, 236.

[125] См. также некоторые данные о поставки в Преображенское и в Коломенское разных предметов, как то: пороху, кремней, шомполов, свинцу и пр. у Погодина, 112.

[126] Устрялов, II, 398—399.

[127] Устрялов, II, 19.

[128] Korb. Diarium itineris, 66.

[129] См. письма Петра к матери, у Устрялова, II, 29.

[130] П. С. З., № 1187.

[131] Pusselt, I, 410.

[132] Устрялов, II, 35—36.

[133] Соловьев, XIV, 248.

[134] Устрялов, II, 37—45.

[135] Там же, II, 47.

[136] Posselt, I, 416.

[137] Об этом пишут Келлер и Гордон.

[138] См. донесения Кохена, сообщенные К. А. Висковатовым в «Русской Старине», сентябрь, 1878, II, 124 и след.

[139] Устрялов, II, 50—51.

[140] Tagebuch Gordon's, II, 267.

[141] Tagebuch Gordon's, II, 268.

[142] Устрялов, II, 68. О других лицах сказано у Гордона, II, 268.

[143] Устрялов находить показание Гордона несправедливым; по его мнению, все дело уже давно было решено в пользу Петра, II, 74. Зато Соловьев соглашается с Гордоном, замечая: «в такое время натянутого ожидания и нерешительности, всякое движение в ту или другую сторону чрезвычайно важно, сильно увлекает». XIV, 130.

[144] Tagebuch Gordon's, II, 83.

[145] Gordon's Tagebuch. II, 280—287. О судьбе В. Голицына в иноземной литературе встречается страшная путаница, см. Нёвиля, стр. 167, и брошюру «Copia litterarum ex Stolicza Metropoli Moschorum imperil de proditione archistrategi Golliczin scriptarum etc». Разбор всего этого в моей статьи «Материалы для источниковедения истории Петра Вел.» в Журн. Мин. Нар. Пр. 1879, август, стр. 280—283.

[146] Соловьев, XIV, 136—137. Непосредственно до казни Медведева, его упрекали в чтении опасных книг. См. соч. Пекарского: «Наука и литература при Петре Вел.», I, 5.

[147] Соловьев, XIV, 138.

[148] Устрялов, II, 79.

[149] Gordon's Tagebuch, II, 233.

[150] Там же, II, 221.

[151] Posselt, Lefort, I, 480.

[152] Gordon's Tagebuch, III, 255, 259.

[153] П. С. З. III, № 1358.

[154] Собр. гос. гр. и дог. IV, 622.

[155] Устр. II, 467—477.

[156] Tagebuch Gordon's II, 316.

[157] Там же, II, 309 и 311.

[158] Blomberg. An account of Livonia, London, 1701.

[159] Gordon, III, 260.

[160] Донесение Кохена в сочинении Бергмана «Peter der Grosse», I, 183.

[161] Macauley (Tauchn. ed.) II, 350, 395.

[162] Устрялов, III, 264. О Гордоне вообще см. мое сочинение «Патрик Гордон и его дневник». Спб., 1878. О Лефорте см. сочинение Поссельта.

[163] Posselt, Lefort, I, 388.

[164] Posselt, I, 502, 505, 508, 511, 514, 519.

[165] Gordon's Tagebuch, II, 482.

[166] Басни о мнимой первоначальной водобоязни Петра, встречающиеся впервые в сочинении Штраленберга и повторенные затем Фоккеродтом, Манштейном, Крекшиным, Вольтером, Голиковым, не заслуживают внимания.

[167] Устрялов, II, 166—168.

[168] Tagebuch Gordon's, II, 483.

[169] Устрялов, II, 359—360.

[170] Некоторые примеры таковых бесед встречаются в сочинении Корба, Diarium itineris in Moscoviam.

[171] Соловьев, XIV, 110—112.

[172] Поссельт, II, 88.

[173] Желябужского записки, стр. 39—40.

[174] Tagebuch Gordon's, III, 280. О стараниях Курца см. также соч. Поссельта о Лефорте, I, 516.

[175] Tagebuch Gordon's, III, 809.

[176] Там же, II, 317, 346, 398, 400.

[177] Соловьев, XIV, 217.

[178] Posselt, II, 229.

[179] Соловьев, XIV, 216—220.

[180] Там же, XIV, 217—218.

[181] Устрялов, II, 568.

[182] Там же, II, 219.

[183] Устрялов, II, 223.

[184] Guerrier. «Leibniz in seinen Beziehungen zu Russland und Peter d. Gr.», 7.

[185] Поссельт в своем сочинении о Лефорте обвиняет Гордона в пристрастии. Однако сочинение Поссельта, в свою очередь, оказывается далеко не беспристрастным.

[186] Устрялов, II, 236.

[187] Там же, II, 449.

[188] Там же, II, 569.

[189] Gordon's Tagebuch, II, 576, 578, 601.

[190] Там же, II, 603.

[191] Gordon's Tagebuch, II, 619.

[192] Соч. Ив. Посошкова, I, 38.

[193] Устрялов, II, 582.

[194] Соловьев, XIV, 225.

[195] Устрялов, II, 257. О переписке с Венециею см. Пам. дипл. сношений, VIII, 198—210, 353—357.

[196] Веселого, «Обзор ист. р. флота», I, 85. Елагин, «Ист. р. флота». Азовский период, I, 22 и след.

[197] Устрялов, II, 268.

[198] Tagebuch Gordon's, III, 6. Желябужского зап., 68.

[199] Соловьев, XIV, 229.

[200] Лефорт приписывал главную долю успеха флоту; см. соч. Поссельта, II, 348. — Сохранилось предание, что Петр приписывал взятие Азова главным образом доблести и искусству Гордона. Нартов, рассказывая о похоронах Гордона, сообщает, что Петр, кинув земли в могилу, сказал: «я ему даю только горсть земли, а он дал мне целое государство с Азовом». Этот рассказ не может считаться историческим фактом. Гордон не был завоевателем Азова. См. мое сочинение о Гордоне, стр. 97.

[201] Желябужский, 93.

[202] См. мое сочинение о Посошкове, Спб., 1876, стр. 27.

[203] Соловьев, XIV, 231—234. Прилож. XIV — XV.

[204] Устрялов, III, 89.

[205] Пекарский. «Наука и литература при Петре Великом», I, 29. Памятники дипломатических сношений, VIII, 298—299.