А. Г. Брикнер. История Петра Великого

Иллюстрированное издание

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Глава I. Путешествие за границу (1694-1698)

 

         Знаменитый английский историк Маколей, говоря о пребывании Петра за границею, замечает: «это путешествие составляет эпоху в истории, не только России, но и в истории Англии и во всемирной истории».[1]

         Путешествие Петра было необходимым следствием многолетнего пребывания юного царя в Немецкой слободе. В свою очередь, оно повело к непосредственному сближению России с Западною Европою. Внешним поводом к этому путешествию служило желание подготовить все способы к усиленной борьбе с турками и татарами. На возвратном пути из-за границы, созрела мысль и о нападении на Швецию. Таким образом, это путешествие занимает видное место в истории восточного вопроса и в то же время служит как бы введением в историю Северной войны.

         Мы не знаем, каким образом появилась первоначальная мысль о поездке за границу.

         В Венском архиве было найдено относящееся к тому времени письмо неизвестного лица, в котором рассказано, что царь однажды на пиру, в присутствии бояр, сообщил о своем намерении отправиться в Рим для того, чтобы там поклониться мощам св. апостолов Петра и Павла. Поводом к этому намерению царя, сказано далее, служило чудесное спасение жизни Петра во время ужасной бури на Белом Море в 1694 г. Бояре были недовольны таким намерением царя и подозревали, что мысль о поездке за границу была внушена ему Шереметевым.[2]

         Однако предположение, будто путешествие Петра имело главным образом религиозную цель, нисколько не подтверждается другими данными и оказывается лишенным всякого основания.

         Австрийский дипломатический агент Плейер писал императору Леопольду, что Петр поехал за границу для развлечения, и что отправление посольства, в свите которого находился царь, было лишь предлогом для замаскирования «прогулки» царя.[3] И этот отзыв свидетельствует о полнейшем непонимании значения и целей путешествия Петра.

 

Печати, употреблявшиеся Петром I во время пребывания его в Голландии.

С факсимиле, приложенных к «Истории Петра Великого» Устрялова.

 

         Зато нельзя не признать существования тесной связи между путешествием и турецкою войною. Для дальнейшего успеха в борьбе с турками было необходимо развитие сил и средств России на море. Сам царь, в введении к Морскому Регламенту, объясняет причины своего путешествия следующим образом: «дабы то новое дело (т. е. строение флота) вечно утвердилось в России, государь умыслил искусство дела того ввесть в народ свой и того ради многое число людей благородных послал в Голландию и иные государства учиться архитектуры и управления корабельного. И что дивнейше, аки бы устыдился монарх остаться от подданных своих в оном искусстве, и сам восприял марш в Голландию» и пр.[4]

         Петр находился за границею полтора года. Бòльшую часть этого времени, а именно девять месяцев, он посвятил работам на верфях Голландии и Англии.

         Одной из важнейших задач посольства, в свите которого находился Петр, было: приглашение в русскую службу искусных мастеров для кораблестроения, капитанов, матросов и пр., и покупка пушек для новых судов, разных предметов, необходимых для строения и оснастки кораблей.[5]

         Сам царь собирался работать и учиться. Царские письма, присылаемые из-за границы, были обыкновенно за сургучною печатью, которая представляла молодого плотника, окруженного корабельными инструментами и военными орудиями, с надписью: «аз бо есмь в чину учимых, и учащих мя требую».[6]

         Довольно часто впоследствии высказывалось предположение, что Петр решился отправиться за границу, «чтобы научиться лучше царствовать». Мы, однако, не думаем, чтобы эта мысль стояла на первом плане. В 1697 году Петр был отчасти уже специалистом в морском деле, между тем как вопросы, относящиеся к управлению государством, тогда его почти совсем не интересовали. Но, разумеется, во время самого путешествия он не только выучился морскому делу, но также собрал множество сведений о государственных учреждениях. Многостороннее политическое образование было не столько поводом и целью, сколько результатом путешествия Петра, которое, таким образом, сделалось исходною точкою для разных реформ и нововведений. Некоторые сторонники прогресса на западе, как, например, философ Лейбниц и англичанин Ли, ранее самого Петра сознавали настоящее значение его путешествия и старались воспользоваться пребыванием царя за границею для внушения ему мыслей о всесторонних преобразованиях.

         Судя по письмам Лефорта к родственникам в Женеве, решение отправиться за границу было принято не ранее, как в конце 1696 года. Вероятно, Лефорту принадлежала влиятельная роль в этом намерении. В народе, по крайней мере, его считали внушителем мысли о путешествии. Он находился во главе посольства, в свите которого путешествовал царь, и руководил приготовлениями к путешествию.

         6-го декабря 1696 года думный дьяк Емельян Украинцев объявил в Посольском приказе, что царь намерен отправить посольство к цезарю, к королям английскому и датскому, к папе римскому, к голландским штатам, к курфюрсту бранденбургскому и в Венецию, «для подтверждения древней дружбы и любви, для общих всему христианству дел, к ослаблению врагов креста Господня, салтана турского, хана крымского и всех бусурманских орд, и к вящшему приращению государей христианских».[7]

 

Федор Алексеевич Головин.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         Как видно, цель посольства не была точно определена и задачей ему ставилось вообще поддержание дипломатических отношений с западноевропейскими государствами. Товарищами Лефорта по посольству были назначены: сибирский наместник Федор Алексеевич Головин и думный дьяк Прокофий Богданович Возницын.

         Посольская свита состояла более нежели из двух сот лиц. Между ними находилось тридцать с чем-то «волонтеров», отправлявшихся исключительно с целью изучения морского дела и составлявших особый отряд, разделенный на три десятка. «Десятником» во втором десятке был Петр Михайлов, т. е. царь.

         Участие царя в путешествии должно было оставаться тайною. Узнав об этом, Плейер донес императору Леопольду о такой новости не иначе, как в шифрах.[8] Даже купец Любс, которому было поручено сообщить в Риге о предстоявшем прибытии посольства, как кажется, не знал, что сам царь находится в посольской свите. Он писал Лефорту из Риги: «меня спрашивал маиор Врангель, правда ли, что его царское величество намерен быть в Ригу? я отвечал, что это более детское, чем правдивое разглашение».[9]

         Царь, во время своего путешествия, переписываясь с друзьями, употреблять «тайные чернила» и вставлял в свои письма обыкновенными чернилами условные выражения, значившие, что в письме есть приписка тайными чернилами. Надпись на обертке во всех письмах Виниуса к государю за границу была следующая: «Myn Heer, myn heer Peter Michailowiz». Не ранее, как в сентябре 1697 года, следовательно после шестимесячного пребывания в дороге, Лефорт сообщил своим родственникам, что между его спутниками находится сам царь, прибавляя, что оказалось невозможным сохранить это в тайне.

         Инкогнито Петра представляло собою большие выгоды. Этим он освобождался от стеснительных правил церемониала и этикета, мог свободнее наблюдать и учиться, знакомиться с частными лицами и в то же самое время самолично вести переговоры с коронованными лицами и государственными деятелями.

         На время своего отсутствия Петр передал управление государственными делами трем лицам: Нарышкину и князьям Борису Голицыну и Прозоровскому. В дневнике Гордона эти правители в течение всего означенного времени носят название «Его Величества». Князю Ромодановскому был поручен надзор над столицею. Так как царь до 1697 года не принимал особенно деятельного участия в управлении государством, то можно думать, что его отсутствие мало было заметно в отношении к текущим делам администрации и законодательства.

 

Въезд русского посольства в Амстердам в 1697 году.

Гравюра Паннемакера в Париже с гравюры того времени Мушерова.

         Сначала Петр намеревался отправиться прежде всего в Вену, для заключения наступательного и оборонительного союза с императором, а затем поехать оттуда в Венецию, для изучения морского дела. Узнав, однако, в самом начале 1697 года о том, что заключение союза с императором уже состоялось, он переменил свой план и, оставляя Москву 10-го марта, решился отправиться прежде в Голландию и Англию. На пути в Западную Европу нужно было миновать польские владения, потому что там происходили беспорядки по поводу выбора короля. Таким образом, Петр должен был ехать через шведские владения.

 

Рига в XVIII столетии.

С редкой гравюры того времени Шенка.

 

         В Риге царь остался крайне недоволен оказанным ему приемом. Когда через три года началась Северная война, на этот эпизод было указано как на «casus belli». В сущности, жалобы на рижского губернатора, Эриха Дальберга, не имели основания: он исполнял лишь свою обязанность.

         В Лифляндии в то время был голод. Правительственные места не без труда поставляли необходимое для русского посольства число лошадей и экипажей. Вследствие этого, а также и по причине весенней распутицы, путешествие совершалось медленно. Как кажется, русские путешественники не известили заблаговременно лифляндских властей о своем предстоявшем проезде и о числе лиц, для которых нужно было держать наготове подводы.[10]

         Прием, оказанный в Риге русским послам, был довольно пышный и торжественный, но путешественникам приходилось платить дорого за все необходимое. Дальберг имел полное право и даже был обязан не показывать вида, что знает о пребывании царя в свите посольства, и поэтому не искал случая встретиться с Петром. К тому же, у него не было ни малейшего повода к личному сближению с русскими дипломатами, так как посольство находилось в Лифляндии лишь проездом, не имея поручений вступить в какие-либо переговоры с представителями шведского правительства. Впрочем, Дальберг относился к русским путешественникам без всякой предупредительности, с некоторою холодностью, не забавлял их увеселениями, не устраивал фейерверков, парадов и пр.[11]

         Происходили даже столкновения между путешественниками и городскими властями. Когда Петр, в сопровождении некоторых лиц, спустился однажды к берегу Двины для осмотра стоявших там на якорях голландских судов, шведские офицеры и солдаты не хотели пропустить его туда, потому что на пути к набережной царю приходилось проходить мимо крепости. Кроме того, некоторые лица из свиты послов, — а между ними, быть может, и сам царь — попытались осмотреть, хоть издали, укрепления города и даже измерить глубину рвов, окружавших крепость. Шведская стража не хотела допустить этого. Дело дошло до объяснений между Дальбергом и Лефортом. Капитан Лильешерна, отправленный губернатором к Лефорту, составил впоследствии записку об этом эпизоде. В ней между прочим сказано: «я имел поручение от графа Дальберга просить от его имени извинения за то, что стража не хотела дозволить некоторым лицам, принадлежавшим к свите посольства, прогуливаться на валах и по контр-эскарпам крепости, и, так как эти лица не хотели удалиться, была вынуждена настаивать на запрещении, грозя оружием. Господин первый посол принял эти объяснения очень благосклонно и возразил, что стража исполнила свой долг и действовала совершенно правильно; он обещал даже дать приказание, чтобы такого рода приключения не повторялись».[12]

         Желание Петра, замечает Соловьев, осмотреть Рижские укрепления не могло не возбудить подозрительности губернатора. Отец этого самого царя стоял с войском под Ригой, а сын без устали строит корабли и, вместо того, чтобы сражаться с турками, предпринимает таинственное путешествие на запад.

         Из писем Петра к Виниусу видно, что царь, находясь в Риге, зорко наблюдал за всем, относившимся к вооружению и укреплению города. Он писал о числе солдат, составлявших гарнизон, и послал Ромодановскому образчики солдатских перевязей, бывших в употреблении в шведском войске.[13]

         Петр, как мы уже заметили, был недоволен своим пребыванием в Риге. «Здесь мы рабским обычаем жили и сыты были только зрением», писал он Виниусу, «здесь зело боятся, и в город, в иные места, и с караулом не пускают, и мало приятны». Он припомнил нанесенное ему оскорбление через 12 лет, когда, осадив Ригу и сам бросив в нее первые три бомбы, написал князю Меншикову: «тако Господь Бог сподобил нам видеть начало отмщения сему проклятому месту».[14]

         Прожив в Риге неделю, Петр отправился в Курляндию, и 10 апреля прибыл в Митаву. Герцог Фридрих Казимир принял русских путешественников с особенным радушием. Он когда-то, гораздо раньше, в Голландии, находился в близких, чуть не дружеских отношениях к Лефорту. Свидание бывших приятелей происходило при совершенно изменившихся обстоятельствах.[15]

         Петр был в гостях у герцога и герцогини, познакомился с разными частными лицами и беседовал с ними совершенно непринужденно. В письме одного современника, познакомившегося в Митаве с царем, говорится подробно о Лефорте и лицах, составлявших свиту посольства. «Царь», сказано в этом любопытном источнике, «желает усовершенствовать свой народ и для этой цели предпринял путешествие».[16]

         Во время своего трехнедельного пребывания в Митаве царь занимался между прочим плотничьею работою. До новейшего времени в Митаве показывали отесанное им бревно, имевшее 11 сажень длины.[17]

 

Митава в XVIII столетии.

С шведской гравюры того времени.

 

         В Либаве Петр впервые увидел Балтийское море. Едва ли он считал тогда вероятным, что через несколько лет значительная часть берегов этого моря сделается достоянием России. Не раз русские государи напрягали усилия занять эти берега. Старания Ивана IV и Алексея Михайловича оставались тщетными. При царе Борисе со стороны Польши было сделано Московскому правительству предложение соорудить на Балтийском море общий польско-русский флот. В 1662 году московское правительство обратилось в Курляндию с вопросом: не можно ли будет завести строение русских кораблей в одной из курляндских гаваней? — на что курляндский дипломат возразил: «думаю, что пристойнее великому государю заводить корабли у Архангельска».[18]

         Желая отправиться из Либавы водою в Кенигсберг, Петр, по случаю неблагоприятной погоды, должен был оставаться несколько дней в Либаве, где сошелся с некоторыми шкиперами, сиживал с ними в винном погребе, шутил и до излишества угощал их вином, выдавая себя за шкипера одного из московских судов, назначенных для каперства.[19] Из Либавы же Петр писал Виниусу: «здесь я видел диковинку, что у нас называли ложью: у некоторого человека в аптеке сулемандра в склянице, в спирту, которого я вынимал и на руках держал; слово в слово таков, как пишут».[20]

         В то время как посольство отправилось в Кенигсберг сухим путем, Петр сам поехал в Пиллау, а оттуда, для свидания с курфюрстом бранденбургским, в Кенигсберг.

 

         Встреча Петра с Фридрихом III происходила, так сказать, накануне превращения бранденбургского курфюрста в прусского короля; не много позже последовало превращение московского царя во всероссийского императора. Пруссия и Россия, не имевшие важного значения в европейской системе государств в продолжение XVII века, сделались первоклассными державами в XVIII столетии. Поводом к сближению их послужила война со Швециею.

         Курфюрст, заблаговременно извещенный о приближении русских гостей, готовил им великолепный прием. Он сам находился в Кенигсберге, где царя встретил церемониймейстер Бессер, в квартире, заранее приготовленной для Петра. Соблюдая строгое инкогнито, царь отправился во дворец к курфюрсту, беседовал с ним на голландском языке, выпил несколько бокалов венгерского вина и, уходя, просил курфюрста, ради соблюдения инкогнито, не отдавать ему визита.[21]

         Особенно торжественно были приняты курфюрстом русские послы, прибывшие в Кенигсберг несколько позже царя. Рассказывали, что пребывание русских в этом городе обошлось курфюрсту не менее 150 000 таллеров.[22]

         Судя по некоторым письмам философа Лейбница и курфюрстины Софии Шарлотты, Петр в Кенигсберге произвел вообще чрезвычайно выгодное впечатление. Хвалили его оживленную беседу; воспроизводили некоторые из его замечаний и отзывов о разных предметах. Он оказался искусным трубачом и не менее искусным барабанщиком; подчас он обнаруживал вспыльчивость и раздражительность.[23]

         В Кенигсберге Петр занялся изучением артиллерии, под руководством главного инженера прусских крепостей, подполковника Штейтнера-фон-Штернфельда, и получил от него, по возвращении в Москву, аттестат, в котором наставник царя просил всех и каждого «господина Петра Михайлова признавать и почитать за совершенного, в метании бомб осторожного и искусного огнестрельного художника» и пр. О рвении и прилежании ученика свидетельствуют собственноручные заметки его, сохранившиеся в государственном архиве, о разных составах пороха, о калибре орудий, о правилах, каким образом попадать бомбою в данную точку.[24]

         По случаю торжественного приема посольства в Кенигсберге происходили различные празднества. Курфюрст устроил для своих гостей охоту. При аудиенции Лефорта и его товарищей с обеих сторон было обращено особенное внимание на частности церемониала. При этом случае послы выразили курфюрсту благодарность за отправление в Россию инженеров, принесших пользу при осаде Азова. Министр курфюрста попытался было завести речь о союзном договоре, но послы уклонились от переговоров. Бранденбургское правительство желало помощи со стороны России в случае нападения Швеции на владения курфюрста. Московское правительство, в то время занятое турецкою войною, не могло желать столкновения со Швециею. И личные беседы курфюрста с царем об этом предмете оставались безуспешными. Царь не соглашался на заключение оборонительного союза. Договор, заключенный 12 июля, не имел важного значения, но касался лишь вопросов торговой политики, выдачи преступников, церемониала и прав русских, отправленных за границу для учения.

         Бранденбургские дипломаты сделали замечание, что в русских послах не было более того упрямства, которым отличались прежние московские дипломаты.[25] Вообще, несмотря на некоторую неудачу в переговорах с послами и царем, государственные деятели в Бранденбургской области остались очень довольны первым непосредственным сближением с московским правительством. Курфюрстина, в письме к одному знакомому, выразила надежду на большие выгоды вследствие сближения с Россиею.[26]

         Собираясь в дальнейший путь, царь, по случаю весьма важных событий, совершавшихся в Польше, пробыл три недели в Пиллау. Решение вопроса о выборе одного из кандидатов, принца Конти или Августа Саксонского, в польские короли интересовало царя в высшей степени. Обрадованный известием, что выбор Августа не подлежал сомнению, он отправился дальше.

 

Курфюрст Бранденбургский Фридрих-Вильгельм.

С гравированного портрета Буха.

 

         До отъезда из Пиллау случился эпизод, свидетельствовавший о пылком нраве царя.

         29 июня Петр праздновал день своего тезоименитства; к этому дню он приготовил великолепный фейерверк и ожидал, приезда курфюрста, который, однако, извинился неотложными делами и послал вместо себя своего канцлера. Царь был очень недоволен, и его раздражение выразилось в обращении с лицами, которым было поручено объяснить причину отсутствия курфюрста. В донесении графа Крейзена министру Данкельману этот эпизод рассказан следующим образом: «я произнес поздравление по возможности кратко, потому что мне советовали говорить не долго; однако я все-таки должен был сократить свою речь еще более, так как г. главный посол, Лефорт, дал мне знак кончить поскорее, что я и сделал. По окончании моей речи царь, без всякого ответа, удалился в соседнюю комнату, между тем как тут же при нем были его послы, а также и толмачи... Нас пригласили к обеду... Мы держали себя скромно и с великим терпением оставались до конца обеда. Как скоро царь встал из-за стола, мы проводили его величество до смежной комнаты и пошли затем в нашу квартиру. Тогда нам дали знать, что мы тотчас же должны возвратиться к обществу. Мы пошли немедленно: комната была до того наполнена музыкантами и другими людьми, что движение было почти невозможно. При этом поднялась совсем неожиданно мрачная туча; царь на голландском языке сказал Лефорту: «курфюрст добр, но его советники черти». При этом он на меня смотрел с выражением неудовольствия. Я ни слова не возразил, но подался немного назад, в намерении уйти от раздражения царя, но его величество, удаляясь и положив свою руку на мою грудь, два раза сказал: пошел, пошел! — я тотчас же отправился в свою квартиру и, полчаса спустя, оставил город Пиллау».

         В тот же самый день Петр обратился к курфюрсту со следующим собственноручным письмом: «Милостивый государь, ваши депутаты сегодня, поздравив меня от вашего имени, не только поступили неприветливо, но даже причинили нам такую досаду, какой я никогда не ожидал от вас, как от моего искреннего друга; а чтò еще хуже, они, не заявив об этом и не дождавшись нашего ответа, убежали. Я должен сообщить об этом вам, лучшему моему другу, не для разрушения нашей дружбы, но в знак неподдельной дружбы: дабы из-за таких негодяев-служителей не возникло без всякой причины несогласия».[27]

         Об этом странном и несколько загадочном эпизоде не встречается нигде какого-либо объяснения. Только папский нунций в Польше в одном из своих донесений, сообщив о некоторых частностях пребывания Петра в Кенигсберге, прибавляет следующий краткий рассказ об этом эпизоде: «царь, подозревая, что его обширные приготовления к празднеству не удостоены надлежащего внимания, рассердился, тем более, что он заметил улыбку на лице канцлера. Он в раздражении бросился на последнего с кулаками и взялся бы даже за оружие, если бы не был удержан своими же царедворцами. После этого происшествия курфюрст не думал более о свидании с царем».[28]

 

Домик, где жил Петр I в Саардаме.

С гравюры того времени.

 

         Таким образом, пребывание Петра во владениях бранденбургского курфюрста кончилось не совсем удачно. Оставив Пиллау, царь морем отправился в Кольберг, был проездом, но, кажется, не останавливаясь, в Берлине,[29] осмотрел в Гарце железные заводы в Ильзенбурге, побывал на Блоксберге и затем, в местечке Коппенбрюгге, встретился с ганноверской и бранденбургской курфюрстинами.

         София Шарлотта и ее мать следили с большим вниманием за путешествием царя. Находившийся с ними в близких сношениях философ Лейбниц занимался составлением проектов для разных научных предприятий, на осуществление которых, при помощи царя, он твердо надеялся.

         О пребывании царя в Коппенбрюгге сохранились любопытные данные в письмах обеих курфюрстин. Сначала Петр дичился, однако потом разговорился; застенчивость его пропала; он ужинал с дамами, танцевал, слушал итальянских певцов. София Шарлотта, описывая Петра, говорит: «я представляла себе его гримасы хуже, чем они на самом деле, и удержаться от некоторых из них не в его власти.[30] Видно также, что его не выучили есть опрятно, но мне понравились его естественность и непринужденность». Курфюрстина София пишет: «царь высок ростом; у него прекрасные черты лица и благородная осанка; он обладает большою живостью ума; ответы его быстры и верны. Но при всех достоинствах, которыми одарила его природа, желательно было бы, чтобы в нем было поменьше грубости. Это государь очень хороший и вместе очень дурной; в нравственном отношении он полный представитель своей страны. Если б он получил лучшее воспитание, то из него вышел бы человек совершенный, потому что у него много достоинств и необыкновенный ум».[31]

         Лейбница не было в Коппенбрюгге. Однако немного позже он писал к племяннику Лефорта о благоприятном впечатлении, произведенном русскими на курфюрстин, и обещал доставить Головину ноты тех пьес, которые ему особенно понравились. В письмах к разным знакомым Лейбниц говорил о громадном значении путешествия Петра, хвалил способности и сведения царя и выражал надежду, что в Западной Европе сумеют воспользоваться пребыванием его для распространения цивилизации в России. Впоследствии он осуждал образ действий голландцев и англичан, по его мнению, далеко не достаточно действовавших в этом направлении.[32]

 

         Русских в то время на западе считали варварами. На пути в Амстердам, в местечке Шанкеншанце, местные жители окружили царя и его свиту и спрашивали: «Какие вы люди? Христиане ли вы? Мы-де слышали, что ваших послов в Клеве крестить станут».[33]

         7-го августа царь прибыл в Амстердам.

         С давних пор существовали близкие отношения между Голландиею и Россиею. Голландские купцы играли важнейшую роль во внешней торговле московского государства; голландские ремесленники были товарищами царя на верфях в Воронеже; с голландскими моряками он встречался в Архангельске. С амстердамским бургомистром Витзеном он был в переписке. Лефорт, еще до 1697 года, находился в сношениях с этим ученым.

 

Внутренность домика Петра I в Саардаме в настоящее время.

С гравюры Слюйтера.

 

         Нидерланды в то время были замечательнейшею страною, не только по кораблестроению, но и по торговле и промышленности; там процветали и науки, и искусства. Витзен был в одно и то же время купцом и писателем; за его счет отправлялись научные экспедиции; он заказывал великолепные телескопы, был владельцем богатых коллекций.[34] В Голландии Петр имел случай учиться естественным наукам. Голландская архитектура послужила впоследствии образцом для построек разного рода в России, при заложении С.-Петербурга. Пребывание Петра в Голландии оказалось более полезною для него школою, чем ознакомление с приемами роскоши и расточительности при дворе бранденбургского курфюрста. К тому же, Петр сам чувствовал себя как-то свободнее в кругу представителей среднего класса, нежели в обществе коронованных особ. Ни Фридрих III, ни Август II, ни Леопольд I — не могли быть для царя столь полезными наставниками, как голландские купцы, мореплаватели, инженеры, фабриканты и ученые. На время Петр сделался ремесленником. Сближение с людьми скромными и обучение технике кораблестроения имели для него громадное значение. Недаром в истории знаменитого путешествия царя рассказ о его пребывании в Саардаме занимал весьма видное место, хотя, в сущности, он прожил тут не более восьми дней. Недаром и он сам дорожил воспоминаниями об этом местечке.

 

Вид города Амстердама в начале XVIII столетия.

С голландской гравюры того времени.

 

         Саардам славился множеством верфей и мастерских для постройки торговых судов. Недаром саардамские плотники, с которыми Петр познакомился в Воронеже, Москве и Архангельске, хвалили свою родину.

         Не останавливаясь в Амстердаме, Петр тотчас же отправился в Саардам, где встретился со старым знакомым, кузнецом Герритом Кистом, работавшим некогда в Москве. Он поселился в его доме, приобретшем через это, впрочем не ранее, как в конце XVIII века, громкую известность. Иосиф II, Густав III, великий князь Павел Петрович, Наполеон I, Мария-Луиза, Александр I — посетили этот домик. Когда в нем был, еще наследником, Александр II, его спутник, Жуковский, написал на стене карандашом следующие стихи:

 

                                             Над бедной хижиною сей

                                             Летают ангелы святые.

                                             Великий князь! благоговей:

                                             Здесь колыбель империи Твоей,

                                             Здесь родилась великая Россия.[35]

 

         Стихи прекрасны, но мысль несправедлива. Новая Россия родилась ранее, еще до путешествия царя в Западную Европу.

         В Саардаме царь работал на верфи корабельного мастера Рогге, бывал в гостях у родственников некоторых ремесленников, с которыми встречался в России, осматривал разные фабрики и мастерские, маслобойни, прядильни, пильные и канатные заводы, кузницы и пр. В первый день своего пребывания в Саардаме он купил себе лодку, на которой разъезжал по каналам и рекам в окрестностях города и по заливу И.

         Появление русских в Саардаме наделало много шуму, особенно когда узнали, что между приезжими находился сам царь. Один саардамский плотник, работавший в то время в Москве, писал к своим родственникам еще ранее, что царь приедет и что его можно узнать по конвульсивным движениям головы и лица. Царя узнали. Он был постоянно окружен толпою, с которою, не имея привычки сдерживать себя, сталкивался, так что должен был жаловаться бургомистру на назойливость черни. Когда 14-го августа царь должен был присутствовать при поднятии корабля в доках, толпа не давала ему проходу. Он рассердился, спрятался и на другой день переехал в Амстердам.[36]

         16-го августа происходил торжественный въезд послов в Амстердам. Им был оказан пышный и роскошный прием. При въезде послов царь, соблюдая полное инкогнито, сидел в одном из последних экипажей.

         На другой день Петр, в сопровождении амстердамских бургомистров, был в ратуше, а вечером в театре; затем он, в следующие дни, посетил адмиралтейство, корабельные верфи, магазины. Город угостил послов торжественным обедом и фейерверком; в честь царя устроили маневры на воде, на которые Петр смотрел с военного корабля.

 

Амстердамский бургомистр Витзен.

С гравированного портрета Шенка, 1701 г.

 

         Витзен выхлопотал для царя дозволение работать на Остиндской верфи, где он и занял квартиру и трудился в продолжение четырех месяцев с половиною, учась систематически кораблестроению, под руководством мастера Геррита Клааса Пооля. Труды царя находились в самой тесной связи с мыслью о продолжении турецкой войны, как видно из письма его к патриарху Адриану: «Мы в Нидерландах, в городе Амстердаме, благодатию Божиею и вашими молитвами, при добром состоянии живы, и, последуя Божию слову, бывшему к праотцу Адаму, трудимся, чтò чиним не от нужды, но доброго ради приобретения морского пути, дабы, искусясь совершенно, могли, возвратясь, против врагов имени Иисуса Христа победителями, а христиан, тамо будущих, свободителями благодатию Его быть. Чего до последнего издыхания желать не перестану».[37]

 

Петр Великий в матросском платье (Piter-baas) в Саардаме.

С гравированного портрета Маркуса.

 

         Современники передают многие черты трудолюбия царя, его скромного отношения к товарищам на верфи, любознательности и пр. Он сердился, когда его называли «величеством», ходил постоянно в одежде плотника и учился не только плотничному мастерству, но и рисованию, математике и астрономии. Наставников для царя выбирал Витзен.

         По временам царь предпринимал поездки в окрестности Амстердама. В Саардаме, где он бывал несколько раз, учились кораблестроению другие «волонтеры», между которыми приобревший впоследствии знаменитость Александр Данилович Меншиков отличался особенною способностью к учению и трудолюбием. В Текселе царь был у китоловов, которых заставил объяснить ему все подробности этого промысла. Далее Петр посетил города Утрехт, Дельфт, Гаагу и постоянно возвращался к своей работе на Остиндской верфи.

         Какие сведения в теории кораблестроения приобрел Петр на Остиндской верфи, видно из собственноручных записок его, которые он вел в Амстердаме и в которых излагает правила корабельного чертежа. В аттестате, данном ему Герритом Клаасом Поолем, сказано, между прочим, что Петр Михайлов, во все время своего пребывания в Амстердаме, был прилежным и разумным плотником, также в связывании, заколачивании, сплачивании, поднимании, прилаживании, натягивании, плетении, конопачении, стругании, буравлении, распиловании, мощении и смолении поступал, как доброму и искусному плотнику надлежит, и помогал в строении фрегата Петр и Павел, от первой закладки его почти до окончания, и пр.[38]

         Но царь был недоволен своими наставниками в Голландии. Он рассказывает в предисловии к Морскому Регламенту следующее: «государь просил той верфи баса (т. е. мастера), Пооля, дабы учил его пропорции корабельной, который ему через четыре дня показал. Но, понеже в Голландии нет на сие мастерство совершенства геометрическим образом, но точно некоторые принципии, прочее же с долговременной практики, о чем и вышереченный бас сказал, и что всего на чертеже показать не умеет, тогда зело ему стало противно, что такой дальний путь для сего восприял, а желаемого конца не достиг. И по нескольких днях, прилучилось быть е. в. на загородном дворе купца Яна Шесинга в компании, где сидел гораздо невесел, ради вышеописанной причины; но когда, между разговоров, спрошен был: для чего так печален? Тогда оную причину объявил. В той компании был один англичанин, который, слыша сие, сказал, что у них, в Англии, сия архитектура так в совершенстве как и другие, и что кратким временем научиться мочно. Сие слово е. в. зело обрадовало, по которому немедленно в Англию поехал и там, чрез 4 месяца, оную науку окончал».

         Уже и прежде Петр старался вникнуть в теорию кораблестроения. За три года до путешествия в Голландию он просил Витзена прислать ему размеры разных судов, как то: флейт, гальот, яхт. Витзен писал тогда: «невозможно показать меры разным судам, потому что всякий корабельный мастер делает по своему рассуждению, как кому покажется». Теперь же Петр окончательно потерял доверие к голландским кораблестроителям и послал окольничему Протасьеву повеление: всех голландских мастеров, работавших на Воронеже, подчинить надзору и руководству мастеров датских и венецианских.[39]

 

Петр Великий в голландском платье.

С гравюры Свистунова.

 

         По рассказу одного современника, Петр заявил впоследствии, что остался бы лишь плотником, если бы не учился у англичан.[40] Как видно, царь хотел учиться серьезно, вникнуть в самую суть дела, составить себе полное и ясное понятие о предмете. Рутинным, исключительно эмпирическим знанием дела он не довольствовался.

         Впрочем, хотя Голландия в отношении к кораблестроению оказалась менее полезною школою для царя, чем можно было ожидать, Петр в этой стране научился весьма многому иному. Нельзя сказать, чтобы он в это время обращал особенное внимание на политические учреждения и общественный строй Нидерландов. Промыслы шкиперов и рыбаков его интересовали более, чем вопросы государственного права; частности администрации и полиции занимали его не столько, сколько наблюдения в области естественных наук, опыты физики, анатомические исследования.

 

Петр I в кабинета голландского собирателя редкостей, Вильде.

С офорта того времени, сделанного дочерью Вильде.

 

         Высокая степень культуры Нидерландов, чрезвычайное богатство этого края, склонность к научным занятиям — все это не могло не возбудить в царе множества новых мыслей, не могло не заставить его сравнивать цивилизацию Западной Европы с тогдашним состоянием России.

         Весьма часто он посещал разные музеи и лаборатории. В богатой коллекции Якова де Вильде он осматривал монеты, скульптурные произведения, резные камни, предметы археологии и пр. Под руководством ученого и художника Шхонебека, издавшего иллюстрированный каталог этой коллекции, он выучился искусству гравирования.[41] Весьма часто он посещал анатомический театр и лекции профессора Рюйша, в сопровождении которого бывал в больнице. С Рюйшем он и впоследствии находился в переписке, посылая ему разные предметы для наблюдений и спрашивая совета о том, как должно сохранять зоологические препараты и т. п. В Лейдене, он познакомился со знаменитым анатомом Бёргаве, в Дельфте — с натуралистом Левенгуком. Последний показал царю микроскоп, учил его делать микроскопические наблюдения и впоследствии отзывался весьма выгодно о чрезвычайных способностях и любознательности царя. С архитектором Шинфётом (Schinvoet) он беседовал подробно о зодчестве. По целым часам он следил в мастерской механика фан-дер-Гейдена за опытами с механическими приборами; особенно интересовала его пожарная труба. Знакомством со знаменитым инженером Кёгорном Петр воспользовался для того, чтобы через его посредство привлечь к вступлению в русскую службу некоторых голландских инженеров и определить к нему нескольких русских для обучения их военным наукам. Довольно важным было знакомство Петра с семейством Тессинг. Один из братьев был купцом в Амстердаме и состоял в торговых сношениях с Россиею; другой был купцом в Вологде; третий, по предложению царя, учредил в Амстердаме русскую типографию.

         Из весьма оживленной переписки царя с приятелями и сановниками в Москве видно, как он в это время, учась и работая в Голландии, зорко следил за событиями внешней политики. Чаще всего в письмах говорится о турецких и польских делах; упоминается также о Рисвикском мире, заключенном именно в это время в самой Голландии между Людовиком XIV и его противниками; особенно часто в этих письмах, местами отличающихся игривостью и юмором, говорится о найме иностранцев-техников, о покупке разных припасов, необходимых для кораблестроения и для турецкой войны, об успехах учения русских «волонтеров» в Голландии и пр.

         Важнейшим предметом переговоров русских послов с Генеральными Штатами был восточный вопрос. Без сомнения, об этом же предмете главным образом царь беседовал с английским королем Вильгельмом III, с которым имел свидание в Утрехте.[42]

         17-го сентября происходит торжественный въезд русских послов в Гаагу. Для этого были заготовлены великолепные экипажи, новые ливреи и пр. Посланники всех держав, за исключением Франции, побывали с визитами у Лефорта, Головина и Возницына; в честь послов город устраивал разные празднества.

 

Русское посольство в Гааге, в 1697 году.

С гравюры того времени Маркуса.

 

         При всех этих церемониях царь держал себя в стороне и, соблюдая инкогнито, удивлял всех своею скромностью. Он отправился в Гаагу в сопровождении Витзена; когда на пути туда в городе Гарлеме толпа старалась увидать его, он спрятался, закутавшись в плащ. Однажды, когда ему вздумалось осмотреть великолепный дом одного богача, он потребовал сперва удаления всех жильцов, чтò и было исполнено. В Гааге, в отведенной ему квартире, он сначала спал в лакейской, на полу. По случаю торжественной аудиенции он, в платье скромного дворянина, находился в смежной комнате, откуда смотрел украдкою на церемонию. Впрочем, он побывал у замечательнейших сановников Нидерландской республики и имел второе свидание с королем Вильгельмом III. Во время торжественного обеда, устроенного городом в честь русских послов, царь сидел между бургомистром Витзеном и статс-секретарем Фогелем, причем, не без некоторой наивности, обратился к последнему с вопросом, не может ли он рекомендовать ему человека, способного к образованию и руководству государственной канцелярии.[43] Очевидно, царь считал возможным и в области администрации и законодательства употребить иностранцев совершенно так же, как приглашал ко вступлению в русскую службу артиллеристов и плотников, инженеров и матросов.

         В Гааге Петр оставался не более недели. Он вернулся в Амстердам, к своей работе на Остиндской верфи. Между тем, русские послы в конференциях с представителями Генеральных Штатов старались уговорить их к участию в наступательных действиях против Порты. Старания Лефорта и товарищей оставались безуспешными; голландские государственные деятели уклонялись от решительного ответа. Генеральные Штаты, только что окончившие войну с Франциею, не могли желать войны с Турциею, с которою, находились в весьма выгодных для себя торговых сношениях. Таким образом, в области дипломатии русские потерпели неудачу, которой особенно обрадовались французы, вообще как-то недружелюбно относившиеся к московскому государству и распространявшие разные неблагоприятные слухи о пребывании русских в Голландии.[44]

         Между тем, царь продолжал свои частные занятия, расширяя постоянно круг сведений и опытности, обращая внимание на вопросы торговой политики и промышленности. Благодаря своему пребыванию в Голландии, он впоследствии весьма часто, в указах, относившихся к политико-экономическим вопросам, выставлял на вид, что должно следовать примеру западноевропейцев в предприимчивости, прилежании, постоянстве и труде. Наблюдая за всеми порядками в гаванях и на ярмарках Голландии, удивляясь опрятности частных домов, веселию городских празднеств, зажиточности среднего класса, смелости мореплавателей, размерам торговли и промышленности, веротерпимости и либерализму голландцев, царь во время своего пребывания в этой стране учился весьма многому и готовился к управлению своим государством.

 

         В голландских источниках рассказано, что город Амстердам подарил царю корабль, над сооружением которого он трудился на Остиндской верфи. Этот рассказ, кажется, лишен основания.[45] Зато от короля Вильгельма III царь получил в подарок великолепную яхту.[46] Лорд Кармартен, от имени короля, писал к царю об этом и назвал себя изобретателем усовершенствований, с которыми была построена яхта.

 

Петр Великий в русском платье,
в бытность свою в Голландии в свите великого посольства.

С гравированного портрета того времени Оттенса.

         6-го января 1698 года царь отправился в путь в Англию. Лефорт остался в Нидерландах. Король Вильгельм приказал предоставить в распоряжение царя два военных судна и две яхты для переезда в Англию. Во время переправы была бурная погода. Петр был одет в матросское платье и все время беседовал с вице-адмиралом Мичелем о частностях морского дела. 11-го января он прибыл в Лондон, где для него и для его свиты, состоявшей из десяти человек, было приготовлено помещение на берегу Темзы.[47]

 

Вид города Гааги в XVIII столетии.

С голландской гравюры того времени.

 

         Король Вильгельм, познакомившийся с царем в Утрехте и Гааге, еще до приезда его в Англию, отзывался о нем не особенно выгодно. Королю не понравилось, что Петр обращал чрезмерное внимание на морское дело, оставаясь, как казалось королю, совершенно равнодушным к другим предметам.[48] Впрочем, король Вильгельм поручил вице-адмиралу Мичелю постоянно находиться при Петре, для сообщения ему необходимых сведений о морском деле. Особенно близко Петр сошелся с маркизом Кармартеном, отличным моряком и многосторонне образованным человеком.[49]

 

Король английский Вильгельм III.

С гравированного портрета Хубракена.

 

         Через три дня после приезда Петра король Вильгельм посетил его. Царь принял короля в небольшой комнате, служившей ему и некоторым лицам свиты спальною. Воздух в ней оказался до того испорченным, что, несмотря на бывший в то время холод, нужно было отворить окно. Несколько дней спустя царь отдал визит королю. При этом случае он был одет в московское платье; беседа происходила на голландском языке, которым Петр владел в совершенстве.[50] На прекрасные картины, которыми был украшен Кенсингтонский дворец короля, царь не обращал ни малейшего внимания; зато ему чрезвычайно понравился находившийся в комнате короля прибор для наблюдения за направлением ветра.[51]

         Царь провел в Англии четыре месяца. В течение первого он съездил в Вулич и Детфорд, для осмотра доков и верфей, а вскоре совсем поселился в Детфорде, в доме Эвелина, который стоял рядом с доками. Нет доказательств, чтобы царь собственноручно работал на детфордской верфи. Он был занят главным образом собиранием сведений о судостроении, через комиссара и инспектора флота, сэра Альтона Дина. Петра можно было видеть ежедневно на Темзе, либо на парусной яхте, либо на гребном судне; более всего он любил плавать на каком-нибудь небольшом, принадлежавшем верфи палубном судне.[52]

         В Лондоне Петр посетил театр, был в маскараде, в музее ученого общества «Royal Society», в Тауэре, на монетном дворе и в астрономической обсерватории. Несколько раз он обедал у Кармартена и других английских вельмож, а также угощал их у себя. В это время знаменитый живописец Кнеллер, ученик Рембрандта, написал великолепный портрет царя, сделавшийся собственностью короля Вильгельма. В апреле Петр пожелал видеть заседание парламента, на которое смотрел сквозь слуховое окно, находившееся над залою заседания.[53] Царю при этом сильно не понравилось ограничение власти короля правами парламента.

         Петр завязал сношения с главными представителями англиканской церкви; его посетили некоторые епископы; он побывал у архиепископа Кентерберийского, присутствовал при богослужении в англиканской церкви и в собрании квакеров. По поручению духовенства епископ Салисберийский Бёрнет несколько раз был у Петра. Он отозвался о царе весьма неблагоприятно. «Царь человек весьма горячего нрава», писал он между прочим, «склонный к вспышкам, страстный и крутой; он еще более возбуждает свою горячность употреблением водки, которую сам приготовляет с необычайным знанием дела. В нем нет недостатка в способностях; он даже обладает более обширными сведениями, нежели можно ожидать при его недостаточном воспитании; зато в нем нет меткости суждения и постоянства в нраве, чтò обнаруживается весьма часто и бросается в глаза. Особенную наклонность он имеет к механическим работам; природа, кажется, скорее создала его для деятельности корабельного плотника, чем для управления великим государством; корабельные постройки были главным предметом его занятий и упражнения во время его пребывания здесь (в Англии). Он очень много работал собственными руками и заставлял всех лиц, окружавших его, заниматься составлением корабельных моделей. Он рассказывал мне о своем намерении отправить азовский флот для нападения на Турцию; однако он не казался мне способным стать во главе столь великого предприятия, хотя, впрочем, с тех пор его образ действий при ведении войны обнаружил в нем больше способностей, чем казалось тогда (т. е. во время его пребывания в Англии). Он не обнаруживал желания исправить положение Московского государства: он, пожалуй, хотел возбудить в своем народе охоту к учению и дать ему внешний лоск, отправив некоторых из своих подданных в другие страны и пригласив иностранцев в Россию. Была в нем странная смесь страсти и строгости. Он отличается решимостью, но в военных делах не знает толку и кажется вовсе не любознательным в этом отношении. Видевшись с ним часто и беседуя с ним довольно много, я не мог не удивляться глубине Божественного промысла, который вверил такому свирепому человеку неограниченную власть над весьма значительною частью мира».[54]

         Не все англичане разделяли невыгодное мнение Бёрнета о Петре. В разных английских современных сочинениях восхваляется стремление Петра к просвещению. В сочинении ученого богослова Френсиса Ли встречается составленный, как кажется, по просьбе самого царя, проект о реформе в самых обширных размерах. В проекте, о котором мы будем говорить в другом месте, благим намерениям царя отдана полная справедливость.[55]

         Бёрнет видел в царе лишь плотника, не чуя в нем великого преобразователя. Лейбниц и Ли ожидали от него коренных и важнейших преобразований. История следующих десятилетий, доказав ошибочность взгляда английского епископа, оправдала мнения Френсиса Ли и Лейбница.

         Впрочем, Петр во время своего пребывания в Англии тем легче мог казаться односторонним и особенно склонным к ремесленному труду, что, кроме изготовления моделей разных судов, занимался столярною работою. В «Лондонской газете» от 6-го февраля 1698 года напечатан список разной мебели, сделанной самим Петром.[56]

         Из Детфорда Петр часто ездил в Вулич, главный склад корабельных орудий, знаменитый литейным заводом, обширнейшим в мире арсеналом, практиковаться в метании бомб и учиться морскому искусству. Особенное удовольствие Петру доставили маневры на море, устроенные нарочно для него близ Портсмута. Путешествие в Портсмут и обратно подробно описано в «Юрнале»; при этом царя более всего интересовали железные заводы, мосты, доки и пр. Весьма тщательно осмотрел он в Портсмуте военные суда. На обратном пути он побывал в Соутгемптонском, Виндзорском и Гемптонкортском дворцах.

 

Лорд Кармартен.

С редкого портрета, доставленного профессором Оксфордского университета Морфилем.

 

         Между тем, из Голландии в Англию, по приказанию Петра, приехал второй посол, Головин, для заключения контрактов с разными мастерами, вступавшими в русскую службу. К этому же времени относится и отдача на откуп маркизу Кармартену торговли табаком в России.[57]

         Как кажется, личное знакомство царя с королем Вильгельмом не имело особенного значения. Австрийский дипломат, граф Ауерсперг, в то время находившийся в Лондоне, писал императору весною 1698 года, что английскому двору «надоели причуды царя». К этому, однако, прибавлено, что король вообще доволен образом действий Петра, застенчивость которого во время пребывания в Англии несколько убавилась; король — пишет, впрочем, граф Ауерсперг, — редко видел царя, потому что последний не изменял своего образа жизни, вставая и ложась спать очень рано. Об общем впечатлении, произведенном Петром в высших слоях английского общества, можно судить по следующим замечаниям австрийского дипломатического агента Гофмана, написанным по случаю отъезда Петра из Англии: «говорят, что царь намерен поднять своих подданных на уровень цивилизации других народов. Однако из его здешнего образа действий нельзя было усмотреть другого намерения, как лишь желания сделать из русских моряков: он почти исключительно вращался в кругу моряков и уехал таким же мизантропом, каким приехал в Англию».[58]

         В свою очередь, царь остался очень доволен Англиею. По отзывам некоторых современников, например, Перри и Вебера, эта страна произвела на него глубокое впечатление.

         Простившись с королем 18-го апреля, Петр 21-го уехал в Голландию, где его с нетерпением ожидал Лефорт.[59]

         Три недели Петр еще пробыл в Голландии до отправления в Вену. Дальнейшее путешествие совершалось через Клеве, где Петр осмотрел великолепный парк бранденбургского наместника этого герцогства, и Бильфельд, где обратили на себя внимание царя полотняные фабрики; затем он, через Минден, Гильдесгейм, Гальберштадт и Галле, поехал в Лейпциг.

         Саксонский дипломат Розе, в Голландии наблюдавший за царем, в одном из своих писем выразил удивление тому обстоятельству, что Петр охотнее всего вращается в кругу людей скромных.[60] Строгое инкогнито, соблюдаемое царем в Лейпциге и Дрездене, однако, не мешало устройству разных празднеств в честь его в обоих городах. В Лейпциге он занимался артиллерийскими упражнениями. При въезде русских послов в Дрезден он сидел в четвертой карете; при выходе из нее старался спрятать свое лицо под черную шапочку, и был очень недоволен тем, что некоторые лица увидели его на пути к приготовленным для него комнатам, требовал, чтобы никто на него не смотрел, и грозил, в случае неисполнения требования, немедленным отъездом. Его успокоили и уговорили поужинать. Затем он всю ночь провел в кунсткамере, осматривая особенно тщательно математические инструменты и ремесленные орудия.

         На другой день, при посещении цейхгауза, Петр удивил всех своими точными сведениями о пушках, замечал малейшие недостатки различных показываемых ему орудий и объяснял причины таких недостатков. После визита матери курфюрста, Анны-Софии, он опять побывал в кунсткамере, а затем в обществе некоторых дам, между которыми находилась известная графиня Кенигсмарк, ужинал у наместника, графа Фюрстенберга. Тут он, развеселившись, взял у одного из барабанщиков барабан и барабанил так искусно, что своею ловкостью превзошел даже настоящих барабанщиков.

         Выехав из Дрездена, Петр осмотрел крепость и арсенал в Кенигштейне и затем через Прагу отправился в Вену.

         Граф Фюрстенберг, описывая подробно все частности пребывания царя в Саксонии, замечает: «я благодарю Бога, что все кончилось благополучно, ибо опасался, что не вполне можно будет угодить этому немного странному господину».[61]

         Император Леопольд не мог не обратить серьезного внимания на сближение с Россиею и потому придавал важное значение появлению царя в Вене. Со времен Герберштейна между Австриею и Московским государством существовали постоянно более или менее оживленные сношения. Теперь же Петр и Леопольд были союзниками в борьбе с Оттоманскою Портою. Незадолго до появления в Вене самого Петра, его послу, боярину Шереметеву, там был оказан отменно хороший прием. Дипломаты разных держав, находившиеся в Вене, с напряженным вниманием следили за путешествием Петра. Из донесений папского нунция мы узнаем довольно любопытные подробности о переговорах между русскими послами и императорским правительством об этикете и церемониале, соблюдаемых по случаю пребывания Лефорта и его товарищей в Вене, а также о расходах для содержания русского посольства в Вене. Представители католицизма питали надежду на успешную пропаганду в России и желали воспользоваться для этой цели пребыванием Петра в Вене и его тогда еще предполагавшимся путешествием в Италию.

         В Голландии был распространен слух об особенной склонности Петра к протестантизму; рассказывали о его намерении соединить православную церковь с реформатскою; даже передавали басню, будто Петр, во время пребывания в Кенигсберге, причастился св. тайн вместе с бранденбургским курфюрстом по лютеранскому обряду; говорили о желании царя пригласить в русскую службу протестантских ученых для учреждения университетов и академий.[62] Ухаживание за царем англиканского духовенства свидетельствует о некотором старании действовать в пользу англиканской церкви. В Вене рассказывали, что боярин Шереметев тайно принял католицизм и что от Петра можно ожидать того же самого.[63] Нельзя удивляться тому вниманию, которое высокопоставленные духовные лица в Вене обращали на ожидаемое прибытие царя.

         Торжественный въезд русских послов в Вену происходил 16-го июня вечером; при этом русские жаловались на отсутствие в Вене роскоши и пышности, в противоположность расточительности и великолепию в Кенигсберге.[64] На содержание русских послов император назначил 3 000 гульденов в неделю.[65] Аудиенция была отложена до прибытия подарков царя императору Леопольду, что, впрочем, не мешало свиданию Петра с Леопольдом в «галлерее» дворца «Favorita». Эта встреча имела совершенно частный характер; до нее было определено, что ни царь, ни император не заговорят о делах, но среди дипломатов шли разные слухи о том, что оба государя все-таки в своей беседе затронули восточный вопрос.[66] Передавали разные подробности о наружности царя, его манерах, безграничном уважении к императору Леопольду и т. п. Между прочим, рассказывали, что Петр сильными жестами, большою подвижностью старается скрывать судороги, бывшие действием яда, данного ему будто еще в детстве. «Страсть царя работать на верфях», писал папский нунций, «также объясняется его болезненностью, так как он, вследствие действующего в теле яда, принужден искать некоторые облегчения в сильных телодвижениях». Затем сказано кое-что об умственных способностях Петра и о том, что он во внешнем обращении не столько варвар, сколько образованный человек; к этому, однако, прибавлено, что природная грубость нравов обнаруживается в суровом обращении царя с подчиненными, что царь имеет сведения в области истории и географии и стремится к усовершенствованию своего образования. В другом месте нунций пишет: «царь оказывается вовсе не таким, каким его описывали, по случаю его пребывания при разных дворах, но скорее учтивым, осторожным, приличным и скромным».

         Весьма любопытно замечание в донесении венецианского дипломата Рудзини: «может быть во всей истории нет примера, чтобы государь без политических причин и не ради дипломатических переговоров, но только по своей наклонности и любознательности предоставлял управление делами в своем государстве другим лицам и предпринял долгое и далекое путешествие, в качестве частного человека, в свите посольства, которое в сущности служить ему свитой и средством безопасности. Может быть, тут действовало намерение пошатнуть древнейшие и важнейшие обычаи, а может быть, имелось в виду заставить подданных последовать примеру государя» и пр. Указав далее на пребывание Петра в Германии, Голландии и Англии, Рудзини описывает личность царя: «хотя он везде обнаруживал некоторую странность нрава, но в то же время выказывал необычайные способности, которые еще гораздо более бросались бы в глаза при более тщательном образовании. Он везде обращал особенное внимание на нравы и обычаи иностранцев, а также на полезнейшие учреждения при управлении государством, тщательно осматривал все относящееся к военному искусству, особенно к артиллерии, более же всего к морскому делу» и т. д.[67]

         После свидания с императором Леопольдом Петр был в театре; затем посетил арсенал, библиотеку, кунсткамеру, побывал с визитами у императрицы и у римского короля Иосифа. Отношения царя к австрийскому двору были весьма дружеские и непринужденные.

         Зато в области внешней политики не установилось полного согласия между императором Леопольдом и царем. Петр желал, чтобы император продолжал и усилил военные действия против турок, Леопольд же был склонен к заключению мира. Еще до открытия переговоров между русскими послами и министром императора, графом Кинским, о делах восточных, Лефорт требовал решительного ответа на вопрос, намерена ли Австрия вообще продолжать войну или нет. В личной беседе с Кинским Петр заметил, что желал бы приобрести крепость Керчь в Крыму, дав в то же время почувствовать графу, что императору, как союзнику Московского государства, не следует заключать мира с Портою, не настояв на этой уступке в пользу России. Ответ графа Кинского был уклончив.[68]

         Между тем, происходили разные празднества. В день тезоименитства царя, 29 июня, у него собралось более 1000 гостей; были музыка, танцы и фейерверк. Достойно внимания, что в этот день утром царь присутствовал при католическом богослужении. Иезуит Вольф в своей проповеди восхвалял царя и, как сказано в статейном списке послов, «объявлял приклады, дабы Господь Бог, яко апостолу Петру дал ключи, так бы дал Великому Государю, Его Царскому Величеству, взять ключи и отверсть турскую область и ею обладать».[69]

         При дворе в честь Петра было устроено особое празднество, так называемое «Wirthschaft» (11 июня). На этом празднестве царь был в фрисландском костюме. Без соблюдения особенных формальностей, Петр за ужином выпил за здоровье радушного хозяина, а Леопольд осушил бокал за здоровье дорогого гостя. После ужина начался бал. Петр участвовал в танцах с замечательным рвением.[70]

         Три дня спустя Леопольд посетил царя, соблюдая при этом строгое инкогнито. Затем только, а именно 18 июля, происходила торжественная аудиенция русских послов у императора. При этой церемонии сам царь находился в свите посольства. Император спросил, по обычаю, о здоровье Российского государя; послы отвечали, что как они с Москвы поехали, Его Царское Величество остался в желаемом здоровье. За обедом, последовавшим за аудиенциею, Лефорту поднесли несколько сортов вина; он попробовал каждого сорта, нашел все вина равно вкусными и на французском языке просил дозволения дать отведать их своему доброму другу, стоявшему за его стулом: то был сам царь.[71]

Аудиенция Б. П. Шереметева у австрийского императора Леопольда.

С гравюры, приложенной к книге «Записка о путешествии Шереметьева».

         Празднество кончилось посещением царя римским королем. Затем Петр, в сопровождении небольшой свиты, выехал из Вены. Известие о стрелецком бунте заставило его спешить с возвращением в Москву.

         В католических кружках крайне сожалели, что не состоялась предположенная поездка в Италию. Нет сомнения, что и сам царь сожалел об этом. Особенно Венеция могла считаться одною из главных целей путешествия Петра. Венецианская республика принимала деятельное участие в турецкой войне. Венеция могла бы сделаться для царя полезною школою в отношении к морскому делу. Ни в Англии, ни в Голландии Петр не видел галерного флота, устройство которого в России имело весьма важное значение для турецкой войны. Венеция же славилась своим галерным флотом. Во время путешествия Петра весьма часто заходила речь о предстоящем пребывании его в Венеции. В беседе с венецианским дипломатом Рудзини, в Вене, царь говорил с особенным уважением о республике, выразил благодарность за присылку ему оттуда инженеров и желание видеть Венецию и ее богатый арсенал. До выезда из Вены царь велел сообщить венецианскому дипломату о своем крайнем сожалении, что не имеет возможности побывать в Венеции.[72]

         Некоторые лица свиты Петра из Вены уже были отправлены в Венецию. Там были сделаны приготовления для приема царя. Правительство решилось потратить для этой цели значительную сумму, намереваясь показать великолепный арсенал и богатые верфи в самом выгодном свете и блестящем состоянии. Число рабочих было значительно умножено к этому времени. В арсенале намеревались в присутствии царя вылить несколько пушек, с надписями в честь его, и поднести их ему в подарок.

         Решение отменить путешествие в Италию последовало совершенно неожиданно. 16-го июля папский нунций писал, что в этот самый день царь должен был отправиться в Италию,[73] а 19-го июля Петр выехал в Москву; его сопровождали Лефорт и Головин. Возницын остался в Вене для ведения переговоров о продолжении турецкой войны.

         Очевидно, опасения, внушаемые стрелецким бунтом, заставляли Петра торопиться; он ехал очень быстро, день и ночь. Даже в Кракове, где для царя был приготовлен торжественный обед, он вовсе не останавливался. Однако вскоре были получены более утешительные известия, и это обстоятельство дало Петру возможность осмотреть в Величке известные соляные копи; недалеко от города Бохни он осмотрел находившуюся там в лагере польскую армию.

         В местечке Раве происходило затем (от 31-го июля до 3-го августа) достопамятное свидание между Петром и польским королем. Здесь оба государя решили сделать нападение на Швецию. Этим самым изменилась, так сказать, система внешней политики России. До этого восточный вопрос стоял на первом плане; теперь же началась борьба за балтийские берега.

 

Король польский Август II.

С гравированного портрета того времени.

 

         Три дня, проведенные царем в Раве, представляли собою целый ряд тайных конференций, шумных увеселений и военных маневров. Петр и Август понравились друг другу: они обменялись оружием.[74]

         Из донесений папского нунция в Польше и иезуита Воты мы имеем сведения о некоторых любопытных эпизодах, случившихся во время пребывания царя в Польше.

         Папский нунций видел Петра в Замостье, где ему был сделан великолепный прием у пани Подскарбиной. Нунций за столом сидел между Петром и Лефортом и старался, беседуя с ними, выхлопотать католическим миссионерам свободный проезд через Россию в Китай. Царь отвечал весьма благосклонно, но выразил желание, чтобы между миссионерами не было французов.

         Иезуит Вота уже ранее жил в Москве и был лично знаком с Петром. Он видел царя в Томашеве и беседовал с ним о турецких делах. Вота выразил надежду, что Петр, вместе с королем польским, покончит с Турциею, на что царь, шутя, возразил, что дележ медвежьей шкуры происходит обыкновенно не ранее, как после убиения зверя. С особенным удовольствием иезуит Вота прибавил к этому, что царь с благоговением присутствовал при католическом богослужении, охотно принял благословение от него и пр.

         Эти, как казалось, особенно близкие отношения царя к представителям католицизма были, однако, нарушены отчасти следующим весьма неприятным эпизодом, случившимся в Брест-Литовске. Здесь представился царю католический агент, монсиньор Залевский, и, беседуя с Петром, как-то неосторожно выразился о разделе церквей, называя греческую церковь схизматическою. Царь очень обиделся и сказал, что не намерен терпеть такой грубости, и что если б эти выражения были употреблены в Москве, виновник непременно был бы казнен смертью. Петр до того был раздражен, что обратился к виленской кастелянше, у которой гостил в это время, с просьбою позаботиться тотчас же об удалении неучтивого прелата, так как он, царь, не ручается за себя, если еще раз увидит пред собою виновника столь грубого оскорбления. Залевский должен был уехать немедленно.[75]

         25-го августа царь и его спутники прибыли в Москву. Проводив Лефорта и Головина до их квартир, царь отправился в Преображенское.

 

         Недаром за границею путешествию Петра приписывали громадное значение. Бломберг писал тогда же: «пребывание Петра на западе не может считаться неслыханным фактом. Совершилось некогда событие, похожее на нынешнее путешествие Петра: в Х веке, один русский государь посетил двор императора Генриха IV, в Вормсе». Очевидно, Бломберг имел в виду появление великого князя Изяслава Ярославовича в Западной Европе, в 1075 году. То обстоятельство, что для приискания подходящего факта нужно было обратиться к столь отдаленному времени, лучше всего доказывало новость и значение появления московского государя в Западной Европе.

         Обыкновенно русские посольства, отправляемые за границу в XVII веке, производили странное впечатление уже по одному тому, что костюм дипломатов и их свиты был азиатский. Русские дипломаты обыкновенно не знали западноевропейских языков и объяснялись не иначе, как через толмачей. Все это начало изменяться понемногу и именно по случаю путешествия Петра. Правда, Лефорт, Головин и Возницын, особенно при торжественных случаях, были одеты в русское платье; сам Петр, например, посещая в первый раз короля Вильгельма, был одет по-русски; в беседе с императором Леопольдом он говорил по-русски. Свита послов и царя состояла отчасти из татар, калмыков и пр. Но все-таки Лефорт владел другими языками; царь мог свободно говорить по-голландски, весьма часто одевался по западноевропейскому обычаю и вообще старался усвоить себе нравы голландцев, англичан и др.

         В это время, на западе нередко отзывались о Петре как о представителе прогресса и обсуждали вопрос о переменах в России, которых можно было ожидать вследствие путешествия царя. В августе 1698 года в Торне в гимназии происходил диспут, предметом которого служило путешествие Петра. Тут были защищаемы положения вроде следующих: «по настоящее время русские пребывали во тьме невежества; ныне же царь Петр введет в Россию искусства и науки и этим самым сделается знаменитым государем». В других тезисах пересчитываются главные путевые впечатления во время пребывания царя в Кенигсберге, в Голландии, Англии и Вене, и прибавлено замечание, что царь непременно захочет ввести многое, виденное им, и в России. Россия, сказано в последнем тезисе, примет совершенно иной вид, посвящая себя изучению искусств, наук и военного дела.[76] В том же самом панегирическом духе написана брошюра, явившаяся по случаю пребывания Петра весною 1698 года в Дрездене. В ней выражена надежда, что царь никогда не перестанет содействовать просвещению подданных и пр.[77]

         Более скептически к этому предмету относился венецианский дипломат Рудзини, замечая: «нельзя сказать, окажутся ли наблюдения, сделанные во время путешествия царя, и приглашение многих лиц в Россию, для обучения подданных и для развития ремесел, достаточным средством для превращения этого варварского народа в цивилизованный и для пробуждения в нем деятельности. Если бы громадным размерам этого царства соответствовали дух и сила воли народа, то Московия была бы великою державою».[78]

         Мы видели, что Петр, не только занимаясь техникою морского дела, но также и при посещении арсеналов, лабораторий и крепостей, производил впечатление специалиста, эксперта. Нельзя отрицать, что обращение особенного внимания на технику военного дела находилось в самой тесной связи с теми политическими задачами, решение которых предстояло царю в ближайшем будущем. Хотя его и не интересовали отвлеченные вопросы, но он все-таки в беседе с людьми науки и искусства производил впечатление человека чрезвычайно способного и многосторонне образованного. Витзен писал к одному знакомому, что царь в беседе о религиозных вопросах оказался весьма сведущим и подробно знакомым со священным писанием. Петр не ограничивался изучением артиллерийского искусства у людей вроде Штейтнера-фон-Штернфельда: он посещал библиотеки, осматривал нумизматические коллекции, бывал в театрах и пр. Выдержав испытание в качестве корабельного плотника у Геррита Клааса Пооля, он занимался зоологиею, анатомиею и хирургиею. Приготавливая в химической лаборатории фейерверки, он в то же время учился делать микроскопические наблюдения. Его интересовала не только работа на железных заводах и в кузницах, но также и искусство гравирования на меди и пр.

         Гораздо бòльшее значение, чем все такого рода специальные знания, имело для царя и для России общее впечатление, которое Петр вынес из посещения Западной Европы. Несравненно рельефнее, чем при посещении Немецкой слободы, Петру должна была броситься в глаза громадная разница между приемами общежития в Западной Европе и нравами и обычаями, господствовавшими в Московском государстве. Ознакомившись столь подробно с более высокою культурою, царь не мог не мечтать о преобразованиях и у себя дома. И в письмах Петра во время путешествия, и в его административных и законодательных мерах непосредственно после возвращения в Россию, всюду заметны следы того влияния, которое произвело на него пребывание за границею.

         Весьма важно было также, что около этого времени целые сотни русских путешественников находились за границею, и что, вследствие путешествия Петра, иностранцы целыми сотнями стали приезжать в Россию. Еще до 1697 года было сделано замечание, что русские вельможи начали устраивать свои дома, свою домашнюю утварь, свои экипажи на иностранный лад; такое влияние западноевропейских обычаев отныне должно было становиться сильнее и сильнее. Прежде было строжайше запрещено хвалить иноземные нравы; теперь же, мало-помалу, изменялись в этом отношении воззрения и правительства, и подданных.

         Народ, правда, продолжал коснеть в прежних предрассудках, осуждал путешествие Петра и отрицал пользу нововведений. Даже, как мы увидим ниже, в массе распространилась молва, будто царь погиб за границею, а вместо него приехал чужой, самозванец-немец. Народ жестоко ошибался. Петр вернулся таким же, каким он уехал за границу, т. е. настоящим русским. Путешествие его было необходимым результатом всего предыдущего развития России. Главная перемена, состоявшаяся, вследствие путешествия, в самом Петре, заключалась в том, что он, уезжая за границу, хотел научиться прежде всего кораблестроению, а возвратился на родину с обширными и многосторонними познаниями; до этого путешествия он предоставлял заведование делами другим лицам, а после него он взял в свои руки бразды правления. Для России этим самым настала новая эпоха.

 

 

Глава II. Русские за границею

 

         Современники, зорко следившие за путешествием Петра, имели полное право придавать особенное значение тому обстоятельству, что царь, не ограничиваясь своим собственным пребыванием на западе, заставлял и многих своих подданных отправляться за границу.

         Здесь-то именно царь столкнулся с глубоко вкоренившимися предрассудками народа. Котошихин в своем сочинении о России при царе Алексее Михайловиче, говоря о недостатках русского народа, замечает: «Благоразумный читатель! Чтучи сего писания, не удивляйся. Правда есть тому всему; понеже для науки и обычая в иные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веру и обычаи, начали бы свою веру отменять и приставать к иным, и о возвращении к домам своим и к сродичам никакого бы попечения не имели и не мыслили».[79]

         Несколько десятилетий до Котошихина произошел случай, доказывающий, что такого рода опасения не были лишены основания. При царе Борисе были отправлены в Германию, во Францию и в Англию пятнадцать молодых людей для обучения. Из них только один возвратился в Россию. Когда русское правительство требовало от английского выдачи «ребят», оставшихся в Англии, английский дипломат отвечал, что русские не хотят возвратиться и что английское правительство не хочет и не может заставить их покинуть Англию. Оказалось, что один из этих «ребят» сделался английским священником, другой служил в Ирландии секретарем королевским, третий был в Индии, где занимался торговлею, и пр. Узнали даже, что русский, сделавшийся английским священником, «за английских гостей Бога молит, что вывезли его из России, а на православную веру говорит многую хулу».[80]

         В то время каждый русский, хваливший чужие государства или желавший ехать туда, считался преступником. При Михаиле Феодоровиче князя Хворостинина обвиняли в ереси и вменяли в преступление его желание отправиться за границу и выражение вроде того, будто «на Москве людей нет, все люд глупый, жить ему не с кем». Чрезвычайно любопытно замечание князя Голицына в первой половине XVII века: «русским людям служить вместе с польскими нельзя, ради их прелести: одно лето побывают с ними на службе, и у нас на другое лето не останется и половины русских людей».[81]

         Нельзя не вспомнить при этом случае, что наставниками молодого Ордына-Нащокина, бежавшего за границу, были поляки. Лжедимитрий, находившийся под влиянием польской цивилизации, упрекал бояр в невежестве, говоря, что они ничего не видали, ничему не учились, и обещал дозволить им посещать чужие земли, где они могли бы хотя несколько образовать себя.[82]

         При царях Михаиле и Алексее господствовали на этот счет мнения, противоположные воззрениям Бориса и Димитрия. Олеарий рассказывает, что когда однажды какой-то новгородский купец намеревался отправить своего сына для обучения за границу, царь и патриарх не хотели дозволить этого.[83]

         Известный Юрий Крижанич, который сам своим богатым и многосторонним образованием был обязан западу, ратовал против поездок за границу. Упадок и анархию Польши он приписывал обычаю молодых дворян отправляться за границу. Поэтому-то он и предлагал запретить всем царским подданным «скитание по чужих землях».[84] И действительно, существовало что-то вроде такого запрещения. Шведские дипломаты, находившиеся в России в XVII веке, заметили, что русским запрещено ездить за границу из опасения, что они возлюбят учреждения запада и возненавидят порядки Московского государства.[85] Котошихин пишет: «о поезде московских людей, кроме тех, которые посылаются по царскому указу и для торговли, ни для каких дел ехать не дозволено».[86]

         Поводом к путешествиям русских за границу в XVII веке служили дела дипломатические и религиозные цели. Русские дипломаты в то время никогда не оставались долго за границею. Путешествия с благочестивою целью предпринимались не в Западную Европу, а в турецкие владения. Ни дипломаты, ни пилигримы не имели в виду систематического изучения чего-либо за границею.

         До эпохи Петра русские отправлялись за границу ради учения в самых лишь редких исключениях. Зато иногда проживавшие в Москве иностранцы посылались за границу ради усовершенствования в какой-либо науке или в каком-либо мастерстве.[87]

         В 1692 году сын подьячего посольского приказа Петр Постников был отправлен за границу для изучения медицины. В г. Падуе в 1696 году он приобрел степень доктора. Затем, однако, сделался не врачом, а дипломатом.[88]

         В самом начале 1697 года, следовательно, за несколько недель до отъезда самого царя за границу, Петр отправил 28 молодых дворян в Италию, преимущественно в Венецию, 22 других в Англию и Голландию, — «учиться архитектуры и управления корабельного». Все они принадлежали к знатнейшим в то время фамилиям. Ни один из них не сделался замечательным моряком; зато некоторые, например, Борись Куракин, Григорий Долгорукий, Петр Толстой, Андрей Хилков и пр., прославились на поприще дипломатическом, военном, гражданском. Следовательно, та специальная цель, с которою были отправлены эти молодые дворяне за границу, не была достигнута; зато результат пребывания их на западе оказался гораздо богаче и заключался в многостороннем образовании вообще. Отправляя молодых дворян в Венецию, Англию и Голландию с целью создать русских моряков, Петр как-то невольно создал школу государственных деятелей.

         Не легко расставались молодые русские аристократы с родиною. Едва ли кто из них знал какой-нибудь иностранный язык. Бòльшею частью они были женаты, имели детей, занимали должности стольников и спальников. Не легко было царедворцам, привыкшим к праздной жизни, учиться ремеслу матросскому. К тому же, им грозили строгими наказаниями в случай неуспешного учения, неудовлетворительных свидетельств со стороны иноземных наставников.[89]

 

Петр Андреевич Толстой.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         Сохранилась инструкция, данная Петру Толстому при отправлении его за границу в 1697 году. В ней сказано, что он послан «для науки воинских дел». Он должен был научиться: 1) знать чертежи или карты, компасы «и прочие признаки морские», 2) владеть судном, знать снасти и инструменты, парусы, веревки и пр.; далее, ему предписывалось по возможности присутствовать в битвах на море; наконец, ему обещана особая награда, если он подробно изучит кораблестроение.

         Отправленным за границу молодым дворянам вменялось в обязанность привезти в Россию «на своих проторях» двух иностранных мастеров; в бòльшей части случаев путешественники содержались не на счет казны, а из собственного кармана.[90]

         За этой первой, как видно, довольно многочисленной группой путешественников, уехавших в январе 1697 года, следовала вторая, состоявшая из «волонтеров» при посольстве Лефорта, Головина и Возницына.[91] В июле 1697 года, т. е. через несколько недель после отъезда этой второй группы, австрийский дипломатический агент Плейер доносил императору Леопольду: «ежедневно отсюда молодые дворяне отправляются в Голландию, Данию и Италию».[92]

         Во время своего пребывания за границею царь, по возможности, следил за учением и занятиями своих подданных за границею. Так, например, он в августе 1697 года писал к Виниусу: «спальники, которые прежде нас посланы сюды, выуча кумпас, хотели к Москве ехать, не быв на море: чаяли, что все тут. Но адмирал наш намерение их переменил: велел им ехать» и пр. Посылая князю Ромодановскому собственноручно составленный список учащимся в Голландии русским, Петр сообщает, что такие-то «отданы на Остиндский двор к корабельному делу», другие учатся «всяким водяным мельницам»; что те «мачты делают», другие определены «к ботовому делу», или «к парусному делу», или «блоки делать», или «бомбардирству учиться», или «пошли на корабли в разные места в матросы», и пр.[93]

         Были случаи сопротивления русских, которых заставляли учиться за границею;[94] рассказывали об одном русском дворянине, отправленном в Венецию ради учения, что он, из ненависти к чужбине и из опасения впасть в ересь латинян, не выходил из своей комнаты.[95] «И я, грешник, в первое несчастие определен», говорил один из молодых русских дворян, отправленных за границу учиться. Другой писал из-за границы к родственникам: «житие мне пришло самое бедственное и трудное... Наука определена самая премудрая; хотя мне все дни своего живота на той науке себя трудить, а не принят будет, для того — не знамо учиться языка, не знамо науки». Другие жаловались на морскую болезнь и т. п.[96]

         Но были также случаи успешного и полезного учения русских за границею. Меншиков, назначенный царем учиться деланию мачт, успевал в работе лучше всех. Головин, работавший в Саардаме, был весел и доволен. Об одном из москвитян, учившихся в Саардаме, сохранилось предание, что он работал на верфи весьма усердно, но когда начинался роздых, то к нему являлся служитель с умывальником; господин умывал себе руки и переменял платье. Любопытный пример усердия представлял Петр Андреевич Толстой. Он решился пойти, так сказать, навстречу планам царя преобразователя. Будучи уже женатым и имея детей, пятидесяти лет с небольшим, он сам вызвался ехать за границу для изучения морского дела. В то время, как другие с неудовольствием покидали отечество для трудной и непривычной жизни за морем и возвращались в Россию, не доучившись тому, чего требовал от них Петр, Толстой доказал своим путешествием, что его способности равнялись скрывавшемуся в нем честолюбию. Он, через Польшу и Австрию, отправился в Италию, по целым месяцам плавал по Адриатическому морю и получил свидетельство, что ознакомился совершенно с морским делом, картами морских путей, названием дерев, парусов, веревок и всяких инструментов корабельных и пр. Побывав в Мальте, он получил свидетельство и оттуда, что встречался с турками и показал бесстрашие. Он отлично выучился итальянскому языку, в Венеции с большим успехом занимался математикою и т. д.[97]

         Впрочем, русские, находившиеся за границею, учились не только морскому и военному делам, но также и другим предметам. Некоторое число молодых дворян было отправлено в Берлин для изучения немецкого языка. В этом же городе несколько русских обучались «бомбардирству». Петру писали из Берлина, что о «Степане Буженинове с товарищами свидетельствует их мастер, что они в своем деле исправны и начинают геометрию учить».[98] Об Александре Петрове, находившемся в Ганновере, доносил Лейбниц, что тот уже успел выучиться немецкому языку и перешел к занятиям латинским языком.[99] С никоторыми из этих молодых людей Петр сам переписывался. Так, например, в ответ на письмо царя из Детфорда Василий Корчмин писал из Берлина: «мы с Стенькою Бужениновым, благодаря Богу, по 20-е марта выучили фейерверк и всю артиллерию; ныне учим тригиометрию. Мастер наш — человек добрый, знает много, нам указывает хорошо... Изволишь писать, чтобы я уведомил, как Степан (т. е. Буженинов), не учась грамоте, гиометрию выучил, и я про то не ведаю: Бог и слепцы просвещает». Корчмин жаловался, что учитель просит за ученье денег и требует с человека 100 талеров. Далее, ему поручено было собрать сведения о жалованье, которое получали офицеры и генералы в армии бранденбургского курфюрста. Он и послал подробный список всем этим данным.[100]

         И в следующее за путешествием царя время не прекращалось отправление молодых русских за границу. Так, например, в 1703 году 16 человек холмогорцев было отправлено в Голландию, где в то время находился вступивший в русскую службу вице-адмирал Крюйс, которому и было поручено «раздать их в науки, кто куда годится». Около этого же времени Петр, желая доставить войскам своим хорошую школу и нуждаясь также в деньгах, предлагал Генеральным Штатам за деньги отряд русского войска на помощь против французов, но предложение это не было принято.[101]

         В 1703 же году один русский дворянин просил у царя дозволения отправить своих малолетних сыновей для воспитания во Францию. Со стороны короля Людовика XIV было сделано Петру предложение прислать царевича Алексея для воспитания в Париж.[102] Еще раньше шла речь об отправлении царевича вместе с сыном Лефорта в Женеву.[103]

         Мало-помалу русские дворяне начали привыкать к мысли о необходимости учения, о выгодах всестороннего светского образования. Отец одного молодого аристократа, отправленного в Голландию в 1708 году, писал сыну между прочим: «нынешняя посылка тебе сотворится не в оскорбление или какую тебе тягость, но да обучишься в таких науках, в которых тебе упражнятися довлеет, дабы достойна себя сотвориши ему, великому государю нашему, в каких себе услугах тя изволить употребити; понеже великая есть и трудная преграда между ведением и неведением». Затем отец советует сыну прилежно учиться немецкому и французскому языкам, арифметике, математике, архитектуре, фортификации, географии, картографии, астрономии и пр. При этом сказано, что сын должен выучиться всему перечисленному не для того, чтобы сделаться инженером или моряком, но для того, чтобы иметь возможность при занятии какой-либо должности в ратном деле судить о мере добросовестности и правильности действий техников-иностранцев.

         Мало того, автор этого любопытного послания к сыну, отправленному в Голландию для обучения, пишет: «не возбраняю же тебе между упражнением в науках, ради обновления жизненных в тебе духов и честные рекреации, имети в беседах своих товарищей от лиц благоценных, честных; овогда же комедиях, операх, кавалерских обучениях, как со шпагою и пистолетом владети, на коня благочинно и твердо сидеть, с коня с различным ружьем владеть, и в прочих подобных тем честных и похвальных обучениях забаву иметь».[104]

         Из этих замечаний видно, как изменился взгляд русского высшего общества на значение светского образования в эпоху царствования Петра. Незадолго до этого многие русские считали «кавалерские обучения» чем-то вроде ереси. Сообразно с понятиями «Домостроя», не только театр, но даже «гудение, трубы, бубны, сопели, медведи, птицы и собаки ловчие, конское уристание» и т. п. считались грехом, достойным вечного наказания в аду.[105] Незадолго до того времени, когда просвещенный вельможа советовал сыну учиться иностранным языкам и разным наукам, раскольники ратовали против «немецких скверных обычаев», против «любви к западу», против «латинских и немецких поступок» и пр.

         Каково жилось русским за границею и в какой степени пребывание там могло быть весьма полезным приготовлением к политической карьере, видно из автобиографии Ивана Ивановича Неплюева; он родился в 1693 году, воспитывался в училище, устроенном каким-то французом в Москве, и в 1716 году, вместе с двадцатью другими воспитанниками этой школы, был отправлен за границу для учения. Сначала он отправился в Венецию, где был в действительной службе на тамошнем галерном флоте. Оттуда он и его товарищи поехали в Испанию и учились там в морской академии «солдатскому артикулу, на шпагах биться, танцевать»; Неплюев рассказывает, что им было невозможно заниматься математикою, так как они недостаточно владели испанским языком. В 1720 году они возвратились в Россию. Во время своих переездов по Европе они встречали и других русских: в Тулоне тогда жили 7 русских гардемаринов, которые учились во французской академии «навигации, инженерству, артиллерии, рисовать мачтабы, как корабли строятся, боцманству и пр.». В Амстердаме, в проезд Неплюева с товарищами, было около пятидесяти русских; иные из них учились «экипажеству и механике», другие «школьники» — всяким ремеслам: медному, столярному и судовым строениям. По возвращении Неплюева в Россию сам царь участвовал в испытании, которому были подвергнуты он и его товарищи. При этом Петр говорил: «видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли, а все от того: показать вам пример и хотя б под старость видать мне достойных помощников и слуг отечеству».[106]

         Число проживавших в Голландии «школьников» было до того значительно, что к ним был определен особенный надзиратель, князь Иван Львов. До нас дошли донесения его к царю, из которых видно, что с русскими, учившимися в Голландии и Англии, случались неприятности. Молодежь входила в долги; бывали драки, даже увечья. Львов спрашивал у царя инструкций о плане учения молодых русских, отправленных за границу. Петр отвечал: «учиться навигации зимой, а летом ходить на море, на всяких кораблях, и обучиться, чтобы возможно оным потом морскими офицерами быть». Василий Васильевич Головин, в своей автобиографии об учении в Голландии, замечает лаконически: «в Саардаме и в Роттердаме учился языку голландскому и арифметике и навигации, с 1713 по 1715 год, а потом возвращен в Россию, где все-таки продолжал учиться в морской академии навигацкой науке и солдатскому артикулу» и пр. Товарищами Головина в Голландии были люди из самых знатных фамилий: Нарышкины, Черкасские, Голицыны, Долгорукие, Урусовы и пр.[107]

         Петр все время зорко следил за учением русских, отправленных в Западную Европу. Конон Зотов, сын «наишутейшего всеяузского патриарха», учился за границею и писывал к отцу о своих успехах; царь читал иногда эти письма, и однажды, похвалив ревность молодого Зотова, выпил кубок за здоровье его. Довольно часто он и сам писал к Конону Зотову, который, находясь впоследствии агентом царя во Франции, давал Петру советы вроде следующих: «понеже офицеры в адмиралтействе суть люди приказные, которые повинны юриспруденцию и прочия права твердо знать, того ради не худо бы, если бы ваше величество указал архиерею рязанскому выбрать двух или трех человек лучших латинистов из средней статьи людей, т. е. не из породных, ниже из подлых, — для того, что везде породные презирают труды (хотя по пропорции их пород и имения, должны также быть и в науке отменны пред другими), а подлый не думает более, как бы чрево свое наполнить, — и тех латинистов прислать сюда, дабы прошли оную науку и знали бы, как суды и всякия судейские дела обходятся в адмиралтействе. Я чаю, что сие впредь нужно будет. Прошу милосердия в вине моей дерзости: истинно, государь, сия дерзость не от единого чего, только от усердия» и пр.[108]

 

Петр I экзаменует учеников, возвратившихся из-за границы.

С картины Н.Н. Каразина.

 

         В 1716 году по случаю учреждения коллегий было сделано распоряжение: «послать в Кролевец (Кенигсберг) человек тридцать или сорок, выбрав из молодых подьячих, для научения немецкого языка, дабы удобнее в Коллегиуме были, и послать за ними надзирателя, чтобы не гуляли».[109] В 1719 году отправлено за границу около тридцати человек молодых русских для изучения медицины под руководством доктора Блументроста. В 1715 году Петр сделал одному агенту, находившемуся заграницею, следующие замечания: «ехать во Францию в порты морские, а наипаче где главный флот их, и там, буде возможно и вольно жить и присматривать волонтирам, то быть волонтиром, буде же невозможно, то принять какую службу. Все, что по флоту надлежит на море и в портах, сыскать книги, также чего нет в книгах, но от обычая чинят, то пополнить и все перевесть на славянской язык нашим штилем, токмо храня то, чтоб дела не проронить, а за штилем их не гнаться. Суворова и Туволкова отправить в Мардик, где новый канал делают, также и на тот канал, который из окиана в Медитеранское море проведен и в прочия места, где делают каналы, доки, гавани и старые починивают и чистят, чтоб они могли присмотреться к машинам и прочему и могли тех фабрик учиться». Одному «ученику» было поручено в Англии учиться пушечному литью, однако в Англии находили, что это «несходно с правами здешнего государства».[110]

         Поводы к отправлению молодых людей за границу становились все более и более разнообразными. В 1716 году было велено «на Москве выбрать из латинских школ из учеников робят добрых, молодых пять человек, для посылки в Персиду для учения языкам турецкому, арабскому и персидскому».[111] Немного позже были отправлены: Земцов и Еропкин в Италию для обучения архитектуре, Никитин и Матвеев в Голландию для обучения живописи, Башмаков и некоторые другие также в Голландию для обучения каменщичьему ремеслу.[112] Во многих случаях русские сами просили позволения отправиться за границу. Брат вышеупомянутого Конона Зотова, Иван, просил позволения ехать за границу лечиться.[113] Иван Иванович Неплюев, отправляя своего малолетнего сына за границу для воспитания, просил царя: «повели, государь, послать указ в Голландию князю Куракину,[114] чтоб сына моего своею протекциею не оставил, повели определить сыну моему жалованье на содержание и учение и отдать его в академию для сциенции учиться иностранным языкам, философии, географии, математике и прочих исторических книг чтения; умилостивься, государь, над десятилетним младенцем, который со временем может вашему величеству заслужить».[115] Приобретший впоследствии, при императрице Елизавете, знаменитость министр Алексей Петрович Бестужев во время Петра учился в одной гимназии в Берлине, а затем в продолжение нескольких лет находился при английском дворе на службе.[116]

         В 1722, 1723 и 1724 годах приехали из Англии, Голландии и Франции русские мастеровые, учившиеся там: «столяры домового дела трое, столяры кабинетного дела четверо, столяры, которые делают кровати, стулья и столы, двое, замочного медного дела четверо, медного литейного дела двое, грыдоровального один, инструментов математических один». Петр велел построить им дворы и давать жалованье два года, а потом дать каждому «на завод денег с довольством, дабы кормились своею работою, и о том им объявить, чтоб заводились и учеников учили, а на жалованье бы вперед не надеялись».[117]

 

Андрей Артамонович Матвеев.

С гравированного портрета Колпакова.

 

         Как видно, во время Петра русские целыми сотнями проживали за границею. В жизни каждого из них пребывание в Западной Европе составляло эпоху. Русские дипломаты, до царствования Петра бывшие за границею лишь проездом, не могли в такой мере вникнуть в самую суть западноевропейской цивилизации, как «ученики» Петровского времени, проживавшие по несколько лет в Голландии, Англии, Франции и Германии и невольно находившиеся под влиянием той среды, которая их окружала на западе и которая во многих отношениях отличалась от русского общества того времени.

         Впрочем, «ученики», отправленные за границу, обыкновенно были плохо приготовлены к учению. Многие из них отличались грубостью нравов, нерадением к учению, равнодушием к вопросам науки; некоторые даже оказывались склонными к преступным действиям. Священник, находившийся при Александре Петрове, который в Ганновере учился немецкому и латинскому языкам, вел себя в высшей степени безнравственно и однажды пытался убить Петрова.[118] Зотов писал царю из Франции: «господин маршал д'Этре призывал меня к себе и выговаривал мне о срамотных поступках наших гардемаринов в Тулоне: дерутся часто между собою и бранятся такою бранью, что последний человек здесь того не сделает. Того ради обобрали у них шпаги». Немногим позже новое письмо: «гардемарин Глебов поколол шпагою гардемарина Барятинского и за то за арестом обретается. Господин вице-адмирал не знает, как их приказать содержать, ибо у них (французов) таких случаев никогда не бывает, хотя и колются, только честно, на поединках, лицем к лицу», и пр. Подобные жалобы слышались и от русского посланника в Англии Веселовского, который писал: «ремесленные ученики последней присылки приняли такое самовольство, что не хотят ни у мастеров быть, ни у контрактов или записей рук прикладывать, но требуют возвратиться в Россию без всякой причины... и хотя я их добром и угрозами уговаривал, чтоб они воле вашего величества послушны были, однако ж они в противности пребывают, надеясь на то, что я их наказать не могу без воли вашего величества, и что, по обычаю здешнего государства, наказывать иначе нельзя, как по суду».[119] Львов, которому, как мы видели, был поручен надзор над молодыми русскими, учившимися за границею, в 1711 году убедительно просил не посылать навигаторов в Англию «для того, что и старые там научились больше пить и деньги тратить». Граф Литта писал из Англии: «тщился я ублажить англичанина, которому один из московских глаз вышиб, но он 500 фунтов запросил». Львов совсем вышел из терпения и писал: «иссушили навигаторы не только кровь, но уже самое сердце мое; я бы рад, чтоб они там меня убили до смерти, нежели бы мне такое злострадание иметь и несносные тягости» и пр.[120] И в Голландии происходили неприятности. Типографщик Копиевский в Амстердаме давал уроки русским князьям и боярам по повелению царя; ученики потом разъехались, не сказав и спасибо своему наставнику, а двое из них даже увезли у Копиевского, не заплатив денег, четыре глобуса. Подобных случаев было несколько.[121] Даже на самого Львова присылались доносы, что он «хаживал самым нищенским образом, всей Голландии был на посмешище, брал грабительски из определенного жалованья навигаторам» и пр. Некоторые из русских за долги в Англии сидели под караулом; о каком-то Салтыкове писали, что он, «прибыв в Лондон, сделал банкет про нечестных жен и имеет метрессу, которая ему втрое коштует, чем жалованье».[122]

         Впрочем, бывали случаи, что русские оставались без денег не по собственной вине. Сохранились некоторые письма «учеников», пребывавших в Италии и во Франции, к самому царю, к кабинет-секретарю Макарову, в которых они жаловались, что их оставляют без денег и что, вследствие этого, они находятся в отчаянном положении.[123]

         Вообще говоря, русские, учившиеся за границею, не пользовались особенно хорошею репутациею. Когда в 1698 году началось в Голландии учение, было сделано замечание, что русские ничему не учатся, что разве только царевич Александр Имеретинский обнаруживает некоторую охоту к учению, и что только сам царь умеет учиться, как следует.[124]

         Некоторые иностранцы, проживавшие в России и наблюдавшие за преобразованиями Петра, как, например, ганноверский резидент Вебер и прусский дипломат Фокеродт, сомневались в пользе отправления молодых русских для учения за границу. По их мнению, русские за границею обнаруживали особенную способность научиться всему худому, и что, усвоив себе за границею некоторый внешний лоск, они остаются по-прежнему невеждами и, возвращаясь на родину, в короткое время лишаются даже и этого внешнего лоска, приобретенного на западе. Техническое обучение русских, по мнению Вебера, не оказывало ни малейшего влияния на их нравственность и т. п. Достойно внимания замечание Вебера, что было отправлено за границу для учения «несколько тысяч» русских.[125]

         Эти взгляды оказываются односторонними, несправедливыми. И техническое образование, и внешний лоск в приемах общежития в большей части случаев не могли не оказывать некоторого влияния на развитие и образование русских путешественников. Уже ознакомление с иностранными языками должно было иметь большое значение. В этом же отношении русские обнаруживали необычайную способность. Сын русского посланника в Польше, Тяпкина, однажды приветствовал короля Яна Собесского речью, в которой благодарил его за «науку школьную, которую употреблял, будучи в его государстве». Речь эта говорилась по латыни, «довольно переплетаючи с польским языком, как тому обычай наук школьных надлежит».[126] Толстой и Неплюев, побывавшие в Италии, именно благодаря совершенному знакомству с итальянским языком были способны занять трудный пост русского посла в Константинополе. Татищев столь охотно занимался изучением иностранных языков, что и во время своего пребывания на Урале для надзора над горными заводами имел при себе двух студентов для своего усовершенствования в знании латинского, французского, шведского и немецкого языков. Письма и записки русских путешественников изобилуют галлицизмами и германизмами, словами и оборотами, заимствованными из итальянского, испанского и др. языков.

         Нет сомнения, что некоторые из русских, путешествовавших за границею, имели полную возможность составить себе точное понятие о выгодах и преимуществах западноевропейской цивилизации, о необходимости подражать во многом иностранцам. Так, например, Шереметев, Курбатов, Татищев, Толстой своим многосторонним образованием, развитием своих политических способностей были главным образом обязаны пребыванию за границею, изучению нравов, обычаев, учреждений запада. Уважение к другим народам у таких людей являлось весьма важным результатом ближайшего знакомства с ними. Развитие понятий о государственных учреждениях и об условиях общественного развития было плодом наглядного обучения, сопряженного с такого рода путешествиями. Пребывание за границею являлось самым удобным средством для избавления от прежней замкнутости, для уничтожения множества предрассудков и односторонних воззрений, для устранения, одним словом, начал китаизма. Соприкосновение с другими народами должно было содействовать развитию сознания о хороших и дурных чертах собственного национального характера.

         Стоит только пересмотреть записки русских людей, находившихся за границею, чтобы убедиться в пользе такого непосредственного сближения с Европою. Из них видно, что путешественники делались более опытными в делах внешней политики, в приемах дипломатических сношений; они кое-что узнавали об истории и географии тех стран, через которые проезжали и в которых проживали; они могли сравнивать западноевропейский быт с русским, например, в отношении к народному хозяйству; они видели на западе множество предметов роскоши, совсем до того неизвестных в России, произведения искусств, ученые коллекции и пр.; они знакомились с богослужением разных исповеданий и пр.

         Особенным даром наблюдения отличался Петр Андреевич Толстой, из путевых записок которого видно, с каким вниманием он следил за всеми новыми явлениями, окружавшими его в Польше, в Силезии, в Австрии и в Италии, и как тщательно он осматривал церкви и монастыри, дворцы государей и вельмож, дома частных лиц, гостиницы и больницы, сады и водопроводы, архитектурные памятники и промышленные заводы. Мы встречаем его то в академии в Ольмютце, то при каком-то судебном следствии в Венеции, то он осматривает библиотеку какого-то капуцинского монастыря, то присутствует при докторском диспуте в одном из итальянских университетов или посещает аптекарский сад в Падуе; он упоминает о какой-то рукописи, приписываемой св. Амвросию, о математических книгах, о гравюрах, о фресках и пр. Местами он сравнивает страны и народы между собою. Так, например, не ускользнуло от его внимания, что в Силезии и Моравии народное богатство находилось на более высокой степени, чем в Польше, что разные ткани в верхней Италии продаются гораздо дешевле, чем в других странах; он предпочитает жителей Милана венецианцам и т. п. Ему не понравилась «пьяная глупость поляков», не успевших построить мост через Вислу; относительно политического быта в Польше он замечает: «поляки делом своим во всем подобятся скотам, понеже не могут никакого государственного дела сделать без боя и без драки». Зато он удивлялся рабочей силе и предприимчивости итальянцев, замечая: «всюду и во всем ищут прибыли». Его удивило то, что в Польше женщины разъезжают по городу в открытых экипажах «и в зазор себе того не ставят», что в Вене, по случаю процессии, император Леопольд шел сам и свободно, т. е. что его не водили «под руки», как это при подобных случаях бывало в России, что в Венеции не было пьяных, что при азартных играх в Италии не бывало обмана, что при судопроизводстве в Неаполе все держали себя чинно и что судья обращался с обвиненными и свидетелями тихо и учтиво, не кричал на них, не ругался. Особенно же любопытным казалось Толстому, что в Италии народ предается веселию «без страху», что там существует «вольность», что все живут «без обиды» и «без тягостных податей» и пр.[127]

         Одновременно с Толстым и боярин Борис Петрович Шереметев путешествовал по Польше, Австрии и Италии. Он не был «учеником»; зато, быть может, он имел от царя тайные дипломатические поручения. В его «путевой грамоте» сказано, что он отпущен за границу «по его охоте», «для ведения тамошних стран и государств». Как видно из «Записки путешествия» Шереметева, боярин имел случай беседовать с высокопоставленными лицами, например, с королем польским, с императором, с вененианскими сенаторами, с папою, с мальтийскими рыцарями и пр. И Шереметев, подобно Толстому, оказывается хорошим наблюдателем. Так, например, он замечает разницу между архитектурою во Флоренции, с одной стороны, и в Риме и Венеции — с другой. Особенно тщательно он осмотрел богоугодные заведения, больницы и сиротские дома в Италии и пр.

         Не менее любопытны путевые записки одного вельможи, бывшего в Голландии, Германии и Италии и особенно подробно описывающего виденные им предметы роскоши, произведения искусства, ученые коллекции и т. п. Этот путешественник, имя которого осталось неизвестным, отличался, очевидно, особенною любознательностью и восприимчивостью. Он завел знакомство с итальянскими аристократами-богачами, бывшими в то же время и меценатами, живал в великолепных дворцах князей Памфили и Боргезе, сошелся с кардиналами в Риме, с сенаторами во Флоренции и пр.[128]

         Мы раньше говорили о тщательном воспитании, которое получил Андрей Артамонович Матвеев. Нельзя удивляться тому, что он оказался хорошо приготовленным для пребывания за границею и что его рассказ о впечатлении, произведенном на него западноевропейскою культурою, оказывается особенно любопытным. Он в первые годы XVIII века несколько лет прожил в Голландии, Англии, Франции и Австрии. Кажется, ему особенно понравилась Франция. Хотя его и поразила в этой стране бедность сельского населения, страдавшего от чрезмерных налогов, хотя он и порицал финансовую систему Франции, но удивлялся тому, что во Франции никто не может безнаказанно нанесть обиду другому, что и сам король не имеет власти сделать кому-либо «насилование», что не бывает случаев произвольной конфискации имущества, что принцы и вельможи не могут делать народу «тесноты», что строжайше запрещено брать взятки и пр. Ничто, однако, так не интересовало Матвеева, как тщательность воспитания детей высших классов общества во Франции. Он рассказывает, что молодых людей обучают математике, географии, арифметике, воинским делам, конной езде, танцам, пению и пр., что и женщины занимаются науками и искусством, не считая для себя «зазором во всех честных поведениях обращаться». Он говорит подробно о визитах и «ассамблеях», о домашнем театре у некоторых французских вельмож, о балах и маскарадах, о старании мужчин и женщин усовершенствоваться в произношении французского языка и пр. Искусство французов беседовать друг с другом восхищало Матвеева. Для него было столько же новым, сколько привлекательным зрелищем, как в салонной болтовне мужчины и женщины говорили, по выражению Матвеева, «со всяким сладким и человеколюбивым приемством и учтивостью.[129]

         Как видно из всего сказанного, между русскими, находившимися за границею, были многие, умевшие ценить преимущества культуры западноевропейской. И они сами, и все те, кому они сообщали о виденном и слышанном ими за границею, учились смотреть на иные государства и народы иначе, чем прежде. Следствием таких поездок было расширение кругозора русских; благодаря им, обеспечивалось дальнейшее сближение с западом.

 

 

Глава III. Иностранцы в России

 

         Нельзя было довольствоваться отправлением молодых русских дворян для учения за границу. Нужно было приглашать иностранных наставников в Россию. Сотни и даже тысячи мастеров, ремесленников, инженеров, моряков и пр. при Петре приехали в Россию. Появление иноземцев в России было гораздо менее новым делом, чем появление русских учеников в Западной Европе. Как мы видели, московские государи уже в XV и XVI столетиях приглашали из Италии и Германии артиллеристов и литейщиков, рудознатцев и золотых дел мастеров, аптекарей и врачей, архитекторов и оружейных мастеров.

         Борис Годунов намеревался устроить в России высшие школы по образцу германских университетов и в 1600 году отправил иностранца Иогана Крамера за границу для приглашения профессоров. За границею тогда восхваляли царя Бориса за подобную мысль; один профессор юриспруденции назвал царя отцом отечества, просвещенным государем и пр.; другой сравнивал его с Нумою Помпилием и т. п.

         В то время, когда родился Петр, число иностранцев, вообще проживавших в России, по мнению одного иностранца-путешественника, доходило до 18 000 человек.[130] Это число увеличивалось постепенно в течение царствования Петра.

         Еще до своего путешествия царь, главным образом через Лефорта, выписывал из-за границы фейерверкеров, инженеров, врачей, ремесленников и военных. Лефорт в своих письмах к родственникам и знакомым выставлял на вид, что иностранцы пользуются в России расположением правительства и получают очень порядочное жалованье. Не мудрено, что между приезжими иностранцами находились родственники Лефорта.[131] Азовские походы, сооружение флота, как мы видели, побудили царя вызвать значительное число инженеров, канониров, корабельных капитанов, плотников, кузнечных мастеров, канатников, парусных дел мастеров и пр.[132]

         В инструкции послам, в свите которых находился сам царь, было сказано, что Лефорт, Головин и Возницын должны «сыскать капитанов добрых, которые бы сами в матрозах бывали», «поручиков и подпоручиков», «боцманов, констапелев, стурманов, матрозов», затем «рошплагеров, машт-макеров, риммакеров, блок-макеров, шлюп-макеров, пумп-макеров, маляров, кузнецов», «пушечных мастеров, станошных плотников», «лекарей» и пр.[133] Во время путешествия Лефорт постоянно был занят наймом иностранцев. В Риге он «приговорил для садовного на Москве строения» садовника,[134] в Кенигсберге нанял некоторое число музыкантов.[135] Сам Петр занимался выбором разных мастеров для отправления их в Россию, переписываясь об этом предмете весьма усердно с Виниусом. «Мы о сем непрестанно печемся», пишет он 31-го августа 1697 года. В письме от 10-го сентября сказано: «из тех мастеров, которые делают ружье и замки, зело добрых сыскали и пошлем, не мешкав; а мастеров же, которые льют пушки, бомбы и пр., еще не сыскали; а как сыщем, пришлем, не мешкав». В письме от 29-го октября: «а что пишешь о мастерах железных, что в том деле бургумистр Вицын может радение показать и сыскать: о чем я ему непрестанно говорю, а он только манит день за день, а прямой отповеди по ся поры не скажет; и если ныне он не промыслит, то надеюсь у короля польского чрез его посла добыть не только железных, но и медных». Об этих «железных мастерах» Петр писал из Детфорда 29-го марта 1698 года: «здесь достать можно, только дороги; а в Голландской земле отнюдь добиться не могли» и т. п.[136] Лефорт в это время чуть не ежедневно был занят переговорами с разными лицами, желавшими вступить в русскую военную службу. Он писал своим родственникам, что имеет поручение приговорить до 300 офицеров.[137]

 

Адмирал Крюйс.

С редкой голландской гравюры Кнюйна, находящейся в коллекции П.Я. Дашкова.

 

         В Детфорде Петр утвердил условия, на которых соглашался вступить в русскую службу один из лучших голландских капитанов Корнелий Крёйс (Cruys). Последний же, по поручению царя, нанял: 3-х корабельных капитанов, 23 командиров, 35 поручиков, 32 штурманов и подштурманов, 50 лекарей, 66 боцманов, 15 констапелей, 345 матросов и 4 «коков», или поваров. Офицеры были почти исключительно голландцы; матросы — отчасти шведы и датчане; между лекарями, при выборе которых оказывал помощь профессор Рейш (Ruysch), были многие французы.[138]

         В Англии было нанято 60 человек, между которыми замечательнейшею личностью был инженер Джон Перри, специалист при постройке доков и каналов, автор богатой содержанием книги о России.

         Служилые люди, нанятые в Голландии и Англии, были отправлены на нескольких кораблях к Архангельску. На тех же кораблях, в ящиках, сундуках и бочках, под клеймом «П. М.» (Петру Михайловичу), были привезены в Россию разные вещи, купленные в Амстердаме и Лондоне «про обиход государя»: ружья, пистолеты, парусное полотно, гарус, компасы, пилы железные, плотничные инструменты, блоки, китовые усы, картузная бумага, корка, якори, пушки, дерево пакгоут и ясневое и пр.[139]

         В Саксонии и в Австрии Петр, как кажется, не имел случая нанимать иностранцев; зато в Польше он приговорил некоторых немецких офицеров ко вступлению в русскую службу.[140] Как видно, и эта цель путешествия была достигнута совершенно. Поводом к найму иностранцев служила турецкая война. Однако за границею считали вероятным, что пребывание в России столь значительного числа иностранцев окажется средством образования народа. Поневоле специалисты разного рода должны были сделаться наставниками русских в области тактики, стратегии, гражданской архитектуры, медицины и пр. Приглашая в столь значительном числе иностранцев-техников, Петр не упускал из виду общеобразовательного влияния, которого можно было ожидать от таких мер. Достопамятен в этом отношении тон и характер указа 1702 года, в котором говорится о необходимости приглашения иностранцев и указано на начала веротерпимости, которыми руководствовался царь при этом случае. Тут сказано, что правительство отменило и уничтожило «древний обычай, посредством которого совершенно воспрещался иностранцам свободный въезд в Россию», и что такая мера вызвана искренним желанием царя, «как бы сим государством управлять таким образом, чтобы все наши подданные попечением нашим о всеобщем благе более и более приходили в лучшее и благополучнейшее состояние»; для достижения этой цели, правительство «учинило некоторые перемены, дабы наши подданные могли тем более и удобнее научаться по ныне им неизвестным познаниям и тем искуснее становится во всех торговых делах». Далее сказано: «понеже здесь, в столице нашей, уже введено свободное отправление богослужения всех других, хотя с нашею церковью несогласных христианских сект, — того ради и оное сим вновь подтверждается, таким образом, что мы, по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей.[141] Итак мы крепко того станем смотреть, чтобы по прежнему обычаю никто, как в своем публичном, так и частном отправлении богослужения, обеспокоен не был» и т. д.[142]

         Число иностранцев, вызываемых в Россию, росло постоянно. Турецкая война в конце XVII века, шведская — в начале XVIII, заставляли русское правительство надеяться главным образом на содействие иностранных моряков, офицеров и инженеров. Затем реформы Петра в области администрации и законодательства, народной экономии, искусств, наук и пр., служили поводом к приглашению специалистов совершенно другого рода. Русские послы, находившиеся за границею, должны были приговаривать ко вступлению в русскую службу, например, садовников, земледельцев, форстмейстеров, плавильщиков меди, делателей стали. Из Англии был вызван учитель математики Фергарсон. Когда царь решил устроить коллегии, то поручил генералу Вейде достать иностранных ученых, в особенности юристов, «для отправления дел в коллегиях».[143] Резиденту при императорском дворе, Веселовскому, царь писал: «старайся сыскать в нашу службу из шрейберов (писарей) или из иных не гораздо высоких чинов, из приказных людей, которые бывали в службе цесарской, из бемчан (чехов), из шленцев (силезцев) или моравцев, которые знают по-славянски, от всех коллегий, который есть у цесаря, кроме духовных, по одному человеку, и чтоб они были люди добрые и могли те дела здесь основать».[144] По случаю кончины прусского короля Фридриха I резидент Головкин писал: «многим людям нынешний король от двора своего отказал, и впредь чаем больше в отставке будет, между которыми есть много из мастеровых людей, которые службу ищут; отпустите генерала Брюса в Берлин для найму мастеровых людей знатных художеств, которые у нас потребны, а именно: архитекторы, столяры, медники» и пр.[145] В 1715 г. царь писал Зотову во Францию: «понеже король французский умер, а наследник зело молод, то чаю многие мастеровые люди будут искать фортуны в иных государствах, чего для наведывайся о таких и пиши, дабы потребных не пропустить». Затем были вызваны из Франции некоторые художники, например, Растрелли, Лежандр, Леблон, Луи Каравак, т. е. архитекторы, живописцы, резчики, «миниатурные мастера», «исторические маляры» и пр.[146]

         Между русскими и иностранцами, в столь значительном числе приезжавшими в Россию, нередко происходили столкновения. Сам Петр относился к «немцам» иначе, чем подданные. Иногда он заступался за иностранцев пред русскими чиновниками, относившимися неблагосклонно к приезжим западноевропейцам. Узнав однажды, что вызванных из-за границы иностранцев задержали в Риге, он приказал рижскому губернатору немедленно отправить задержанных иностранцев, замечая при этом, что иностранцы «в задержании оных кредит теряют, так что многие, на то смотря, неохотно едут, и для того гораздо их опасись».[147] Князя Голицына, разными притеснениями препятствовавшего успешному ходу работ английского инженера Джона Перри при постройке канала, царь отрешил от должности.[148]

         Неприятности, которым довольно часто подвергались иностранцы в России, обсуждались в печати. Завязалась по этому поводу отчаянная полемика между некоторыми публицистами. Упрекали не только подданных царя, но и самого Петра, в дурном, варварском и недобросовестном обращении с иностранцами, вступившими в русскую службу.

         Автором довольно любопытного памфлета «Послание знатного немецкого офицера к одному вельможе о гнусных поступках москвитян с чужестранными офицерами» [149] был некто Нейгебауер, находившийся некоторое время в русской службе, занимавший должность воспитателя царевича Алексея и имевший сильные столкновения с русскими. Он должен был выехать из России и за границею напечатал несколько брошюр, имевших целью вредить России и препятствовать вступлению в русскую службу иностранцев. Все эти брошюры отличаются чрезмерною резкостью, односторонностью, пристрастием. Некоторые из обвинений, впрочем, имели основание. Довольно часто действительно не исполнялись обещания, данные иностранцам. Довольно часто их подвергали произвольно и несправедливо телесным наказаниям, разного рода оскорблениям и пр. Особенно резко Нейгебауер осуждал образ действий Меншикова, что, впрочем, как можно думать, объясняется личною ненавистью автора к этому вельможе.

         Брошюра Нейгебауера явилась в разных изданиях; ее систематически распространяли за границею; так, например, в Гамбурге ее разносили бесплатно по домам частных лиц; ее рассылали коронованным лицам, сановникам разных государств, посланникам разных держав.

         Об авторе можно судить по следующему обстоятельству. До напечатания первого издания этого памфлета он послал список его боярину Головину, сообщая, что эта брошюра случайно попалась ему в руки и что он предлагает свои услуги для опровержения таких неблагоприятных для России слухов; за это он требовал, однако, для себя должности русского посла в Китае. Разумеется, переговоры между Нейгебауером и Головиным не повели к желанной цели; литературный скандал оказался неминуемым; брошюра появилась в печати.[150]

         Хотя и цинизм, и раздражение в тоне и характере этой брошюры свидетельствовали об односторонности взглядов автора, о преувеличении рассказанных им фактов, тем не менее Петр не мог оставаться равнодушным к этому литературному эпизоду. Именно в это время он сильно нуждался в содействии иностранцев в борьбе с Карлом XII; он считал их необходимыми сотрудниками в деле преобразования; он должен был придавать значение господствовавшим на западе мнениям о России. Слишком неблагоприятные отзывы, чрезмерно невыгодные взгляды — могли препятствовать сближению России с западною Европою, лишить Россию средств для дальнейшего развития. Поэтому Петр считал необходимым оправдываться, возражать, полемизировать.

         Уже в 1702 году вступил в русскую службу доктор прав Генрих фон Гюйсен, который обязался приглашать в русскую службу иностранных офицеров, инженеров, мануфактуристов, художников, берейторов и пр., переводить, печатать и распространять царские постановления, издаваемые для устройства военной части в России, склонять иностранных ученых, чтобы они посвящали царю или членам его семейства или царским министрам свои сочинения, также чтоб эти ученые писали статьи к прославлению России и пр.[151]

 

Барон Гюйсен.

С гравированного портрета того времени.

 

         Барону Гюйсену было поручено возражать на брошюру Нейгебауера. Его сочинение явилось в 1706 году. Оно отличалось спокойным тоном; в нем опровергались некоторые факты, рассказанные Нейгебауером. Останавливаясь особенно на вопросе о наказаниях, которым подвергались иностранцы в России, он старался доказать, что иностранцы были виноваты и достойны наказания. Далее Гюйсен говорил о личности Нейгебауера, выставляя на вид его безнравственность, его раздражение, отсутствие в нем беспристрастия.[152]

         Нельзя, впрочем, сказать, чтобы брошюра Гюйсена отличалась особенною силою аргументации, литературным талантом. Она не могла уничтожить действия Нейгебауерова памфлета. Многие обвинения, заключавшиеся в последней, не были опровергнуты; на другие Гюйсен возражал общими местами. Некоторые замечания Гюйсена о безусловно гуманном обращении с военнопленными, о том, что иностранцам дозволено во всякое время возвратиться на родину, не соответствовали истине. Было множество фактов, опровергавших справедливость показаний Гюйсена.

         При всем том, однако, было важно развитие, так сказать, официозной русской печати в Западной Европе. И эта черта свидетельствовала об успешном сближении России с прочими странами и народами. Кроме брошюры Гюйсена, явились некоторые другие сочинения, написанные под влиянием русского правительства. К тому же, близкие отношения царя к прусскому и польскому королям дали возможность настоять на том, чтобы памфлет Нейгебауера, по крайней мере в Пруссии и Саксонии, был строго запрещен и даже сожжен палачом. Далее, Гюйсену, в 1705 году отправившемуся за границу, удалось подействовать на издателя журнала «Europäische Fama», Рабенера, который с того времени стал хвалить царя и Россию не только в своем журнале, но и в разных особых сочинениях.[153]

         Нет сомнения, что с иностранцами в России довольно часто обращались строго и сурово, а иногда и несправедливо. Во многих случаях строгость бывала необходима. Между приезжими иностранцами были люди распутные, склонные к пьянству, насилию и разным преступлениям.[154] Происходили многие случаи драк, поединков, убийств и пр. Неумолимо строгая дисциплина в войске была необходима.

         Однако были тоже случаи, в которых с людьми достойными и полезными поступали неблаговидно. Рассказы Нейгебауера о несправедливых наказаниях, которым подвергался вице-адмирал Крюйс, подтверждаются замечаниями в донесениях австрийского дипломатического агента Плейера.[155] Он же говорит, что довольно часто иностранцам не выплачивалось следуемое им жалованье, что нарушались заключенные с ними договоры и пр. Мы не имеем основания сомневаться в справедливости показания Джона Перри, что во время его четырнадцатилетнего пребывания в России сократили ему жалованье на несколько тысяч рублей. Подобные жалобы повторялись часто, как видно между прочим из случаев с математиком Фергарсоном, с голландскими купцами и пр.[156]

         Все это соответствует господствовавшей в то время в России ненависти к иностранцам. Петр в этом отношении расходился с подданными. Его твердое решение употребить иностранцев как сотрудников в деле преобразования не могло встретить сочувствия в народе. Гнев на «немцев» обнаруживался постоянно и обращался иногда и на самого государя, покровителя «еретиков». Однако царь был прав, высоко ценя заслуги иностранцев. В начале Северной войны он для дипломатических переговоров нуждался в содействии Паткуля, а при заключении мира оказал царю весьма важные услуги Остерман. Военные люди, вроде Огильви, Рённе и др., в продолжение войны считались необходимыми. И в отношении к земледелию и промышленности, и в отношении к наукам и искусствам Петр считал иностранцев полезными наставниками. Западноевропейские нравы и обычаи как в области государственных учреждений, так и в приемах общежития, считались Петром образцовыми. Мы видели, что в России и до Петра существовала эта склонность к западноевропейской цивилизации; не даром Шлейзинг в начале 90-х годов XVII века заметил, что «русские уже многому успели научиться у иностранцев»; недаром также Нёвиль, до преобразовательной деятельности Петра, восхваляя образ мыслей и действий князя В. В. Голицына, выразился в том же самом духе, как Шлейзинг. Однако при Петре приглашение иностранцев в Россию приняло гораздо бóльшие размеры и поэтому такое доверие к западу должно было вызвать в народе негодование и сопротивление. Не все в той мере, как известный современник Петра, «крестьянин» Иван Посошков, были в состоянии соединять сознание о народной самостоятельности с пониманием нужд русского государства и общества. Посошков писал: «много немцы нас умнее наукою, а наши остротою, по благодати Божией, не хуже их, а они ругают нас напрасно»; однако именно в сочинениях Посошкова, истинного патриота, встречаются в разных местах предложения, вроде следующих: «надлежит достать мастеров, которые умели бы делать то и то»... «Надлежит призвать иноземцев, которые учили бы нас тому и тому» и пр. Некоторая зависимость от представителей более высокой культуры, некоторое учение у западноевропейских наставников были необходимым условием для достижения значения и самостоятельности, и главное, равноправности в семье государств и народов.

 

 

Глава IV. Начало преобразований

 

         Ранее уже было сказано, что Петр до Азовских походов не занимался ни внешнею политикою, ни законодательством и администрациею; затем все внимание царя было обращено на турецкую войну, которая, как мы знаем, и побудила его отправиться за границу. По возвращении в Россию начинается новая эпоха его царствования; с этого времени он начал управлять всеми делами самолично и сделался душою всех предприятий в области внешней политики, всех реформ внутри государства. Начался настоящий процесс преобразования России, требовавший со стороны народа значительных пожертвований, но обещавший ему великую будущность; настало переходное состояние, сопряженное с нарушением разных прав и интересов, с уничтожением на долгое время прежнего покоя общества; открылась широкая законодательная деятельность преобразователя, казавшаяся народу проявлением деспотизма и произвольной причуды.

         Нельзя отрицать, что все это было сопряжено с чрезвычайно крутыми мерами, что переход от старого к новому был в некоторых отношениях слишком внезапен, что многие из мер и распоряжений царя производят впечатление революционных действий. Петр во всех отношениях брал на себя самую тяжелую ответственность. В частностях он, здесь и там, мог ошибаться, увлекаясь, ожидая слишком быстро результатов преобразований, не взвешивая меры тягости многих нововведений для народа. В главных чертах, однако, его деятельность оказалась целесообразною и плодотворною. Создавая новую Россию, Петр не обращал внимания на жалобы подданных, не понимавших смысла и значения многих новшеств, не постигавших той цели, к которой стремился государь, и жестоко страдавших от чрезмерно насильственной опеки царя-воспитателя. Сам же он руководствовался во все время отчаянной борьбы против старины чувством долга, давая и себе, и народу отчет в своей деятельности, объясняя весьма часто, более или менее подробно, необходимость коренной перемены.

         Нет сомнения, что начало преобразовательной деятельности Петра находилось в самой тесной связи с его путешествием в Западную Европу. Реформы начались непосредственно после возвращения его в Россию. В Англии, Голландии и Германии он мог собрать богатый запас сведений, новых мыслей, смелых проектов, применение которых на практике должно было составлять задачу Петра в следующее за путешествием время. Мы видели, что многие замечательные люди в Западной Европе, следя за путешествием Петра, не сомневались в том, что царь, тотчас же после возвращения в Россию, приступит к делу преобразования. Лейбниц говорил, что Петр, вполне сознавая недостатки своего народа, непременно постарается развить в нем новые силы и способности и искоренить прежнее невежество и грубость нравов.[157] В этом же смысле рассуждали в Торне по случаю описанного нами раньше диспута в августе 1698 г., т. е. как раз в то время, когда Петр, после долгого отсутствия, явился в Москву; в этом же смысле выразился англичанин Крёлль. «Путешествие Петра», писал он, «вызвано жаждою знания, стремлением к образованию, желанием развить народ; совсем иначе», продолжает он, «смотрели на это предшественники Петра; они считали невежество подданных краеугольным камнем своей безусловной власти». «От этого путешествия», заключает Крёлль, «самые дальновидные люди ожидают важных результатов».[158] В вышеупомянутой брошюре Венделя, напечатанной в 1698 году по случаю пребывания Петра в Дрездене, сказано, что Петр, без сомнения, «станет продолжать действовать в пользу просвещения народа».[159]

         Сохранилось известие, что Петр во время пребывания в Англии поручил одному ученому, Френсису Ли, составить обширный проект для важнейших преобразований в России. К сожалению, о личности этого Фр. Ли нам почти ничего неизвестно. Но мы не имеем повода сомневаться в том, что его проект, как он сам говорит, составлен «по желанию царя».[160]

         Укажем вкратце на содержание этого поныне остававшегося совсем незамеченным документа. Восхвалив царя за предпринятое им путешествие, от которого, как полагает автор, можно ожидать большой пользы для Московского государства, Ли продолжает: царь должен после своего возвращения из-за границы устроить семь различных присутственных мест (Colleges), в которых должна сосредоточиваться главная деятельность при преобразовании государства. Коллегии эти следующие: 1) коллегия для поощрения учения (for the advancement of learning); при устройстве школ нужно обращать внимание на такие познания, которые допускают применение к практике и этим самым приносят пользу. Так, например, прикладная математика должна занять важное место в ряду предметов учения; 2) при учреждении «коллегии для усовершенствования природы» (for the improvement of nature) должны служить образцом королевские общества в Лондоне и во Франции; она должна заняться составлением проектов постройки новых каналов и удобрения почвы, вопросами народного, в особенности же сельского хозяйства, собиранием данных о производительности страны, статистикою; 3) коллегия для поощрения художеств (for the encouragement of arts) должна заниматься исследованием пользы и удобоприменимости новых изобретений и открытий и давать привилегии и награды изобретателям; 4) коллегия для развития торговли (for the increase of merchandize) должна следовать примеру голландских и английских компаний; далее, нужно иметь в виду меры для понижения роста и пр.; 5) коллегия для улучшения нравов (for the reformation of manners) должна заботиться об усовершенствовании нравственности в народе, бороться с пороками, награждать добродетель; некоторые члены этой коллегии должны постоянно, в качестве «цензоров», объезжать весь край и доносить о состоянии нравственности в разных частях государства. Должны быть раздаваемы награды, особенно добросовестным и верным слугам и служанкам, детям, отличающимся послушанием, и пр.; 6) коллегия для законодательства (for the compilation of laws) должна постоянно заниматься кодификацией, причем могут служить образцами Феодосий и Юстиниан; 7) коллегия для распространения христианской религии (for the propagation of the Christian religion) имеет исключительно духовную цель. Тут говорится о распространении св. писания в славянском переводе во множестве экземпляров, о проповедовании христианской религии между инородцами, об учреждении в Астрахани училища для изучения языков еврейского, персидского, татарского, арабского, китайского и для образования миссионеров. Затем следуют в проекте Ли замечания об учреждении местных коллегий в разных частях государства, о финансах, которыми должна заниматься вторая и четвертая коллегия, об учреждении университетов, об устройстве ссудных касс для бедных, об уголовном судопроизводстве и пр.

         Нельзя отрицать, что в этом проекта ученого англичанина проглядывает некоторое доктринерство и обнаруживается незнакомство с бытом русского народа. Автор, как оптимист, вовсе не упоминает о тех затруднениях, с которыми приходилось бы бороться при осуществлении проекта. В то же время, однако, нельзя не заметить, что некоторые меры и распоряжения Петра соответствуют разным предложениям, заключающимся в проекте Ли. При учреждении школ, например, Петр обращал внимание на реальное обучение, на прикладную математику; созданием системы каналов он старался «усовершенствовать Природу»; при учреждении Академии Наук ему отчасти служило образцом английское «королевское общество»; поощряя деятельность подданных в области внешней торговли, он имел в виду акционерные общества голландской и английской вест- и ост-индских компаний; «ревизии» соответствовали предложениям Ли относительно статистики; наконец, самое учреждение системы коллегий в 1716 году было, в сущности, осуществлением основной идеи ученого английского богослова, с которым Петр познакомился в Англии в 1698 году.

         Однако самые обширные и коренные реформы Петра относятся не ко времени, непосредственно следующему за его первым пребыванием в Западной Европе. Хота и можно удивляться тому, что Петр даже в первые годы Северной войны мог обращать столько внимания на внутренние дела, все-таки важнейшая деятельность его в этом отношении началась лишь после Полтавской битвы, обеспечившей существование России как великой державы и давшей царю возможность и покой успешнее прежнего заняться законодательством и администрациею, привести в некоторую систему дело реформы. Меры, принятые царем в продолжение первого десятилетия после путешествия на запад, оказываются некоторым образом бессвязными, отрывочными, произвольными, случайными, хотя в них всюду заметно желание приурочиться к западноевропейским нравам и обычаям, подражать другим народам, например, относительно внешней моды, календаря и пр.

 

         Вопрос о необходимости перемены русского платья был поднят уже за несколько десятилетий до относящихся к этому предмету указов Петра; а именно знаменитый «серблянин» Юрий Крижанич, преподававший вообще целую систему преобразований, говорил в своих сочинениях о русском платье совершенно в духе Петра. Он находит русский «строй власов, брады и платья мерзким и непристойным», «непригожим к храбрости»; в характере русского платья он не находит «резвости и свободы», а «рабскую неволю»; напрасно, замечает Крижанич, русские в своем платье подражают «варварским народам, татарам и туркам», вместо того, чтобы следовать примеру «наиплеменитых европцев»; затем он доказывает, что русское платье неудобно во всех отношениях, не отличаясь ни дешевизною, ни прочностью, ни красотою, что оно «мягкоту и распусту (т. е. распущенность, изнеженность) женскую показует» и пр. В русском платье нет карманов, продолжает он, поэтому русские прячут платок в шапке, ножи, бумаги и другие вещи в сапогах; деньги берут в рот. К тому же он находит, что русские обращают слишком большое внимание на драгоценные украшения платья, замечая: «у иных народов бисер есть женский строй, и остудно (т. е. позорно) бы было мужу устроиться бисером; а наши люди тый женский строй без меры на клобукех и на козырех (т. е. на шапках и воротниках) оказуют». Затем он рассказывает, что где-то за границею он видел русских послов, ехавших на торжественную аудиенцию в азиатском платье и что при этом публика смотрела на русских «не с подивлением, но паче с пожалованием».[161] Кто не верит, говорит Крижанич далее, в какой мере некрасивым должно показаться другим народам русское платье, тот может убедиться в этом через сравнение портретов государей разных народов с портретами русских царей. Или, сказано у Крижанича, нужно переменить платье, или же не иметь никаких сношений с Западною Европою. Дальнейшее отправление русских послов за границу в прежнем костюме Крижанич считает средством лишиться уважения других народов. Он предлагает, чтобы государь своим примером, одеваясь не по-прежнему, а следуя образцам западноевропейских народов, подействовал на своих подданных, а далее, чтобы новое платье было введено и в войске. Таким путем, говорит он, Россия выразит свое желание и твердое намерение отстать от прежней связи с азиатскими народами, с персианами, турками и татарами, и примкнуть к французам, немцам и другим европейским народам. Он сознавал, что придется упорно бороться с предрассудками, с вековыми привычками народа, но, говорит он: «кто скажет, что не следует нарушать старых законов, тому мы отвечаем: старых заблуждений не должно терпеть».[162]

         Мы видели, что в высших слоях русского общества в продолжение XVII века не раз обнаруживалась склонность к подражанию иноземцам: стригли бороды, носили польское платье и т. п. При царе Алексее Михайловиче случилось, однажды, что протопоп Аввакум не хотел благословить Матвея Шереметева, выбрившего себе бороду.[163] Тогда же князь Кольцов-Мосальский лишился места за то, что подрезал у себя волосы.[164] При Феодоре Алексеевиче господствовали иные правила. В 1681 году царь издал указ всему синклиту и всем дворянам и приказным людям носить короткие кафтаны вместо прежних длинных охабней и однорядок; в охабне или однорядке никто не смел являться не только во дворец, но и в Кремль. Патриарх Иоаким стал ратовать: «еллинский, блуднический, гнусный обычай брадобрития, древне многаще возбраняемый, во днех царя Алексея Михайловича совершенно искорененный, паки ныне начаша губити образ, от Бога мужу дарованный». Он отлучал от церкви не только тех, которые брили бороды, но и тех, которые с брадобрийцами общение имели.[165] Преемник Иоакима, Адриан, издал также сильное послание против брадобрития, «еретического безобразия, уподобляющего человека котам и псам»; патриарх стращал русских людей вопросом: «если они обреют бороды, то где станут на страшном суде: с праведниками ли, украшенными брадою, или с обритыми еретиками?»[166]

 

Бородовой знак.

С рисунка, находящегося в «Описании русских монет» Шуберта.

 

         Несмотря на все это, Петр еще до своего путешествия за границу иногда одевался в немецкое платье. В Англии рассказывали, что он в начале 1694 года явился в иностранном костюме к матери и встретился там с патриархом, который сделал царю замечание; Петр посоветовал Адриану, вместо того, чтобы заботиться о портных, пещись о делах церкви.[167] Шлейзинг рассказывает, что царь очень часто ходит в немецком платье, «чего не делал ни один из прежних государей, так как это считалось несогласным с их религиею».[168] Приглашая своих родственников приехать в Россию, Лефорт писал, весною 1693 года: «вы здесь найдете великодушного монарха, который покровительствует иностранцам и постоянно одет à la française».[169] На маневрах в 1694 году «польский король», Иван Иванович Бутурлин, был в немецком платье.[170]

 

Бородовой знак.

С рисунка, находящегося в «Описании русских монет» Шуберта.

 

         По случаю аудиенции Шереметева у польского короля, императора, папы и гроссмейстера Мальтийского ордена в 1697 году сам боярин, как видно из картин, помещенных в его записках о путешествии, носил западноевропейское платье и большой парик, между тем как его свита была одета во что-то среднее между немецкою и русскою одеждою.[171] Находясь за границею, Петр большею частью являлся в костюме шкипера. При первой аудиенции русских послов у Бранденбургского курфюрста, в Кенигсберге, карлики, находившиеся в свите, были одеты в русское платье, при второй — они явились в великолепном костюме по западноевропейской моде.[172] За границею рассказывали во время путешествия Петра, что царь намерен, по возвращении в Россию, ввести там брадобритие и ношение немецкого платья.[173]

         Иностранцы, проживавшие в то время в Москве, рассказывают, что когда ожидали возвращения царя, сановники были в страшном волнении. Бояре собирались по два раза в день для совещаний; в разных приказах происходило что-то вроде ревизий.[174]

         25-го августа вечером царь прибыл в Москву и тотчас же отправился в Преображенское. На другой день рано утром вельможи, царедворцы, люди знатные и незнатные явились в Преображенский дворец поклониться государю. Он ласково разговаривал с разными лицами; между тем, к неописанному изумлению всех присутствующих, то тому, то другому собственною рукою обрезывал бороды; сначала он остриг генералиссимуса Шеина, потом кесаря Ромодановского, после того и прочих вельмож, за исключением только двух, Стрешнева и Черкасского. Та же сцена повторилась дней через пять на пиру у Шеина. Гостей было множество. Некоторые явились без бороды, но не мало было и бородачей. Среди всеобщего веселья, царский шут, с ножницами в руках, хватал за бороду то того, то другого и мигом ее обрезывал. Три дня спустя на вечере у Лефорта, где между прочим присутствовали и обыватели немецкой слободы с женами, уже не видно было бородачей.[175]

         Дошла очередь и до кафтанов. По рассказу одного иностранца, Петр в феврали 1699 года на пиру, заметив, что у некоторых из гостей были, по тогдашнему обычаю, очень длинные рукава, взял ножницы, обрезал рукава и сказал, что такое платье мешает работать, что такими рукавами можно легко задеть за что-либо, опрокинуть что-либо и пр.[176]

         Все это могло казаться произвольною причудою, деспотическим проявлением минутной выдумки; но все это имело глубокий смысл, важное историческое значение. Наш знаменитый историк С. М. Соловьев пишет: «говоря о перемене платье, мы должны заметить, что нельзя легко смотреть на это явление, ибо мы видим, что и в платье выражается известное историческое движение народов. Коснеющий, полусонный азиятец носит длинное, спальное платье. Как скоро человечество, на европейской почве, начинает вести более деятельную, подвижную жизнь, то происходит и перемена в одежде. Чтò делает обыкновенно человек в длинном платье, когда ему нужно работать? он подбирает полы своего платья. То же самое делает европейское человечество; стремясь к своей новой, усиленной деятельности, оно подбирает, обрезывает полы своего длинного, вынесенного из Азии платья... и русский народ, вступая на поприще европейской деятельности, естественно, должен был и одеться в европейское платье, ибо вопрос состоял в том: к семье каких народов принадлежать, европейских или азиатских? и соответственно носить в одежде и знамение этой семьи».[177]

 

Бородовой знак.

С рисунка, находящегося в «Описании русских монет» Шуберта.

 

         К сожалению, мы не имеем данных о впечатлении, произведенном таким образом действий царя на общество. Не сохранилось и точных архивных данных о первых административных и законодательных мерах, относившихся к брадобритию. Австрийский дипломат Плейер доносил императору Леопольду о введении налога на бороды, можно было также, как сказано у Плейера, внесением капитала приобрести право носить бороду: сохранился медный знак с изображением на лицевой стороне усов и бороды под словами: «деньги взяты», с надписью на обороте: «207 году».[178] Из этого можно заключить, что уже в конце 1698 или в первой половине 1699 года установлена была бородовая пошлина для желавших спасти свои бороды. Кто именно платил ее и как была велика она, неизвестно, потому что первоначальный указ о бородовой пошлине не найден; вероятно, он касался не всех и был повторен в начале 1701 года, как видно из приведенного замечания Плейера. В 1705 году царь предоставил своим подданным на выбор или отказаться от бороды, или платить за нее ежегодную пошлину: гостям и гостинной сотне по 100 рублей; царедворцам, людям дворовым, городовым, приказным и служилым людям всякого чина, также торговым второй статьи, по 60 р.; третьей статье, посадским людям боярским, ямщикам, извощикам и пр. по 30. С крестьян, при въезде в город или при выезде за город, велено взыскивать у ворот каждый раз по 2 деньги. Заплатившим бородовую пошлину выдавались из земского приказа медные знаки. Бородачи обязаны были носить знаки при себе и возобновлять их ежегодно.[179]

 

Фузелер Преображенского полка при Петре Великом.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         Нет сомнения, что весьма многие решались платить эту высокую пошлину. Плейер замечает, что эта пошлина составит очень порядочный доход, так как русские большею частью не захотят расстаться со своею бородою, и между ними есть даже такие, которые скорее готовы отдать свою голову, нежели согласиться на брадобритие.[180]

         Что касается до введения немецкого платья, то первый дошедший до нас указ об этом предмете относится к 4-му января 1700 года: «боярам, и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и дворянам московским, и дьякам, и жильцам, и всех чинов и пр. людям в Москве и в городех, носить платья, венгерские кафтаны, верхние — длиною по подвязку, а исподние — короче верхних, тем же подобием». До масляницы каждый должен был позаботиться о заказе или покупке такого платья. Летом все должны были носить немецкое платье. И женщины высших классов общества должны были участвовать в этой перемене.[181] Плейер пишет, что сестры Петра тотчас же начали одеваться в иноземное платье.[182]

 

Гренадер Преображенского полка при Петре Великом.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         Кажется, этот указ не произвел желанного действия. Курбатов в марте 1700 года писал царю, что надобно возобновить указы о платье, хотя и с пристрастием, потому что подданные ослабевают в исполнении и думают, что все будет по прежнему.[183] Указом 20-го августа 1700 года повелено: «для славы и красоты государства и воинского управления, всех чинов людям, опричь духовного чина и церковных причетников, извощиков и пахотных крестьян, платье носить венгерское и немецкое... чтобы было к воинскому делу пристойное; а носить венгерское бессрочно для того, что... указ сказан был прежде сего; а немецкое носить декабря с 1-го числа 1700; да и женам и дочерям носить платье венгерское и немецкое января с 1-го числа 1701 года, чтоб оне были с ними в том платье равные ж, а не розные».[184] 26-го августа прибиты были к городским воротам указы о платье французском и венгерском и для образца повешены чучелы, т. е. образцы платью. В 1701 году новый указ: «всяких чинов людям носить платье немецкое, верхнее — саксонское и французское, а исподнее — камзолы, и штаны, и сапоги, и башмаки, и шапки — немецкие, и ездить на немецких седлах; а женскому полу всех чинов носить платье, и шапки, и контуши, а исподние бостроги, и юпки, и башмаки — немецкие ж; а русского платья отнюдь не носить и на русских седлах не ездить. С ослушников брать пошлину в воротах, с пеших по 40 копеек, с конных по 2 рубля с человека» и пр.[185]

         Высшие классы общества: двор, войско, приказные люди, скоро привыкли к новому платью. Масса народа уклонялась от участия в этой перемене. Мы укажем в другом месте на заявления гнева и раздражения в толпе, вызванные строгими мерами брадобрития и введения иноземного платья.

 

         Раскольники в XVII столетии считали табак «богомерзкою, проклятою, бесовскою травою». Однако несмотря на это употребление табаку уже в первой половине XVII века распространилось в России до такой степени, что, по свидетельству Олеария, самые бедные люди покупали его на последнюю копейку.[186] Царь Михаил Феодорович под страхом смертной казни запретил употребление табаку. В «Уложении» царя Алексея Михайловича закон о запрещении подтвержден.[187] Но строгость правительства не могла истребить вкоренившейся страсти к наркотическому свойству этого растения. Иностранцы сообщают нам, как русские, вопреки запрещению, тайно покупали от иностранных купцов табак.[188] В то же самое время Юрий Крижанич старался доказать, что употребление табаку не может считаться грехом. Запрещение курить и нюхать табак он называет «суетным преверием».[189]

         При Петре начали изменяться воззрения относительно этой привычки. Еще до отправления за границу царь дозволил привоз табаку, причем, впрочем, должна была взиматься пошлина.[190] Нашлись спекуляторы, взявшие на откуп торговлю табаком.

 

Фузелер драгунского полка при Петре Великом.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         Духовенство было крайне недовольно таким либеральным отношением правительства к этому вопросу. Корб рассказывает, что патриарх предал анафеме одного богатого русского купца, взявшего на откуп торговлю и заплатившего при этом 15 000 рублей.[191] Однако трудно поверить, чтобы Адриан так открыто решился противодействовать воле строгого царя.

         Еще во время пребывания в Гааге царь вошел в переговоры с английскими купцами, выразившими желание взять на откуп торговлю табаком в России. Эти переговоры продолжались и в бытность царя в Лондоне. Во главе акционерного общества, с которым, наконец, был заключен  договор о

Фузелеры пехотных армейских полков Петровского времени.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

монополии при ввозе табака в Россию, находился маркиз Кармартен.[192] Сохранилось известие, что английским купцам, изъявившим опасение, не будет ли патриарх сопротивляться табачной продаже, Петр сказал: «не опасайтесь, я дал об этом указ, и постараюсь, чтоб патриарх в табачные дела не мешался: он при мне блюститель только веры, а не таможенный надзиратель».[193]

 

Офицер и солдаты артиллерийского полка Петровского времени.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         Россия не довольствовалась привозом табаку из-за границы. Еще при Петре началось разведение и распространение культуры этого растения.[194]

         К довольно важным нововведениям принадлежала и перемена в летосчислении. В ознаменование грядущего перерождения своего народа, Петр хотел разграничить старое время от нового резкою чертою и 20 декабря 1699 года повелел: по примеру всех христианских народов, вести летосчисление не от Сотворения мира, как было до сих пор, а от Рождества Христова, и считать новый год не с 1 сентября, а с 1 января.

 

Знамя Преображенского полка.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русских войск».

 

         По рассказу Перри, Петр на возражения русских, что начало мира не могло случиться зимою, т. е. 1 января, а непременно 1 сентября, т. е. во время жатвы и собирания плодов, смеясь, стал объяснять, показывая глобус, что Россия составляешь лишь часть земного шара, что в других странах в январе бывает тепло, что при времясчислении нужно принять в соображение високосные дни и пр.[195] Замечание Перри, что царь при введении нового календаря руководствовался желанием «сообразоваться и в этом отношении с остальной Европой», подтверждается царским указом, в котором указано на другие европейские страны, а именно на пример православных народов, как то: валахов, молдаван, сербов, болгар, малороссиян и греков. «А в знак того доброго начинания и нового столетнего века», сказано далее в указе, «в царствующем граде Москве, после должного благодарения к Богу и молебного пения в церкви, и кому случится и в дому своем, по большим и проезжим знатным улицам, знатным людям и у домов нарочитых духовного и мирского чину, перед вороты учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых, против образцов, каковы сделаны на гостине дворе и у нижней аптеки, или кому как удобнее и пристойнее, смотря по месту и воротам, учинить возможно, а людям скудным комуждо хотя по древцу или ветви на вороты или над хороминою своею поставить и чтоб то поспело ныне, будущего января к 1-му числу» и пр. Затем было предписано, как все в этот день должны поздравлять друг друга «новым годом и столетним веком», какая должна быть стрельба из «пушечек и, буде у кого есть, и из мушкетов», иллюминация и пр.[196]

         Плейер рассказывает, как очевидец, об этом празднестве. Пальба из 200 орудий, поставленных на Красной площади, и из мелкого ружья по частным дворам не умолкала целую неделю. Ночью везде горели огни и хлопали ракеты. Торжество заключилось 6-го января, в день Богоявления Господня, крестным ходом на Иордань. Вопреки прежнему обычаю, царь не участвовал в процессии, а стоял в офицерском мундире при своем полке, выстроенном, вместе с другими полками, на Москве-реке. Все солдаты были хорошо обмундированы и вооружены. Но красивее всех был царский «лейб-регимент» (Преображенский полк) в темно-зеленых кафтанах.[197]

         Все эти явления доказывали, что в самом начале XVIII века, «века просвещения», Россия, подражая другим народам в летосчислении, в нравах и обычаях, находилась на общей с ними почве культурного развития. Характер державной власти государя, до тех пор в значительной степени духовный, напоминавший некоторым образом роль жреца, калифа, изменился совершенно. Прежние цари участвовали в процессиях, отчасти даже прислуживали патриархам. Петр в офицерском мундире был лишь скромным зрителем духовного действия. Он, как представитель власти, служил государству. Во всем этом проявлялся процесс секуляризации России, заключался протест против византийских начал, господствовавших до того в жизни Московского государства.

 

Преследование русской одежды в Петровское время.

С голландской гравюры того времени.

         Важное преобразование коснулось духовенства. В октябре 1700 года умер патриарх Адриан. Петр, находившийся в то время под Нарвою, получил от Курбатова письмо следующего содержания: «избранием патриарха думаю повременить. Определение в священный чин можно поручить хорошему архиерею с пятью учеными монахами. Для надзора же за всем и для сбора долговой казны надобно непременно назначить человека надежного; там большие беспорядки... Из архиереев для временного управления, думаю, хорош будет Холмогорский (Афанасий); из мирских, для смотрения за казною и сбора ее, очень хорош боярин Ив. Александрович Мусин-Пушкин или стольник Дм. Петрович Протасьев».[198] В свою очередь, боярин Стрешнев в письме к царю предлагал тотчас же назначить патриарха, указывая при этом на некоторых кандидатов.[199]

         Несколько недель Петр медлил решением. 16-го декабря 1700 года состоялся указ: Патриаршему приказу и разряду не быть; дела же о расколе и ересях ведать преосвященному Стефану, митрополиту рязанскому и муромскому, который с тех пор назывался «Екзархом святейшего Патриаршего Престола, блюстителем и администратором». В январе 1701 года указано было «ведать св. патриарха домы, архиерейские и монастырские дела боярину Ивану Александровичу Мусину-Пушкину; сидеть на патриаршем дворе в палатах, где был Патриарший разряд, и писать Монастырским приказом».[200]

         Боярин Мусин-Пушкин считался человеком многосторонне образованным; Плейер пишет о его занятиях «философскими и богословскими науками», о его знакомстве с латинским языком и пр.[201]

         Мы видели, что в 1690 году Петр не имел влияния на решение вопроса о назначении патриарха, оставался, так сказать, в меньшинстве и мог быть недоволен назначением Адриана. Кандидат Петра, Маркелл, не сделался патриархом именно потому, что был человеком ученым и просвещенным. Теперь же в решении Петром вопроса о патриаршестве заключалась чрезвычайно важная реформа. Яворский, по своим способностям и познаниям, в глазах государя был лучшим кандидатом. К тому же, сделавшись не патриархом, а лишь «блюстителем патриарших дел», он должен был сделаться орудием в руках светской власти. С учреждением Монастырского приказа, с назначением Мусина-Пушкина управление духовными делами перешло, главным образом, в руки светской власти; люди, заведовавшие Монастырским приказом, находились в полной зависимости от царя. Современники-иностранцы смотрели на эту перемену как на проявление начала цезарепапизма.[202] Ходили слухи о намерении царя конфисковать имущество церквей и монастырей и заменить прежние доходы духовенства царским жалованьем.[203]

         Патриаршество, введенное в 1589 году, окончательно и формально было отменено лишь «духовным регламентом» в конце царствования Петра. В сущности же этот вопрос был уже решен в 1700 году. Высшее духовное место оставалось упраздненным. Не раз в продолжение XVII века патриархи становились опасными соперниками царя. Патриарх Филарет превосходил царя Михаила умом, способностями, значением и влиянием; не без труда царь Алексей освободился от совместничества патриарха Никона. Исторические воспоминания служили уроком для Петра: мы знаем, что ему хорошо были известны все подробности истории с Никоном.[204] Мысль Курбатова отложить избрание патриарха, замечает Соловьев, не могла не понравиться Петру, если только эта мысль не была уже у него прежде. Враги преобразований постоянно вооружались против них во имя религии, во имя древнего благочестия, которому изменял царь, друг еретиков-немцев. Было известно, что духовенство смотрело очень неблагосклонно на нововведения и на новых учителей; патриарх Иоаким вооружался против приема иностранцев в русскую службу; патриарх Адриан писал сильные выходки против брадобрития, но потом замолк. От него Петр не мог ожидать противодействия своим планам; но мог ли он быть уверен в его преемнике? где найти такого архиерея, который бы вполне сочувствовал преобразованиям? а если нет, то патриарх, по своему значению, будет необходимо нравственною опорою недовольных; царь в постоянном отсутствии из Москвы; без царя патриарх на первом плане, и если этот патриарх не сочувствует царю, которым многие недовольны, — благоразумно ли было к сильной борьбе внешней и внутренней присоединять возможность борьбы с патриархом? [205] Такого рода соображения должны были заставить царя приступить к важной перемене — отмене патриаршеского сана.

         Выше уже было замечено, что в то время, когда, в девяностых годах, Петр бывал постоянным гостем в Немецкой слободе, завязались близкие сношения между ним и Анною Монс. Это обстоятельство не могло не повредить супружеским отношениям Петра к царице Евдокии.

         Царица считалась современниками женщиною умною, но не отличавшеюся красотою.[206] Когда, гораздо позже, в преклонных летах, после долго времени несчастий, она находилась некоторое время при дворе внука, императора Петра II, она производила впечатление женщины добродушной и опытной в светских делах.[207] Однако не могло быть и речи о каком-либо образовании ее, о каких-либо сведениях, о способности сочувствовать обширным планам царя-преобразователя. Сохранились некоторые письма царицы к Петру, писанные в первое время брака; они ограничиваются обыкновенными фразами. Евдокия называет в них мужа, между прочим, своим «лапушкой». Нежные слова, вроде «свет мой», «радость моя» и т. п., встречаемые в этих кратких и бессодержательных записках, не свидетельствуют еще об особенно глубоких чувствах: подобные выражения в то время считались необходимою принадлежностью эпистолярного стиля в сношениях между родными.

         Как бы то ни было, Петр, вскоре после брака, начал пренебрегать супругою; в народе знали об этом и порицали юного царя.[208] Особенно Плещеев и Лефорт обвинялись в обращении внимания царя на некоторых отличавшихся красотою обитательниц Немецкой слободы.[209] Рассказывали также, что сестра Петра, Наталья, сеяла раздор между царем и Евдокиею. Однако эти данные заимствованы из довольно мутного источника, именно из показаний женщин, подвергнутых пытке, по случаю стрелецкого розыска в 1698 году.[210] Гораздо вероятнее рассказы современников, утверждающих, что царица отталкивала от себя мужа ревностью и ненавистью к иностранцам. Как кажется, существовал некоторый антагонизм между царем и его товарищами, с одной стороны, и родственниками царицы, с другой. Петр не ладил с одним из братьев царицы,[211] а ее дядю, Петра Абрамовича Лопухина, в начале 1695 года пытали «в государственном великом деле», а на другой день он умер.[212] Дальнейших известий об этом эпизоде мы не имеем. В народе прошел слух, что царь собственноручно пытал несчастного, «обливал его двойным вином и жег».[213] Другой Лопухин несколько позже называл царя «сыном еретическим», «исчадием антихриста», обвиняя его в том, что он «извел»

Царица Евдокия Феодоровна.

С портрета, принадлежащего графу И.И. Воронцову-Дашкову.

 

В. В. Голицына, П. А. Лопухина и пр.[214] Когда накануне отправления Петра за границу, весною 1697 года, из Москвы сочли нужным удалить некоторых ненадежных людей, были назначены: отец царицы, Федор Абрамович Лопухин — воеводою в Тотьму, его брат, Василий Абрамович — воеводою в Чаронду, другой брат, Сергей Абрамович — стольником в Вязьму.[215]

Письмо царицы Евдокии Феодоровны к Петру Великому.

Со снимка, приложенного к «Истории Петра Великого» Устрялова.

Гсдарю моему радосте, ц’рю петру алексеевичу зсдраствуи светъ мои намножество лет просимъ млости пожалуй Гсдарь буди кнамъ не замешкав а я при млости матушкиной жива женишка твоя дунка челомъ бьетъ.

         За границу также проникли слухи о холодности отношений между Петром и Евдокиею.[216] Когда в Вене, после аудиенции послов, был торжественный обед, по предварительно составленной программе комиссар аудиенции, барон Кенигсакер, должен был провозгласить здоровье царицы Евдокии, но этого тоста не было предложено, быть может, потому, что знали о натянутых отношениях между Петром и Евдокиею.[217]

         Еще находясь в Лондоне, Петр послал повеление боярам, Л. К. Нарышкину и Т. Н. Стрешневу, также духовнику царицы, склонить ее к добровольному пострижению. Стрешнев отвечал, что она «упрямится». По возвращении из Лондона в Амстердам Петр писал Ромодановскому: «пожалуй, сделай то, о чем тебе станет говорить Тихон Никитич». Царица не соглашалась.[218]

         Возвратившись в Москву, в конце августа 1698 года, Петр тотчас же побывал у Анны Монс. Австрийский посол Гвариент, рассказывая об этом, замечает, что царь, как видно, «одержим прежнею неугасимою страстью».[219] Патриарх, как рассказывали, явившись к Петру, извинялся в том, что не успел склонить царицу к удалению в монастырь, причем обвинял некоторых бояр и архиереев, старавшихся будто бы помешать этому делу. Далее, носился слух, что Петр в доме почтмейстера Виниуса в течение четырех часов беседовал с Евдокиею, уговаривая ее.[220]

         Три недели спустя сестра царя, Наталья, взяла от Евдокии сына ее, царевича Алексъя, из кремлевских чертогов в свои хоромы, в село Преображенское. Евдокия же была отправлена в самой простой карете, без свиты, в Суздальский Покровский девичий монастырь; там, через десять месяцев, по именному царскому повелению, она была пострижена под именем инокини Елены. Мало того: царь оставил ее без денежных средств, так что бывшая царица принуждена была обращаться к брату своему, Абраму Лопухину, с тайными просьбами о присылке съестных припасов.[221]

         Царевичу Алексею во время окончательного разлада отца с матерью было восемь лет. Соловьев пишет: «в древней летописи русской находится любопытный рассказ, как великий князь Владимир разлюбил жену свою Рогнеду, как та хотела его за это убить, не успела и приговорена была мужем к смерти; но когда Владимир вошел в комнату Рогнеды, чтоб убить ее, то к нему навстречу вышел маленький сын их, Изяслав, и, подавая меч Владимиру, сказал: разве ты думаешь, что ты здесь один? Владимир понял смысл слов сына и отказался от намерения убить жену. Но обыкновенно мужья и жены, когда ссорятся, забывают, что они не одни; и Петр, постригая жену, забыл, что он не один, что у него оставался сын от нее».[222]

         Связь между Петром и Анною Монс продолжалась около десяти лет. Монс иногда являлась при больших празднествах, к которым приглашались иностранные дипломаты.[223] Родственники ее получали в дар дома и вотчины. Сохранились некоторые записки ее подруги, Елены Фадемрехт, к царю; между прочим, она пишет: «свету моему, любезнейшему сыночку, чернобровенькому, черноглазенькому, востречку дорогому» и пр.[224] Анна Монс впоследствии вышла замуж за прусского посланника и вскоре после этого умерла.[225]

         Нет сомнения, что Петр охотно находился в обществе иностранок. Плейер пишет, что в то время, когда Петр работал на верфях в Воронеже, там присутствовали и «женщины-немки». То были обывательницы Немецкой слободы. Когда некоторые из них захворали, Петр на несколько дней отложил свой отъезд из Воронежа.[226] Нет сомнения, что это общество нравилось царю и потому, что представительницы Немецкой слободы отличались от тогдашних русских женщин большим образованием и внешним лоском приемов общежития. Мы знаем, какое было в ту пору положение русских женщин; их ничему не обучали; они почти никогда не являлись в обществе мужчин; коснея в нравственном и умственном застое, оне были скорее рабынями, нежели подругами, товарищами своих мужей.

         Нужно было думать о средствах к развитию в женщинах самостоятельной воли, умственных способностей, склонности к усвоению внешних форм цивилизации.

         Здесь, главным образом, можно было помочь делу переменою в характере заключения браков. В этом отношении достоин внимания указ патриарха Адриана, запрещающий священникам венчать молодых, не убедившись в добровольном согласии на брак жениха и невесты.[227] Гораздо более основательно и целесообразно взялся за дело Петр, определив указом, в апреле 1702 года, что каждому венчанию за шесть недель должно предшествовать обручение, дабы жених и невеста могли распознать друг друга и, в случае нелюбви, заблаговременно отказаться от вступления в брак.[228]

         Перри пишет, что около этого же времени русские женщины, по желанию царя, стали являться на вечерах и семейных праздниках.[229] Мы уже видели выше, что сестры Петра начали одеваться в немецкое платье; в 1701 году с трех племянниц его, дочерей царя Ивана, были списаны портреты известным художником Ле-Брюйном; царевны при этом случае имели «Coiffure à l'antique»; царь мечтал о заключении браков царевен с иностранными принцами. Позже Петр познакомился с мариенбургскою пленницею, Екатериною, история которой тесно связана с весьма важными явлениями в истории женщины в России. Нельзя удивляться тому, что русские женщины в высших классах общества бòльшею частью были довольны нововведениями, доставлявшими им против прежнего гораздо более выгодное положение, что они охотно являлись на устраиваемые, по приказанию Петра, «ассамблеи», что они мало-помалу становились способными оказывать некоторое влияние на дела, что, наконец, в продолжение нескольких десятилетий, они играли первенствующую роль в истории России.

         История Петра чуть ли не на каждом шагу представляет собою крайности. Тот самый царь, который немедленно после возвращения из-за границы грозно свирепствовал против стрельцов, участвуя самолично в пытках и казнях, оказывался в то же время во многих правительственных распоряжениях и законах представителем гуманности и просвещения.

         До сих пор царя считали полубогом. Никто не приближался к его дворцу, не обнажив головы; все обращавшиеся к нему падали ниц и пр. Петр желал изменить все это: 30-го декабря 1701 года запрещено было подписываться уменьшительными именами, падать пред царем на колена, зимою снимать шапки перед дворцом. Петр говорил: «какое же различие между Богом и царем, когда воздавать будут равное обоим почтение? Менее низкости, более усердия к службе и верности ко мне и государству — сия-то почесть свойственна царю».[230]

         Между тем как русские вельможи привыкли окружать себя многочисленною дворнею, Петр обыкновенно являлся с небольшою свитою. Около этого же времени царь, по случаю возгоревшейся войны со Швециею, хотел было приказать дворянам: отпустить на волю лишних дворовых людей, чтобы сии последние могли служить в войске. Советники царя уговорили его отказаться от исполнения этого намерения.[231]

         К этому же времени относится старание царя убавить число нищенствующих монахов, также число лишних писцов и подьячих в приказах; далее, он стремился развить промышленную и торговую деятельность русских; им внушалось «торговать так же, как торгуют иных государств торговые люди, компаниями»; через учреждение ратуш и бурмистрских палат царь надеялся приучить подданных к некоторому самоуправлению и пр. Рядом с введением гербового сбора, с разными мерами для улучшения военного устройства, с учреждением комиссии для составления Уложения, причем образцами должны были служить французские, английские и шотландские законы, шло учреждение арифметических и навигаторских школ, составление русских учебников по разным предметам, переводов иностранных трудов на русский язык, устройство типографий. Из множества писем Петра к разным лицам видно, в какой степени царь во всех этих мерах принимал самоличное участие, как он знал обо всем происходившем, как инициатива во всех этих нововведениях принадлежала исключительно ему. То он мечтал о перестройке Кремля по образцам немецкой архитектуры или Версальского замка, то беседовал с патриархом Адрианом об учреждении в Москве университета в самых обширных размерах. Иностранцы, следя за всем этим, не могли надивиться кипучей деятельности, смелой предприимчивости царя; дипломаты в каждом донесении своим правительствам сообщали новые известия о задумываемых царем проектах. Так, например, Плейер в своих письмах к императору Леопольду пишет то об учреждении Петром Андреевского ордена, то о его намерении учредить «Академию всех факультетов для русского дворянства», то о предположении вызвать из-за границы профессоров астрономии и математики, то о желании пригласить из-за границы труппу актеров и актрис и пр.

         Как видно, надежды Лейбница и его единомышленников на плодотворную деятельность Петра в ближайшем будущем не оказались тщетными. Царь принимался за дело преобразования, хотя и далеко не систематически, но энергично и упорно. Многие реформы могли казаться как бы случайными; многие указы и распоряжения имели характер афоризмов; в отношении к разным мерам царь останавливался на половине дороги. К тому же, Петру приходилось бороться с ужасными затруднениями. С одной стороны, вопросы внешней политики, а главным образом события Северной войны, отвлекали его внимание в совершенно ином направлении; с другой — оказывалась необходимою отчаянная борьба царя-преобразователя против реакционных элементов в народе, против сторонников начал татарско-византийской эпохи Истории России.

 

 



[1] «His journey is an epoch in history, not only of his own country, but of our's, and of the world». Macauley, «History of England» (Tauchnitz ed.), IX, 84.

[2] Posselt, II, 565. Автор письма, кажется, принадлежал в свите посольства Гвариента. К числу тех лиц, которые не одобряли путешествия Петра, как сказано в этом письме, принадлежала и мать Петра. Однако Наталья Кирилловна скончалась еще до путешествия Петра в Архангельск, 1694 года.

[3] Устрялов, III, 640.

[4] Там же, III, 400.

[5] Устрялов, III, 8─10.

[6] Там же, III, 18.

[7] Устрялов, III, 6.

[8] Устрялов, III, 634.

[9] Там же, III, 419.

[10] По рассказу современника Кельха, «Liefländische Historia». Dorpat, 1875, II, 47 и след.

[11] См. оправдательную записку Дальберга в сочинении Ламберти «Mémoires pour servir à l'histoire du XVIII siècle». A la Haye, 1724, I, 176—181.

[12] См. соч. Поссельта о Лефорте, II, 385. Рассказ Лильешерна вполне подтверждается подробными замечаниями в труде Кельха, Liefländische Historia, 57—58. Напрасно Устрялов столь резко осуждает образ действий Дальберга; новейшие историки, Соловьев («Ист. Р.», XIV; 250) и Костомаров («Русская история в жизнеописаниях», II, 554), отнеслись к этому вопросу гораздо справедливее и спокойнее.

[13] Устрялов, III, 420—421.

[14] Там же, III, 30.

[15] Posselt I, 90—104.

[16] Blomberg, «Au account of Livonia».

[17] См. подробные, заимствованные из курляндских архивов данные о доставленных русским путешественникам съестных припасах и о плотничьей работе Петра в статье барона Клопмана: «Peters des Grossen Anwesenheit in Curland», в Записках Курл. Общества лит. и искусства, 1847, тетр. 2.

[18] Соловьев, XII, 237—238.

[19] См. донесение Рейера Чаплича министру Данкельману из Мемеля, по рассказу одного студента, видевшего русских в Митаве и Либаве. Заимств. из берлинского архива Поссельтом, II, 688.

[20] Устрялов, III, 422.

[21] По депешам Геемса в венском архиве. Posselt, II, 391.

[22] См. письмо Арпенгона из Гааги в Женеву, у Поссельта, II, 513.

[23] Gerrier, Leibniz, 11—12. Varnhagen von Ense, «Leben der Königin von Preussen Sophie Charlotte». Berlin, 1837, 77.

[24] Устрялов, III, 34.

[25] Posselt, II, 595.

[26] «La visite du czar sera d'un grand avantage à l'avenir». Erman, «Mémoires pour servir à l'histoire de Sophie Charlotte». Berlin, 1801, 114.

[27] Донесение Крейзена, у Поссельта, II, 600—601. Письмо Петра, там же, II, 407. Эти документы найдены в Берлинском архиве. Письмо царя найдено лишь в виде «Traduction des Czarischen eigenhändigen Schreibens»; можно думать, что подлинник писан на русском языке.

[28] Theiner, Monuments historiques de Russie. Rome, 1859, стр. 369. О празднестве и фейерверке см. Пам. дипл. сношений, VIII, 376.

[29] Из походного журнала видно, что царь не останавливался в Берлине. Послы же там были приняты хорошо и пробыли несколько часов; см. Пам. дипл. сношений, VIII, 890—891.

[30] Известно, что голова Петра тряслась и на лице являлись конвульсивные движения.

[31] Erman, Mémoires, 116—121.

[32] Guerrier, Leibniz, стр. 20—47 и приложения 13—20.

[33] Юрнал 1697 года, август.

[34] Perry, «State of Russia», нем. изд., стр. 256.

[35] Устрялов, III, 400.

[36] Чуть ли не исключительным источником всему этому служит сочинение Шельтема: «Peter de Groote in Holland en te Zaardam in 1697 en 1717», vols 1—2, Amsterdam, 1814.

[37] «P. Apx.» 1878, стр. 1.

[38] Устрялов, III, 92—94.

[39] Устрялов, III, 91.

[40] Перри, State of Russia, 169.

[41] Одна из гравюр, сделанных Петром, представляет собою торжество христианства над исламом. См. соч. Пекарского, «Наука и лит. при Петре Вел.», стр. 9.

[42] О медали, чеканенной по этому случаю, см. соч. Иверсена, «Medaillen auf die Thaten Peters d. Gr.» S.-Petersburg, 1872, стр. 7. Об этом событии племянник Лефорта писал, как о «une chose très-secrète». Posselt, II, 420.

[43] Scheltema, I, 175—183.

[44] Posselt, II, 442 и след.

[45] Scheltema, I, 195. Устрялов, III, 87—89.

[46] Устрялов, III, 466—467.

[47] О помещениях, занимаемых Петром в Англии, см. статью Фирсова в журнале «Др. и нов. Россия», 1875, III, 75—77.

[48] Донесение Гофмана, в венском архиве, изд. Гёдеке в журнале «Die Neuen Reich», перепеч. в соч. Задлера, «Peter d. Gr. als Mensch und Regent». S.-Petersburg, 1872, стр. 242.

[49] О Кармартене см. Маколея, «Hist. of England», IX, 91.

[50] Hoffmann, 242.

[51] Macauley, 91.

[52] См. статью Фирсова, 76.

[53] О комическом эффекте этой сцены см. статью Фирсова, 97, и донесения Гофмана в означенном месте.

[54] Bishop Barnet's «History of his own time», vol. III, p. 306—308. London, 1763.

[55] «Απολειπόμενα or dissertations etc». London 1752. См. также соч. Крёлля (Crull), «The ancient and present state of Moscovy», 1698 и 1699.

[56] Недавно в одной немецкой газете был помещен рассказ о том, что эта мебель была найдена где-то в Лондоне, на чердаке одного дома в «Great Tower Street». К этому было прибавлено, что эту мебель купил будто какой-то дворянин для поднесения ее покойному императору Александру II.

[57] П. С. З. № 1628. О переговорах по этому случаю и с другими лицами см. брошюру «The case of the Contractors with the Czar of Moscovy for the sole Importation of Tobacco in his dominions» (в Публ. Библ. в Спб.), а также некоторые замечания у Гофмана, стр. 242.

[58] Задлер, 244.

[59] См. довольно забавные письма Лефорта в Петру из Голландии у Устрялова; приложения в первой половине IV тома, стр. 553—611.

[60] См. статью Вебера в журнале «Archiv für sächsishe Geschichte» 1873, XI, 337, и мою статью «Петр Великий в Дрездене в 1698, 1711 и 1717» в «Р. Старине» XI, 726—730.

[61] См. мою статью в «Р. Старине» XI, 730.

[62] См. письмо Арпенгона у Поссельта II, 411.

[63] Theiner, Monuments historiques, стр. 374. О том, как уже в Митаве католики ухаживали за Петром, см. мою статью «Материалы для источниковедения истории Петра Великого» в Журн. Мин. Нар. Просвещения, 1881, часть CCV, отд. 2, стр. 275.

[64] Posselt, II, 483.

[65] Theiner, 371—372. Памятники диплом. сношений VIII, 1330 и след.

[66] Там же, 376. Донесение испанского посланника.

[67] «Fontes rerum austriacarum». Zweite Abtheilung, 27 Bd. Wien, 1867, стр. 429—430.

[68] Устрялов, III, 134 и след. Соловьев, XIV, 261—262.

[69] См. важные документы из Венского архива, которыми пользовался Устрялов, а также Памятники дипл. сношений, VIII, 1362—64.

[70] Испанский посланник доносил, что царь «ballò senza fine e misura», Theiner, стр. 377.

[71] Устрялов, III, 145—150. Пам. дипл. снош., VIII, 1368—75.

[72] «Fontes rerum austriacarum», 430.

[73] Theiner, 374. И для Меншикова, «Alessandro Minshiof, Volontario», был приготовлен паспорт для путешествия в Италию, см. Устрялова, III, 136.

[74] Корб «Diarium itineris», 5 сентября 1698 г.

[75] Theiner, 380—383.

[76] Conjecturae aliquot de susceptis Magni Moscoviae ducis sc. itineribus (В Импер. Публ. Библ. в Спб.).

[77] См. загл. этой брошюры в соч. Минцлофа «Pierre le Grand dans la litterature étrangère», стр. 234—235.

[78] «Fontes rerum austriacarum» I, c. 431.

[79] Котошихин, гл. IV, 24.

[80] См. мою статью «Русские дипломаты-туристы в Италии». Москва, 1878, стр. 7.

[81] Соловьев, «Ист. России», IX, 461 и 473.

[82] «Сказание совр. о Димитрие Самозванце», I, 63.

[83] Olearius, изд. 1663 г., 221.

[84] «О промысле», 70 и 71. «Русское госуд. в половине XVII века», I, 333.

[85] Herrmann, «Gesch. d. russ. Staats», III, 541.

[86] Котошихин, гл. IV, 24.

[87] См. о таких примерах соч. Олеария, нем. изд. 1663, стр. 221; Рихтера, «Gesch. d. Medicin in Russland», Moskau, 1815, II, 289—291, 361—368.

[88] Richter. «Geseh d. Med.», II, 401—408; Памятн. дипл. сношений, VIII, 699. Устрялов, III, 489.

[89] См. донесение Плейера у Устрялова, III, 633.

[90] См. статью Н. Попова о П. Толстом в журнале «Атеней», 1859, стр. 301 и следующие.

[91] См. полный список у Устрялова, III, 575—576.

[92] Устрялов, III, 637.

[93] Там же, III, 426.

[94] Штелин, «Анекдоты о Петре Великом». Москва, 1830, III, 5.

[95] Voltaire, «Hist. de Pierre le Grand», Paris, 1803, II, 208.

[96] Пекарский, «Наука и литература при Петре Великом», I, 141—142.

[97] См. статью Н. А. Попова о Толстом в «Древней и Новой России», 1875, I, 226.

[98] Памятн. дипл. снош., VIII, 1221.

[99] Guerrier, Leibniz, Beilagen, 34.

[100] Устрялов, III, 472—478.

[101] Соловьев, XV, 57, 61.

[102] Донесение Плейера у Устр. IV, 2, 622 и 623.

[103] Устрялов, III, 413.

[104] Соч. Посошкова, изд. Погодиным в Москве 1842, 295 и след. — В «Русском Вестнике», т. CXII, стр. 779, я доказал, что автором этого письма не мог быть Иван Посошков, как полагал Погодин и как за ним думали весьма многие ученые.

[105] Домострой, изд. Яковлева, стр. 16.

[106] «Рус. Арх.» 1871, 640.

[107] Пекарский, 141―142.

[108] Пекарский, 157.

[109] П. С. З. № 2986 и 2987.

[110] Соловьев, XVI, 311.

[111] П. С. З. № 2978.

[112] Штелин, Анекдоты, I, № 100 и № 66.

[113] Соловьев, XVI, 301.

[114] Русскому послу в Голландии.

[115] Соловьев, XVIII, 63.

[116] Штелин, II, стр. 165. О пребывании Бестужева в Англии см. некоторые любопытные данные в донесениях Робетона, см. изд. Германа, «Zeitgenöss. Ber. z. Gesch. Russlands», Leipzig, 1880, стр. 187—188, 197.

[117] Соловьев, XVIII, 187.

[118] Письмо Рёбера к Лейбницу в соч. Герье, стр. 34.

[119] Соловьев, XVI, 302—303.

[120] Пекарский, I, 141.

[121] Там же, I, 14.

[122] Соловьев, XVI, 406.

[123] Пекарский, I, 158, 163.

[124] Meermann. «Discours sur le premier voyage de Pierre le Grand, principalement en Hollande». Paris, 1812.

[125] Weber, «Verändertes Russland», I, 12. Herrmann, «Zeitgenössische Berichte aus d. Zeit Peters d. Gr.» Leipzig, 1872, 107.

[126] Соловьев, XII, 225.

[127] См. извлечение из записок Толстого в «Атенее» 1859 г., стр. 300 и след.

[128] См. некоторые подробности о путешествии Шереметева и Незнакомца в моей монографии «Русские дипломаты-туристы в Италии», в «Русском Вестнике» 1877 года (март, апрель, июль).

[129] Записки Матвеева напечатаны Пекарским в «Современнике» 1856 г., отд. II, стр. 39—66.

[130] См. мое соч. «Culturhistorische Stadien», статья II, «Die Ausländer in Russland», Riga, 1878, 74. — He слишком ли высока эта цифра, встречающаяся в сочинении Рейтенфельса «De rebus moscoviticis»?

[131] Posselt, II, 101—107, 110—120.

[132] Устрялов, II, 389—394.

[133] Там же, III, 8—10.

[134] «Пам. дипл. снош.», VIII, 772.

[135] Там же, VIII, 833—34.

[136] Устрялов, III, 425, 427, 430, 434, 435, 437.

[137] Posselt, II, 452—454.

[138] Устрялов, III, 104 и след.

[139] Там же, III, 110.

[140] Weber, «Verändertes Russland», III, 235.

[141] Почти слово в слово сходно с знаменитым изречением Фридриха Великого несколько десятилетий позже: «in meinem Lande kann Jeder nach seiner Façon selig werden».

[142] П. C. З. № 1910.

[143] Соловьев, XVI, 186.

[144] Там же, XVI, 187.

[145] Соловьев, XXII, 12.

[146] Там же, XVI, 319—320.

[147] Восемнадцатый век, IV, 23.

[148] Джон Перри, нем. изд., стр. 7.

[149] См. заглавия этих брошюр в соч. Минцлофа «Pierre le Grand dans la littérature étrangère», стр. 106. Биографические данные о Нейгебауере см. у Поссельта, I, 563 и след., и у Соловьева, XV, 106, 107.

[150] См. ст. Пекарского в «Отеч. Зап.» 1860, CXXXII, 689—727.

[151] Соловьев, XV, 116.

[152] Заглавие брошюры Гюйсена «Beantwortung dee freventlichen und lügenhaften Pasquills». Он назвал себя псевдонимом Петерсеном. Нейгебауер написал возражение: «Der ehrliche Petersen wider den schelmischen». Altona, d. 10. September, 1705.

[153] См. соч. Пекарского, I, 94. Минцлоф, 9.

[154] См. указания на отзывы современников в этом отношении в моем сочинении «die Ausländer in Russland», в «Culturhistorische Studien», Riga, 1878, II, 75.

[155] Устрялов, IV, 596.

[156] См. соч. Джона Перри, нем. изд., 8 и след., 57 и след., 338 и след. Донесение Плейера от 25 дек. 1707 года у Устрялова, IV, 2. 596.

[157] Guerrier, I, 10.

[158] Crull, «The ancient and present state of Muscovy», London, 1698, II, 207.

[159] «Czarischer Majestät Bildniss» Dresden, 1698.

[160] «At his own request». Сочинение Ли явилось в 1752 году. Заглавие его: «’Απολειπόμενα», or dissertations, theological, mathematical and physical». Проект напечатан в виде приложения, и был составлен для царя «for the right framing of his government».

[161] «Мне есть сердце пукало от жалости».

[162] Русское гос. в пол. XVII стол., в изд. Бессонова, I, 94—97, 124—143.

[163] Соловьев, XIII, 208.

[164] Там же, XIII, 148.

[165] Там же, XIV, 278.

[166] Устрялов, III, 193.

[167] Crull, 206.

[168] «Die beiden Zaren, Iwan und Peter», 1693, 10.

[169] Posselt, II, 101. «Лефорт сам одевался не иначе, как «à la française». Posselt, II, 130.

[170] Желябужский, 33.

[171] См. изображения в «Записке путешествия графа Бориса Петровича Шереметева», Москва, 1773.

[172] Weber, «Verändertes Russland», III, 321.

[173] Blomberg: «The czar is resolved to bring the Muscovites to the German habit and has ordered their beards to be shaved».

[174] Плейер у Устрялова, III, 637 и 640. Корб, «Diarium itineris», 27 авг. 1698 нов. ст.

[175] Единственным источником для этого рассказа служат записки австрийских дипломатов, Гвариента и Корба.

[176] Korb, Diarium, 22 февр. 1699.

[177] Соловьев, XV, 337.

[178] Т. е. 7207 года по сотворении мира — 1698—1699 г. по Рожд. Хр.

[179] П. С. З. № 2015, Устрялов, III, 195. Пошлина оказывается очень высокою, если принять в соображение величину тогдашней монетной единицы. Четверть ржи стоила в то время 40—50 коп.

[180] Устрялов, IV, 2, 552.

[181] П. С. З. № 1741.

[182] Устрялов, III, 649.

[183] Соловьев, XV, 136. В письме Курбатова говорится о ножах.

[184] Рукопись акад. Н. № 157, у Устрялова, III, 350.

[185] П. С. З. № 1887. Указ этот напечатан без обозначения года и месяца.

[186] Olearius, изд. 1671, стр. 197.

[187] Уложение, гл. XXV, стр. 16.

[188] Carlisle (Miège), «Relation des trois ambassades». Amsterdam, 1672, стр. 43.

[189] О русск. госуд. I, 55. О промысле, 77.

[190] П. С. З. III, № 1570. См. письмо Петра к Ромодановскому у Устрялова, III, 433. Дневник Гордона, II, 507. Поссельт, II, 727.

[191] Diarium, стр. 186.

[192] Пам. дипл. сношений, VIII, 1050, 1185, 1243. Некоторые заметки в донесениях Гофмана, в сочинении Задлера о Петре. В С.-Петерб. Публ. Библ. брошюра: «The case of the contractors with the Czar of Moscovy for the sole importation of Tabacco».

[193] Соловьев, XV, 168.

[194] См. мое соч. «Посошков как экономист», стр. 209 и след.

[195] Перри, нем. изд., 378.

[196] Желябужский, 158—160.

[197] Устрялов, III, 648.

[198] Соловьев, XV, 117.

[199] Устрялов, IV, 2, 162—163.

[200] П. С. З., № 1818 и 1829.

[201] Устрялов, IV, 2, 554.

[202] Перри, нем. изд., 328 и 329.

[203] Донесение Плейера у Устрялова, IV, 2, 554. Письмо фан-дер-Гульста, там же, 669.

[204] «Русский Архив», 1863, стр.627, и «Русский Вестник» 1864 г. (XLIX), стр. 320—333.

[205] Соловьев, XV, 117—118.

[206] Замечания Кохена в сочинении Бергмана о Петре Вел., I, 167.

[207] Письма леди Рондо, изд. Шубинского, 32.

[208] См. ст. Соловьева, «Школа Посошкова в «Библиографических Записках», 1861, № 5.

[209] Alex. Gordon, «Gesch. Peters d. Gr.». Leipzig, 1755, I, 142.

[210] Устрялов, III, 190.

[211] Кохен, у Бергмана, I, 186.

[212] Желябужский, 40.

[213] Соловьев, XIV. Приложения VI.

[214] Там же.

[215] Там же, XIV, 285—286.

[216] Кто-то писал Лейбницу: «On dit qu'il n'aime guères la Tsarisse sa femme»; 27-го ноября 1697 года. См. соч. Герье, II, 31.

[217] Устрялов, III, 150.

[218] Там же, III, 189.

[219] «Von der alten unerloschenen Passion regirt». Устрялов, III, 621.

[220] Донесение Гвариента у Устрялова, III, 622 и 623.

[221] Устрялов, III, 190.

[222] Соловьев, XIV, 286—287.

[223] Korb. Diarium, 84 и 87.

[224] Устрялов, IV, 2, 292.

[225] Устрялов, IV, 1, 145 и след. Соловьев, XVI, 68 и след. Некоторые любопытные данные см. в соч. Скайлера «Peter the Great», в журнале «Scribner's Monthly Magazine», Dec. 1880, 215.

[226] Устрялов, IV, 2, 255 и 562.

[227] Соловьев, XIV, 154—155.

[228] П. С. З., № 1907. И Плейер пишет об этом указе, см. Устрялов, IV, 2, 576.

[229] Перри, нем. изд., стр. 315.

[230] Соловьев, XV, 115.

[231] Перри, нем. изд., стр. 821, и донесение Плейера, у Устрялова, IV, 2, 576.