А. Г. Брикнер. История Петра Великого

Иллюстрированное издание

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

 

Введение

 

         Россия в первое время царствования государей из дома Романовых должна была ограничиваться в борьбе с сильнейшими соседями обороною. И Швеция, и Польша — имели перевес над Московским государством. Не ранее как около середины XVII века Россия перешла к наступательным действиям, которые, однако, в борьбе со Швециею не имели успеха; завоевание Лифляндии и берегов Балтийского моря оказалось невозможным. Зато борьба с Польшею повела к чрезвычайно важному результату — к завоеванию Малороссии. Немного позже произошло столкновение с Оттоманскою Портою; попытка завладеть Крымом не повела к желанной цели. Затем, однако, благодаря стойкости юного Петра, во что бы то ни стало старавшегося стать твердою ногою у берегов Черного и Азовского морей, сделалось возможным завоевание Азова. Появление в Азовском море русского флота не допускало сомнения в том, что и впредь борьба между Россиею и Оттоманскою Портою сделается неизбежною.

         Для России весьма важная выгода заключалась в том обстоятельстве, что соседи ее, до тех пор имевшие перевес над нею, находились в упадке.

         В Швеции эпоха царствования Густава Адольфа была крайне опасною для России. Затем, однако, Швеция постепенно ослабевала. При Карле XI борьба правительства с лифляндским дворянством представляла собою как бы начало отчаянного антагонизма между монархическою властью и аристократиею, которая в продолжение XVIII века грозила Швеции судьбою, постигшею Польшу, пока государственный переворот при Густаве III не положил конец этой опасности.

         В Польше процесс разложения развивался быстро и безостановочно; вмешательство других держав во внутренние дела Речи Посполитой усиливалось постоянно; Россия, присоединив к своим владениям Малороссию, этим самым, так сказать, положила начало разделам Польши, и своим вмешательством в дела этого государства становилась ему особенно опасною.

         Турция, еще во второй половине XVII века грозившая Западной Европе наступлением, с тех пор, как турецкие войска осаждали Вену в 1683 году, падала быстро и подчинялась, наравне с Польшею, все более и более влиянию других держав. Во время чигиринских походов еще обнаруживался перевес турецкого оружия над русским; однако завоевание Азова Петром служило явным признаком быстро возрастающих сил и средств Московского государства.

         Нет основания говорить лишь о польских «разделах». Присоединение Прибалтийского края и Финляндии к России может быть названо разделом Швеции, точно так же, как присоединение некоторых польских провинций к России, Австрии и Пруссии обыкновенно называется разделом Польши. Всюду происходят подобные случаи разделов или, по французскому выражению, «démembrements». В этом смысле, завоевание берегов Черного моря и занятие Таврического полуострова может быть названо разделом Турции. Благодаря такому процессу «разделов» соседних держав, Россия превратилась в великую державу и сделалась членом европейской системы.

         Не довольствуясь занятием провинций разных соседних стран и присоединением их к своим владениям, Россия идет далее, усиливая всюду, путем дипломатических действий, свое влияние. Русские посланники в Стокгольме, Варшаве и Константинополе по временам играют чрезвычайно важную роль, вмешиваются во внутренние дела Швеции, Польши и Турции и довольно часто успешно парализируют действия дипломатов других держав. Иногда они становятся вожаками политических партий, участвуют некоторым образом в управлении делами. Такова деятельность Бестужева, Панина, Разумовского — в Швеции, Штакельберга, Репнина, Сиверса — в Польше, Толстого, Неплюева, Обрезкова, Булгакова — в Турции.

         Все эти явления противоположны событиям первой половины XVII века, когда Московскому государству со стороны Швеции и Польши грозила опасность раздела, превращения в шведскую или польскую провинцию.

         Царствование Петра Великого в этом процессе коренной перемены политической системы в восточной половине Европы составляло эпоху. После неудачных усилий царя Алексея Михайловича занять берега Балтийского моря, эта цель была достигнута при сыне его, Петре. Все берега Финского залива и Остзейского края сделались достоянием России. Польша, в продолжение десятилетия бывшая театром военных действий русских и шведских армий, при Петре все более и более подчинялась влиянию России; во всех отношениях царь имел перевес над королем Августом; союзник Петра мало-помалу превратился в вассала. Зато в борьбе с Оттоманскою Портою, начавшеюся столь успешно завоеванием Азова, не было достигнуто важных результатов. Петр не мог удержать за собою этого завоевания. Чрезмерно смелое предприятие царя, попытавшегося соединить славянский вопрос с восточным, обошлось весьма дорого и повело к кризису на берегах Прута и потере Азова. Зато в последнее время своего царствования Петр обратил особенное внимание на Среднюю Азию и на Персию. Здесь происходили успешные действия, давшие направление и позднейшим подвигам России в области восточного вопроса в более широком смысле.

         Деятельность Петра на поприще внешней политики началась борьбою против татар и турок; тут он впервые обнаружил необычайную силу воли и последовательность действий, которые, ранее или позже, должны были повести к важным успехам в области внешней политики вообще. Создание флота было вызвано необходимостью борьбы против Порты. Участием в восточном вопросе Московское государство приобрело, так сказать, право гражданства в ряду европейских держав. В борьбе против общего врага проявилась солидарность России с прочим христианским миром. В самой тесной связи с этими событиями стояло, как мы видели выше, и путешествие Петра в Западную Европу.

         При окончании этого достопамятного путешествия совершилась многознаменательная перемена в системе внешней политики Петра. Вместо продолжения борьбы с Турциею он вдруг перешел к занятиям балтийскими делами. Необходимо было по возможности скорее прийти к какому-нибудь соглашению с Оттоманскою Портою для того, чтобы напасть врасплох на неприготовленную к борьбе Швецию. Закипела исполинская работа во время Северной войны. Не ранее, как после Полтавской битвы, оказалось возможным возвратиться к прерванным действиям против Турции. Таким образом, произошел эпизод Прутского похода. Следующие затем годы были посвящены обеспечению завоеваний, сделанных в ущерб Швеции, укреплению положения России, приобретшей значение великой державы. Московское царство превратилось во Всероссийскую империю, призванием которой сделалось служить посредником между Европою и Азиею, орудием в процессе европеизации востока.

Торжественный въезд султана Махмута в Константинополь
после заключения Карловицкого мира.

С гравюры того времени, находящейся в «Путешествии Ламотрея», изд. 1727 г.

         Таков был в главных чертах ход внешней политики России в царствовании Петра Великого.

 

 

Глава I. Отношения к Турции до 1700 года

 

         Уже за полтора столетия до Петра Великого в Западной Европе возникла мысль склонить Московское царство к участию в борьбе против Оттоманской Порты. Испанский король Филипп II старался в 1557 году вооружить царя против султана. В этом же смысле действовал папа Григорий XII.[1] В 1573 году епископ Фюнфкирхенский, Анатолий Веранций, представил императору Максимилиану II проект войны с Турцией, в которой должна была участвовать Россия. Предполагалось тогда задобрить царя обещанием завоевания и отдачи ему Крымского полуострова. В 1593 году епископ Лезинский, Пьетро Чедолини, представил папе Клименту VIII записку, в которой развивалась мысль, что император и король польский сделаются непобедимыми лишь при посредстве тесного союза с московским царем, так как султан никого так не боится из христианских государей, как московского царя, подданные которого исповедуют ту же самую веру, какую исповедуют подданные султана. Епископ утверждал, что, в случае крайней опасности, а именно нападения султана на Австрию и Италию, можно ожидать спасения только от союза с московским царем.

         Зато французский король Генрих IV в своем знаменитом проекте общего христианского союза государств («Association ou république trés-chrétienne») не хотел допустить к участию в таком союзе московского царя, которого называл «Knés scythien», на том основании, что москвитяне принадлежат к варварским народам, и далее потому, что не должно присоединять к трем различным вероисповеданиям, существующим в Западной Европе, еще четвертый, своеобразный, чуждый элемент — православную церковь.

         Однако именно религиозное значение Московского государства заслуживало особенного внимания государственных деятелей в Западной Европе, наблюдавших за ходом дел на востоке. В 1622 году французский путешественник Де-Ге (Des Hayes) сделал замечание, что кавказские народы, признающие над собою власть султана, охотно предпочли бы последнему московского царя, на том основании, что они одинаковой с ним веры.

         Таким образом, мысль о привлечении России к участию в борьбе против ислама была высказываема довольно часто. В этом направлении старался действовать на Венецианскую республику и Паоло Сарпи около середины XVII века; однако, венецианское правительство считало москвитян слишком отдаленным и неизвестным народом и поэтому не желало следовать советам Сарпи.[2]

         Несмотря на такого рода затруднения, сближение между Россиею и Западною Европою все-таки состоялось. Неоднократно являлись русские дипломаты в Венеции и в Риме. Между Московским государством и западноевропейскими державами заключались союзные договоры. При осаде Азова оказали московскому царю помощь австрийские, бранденбургские и венецианские инженеры. Московское царство становилось все более и более известным Западной Европе.

         Спрашивалось, однако, насколько и дальше для западноевропейских держав окажется выгодным действовать заодно с Московским государством против Оттоманской Порты?

         По случаю взятия Азова с разных сторон России было выражено живейшее сочувствие. Во время пребывания в Венеции Бориса Петровича Шереметева, в 1697 году, к нему приехал сенатор и от имени дожа и сената говорил, «что дож и сенат желают, при Божией помощи, ему, великому государю, обладати и царствующим градом Константинополем и в том обещаются они чинити ему, государю, морем всякую помощь».[3] Когда Петр в местечке Коппенбрюгге гостил у курфюрстин Бранденбургской и Ганноверской, одна из них за столом выразила надежду, что Петр успеет прогнать турок из Константинополя.[4] В этом же смысле, как мы видели выше, выразился иезуит Вольф в своей проповеди в присутствии Петра во время пребывания последнего в Вене.[5] Такого же содержания были стихи, сочиненные Лейбницем по поводу сближения царя с императором и польским королем.[6]

         Во время своего путешествия по Западной Европе царь постоянно был занят восточным вопросом. Во многих письмах его к приятелям в Москву рассказаны подробности о военных действиях австрийцев против турок, о подвигах Евгения Савойского и пр.[7] Однажды он послал патриарху Адриану напечатанный в голландских газетах памфлет, в котором были осмеяны султан и турки.[8] Патриарху же он писал, как мы видели, что «до последнего издыхания» не перестанет действовать против врагов христианства.

 

Модель корабля, сделанного Петром Великим.

Хранится в Москром музее, в Петербурге.

 

         Азов должен был служить базисом операций в дальнейшей борьбе против Турции. Город этот из турецкого сделался русским; мечети в нем превращены в церкви. Совещаясь с боярами о средствах извлечь наибольшую пользу из такого завоевания, Петр заметил: «ныне же, аще воля есть, радети от всего сердца в защищение единоверных своих и себя к бессмертной памяти просим, понеже время есть и фортуна сквозь нас бежит, которая никогда к нам так близко на юг бывала: блажен, иже имется за власы ее».[9] В особенных заседаниях обсуждался вопрос о сооружении на юге значительного флота. Возникла мысль образования «кумпанств» для постройки кораблей. Зажиточные люди обязывались, соразмерно их средствам, содействовать в известный срок сооружению судов. Таким образом, правительство надеялось в непродолжительном времени располагать флотом, состоящим из 48 судов. Образовались 17 светских и 18 духовных «кумпанств». Закипела работа, над которою наблюдало особо учрежденное ведомство.[10]

         Кумпанства обязывались употреблять при постройке судов значительное число иностранцев. Петр, уезжая за границу, надеялся на успешный ход этого дела.[11] Кроме того, он мечтал о постройке канала, долженствовавшего соединить Волгу с Доном; 350 000 рабочих под руководством полковника Бракеля должны были трудиться над этим предприятием, которое, однако, не имело успеха.[12] Все это находилось в самой тесной связи с предположением царя продолжать турецкую войну. Недаром иностранные дипломаты с напряженным вниманием следили за этими работами. В одной брошюре, изданной в Аугсбурге в 1698 году, высказана была надежда на завоевание царем «Константинопольской и Требизондской империи», причем было сделано замечание, что все державы нуждаются в союзе царя и что, например, Венецианская республика предпочла бы видеть царя победителем Стамбула, чем дожить до завоевания Турции австрийцами.[13] Венецианский дипломат Рудзини удивлялся беспечности турок, не обращавших достаточного внимания на усиление Московского государства, на громадные приготовления Петра к войне. Очевидно, продолжает Рудзини в своем донесении, москвитяне намереваются прежде завладеть Крымом, а потом уже сделать нападение на Константинополь. Однако в то же время Рудзини сомневался в успехе русских. «Если бы», писал он, «громадным размерам этого царства соответствовали дух и сила воли, то Московия была бы весьма великою державою; в разных частях ее насчитывается до 400 000 солдат. Но в нраве москвитян, по природе малодушных, едва ли есть задатки благородной храбрости, которая служит подспорьем дисциплины и успеха» и пр. Рудзини считает разве только возможным, но далеко не вероятным, чтобы русские успели добиться господства на Черном море.[14] Такое же мнение было высказано в то время папским нунцием в Варшаве.[15]

         В Швеции царь заказал для компанейских судов 600 чугунных пушек. Узнав об этом, король Карл XI, в доказательство своего участия к успехам христианского оружия в войне с турками, подарил царю 300 пушек.[16] Во время своего путешествия Петр надеялся убедить к участию в войне с турками Голландию; но переговоры в Амстердаме и Гааге по этому поводу не повели к желанной цели. И Англия, и Голландия — действовали в пользу мира с Портою, имея в виду вооружиться всею силою против перевеса Людовика XIV. Европейские державы, не желая участвовать в войне с турками, одобряли намерения Петра продолжать эту войну; однако он для успешных действий нуждался прежде всего в помощи императора. При этом все старания царя уговорить Леопольда к более энергичному ведению войны оставались тщетными. Петр требовал, кроме удержания всех своих завоеваний, еще крепости Керчи в Крыму, и выразил желание, чтобы союзники продолжали войну, пока турки не согласятся на уступку этой крепости. Император возразил, что русским надобно взять Керчь оружием, обещая, впрочем, поддерживать при предстоящих переговорах требования России.[17]

         Прежде всего, Россия должна была стараться удержать за собою Азов. На западе было высказываемо опасение, что турки, воспользуясь отсутствием Петра, займут вновь эту крепость.[18] Однако успешные военные действия русских в 1697 году устранили такую опасность. Плейер заметил в одном из своих донесений, что русские в борьбе с турками и татарами действуют гораздо успешнее прежнего. В окрестностях Азова были построены разные форты. Турки и татары, осаждавшие Таванск, не имели успеха, и Петр в Амстердаме, в честь храброго таванского гарнизона, праздновал его подвиг фейерверком и балом.[19] Впрочем, особенно важных успехов не было ни в 1697, ни в 1698 году.

         Успехи русского оружия, однако, пробудили в обитателях Валахии и Молдавии мысль свергнуть ненавистное иго турок и отдаться под покровительство России.

         Во время пребывания царя за границею приехал в Москву тайно посланный валахским господарем, Константином Бранкованом, дворянин его Георгий Кастриота, и слезно молил московское правительство спасти Валахию от турок и немцев, от мусульман и папистов, и принять ее под царскую державу в подданство. С предложением подданства прислал в Москву и молдавский господарь, Антиох Кантемир, капитана своего Савву Константинова. Кастриота даже представил следующий проект военных действий: наступить с сухого пути на Очаков, ключ Черного моря, южнее Азова; отсюда можно нападать на Крым, на Буджаки — послать войско в молдавскую землю; к этому войску скоро пристанут местные жители. Петр, узнав обо всем этом во время своего пребывания в Голландии, поручить гетману Мазепе разведать о пристанях при Черном море от лимана Днепровского до гирла Дунайского, о путях и станах через Буджаки в Молдавию и Валахию. Очевидно, он хотел распространить военные действия до берегов Дуная.[20]

 

Одежда матроса Петровского времени.

С гравюры того времени Дальстена.

 

         Склонность западноевропейских держав к заключению мира с турками положила конец смелым проектам Петра. Между тем, как он мечтал о завоевании Керченской крепости и беседовал с английским инженером Перри о средствах превращения этого места в сильную русскую гавань и распространения русской торговли в Средиземном море,[21] между тем, как русскому дипломату, Возницыну, было вменено в обязанность при переговорах о мире настаивать непременно на уступке Керчи России,[22] в октябре 1698 года в местечке Карловиче на правом берегу Дуная, открылся мирный конгресс, который кончился уже в январе 1699 года.

         Еще во время своего пребывания в Голландии Петр велел спросить амстердамских бургомистров: давно ли высокомочные штаты, после всех уверений в желании успехов христианскому оружию, приняли на себя роль посредников? [23] Теперь же в Карловиче дипломаты Англии и Голландии действительно играли такую роль и своим посредничеством содействовали скорому заключению мира.

         Россия не могла не участвовать в переговорах в Карловиче. Однако положение ее оказалось далеко не выгодным. Нельзя было и думать о приобретении Керчи. Никто не изъявлял готовности заступиться за интересы России. Возницын не хотел воспользоваться посредничеством голландцев и англичан для переговоров с Турциею и поэтому вступил в прямые, но тайные сношения с турецким уполномоченным Маврокордато, на которого старался действовать подкупом. В этих тайных сношениях Возницын доходил до того, что советовал туркам затянуть переговоры до начала войны за испанское наследство, так как во время названной войны турки могли бы рассчитывать на более успешные действия в борьбе с австрийцами. Одновременно с этим, однако, Возницын убеждал царя готовиться к усиленному продолжению турецкой войны, замечая: «еслиб дойтить до Дуная — не только тысячи — тьмы нашего народа, нашего языка, нашей веры и все миру не желают».[24]

         Не имея возможности заключить мир, Возницын начал вести переговоры о перемирии. Оно было заключено за два дня до заключения мира между прочими державами и Турциею. При этом случае оказалось, что Россия находилась в полнейшем уединении и что интересы ее в особенности расходились с интересами Австрии.

         Для заключения окончательная мира с Турциею Россия должна была готовиться к продолжению войны. Работы над сооружением флота были усилены. Петр Лефорт, находившийся в это время в Воронеже, с восхищением писал своему отцу о великолепном флоте, состоявшем из ста судов. Сам Петр после стрелецкого розыска наблюдал за успешным ходом работ в Воронеже; сообщая Виниусу разные подробности об этом, он, однако, прибавил: «только еще облак сомнения закрывает мысль нашу, да не укоснеет сей плод наш, яко фиников, которого насаждающие не получают видеть». Собственноручно, по сделанному им самим чертежу, Петр заложил 60-пушечный корабль «Предестинацию». Над этим кораблем он работал без помощи иноземных мастеров, при содействии только своих товарищей, работавших с ним в Амстердаме и Детфорде. Одновременно с этим, Крюйс был занят исправлением компанейских судов. «Здесь препараториум великий», писал царь из Воронежа в Москву: «только ожидаем благого утра, дабы мрак сумнения нашего прогнан был».[25]

         Во все это время Петр зорко следил за ходом переговоров в Карловиче. Возницын писал, что турки склонны к миру и что нет ни малейшего основания ожидать нападения со стороны Порты. По совету Возницына, царь назначил в Константинополь для окончательных переговоров чрезвычайным посланником опытнейшего из дельцов посольского приказа, думного дьяка Емельяна Украинцева, который в продолжение двух десятилетий до этого не раз имел случай участвовать в переговорах с турецкими дипломатами.

         По данному ему наказу, Украинцев должен был отправиться в Константинополь на нарочно для этой цели приготовленном военном корабле. Сам царь намеревался проводить его с сильною эскадрою до Керчи. В подобном действии заключалась довольно сильная политическая демонстрация. Царь хотел показать всему свету, что располагает флотом и нисколько не стесняется появиться с ним на Черном море.

         В Константинополе уже слышали о строении военных судов на Воронеже и на Дону, но мало о том беспокоились, в полном убеждении, что большие суда не могут выйти из Дона в море; турецкие моряки головою ручались султану, что русские корабли сядут на мель в мелководных гирлах. Но Петр, самолично ознакомившийся с этою местностью и составивший собственноручно подробные карты устьев Дона, не замедлил доказать неосновательность расчетов турок.

         За границею, при известии о намерении царя предпринять морскую прогулку, рассказывали, что Петр в свите Украинцева отправится и в самый Константинополь совершенно так же, как он участвовал в путешествии послов, Лефорта, Головина и Возницына, по Западной Европе.[26] Однако Петр хотел ограничиться рекогносцировкою морского пути до Керчи и демонстрациею, внушавшею туркам о твердом намерении царя, в случае их упорства, продолжать войну при помощи сильного флота.

         Весною 1699 года в Воронеже изготовлено было 86 военных судов, предназначенных к походу в Азовское море. В том числе было 18 кораблей, имевших каждый от 36 до 46 пушек. Должность адмирала после Лефорта, скончавшегося в начале этого же года, занимал Ф. А. Головин. Надзор над флотом имел вице-адмирал Крюйс. Петр довольствовался званием командора на 44-пушечном корабле «Апостол Петр», но, разумеется, руководил всем предприятием. 27-го апреля флот отплыл из Воронежа; 16-го мая он прибыл к Азову, где Петр внимательно осмотрел новопостроенные укрепления. Около середины июня весь флот очутился в Азовском море. Сам царь, дождавшись крепкого западного ветра, который поднял воду в донских гирлах, с искусством опытного лоцмана вывел корабль за кораблем из донского устья в открытое море. Собственноручным письмом он поздравил своих сотрудников, оставшихся в Москве, с благополучным выходом флота в море. По случаю происходивших у Таганрога последних приготовлений к морскому походу Крюйс писал: «мы принялись за килеванье, конопаченье и мазанье кораблей с такою ревностью и с таким проворством, как будто на адмиралтейской верфи в Амстердаме. Его величество изволил сам работать неусыпно топором, теслом, конопатью, молотом, смолою, гораздо прилежнее и исправинее старого и хорошо обученного плотника». По вечерам Петр в эти дни был обыкновенно занят составлением подробной инструкции для Украинцева. Главные требования России, о которых должен был заявить русский посланник в Константинополе, состояли в окончательной уступке Азова России и в безусловном прекращении всякой годовой дачи татарам.

         После устройства у Таганрога «обучительной баталии», или забавного боя, эскадра отплыла в дальнейший путь и 18-го августа пришла под Керчь с пальбою из всех орудий, в знак приветствия. Когда турецкому паше в Керчи на его вопрос: зачем пришел столь большой караван; отвечали, что для провожания царского посланника, он объявил, что не пропустит чужестранный корабль в Черное море, и ни под каким видом не соглашался дать Украинцеву конвой. «В таком случае», велел сказать ему Головин, «мы проводим своего посланника со всею эскадрою». Турки предлагали Украинцеву ехать в Константинополь сухим путем, но Украинцев объявил, что поедет морем. «Видно, вы нашего моря не знаете», говорили турки, «недаром зовут его черным: во время нужды на нем бывают сердца человеческие черны».

         Крюйс побывал в Керчи у адмирала Гассан-паши, который удивлялся, что англичане и голландцы, лучшие друзья турок, служат московскому царю. Крюйс отвечал, что голландцы и англичане друзья тоже и России. На замечания адмирала об опасности плавания по Черному морю Крюйс возразил, что в русской службе много офицеров, которые не раз ходили по Черному морю и легче найдут путь из Керчи в Константинополь, нежели турки из Константинополя в Керчь. К тому же, Крюйсу удалось осмотреть керченские укрепления и вымерять фарватер. В тот же день Ф. А. Головин посетил турецкого адмирала и пробыл у него с час. При этом совещании присутствовал и царь под видом квартирмейстера адмиральской шлюпки, в одежде саардамского плотника.

         Убедившись, что турки не помешают Украинцеву отправиться морем в Константинополь, Петр с эскадрою возвратился в Азов, откуда в сентябре прибыл в Москву, между тем как Украинцев на корабле «Крепость», состоявшем под командою опытного голландского шкипера Памбурга, несмотря на все предостережения турок, отправился в путь. Сначала небольшая турецкая эскадра служила конвоем русскому кораблю, но нетерпеливый Памбург поставил все паруса и вскоре скрылся из виду конвоя. В полдень 2-го сентября он без лоцмана вошел в цареградское гирло, плыл удачно Босфором, внимательно осматривая берега и измеряя глубину пролива; 7-го сентября царский корабль пришел к Царьграду с пушечною пальбою и бросил якорь в виду сераля, министров и народа. Турки спрашивали Украинцева неоднократно: много ли у царя кораблей, все ли оснащены и как велики? и очень досадовали на голландцев, зачем они учат русских кораблестроению. Многие тысячи посетителей — между ними был и султан — приезжали для осмотра русского корабля и хвалили прочность его работы. Разнесся слух, очень встревоживший турок, что большая русская эскадра стоит под Требизонтом и Синопом и грозит нападением на эти места. Особенно перепугались турки, когда Памбург, угощая на своем корабле знакомых ему французов и голландцев, в самую полночь открыл пальбу из всех орудий, к великому ужасу султана, жен его, министров, народа: все вообразили, что Памбург давал сигнал царскому флоту, ходившему по морю, идти в пролив к Константинополю. Султан в крайнем раздражении требовал строгого наказания Памбурга; однако Украинцев успокоил турок, и этим дело кончилось.[27]

         Во время переговоров с турецким правительством, продолжавшихся не менее восьми месяцев, Украинцев жаловался на дипломатов Англии, Голландии и Венеции, нисколько не желавших содействовать успеху России. Серб Савва Рагузинский сообщил Украинцеву, что «послы христианские, которые в Царьграде, все противны миру нашему, и потому не доведется им ни в чем верить; у всех у них то намерение, чтоб москвичей в дальнюю с турками войну вплесть». Иерусалимский патриарх утверждал также, что, «конечно, римляне, люторы и кальвины не желают, чтоб был мир у великого государя с султаном, и православным христианам они естественные враги». Украинцев узнал также, что и польский дипломат старался препятствовать заключению мира между Турциею и Россиею.[28]

         Чрезвычайно трудно было склонить Порту к уступке Азова, к согласию на постройку около этой крепости еще других русских фортов. Большим затруднением служил далее вопрос об уступке лежавшей на Днепре крепости Кизикермена.

         Петр с напряженным вниманием следил за переговорами. Он сильно нуждался в заключении мира с Турциею для открытия военных действий против Швеции, однако не хотел согласиться на чрезмерные уступки. Получив однажды от Украинцева донесение с известием о желании турок затянуть окончание переговоров, он в гневе разорвал бумагу и заметил, что готов возобновить войну.[29] Весною 1700 года он снова отправился в Воронеж, где был занят сооружением корабля «Предестинация».[30] В то же время, однако, он давал знать Украинцеву, что мир необходим и что можно решиться на некоторые уступки. Особенно любопытно в донесениях Украинцева его замечание по вопросу о требуемой царем свободе плавания по Черному морю. Турецкие уполномоченные на это требование возразили: «Черным морем и всеми берегами его владеет один султан; владений же других государей никогда не было и нет, и с тех пор, как стали господствовать на том море турки, искони веков, никакой чужой корабль по водам его не плавал, да и плавать не будет. Просили Порту неоднократно, и теперь еще просят, французы, голландцы, англичане, венецияне о дозволении ходить их торговым судам для купечества по Черному морю, но Порта всегда им отказывала и отказывает для того, что владеет всеми берегами его один султан, и никому другому владетелем быть нельзя. Оттоманская Порта бережет Черное море, как чистую и непорочную девицу, к которой никто прикасаться не смеет, и скорее султан допустит кого во внутренние свои (sic), чем согласится на плавание чужих кораблей по водам черноморским. Это может случиться разве тогда, когда Турецкая империя обратится вверх ногами».[31]

         Таким образом, пока Петр не мог настаивать на праве плавания по Черному морю. Осуществление смелых проектов Юрия Крижанича было отложено до более удобного времени.

         Наконец, 3-го июля 1700 года, был подписан мирный трактат, в котором постановлено: быть миру в образе перемирия на 30 лет. Русские обязываются разорить форты на Днепре, места же, где они стояли, возвратить Турции. Азову с новыми фортами быть в державе царя. Хану крымскому ежегодной дачи от Московского государства не требовать. Землям между Перекопом и Миусом, также между Запорожскою Сечью и Очаковом, быть впусте.[32]

         Таким образом, на время прекратилась борьба между Россиею и Турциею. Результаты ее, в сравнении с широкими проектами панславизма, оказались довольно скромными. Однако все-таки была достигнута весьма важная цель: Россия стала твердою ногою на берегах Азовского моря и положила конец дальнейшим набегам татар. Точно было определено направление дальнейших действий в будущем.

         Отныне царь мог обратить внимание на решение иных задач. На очереди появился «Балтийский вопрос».

 

 

Глава II. Северная война до 1710 года

 

Дипломатические сношения накануне войны

 

         Борьба между Швециею и Россиею из-за Прибалтийского края началась еще за несколько столетий до Петра. Решаясь на разрыв с Карлом XII, он продолжал то, что было начато его предшественниками. Россия, для более удобного сообщения с Западною Европою, нуждалась в приобретении береговой линии заливов Финского и Рижского. Царь Иван IV старался овладеть Эстляндией и Лифляндией. Борис Годунов, во время царствования Феодора Ивановича, стремился к занятию Нарвы. Царь Алексей Михайлович осаждал Ригу.

         Для России в это время представляла большую выгоду борьба Швеции с Польшею, начавшаяся еще при Густаве Вазе. Антагонизм между этими обеими державами мог считаться, некоторым образом, спасением для Московского государства. Трудно сказать, куда повели бы дружеские и союзные отношения между Швециею и Польшею, обращенные против России.

         Еще в начале XVII века обнаружился сильный перевес Швеции над Россиею в области политики и ратного дела. Шведские войска находились в центре Московского государства; шведский принц, брат Густава Адольфа, был избран в цари московские. Заключение Столбовского мира (1617) могло считаться большою выгодою, хотя Россия этим трактатом и была отрезана от моря. Преемники Михаила Феодоровича всячески старались устранить условия этого договора. Малороссийские смуты около середины XVII века лишали Россию возможности бороться успешно против Швеции; царевна Софья не решалась действовать наступательно. И Петр в первые годы своего царствования не думал вовсе о разрыве со Швециею, хотя Россия и не упускала из виду своих притязаний на приморские области, Ингерманландию, Карелию, Ижору и пр.

         Вековая распря между Швециею и Россиею именно в это царствование повела к точно определенным результатам, изменившим совершенно политическую систему на северо-востоке Европы. Швеция из-за России лишилась своего значения первокласной державы, которое она приобрела при Густаве Адольфе. Успешными действиями в войне со Швециею Россия приобрела гегемонию в этой части европейской системы государств. Прежнее Московское, полуазиатское государство превратилось во Всероссийскую империю. Находясь до этого вне пределов Европы, Россия, участием своим в делах восточного вопроса заслуживавшая все более и более внимание запада, сделалась путем результатов шведской войны полноправным членом политической системы Европы. И в области внешней политики, так же как и преобразованиями внутри государства, царствование Петра составляло собою эпоху не только в истории России, но и во всемирной истории.

 

         Трудно определить время, когда именно в царе Петре родилась мысль о нападении на Швецию. До путешествия за границу, в 1697 году, он был занят исключительно восточным вопросом. Неблагоприятный прием, оказанный царю в Риге весною 1697 года, послужил впоследствии отчасти поводом к объявлению войны Швеции; однако нельзя думать, чтобы этот ничтожный эпизод заставил царя решиться на разрыв со Швециею. По крайней мере Петр во время пребывания в Кенигсберге не согласился на заключение наступательного союза против Швеции. Послание Лефорта к шведскому министру Бенгту Оксеншерна из Липштата от 1 августа 1696 г., в котором говорилось о польских и турецких делах, было писано в тоне мира и дружбы и заключало в себе предложение возобновить прежний союз. Петр имел в виду отправить Лефорта в качестве посла в Швецию. Шведский канцлер в своем ответе на послание Лефорта обещал оказать последнему благосклонный прием в случае его приезда.[33] В Гааге русские путешественники находились в благоприятных отношениях со шведским дипломатом Лилиенротом. В это время Петр выразил шведскому королю благодарность за подаренные им для турецкой войны пушки. Одним словом, нельзя было ожидать разлада между обеими державами в ближайшем будущем.

         С другой стороны, нельзя не заметить, что Петр во время пребывания в Курляндии говорил о своем желании стать твердою ногою на берегах Балтийского моря.[34] Для успешных действий в этом направлении он нуждался в содействии Польши.

         После вековой вражды между Польшею и Московским государством, после окончания в пользу России упорной борьбы за Малороссию, было заключено в 1686 году «вечное докончание». Несмотря на это, в Польше, как мы видели, питали надежду на приобретение вновь Малороссии, где постоянно являлись польские эмиссары и агитаторы. Мы помним, в какой степени завоевание Азова Петром не понравилось полякам. Осенью 1696 года русский резидент в Варшаве, Никитин, узнал, что в Польше мечтали о заключении против царя союза с крымским ханом и что к гетману Мазепе бывали беспрестанные посылки от поляков.

         Вскоре после этого произошла перемена на польском престоле. Московское правительство содействовало избранию саксонского курфюрста Фридриха Августа, неудаче французского кандидата принца Конти. Недаром Виниус поздравил царя с тем, что не был выбран «петуховый», т. е. поддерживаемый Франциею кандидат. В то время Московское правительство в особенности мечтало о союзе с Польшею против Турции; принц Конти, находившийся в зависимости от Людовика XIV, едва ли оказался бы склонным содействовать дальнейшим успехам царя в борьбе с Оттоманскою Портою. Зато Август, получив царскую поздравительную грамоту, объявил Никитину, что дает честное слово быть с царем заодно против врагов Креста святого, и что изъявленный ему Петром аффект никогда не изгладится из его памяти.[35] При всем том, однако, и в первое время царствования короля Августа не прекращалась польская враждебная России агитация в Малороссии. Оказалось чрезвычайно трудным устранить вековой религиозный антагонизм между поляками и русскими, католиками и православными.

 

Иоган Рейнгольд Паткуль.

С гравированного портрета того времени.

 

         Тогда именно личное знакомство Петра с Августом, свидание в Раве (от 31-го июля до 3-го августа 1698 года), положило начало весьма важному сближению между Польшею и Россиею. Вот что сказано об этом свидании в «Гистории Свейской войны», составленной под непосредственным наблюдением самого Петра: «король Августа говорил, что много поляков противных имеет, и примолвил, что, ежели над ним что учинят, то не оставь меня. Против чего Петр ответствовал, что он готов то чинить, но не чает от поляков тому быть, ибо у них таких примеров не было; но просил его, дабы от своей стороны помог отмстить обиду, которую учинил ему рижский губернатор Дальберг в Риге, что едва живот спасся; чтò король обещал». Но понятно, что от такого летучего разговора до союза было еще очень далеко: «и так друг другу обязались крепкими словами о дружбе, без письменного обязательства, и разъехались».[36] Мы знаем, что Петр был очень доволен встречею с королем и хвалил его в беседе с боярами.

         Саксонский генерал-маиор Карлович, находившийся в Москве в 1699 году, в записке, составленной для короля Августа в октябре этого года, замечает, что напомнил Петру о содержании беседы, происходившей в Раве, и затем продолжает: «Петр выразил желание, чтобы ваше королевское величество помогли ему занять те шведские области, которые, по Божией милости и по праву в сущности принадлежат России и были потеряны вследствие смуты в начале этого века».[37]

 

Вид Нарвы в начале XVII столетия.

С гравюры того времени Мериано.

 

         Во всем этом кроется настоящая причина Северной войны. Карлович не упоминает о жалобах царя на Дальберга, но обращает главное внимание на стремление царя к уничтожению условий Столбовского договора.

         Одновременно с этим бывший подданный Швеции, лифляндец Иоган Рейнгольд Паткуль, явившийся при дворе польского короля, старался уговорить Августа к нападению на Швецию. Союз Польши с царем, в глазах Паткуля, служил удобным средством для обеспечения интересов лифляндского дворянства. При этом, однако, указывая на возможность заключения союза с Даниею, Россиею и Бранденбургом, Паткуль, при ожидаемом в будущем разделе добычи, более всего боялся России. «Надобно опасаться», писал Паткуль, «чтоб этот могущественный союзник не выхватил у нас из под носа жаркое, которое мы воткнем на вертел; надобно ему доказать историею и географиею, что он должен ограничиться одною Ингерманландиею и Карелиею. Надобно договориться с царем, чтобы он не шел далее Наровы и Пейпуса; если он захватит Нарву, то ему легко будет овладеть Эстляндиею и Лифляндиею» и пр.[38]

 

Ливонский крестьянин, служивший проводником
шведской армии в походе 1700 года.

С гравюры того времени.

 

         Опасения Паткуля оказались не лишенными основания. Война сделалась ущербом для Польши, выигрышем для России. Непосредственным результатом агитации Паткуля было отправление польским королем Карловича в Москву и заключение тайного соглашения с лифляндским рыцарством в августе 1699 года.

         В то самое время, когда Карлович, в свите которого находился Паткуль, пребывал в Москве, там находилось и шведское посольство, которому было поручено уговорить московское правительство к подтверждению Кардисского мира. Именно в ту минуту, когда Россия готовилась к войне для занятая береговой линии, Швеция надеялась, что она откажется от своих прежних владений у Финского залива. Шведское посольство было отправлено также для сообщения о вступлении на престол юного короля Карла XII.

 

Король шведский Карл XII.

С гравированного портрета Танже, 1717 года.

 

         В октябре 1699 года был оказан торжественный прием шведским дипломатам, барону Бергенгиельму и барону Лилиенгиельму. С обеих сторон были высказаны заявления о дружбе и мире. При переговорах с послами было упомянуто и об эпизоде, случившемся в Риге весною 1697 года, однако без обращения особенного внимания на этот факт. Вообще переговоры оставались маловажными. Соблюдая обычные формальности, договаривавшиеся стороны скоро пришли к результату, т. е. к возобновлению прежних мирных соглашений.

         Пустою формальностью оказалось и отправление князя Хилкова, в качестве дипломата, в Швецию; ему было поручено заявить о расположении царя к миру; в то же самое, время, однако, он должен был собрать разные сведения об отношениях Швеции к соседним державам.[39]

         Впрочем, в это время в Швеции уже проявлялись некоторые опасения относительно намерений царя, что видно, например, из переписки шведского ученого Спарвенфельда с Лейбницом.[40] Шведский резидент в Москве, Книперкрон, обратился к Московскому правительству с вопросом о причинах усиления регулярного войска. В письме к Витзену Лейбниц высказал опасение, что Петр сделает нападение на Швецию. Витзен старался успокоить своего друга, указывая на содержание своих бесед с Петром, не думавшим о войне со Швециею и исключительно занятым мыслью о Турции.[41]

         11-го ноября 1699 года был заключен наступательный союз царя с королем Августом. Петр обязался начать военные действия тотчас же после получения известия о заключении мира с Оттоманскою Портою, как было сказано, «не позже апреля 1700 года». Договор этот пока должен был оставаться тайною.[42] Легко понять, какое значение имел, при таких обстоятельствах, успешный ход переговоров в Константинополе. Весьма немногие современники могли ожидать в ближайшем будущем важных событий, коренной перемены в системе внешней политики России.

         В марте 1700 года Плейер доносил императору о слухах, будто царь, несмотря на только что возобновленный мир со Швециею, намеревается напасть на Ревель и Нарву.[43] О подобных слухах упоминал еще в июне 1700 года в своих донесениях к Генеральным Штатам голландский резидент фан-дер-Гульст, замечая, что все это не заслуживает внимания, так как царь, несмотря на случившийся в Риге эпизод, расположен к миру.[44] В июле фан-дер-Гульст заметил, что никто, кроме Головина, Меншикова и еще третьего лица, не посвящен в тайные намерения царя. В августе Головин в беседе с нидерландским резидентом, когда зашла речь о возможности войны со Швециею, заметил, что Петр не желает столкновения, но что, в случае разлада, он не сделает нападения на неприятеля до формального объявления войны.[45]

         Простодушный Книперкрон до последней минуты не ожидал разрыва и постоянно успокоивал свое правительство миролюбием царя. Между прочим, 16-го мая он доносил королю: «его царское величество, на другой день по возвращении из Воронежа, посетил мой дом и шутя выговаривал моей жене, зачем она писала к своей дочери в Воронеж, будто русское войско готовится идти на Лифляндию, отчего в Москве все шведы в великом страхе: «дочь твоя», говорил царь, «так расплакалась, что я насилу мог ее утешить. Глупенькая, сказал я ей, неужели ты думаешь, что я соглашусь начать несправедливую войну и разорвать вечный мир, мною подтвержденный?» Мы все так были тронуты его словами, что не могли удержаться от слез, и когда я просил у него извинения моей жене, он меня обнял, примолвив: «если бы король польский и овладел Ригою, она ему не достанется: я вырву ее из его рук».[46]

         Зато в августе, на другой день после получения известия о заключении мира с Портою, Петр писал польскому королю: «сего дня к новгородскому воеводе указ послали, дабы, как наискорее, объявя войну, вступил в неприятельскую землю и удобные места занял, такожде и прочим войскам немедленно идтить повелим, где при оных в конце сего месяца и мы там обретатися будем, и надеемся в помощи Божией, что ваше величество инако разве пользы не увидите».[47]

         Надежда Петра, что Август «инако разве пользы не увидит», не исполнилась. В ту самую минуту, когда Петр готовился напасть на шведские области и занять там «удобные места», Карл XII весьма удачно справился со своими противниками, Даниею и Польшею. Петр напрасно рассчитывал на успешные действия этих союзников. Нападение саксонско-польских войск на Ригу окончилось полною неудачею. Тем настойчивее король Август желал открытия военных действий Петром. То обстоятельство, что России только в июле удалось заключить мир с Оттоманскою Портою, оказалось большою выгодой для Карла XII. Через это замедление он успел принудить Данию к заключению Травендальского мира до разрыва с Россиею. Этот договор состоялся (8-го (20-го) августа) в то самое время, когда Петр получил известие о заключенном Украинцевым в Константинополе мире с Портою. Целым месяцем позже, т. е. 7-го сентября, Головин, не зная ничего о Травендальском трактате, писал царю: «по обнадеживанию датского посланника, конечно, мира у них со шведами не будет».[48] Скоро, однако, через Гамбург было получено достоверное известие об окончании шведско-датской войны. Недаром фан-дер-Гульст 14-го сентября в своем донесении Генеральным Штатам замечает, что Петр, узнав заранее о Травендальском мире, едва ли решился бы объявить войну Швеции.[49]

 

Дом, в котором жил Петр Великий в Нарве.

В его современном виде.

 

         Между тем, как князь Хилков в июне 1700 года был отправлен в Швецию с уверениями дружбы и расположения к миру царя, князь Трубецкой спешил в Берлин для сообщения курфюрсту тайны о предстоявшем в ближайшем будущем нападении России на Швецию и для испрошения помощи. Для скорейшего убеждения берлинского двора приступить к союзу, князю Трубецкому словесно было наказано обнадежить курфюрста в готовности Петра признать его королем.[50]

         На пути в Швецию Хилков собрал некоторые сведения о гарнизоне и укреплении Нарвы. «Солдат зело малое число», писал он оттуда, «и те зело худы».[51] В тот самый день, когда началось движение войска из Москвы в направлении к Нарве, Хилков имел аудиенцию у короля Карла XII, находившегося тогда в датских владениях. Хилкову был оказан ласковый прием. Затем он отправился в Стокгольм, где был взят под стражу, вследствие открытия военных действий. В рескрипте Петра к Хилкову от 21-го августа ему было велено объявить войну «за многие их свейские неправды и нашим царского величества подданным за учиненные обиды, наипаче за самое главное бесчестие, учиненное нашим царского величества великим и полномочным послам в Риге в прошлом 1697 году, которое касалось самой нашей царского величества персоны» и пр.[52]

 

 

Битва при Нарве

 

         За несколько месяцев до открытия военных действий Петра, главным образом, занимала мысль о завоевании Нарвы и Шлиссельбурга. 2-го марта 1700 года он из Воронежа писал к Головину о стольнике Корчмине, выученном за границею инженерному искусству: «накажи ему, чтоб он присмотрел город и места кругом (т. е. в окрестностях Нарвы); также, если возможно ему дела сыскать, чтоб побывал и в Орешек (т. е. Шлиссельбург), а буде в него нельзя, хоть возле его. А место тут зело нужно: проток из Ладожского озера в море (посмотри в картах), и зело нужно ради задержания выручки» и пр.[53]

         Союзники Петра были чрезвычайно недовольны стремлением его к занятию Нарвы. Паткуль писал саксонскому дипломату, барону Лангену, что нужно употребить все средства для отвлечения внимания царя от этого важного пункта; ежели, заметил Паткуль, царь займет Нарву, он этим самым будет иметь возможность атаковать Ревель, Дерпт, Пернаву, занять, пожалуй, и самую Ригу, и вообще завоевать всю Лифляндию; этого, по мнению Паткуля, высоко ценившего силу воли и предприимчивость царя, нельзя было допустить ни под каким видом; с другой стороны, Паткуль требовал крайней осторожности в обращении с царем и советовал обещать ему Ингермандандию и Карелию.[54] Ланген отвечал Паткулю, что все старания отвлечь внимание царя от Нарвы оказались тщетными, что в этом отношении Петр упрямо стоит на своем, не терпя противоречия; при всем том, однако, Ланген не терял надежды, что в конце концов Нарва все-таки сделается достоянием польского короля.

 

Вид крепости Копорья в конце XVII столетия.

С гравюры того времени.

 

         Петр, находившийся в качестве капитана при войске, писал из Твери 26-го августа к Головину о слухе, будто Карл XII спешит в Лифляндию с 18 000-ным войском. «Буде истина, то, конечно, Датский осилен караванами соединенных». Однако этот слух не мог остановить движения Петра; в конце его письма к Головину сказано: «а мы пойдем и будем делать, как Бог наставит».[55]

 

Вид Ивангорода в начале XVII столетия.

С гравюры того времени Мариана.

 

         Во время азовских походов советниками царя были Гордон и Лефорт. Еще более нуждался он в содействии опытных военных людей, воюя со Швециею. Уже в 1698 году в русскую службу вступает Карл-Евгений, герцог де-Круи, до этого успешно сражавшийся в австрийском войске с турками.[56] Он должен был командовать царскими войсками под Нарвою, и с ним Петр совещался в Новгороде о предстоявших военных действиях.

         Петр прибыл к Нарве в конце сентября. Вместе с герцогом Круи и саксонским инженером Галлартом он руководил осадою города.

         Хотя некоторые иностранцы, как, например, барон Ланген, Плейер, фан-дер-Гульст и пр., с похвалою отозвались о вооружении русских, о войске, о числе пушек, все-таки под Нарвою очень скоро обнаружился сильный недостаток в военных снарядах и орудиях. При страшной распутице, при отсутствии достаточного числа лошадей и подвод, оказалось невозможным собрать около Нарвы более 35—40 000 человек войска.[57] Впрочем, в самом городе было не более 1 200 человек пехоты, 200 человек конницы и 400 граждан.

 

Домик Петра Великого в Новодвинской крепости.

В его современном виде.

 

         Царь самоличным участием во всех работах удивил иностранцев. 20-го октября началось бомбардирование города. Все ожидали сдачи его. Не раз царь в беседе с Галлартом обещал, тотчас же после взятия Нарвы, помочь королю Августу завладеть Ригою.

         Вышло иначе. Положение царских войск становилось хуже. Получено было известие о прекращении Августом осады Риги, о жалобах польского короля на царя за неоказание вовремя помощи. Русские пушки и порох при бомбардировании Нарвы оказались негодными. Любимец государя, второй капитан бомбардирской роты Ян Гуммерт изменил Петру и перешел к неприятелю. Боярин Шереметев, отправленный к Везенбергу для заграждения пути шведским войскам, приближавшимся под командою самого короля, не исполнил данного ему поручения. Те самые места — теснины Пигайоки и Силламеги — которые должен был занять Шереметев, очутились в руках шведов.

         Тем не менее, в русском лагере, где, впрочем, начали свирепствовать болезни, надеялись на успех. Еще 31-го октября барон Ланген писал королю, что Петр, тотчас же после занятия Нарвы, намерен спешить на помощь королю; что Август может порядком проучить юного шведского короля и пр.[58]

         Вскоре, однако, получено достоверное известие о приближении к Нарве Карла XII. Развязка наступала. В эту решительную минуту Петр оставил русский лагерь, покинул свое войско.

         Нет пока возможности объяснить вполне образ действий царя. Противники упрекали его в этом случае в малодушии.[59] Однако ни трусость, ни безрассудная отважность не были свойственны Петру. Он не считал себя опытным полководцем и поэтому не мог придавать особенно важного значения своему дальнейшему присутствию в войске. Убедившись в недостаточности своих средств, он, быть может, участием в военно-админи­стра­тивных делах у Пскова и Новгорода, надеялся быть более полезным нежели под Нарвою. Впрочем, нет сомнения, что Петр, оставляя войско, был в некотором волнении. Галларт писал, что царь непосредственно до отъезда, в сильном расстройстве, приходил к герцогу Круи, требуя, чтобы сей последний непременно взял бы на себя все управление войсками. Инструкция царя для герцога, наскоро написанная, без числа и без печати, была, по выражению Галларта, бестолковою.[60] «Петр — не воин», писал саксонский инженер королю, предоставляя себе устно сообщить подробнее свое мнение об этом предмете. Отзыв Галларта оказывается несправедливым, по крайней мере относительно инструкции, составленной для герцога Круи; содержание этого документа, «Петр — не воин», писал, правда, кратко, обще, но не бестолково.[61] Можно думать, что Петр, оставляя лагерь под Нарвою, надеялся побудить остальные полки скорее идти к этому городу. Едва ли он ожидал так скоро столкновения шведских войск с русскими. Плейер говорит о замечании Петра, сделанном в 1702 году, что он мог бы избегнуть поражения при Нарве, если бы двумя неделями раньше решился предоставить все распоряжения герцогу Круи.[62] Можно считать вероятным, что совместное руководство делами Петра, Галларта и герцога Круи под Нарвою оказалось столько же неудобным, как действие «консилиума» во время первого азовского похода. Нет сомнения, что номинальный главнокомандующий, Головин, не имел никакого значения, так как Петр не задумался взять его с собою в Новгород.

         В кругах иностранцев хвалили русских солдат, резко осуждая офицеров в русском войске. Русские между ними считались неопытными, иностранцы-офицеры же не пользовались расположением солдат, а к тому же не владели русским языком, и через это не имели возможности командовать солдатами.[63] Плейер называет солдат «овцами без пастухов».[64]

         Чрезвычайная быстрота движений юного короля шведского, его смелость и отважность доставили ему победу над русским впятеро сильнейшим войском. Битва началась в полдень 20-го ноября; к вечеру все было решено в пользу Карла, постоянно подвергавшегося во время сражения крайней опасности. Мужество восьмитысячного шведского войска, отсутствие дисциплины и опытности в русской армии, в которой солдаты ненавидели своих офицеров, малодушие последних, преждевременно считавших все дело потерянным, то обстоятельство, что во время битвы сильный снег бил в лицо русских — все это имело следствием страшное поражение царского войска.

         Гуммерт, перебежавший к неприятелю, но затем искавший случая вступить вновь в сношения с Петром, писал по поводу осады Нарвы: «люди (русские) сами по себе так хороши, что во всем свете нельзя найти лучше, но нет главного — прямого порядка и учения. Никто не хочет делать должного, думают только наполнить свое чрево и мешок, а там хоть все пропади... руками никто не хотел приняться, ходили, как кошка около горячей каши, и никто не хотел пальцев ожечь... что пользы, когда псы очень бодры, а ловцы неискусны? Плохая ловля!» [65] В этом же смысле о полнейшем отсутствии порядка в войске выразился и саксонский инженер Галларт. Он был свидетелем многих случаев проявления ненависти солдат к офицерам. Опасность, грозившая иностранцам от собственного войска, заставила Галларта, Круи, Лангена и др. сдаться шведам.[66]

         Иван Посошков, писавший в 1701 году о ратном деле, приписывал урон под Нарвою главным образом неумению русских войск обращаться с оружием, стрелять в цель.[67]

         Сам Петр в своем «Журнале», или в так называемой «Гистории Свейской войны», говорил о Нарвской битве следующее: «и тако шведы над нашим войском викторию получили, что есть бесспорно: но надлежит разуметь, над каким войском оную учинили? ибо только один старый полк лефортовский был; два полка гвардии только были на двух атаках у Азова, а полевых боев, а наипаче с регулярными войски, никогда не видали. Прочие ж полки, кроме некоторых полковников, как офицеры, так и рядовые, самые были рекруты, к тому ж за поздним временем великий голод был, понеже за великими грязьми провианта привозить было невозможно, и единым словом сказать, все то дело, яко младенческое играние было: а искусства ниже вида: то какое удивление такому старому, обученному и практикованному войску над такими неискусными сыскать викторию? Правда, сия победа в то время зело была печально чувственная, и яко отчаянная всякия впредь надежды, и за великий гнев Божий почитаемая. Но ныне, когда о том подумать, во истину не гнев, но милость Божию исповедати долженствуем: ибо, ежели бы нам тогда над шведами виктория досталась, будучи в таком неискустве во всех делах, как воинских, так и политических, то в какую бы беду после нас оное счастие вринуть могло, которое оных же шведов, давно во всем обученных и славных в Европе, под Полтавою так жестоко низринуло, что всю их максиму низ кверху обратило; но когда сие несчастие (или, лучше сказать, великое счастие) получили, тогда неволя леность отогнала, и к трудолюбию и искусству день и ночь принудила» и пр.[68]

         Все это писано после Полтавского сражения; тогда, разумеется, было легче рассуждать хладнокровно и благоразумно о причинах и пользе ужасной беды, постигшей русское войско, чем непосредственно после Нарвской битвы. Удар, нанесенный. Петру, произвел сильное впечатление и в России, и за границею. Русскому горю соответствовала радость на западе.

         Даже Лейбниц, следивший с таким вниманием за удачным развитием России, теперь от души желал дальнейших успехов шведскому королю. Он выразил надежду, что Карл XII овладеет всем Московским государством, до реки Амура, и приветствовал победу шведов стихотворением, в котором указывалось на старание Петра скрыть пред светом некоторую долю постыдного поражения.[69] И действительно, московское правительство старалось умолчать о числе убитых и раненых в сражении и строжайше запретило говорить о Нарвской битве. Плейер, сообщая обо всем этом в своем донесении императору Леопольду, замечает, что, быть может, в продолжение многих веков не было такого случая ужасного урона, как под Нарвою.[70]

 

Остатки дороги, проложенной Петром I, в Повенецком уезде.

С рисунка, сделанного с натуры В.Н. Майновым.

 

         Петр в наказе русскому послу в Нидерландах Матвееву представил Нарвское сражение в смысле, далеко не соответствовавшем истине. Тут, между прочим, сказано: «шведы... видя свою беду, троекратно присылали трубача с предложением перемирия; договор был заключен, но на другой день, когда русские полки один за другим стали переходить чрез Нарову, шведы бросились на них, вопреки королевскому слову, и все разграбили, захватив оружие и артиллерию».[71]

         Карл XII вдруг сделался славным героем. В разных странах, не только в Швеции, сочинялись стихи, в которых восхваляли его мужество. Являлись и пасквили, направленные против Петра. Еще до битвы были напечатаны разные брошюры, в которых указывалось на несправедливость образа действий царя при неожиданном нападении на Швецию.[72] Катастрофа в ноябре 1700 года поставила русских резидентов, находившихся за границею, в самое неловкое положение. Голицын писал из Вены: «главный министр, граф Кауниц, и говорить со мною не хочет, да и на других нельзя полагаться: они только смеются над нами... всякими способами надобно домогаться получить над неприятелем победу. Хотя и вечный мир учиним, а вечный стыд чем загладить? Непременно нужна нашему государю хотя малая виктория, которою бы имя его по-прежнему во всей Европе славилось. А теперь войскам нашим и управлению войсковому только смеются». Матвеев доносил из Гааги: «шведский посол, с великими ругательствами сам ездя по министрам, не только хулит ваши войска, но и самую вашу особу злословит, будто вы, испугавшись приходу короля его, за два дни пошли в Москву из полков, и какие я слышу от него ругания, рука моя того написать не может. Шведы с здешними, как могут, всяким злословием поносят и курантами на весь свет дают не только о войсках ваших, и о самой вашей особе... Жить мне здесь очень трудно» и пр.[73] В Польше опять начали надеяться на возможность приобретения вновь Малороссии.[74] В Вене Петр так упал в глазах цесарцев, что там при дворе открыто читали вести о новом решительном поражении всего русского войска близ Пскова, о бегстве царя с немногими людьми, об освобождении царевны Софьи из монастыря, о вручении ей правления государством по-прежнему. Голицын жаловался царю на бесцеремонное обращение с ним шведского резидента, который в присутствии Голицына и других дипломатов смеялся над Петром. «Что говорит швед, мерзко слышать», повторял Голицын неоднократно.[75]

         Везде удивлялись юному победителю; выбивались медали в честь Карла; на одной из них была сделана надпись: «Наконец, правое дело торжествует!» Кроме медалей в честь Карла, появилась медаль, выбитая в насмешку над Петром, с кощунскими сближениями из истории апостола Петра: на одной стороне медали был изображен царь Петр, греющийся при огне своих пушек, из которых летят бомбы на Нарву; надпись: «Бе же Петр стоя и грелся». На другой стороне изображены были русские, бегущие от Нарвы, и впереди их Петр: царская шапка валится с его головы, шпага брошена, он утирает слезы платком, и надпись говорит: «Изошед вон, плакася горько».[76]

 

Федор Матвеевич Апраксин.

С портрета, принадлежащего княгине Е.П. Кочубей.

 

         Рассказывали разные небылицы об отчаянии Петра после Нарвской битвы. Фокеродт, писавший немного позже, но узнавший многие подробности об этих событиях от современников, говорит о стараниях Петра и генералов Вейде и Головина избегнуть опасностей после битвы. Царь, сказано далее, отправившись весьма поспешно в Новгород и получив известие о страшном поражении, оделся в крестьянское платье, обулся в лапти, плакал и был в таком отчаянии, что сначала никто не осмеливался говорить с ним о военных делах; в это время, продолжает Фокеродт, он был ласков только с теми из генералов, которые советовали заключить мир, и изъявлял готовность исполнить это во что бы то ни стало и пр.[77]

         Все это нисколько не подтверждается фактами и вовсе не соответствует характеру Петра. Мы, напротив, знаем, что им были приняты энергические меры к продолжению войны и что он не думал о заключении мира, по выражению Фокеродта, на «немыслимых» условиях. Такого рода анекдотически и легендарные черты, передаваемые в подобных источниках, каковы записки Фокеродта, свидетельствуют о степени нерасположения к царю в некоторых кругах русского общества, и в этом только заключается значение этих сочинений.

         Говоря о Нарвской битве, Фокеродт замечает, что Петр вообще отличался осторожностью и, однажды испытав силу какого-либо неприятеля, никогда не подвергал себя во второй раз одной и той же опасности. Напротив, Петр постоянно выказывал удивительную стойкость и последовательность в своих предприятиях, не унывал в несчастии и после каждой неудачи был готов к возобновлению прежних усилий, чтоб окончательно достигнуть желанной цели. Подобно тому, как после первого неудачного Азовского похода он стал готовиться ко второму, так и после Нарвской битвы он обнаружил усиленную деятельность, неутомимость и предприимчивость.

 

 

Начало успехов

 

         Петр не скрывал, что русские войска после поражения под Нарвою отступили «в конфузии». Если бы Карл XII сумел воспользоваться благоприятными для него обстоятельствами, то могла пожалуй, хотя бы на время, осуществиться надежда Лейбница на превращение всего Московского государства в шведскую провинцию. Но замечательно, что именно теперь следовали одна за другою ошибки и промахи шведов в области политики и военного искусства. Нецелесообразность действий Карла XII в соединении с геройством и настойчивостью Петра повели к совершенно противоположным результатам.

         Встречаются разные, противоречащие друг другу данные о намерениях шведского короля после Нарвской битвы. По одному рассказу, наиболее влиятельные генералы старались уговорить короля к заключению мира с Августом и к решительному нападению на Петра, на что, однако, Карл не соглашался, желая прежде всего отмстить польскому королю; по другому рассказу, план Карла продолжать войну против царя не был одобрен его генералами, советовавшими прежде всего уничтожить Августа.[78]

         Как бы то ни было, царь выиграл время, чтобы поправиться, приготовиться к дальнейшей борьбе. Впрочем, Петр, как кажется, действительно, хотя лишь мгновенно, мечтал о заключении мира со Швециею. Плейер пишет, что Петр желал для этой цели посредничества бранденбургского курфюрста.[79] Он также дал знать английскому королю, уже до этого предлагавшему свои услуги для заключения мира, что «великий государь предложения его о мире с короною свейскою не отрицается».[80] В то же время, однако, в России готовились к продолжению войны.[81] Вместе с тем, датский посланник в Москве не переставал действовать в пользу энергичных мер.[82]

         Князь Репнин получил приказание привести в исправность полки, шедшие от Нарвы «в конфузии». Ожидая вторжения шведов в пределы России, Петр позаботился об укреплении Пскова, над которым трудились не только солдаты, но и частные лица, и даже женщины. Петр самолично руководил работами и неумолимо строго наказывал нерадивых. С юношеским рвением Виниус принялся за приведение в надлежащее состояние артиллерии. Из переписки его с царем за это время видно, в какой степени Петр входил во все мелочи военной администрации, как он знал обо всем, руководил всеми частностями вооружения. На заводе Бутенанта фон-Розенбуша в Олонце было заказано 100 пушек и 1000 ядер; сырым материалом при этом служили колокола, снятые с церквей. Недостатку в деньгах царь старался помочь введением новых налогов, а также сбором с монастырских имений. Разнесся слух, что царь намеревается конфисковать церковные имущества. Рассказывали об изречении царя, что он хочет отмстить Карлу XII за Нарвскую битву во что бы то ни стало, если бы даже и приходилось для этого жертвовать всем царством.[83]

         Все эти старания повели к желанной цели. Виниус вскоре мог хвалиться, что в продолжение года успел приготовить 300 новых пушек.[84] Иностранцы, как, например, саксонский генерал Штейнау или дипломат Паткуль, хвалили вооружение русского войска.[85] Уже в марте 1701 года говорили, что Петр скоро опять подступит к Нарве. И действительно, еще в декабре 1700 года Петр приказал Шереметеву не только «беречь ближних мест», но «идтить в даль для лучшего вреда неприятеля». Вскоре во всех пограничных пунктах, во Пскове, Новгороде, Изборске и пр., усилены были гарнизоны. Были приняты меры для наступления.

 

Вид Нотебурга при шведском владычестве.

С гравюры, находящейся в «Путешествии» Олеария.

 

         В «Журнале Петра Великого» сказано, что, кроме других причин, также и желание видеться с королем польским заставило царя в ноябре 1700 года покинуть лагерь под Нарвою. И действительно, нужно было возобновить союз с Августом и посоветоваться с ним относительно совместных военных действий. Таким образом, в феврале 1701 года состоялось свидание в Биржах. Здесь, между прочим, было высказано вновь желание, чтобы царь возвратил Польше Малороссию. Самым решительным образом и царь, и Головин — отвергли это предложение. Петр и слышать не хотел даже об уступке некоторых малороссийских пограничных мест. Август и Петр договорились о возобновлении союза; царь обещал королю прислать от 15 до 20 000 пехоты в полное распоряжение и заплатить ему, кроме того, субсидию; король обещал употреблять свои войска против Швеции в Лифляндии и Эстляндии, дабы, отвлекая общего неприятеля, обезопасить Россию и дать царю возможность с успехом действовать в Ижорской и Корельской землях; Лифляндию и Эстляндию царь оставляла королю и Речи Посполитой без всяких притязаний. В тайной статье царь обязался прислать королю 20 000 рублей, «дабы некоторое награждение и милость показать тем из польских сенаторов, которые способы сыщут привести в постановленные союзы и Речь Посполитую».

 

Первоначальный вид Петербурга и Кронштадта.

С гравюры того времени Боденера.

 

         По отзыву лиц, видевших Петра в Биржах, он там на всех произвел весьма выгодное впечатление. Удивлялись его рассуждениям о флоте и войске, его предприимчивости, его познаниям в географии и черчении.[86]

         Тем временем продолжались военные действия. Хотя Шереметев далеко не отличился в ноябре близ Нарвы, царь все-таки поручил ему ведение войны в Лифляндии. При движении к Мариенбургу в декабре 1700 года Шереметев сначала, столкнувшись с неприятелем, потерпел некоторую неудачу, но затем, однако, он принудил генерала Шлиппенбаха к отступлению. Началось систематическое и полнейшее опустошение Лифляндии.

         Тяжелое впечатление на союзников произвела победа, одержанная шведами над саксонцами на берегу Двины 9-го июля 1701 года. Тогда раздробление сил Польши и России считалось крупною ошибкою. Полагали, что Петр и Август, соединив свои войска, могли бы действовать гораздо успешнее. Особенно после победы в июле 1701 года, Карл имел в виду преследование польского короля, не обращая внимании на царя. Таким образом, Шереметеву удалось разбить Шлиппенбаха при Эрестфере (29-го декабря 1701 г.). Петр был в восторге от первой победы над шведами, произвел Шереметева в генерал-фельдмаршалы и послал ему орден св. Андрея и свой портрет, осыпанный бриллиантами. В Москве торжественно праздновали эту победу.[87]

 

Первоначальный вид Петропавловского собора в Петербурге.

С рисунка, приложенного к «Описанию Петербурга» Рубана.

 

         Несколько месяцев спустя Шереметев одержал вторую победу над Шлиппенбахом, при Гуммельсгофе (18-го июля 1702 г.). Шведы потеряли несколько тысяч человек убитыми. Остальное войско отступило в направлении к Пернаве. Петр приказал опустошить Лифляндию до того, чтобы неприятель во всей стране нигде не мог найти себе убежища. Шереметев столь ревностно исполнил поручение, что во всем крае остались целыми и невредимыми только немногие города. Шереметев писал: «чиню тебе известно, что всесильный Бог и пресвятая Богоматерь желание твое исполнили: больше того неприятельской земли разорять нечего — все разорили и запустошили без остатка» и пр. Пленных было так много, что Шереметев не знал, куда их девать и как надзирать за ними.

 

Домик Петра Великого в Петербурге.

С гравюры того времени.

 

         Таким образом, страшная участь постигла многие местечки в Лифляндии; были разрушены: Смильтен, Роннебург, Вольмар, Адзель, Мариенбург и пр. Затем Шереметев в 1703 году обратился к северу, взял Копорье и Ямбург. 6-го сентября Везенберг был занят и превращен в пепел; также были сожжены: Вейсенштейн, Феллин, Оберпален, Руйен и пр.

Взятие Нотебурга.

С гравюры того времени, 1703 г., Шхонебека. Гравюра Казеберга и Эртеля в Лейпциге.

Взятие Нотебурга.

Гравюра Хельма в Штутгарте по картине профессора Коцебу.

         Весною 1704 года Петр поручил Шереметеву приступить к осаде Дерпта, сильно укрепленного и защищаемого значительным гарнизоном. Шереметев спешил к берегам Эмбаха, где ему удалось разбить шведскую флотилию, состоявшую из 13 судов. Осада Дерпта, однако, затянулась, и царь упрекнул Шереметева в медленности действий. Фельдмаршал оправдывался тем, что стал здоров не по старому, что он один, ни от кого — ни от царя, ни от Меншикова — помощи не имеет. Для ускорения дела Петр сам явился под Дерпт, и оттуда в письме к Меншикову жаловался на нецелесообразность мер, принятых Шереметевым для осады города. Осадные шанцы были сооружены в слишком большом расстоянии от города. Петр тотчас же распорядился иначе, замечая в письме к Меншикову: «я принужден сию их Сатурнову дальность в Меркуриусов круг подвинуть. Зело жаль, что уже 2 000 бомбов выметано беспутно». Действия Петра повели к желанной цели. Город сдался 13-го июля 1704 года. «Итак, с Божиею помощию сим нечаемым случаем, сей славный отечественный град паки получен», писал Петр к своим, намекая на основание Дерпта-Юрьева Ярославом в XI веке. Неоднократно, и в XVI и в XVII столетиях, Дерпт на время находился в руках русских. Теперь же он окончательно сделался достоянием Россия.

         Между тем фельдмаршал Огильви, вступивший незадолго до этого в русскую службу, приступил к осаде Нарвы. И туда поспешил сам царь, после занятия Дерпта. И тут, как под Дерптом, до прибытия Петра, осадные работы шли медленно и неудачно. 9-го августа город был взят штурмом. Неделю спустя русские заняли и Иван-город. Петр, обрадованный успехом, вспоминая о неудаче 1700 года под Нарвою, писал Ромодановскому: «где пред четырьмя леты Господь оскорбил, тут ныне веселыми победители учинил». В ответе Ромодановского сказано: «весь народ радостно обвеселился, слыша совершенство такой знаменитой и славной виктории, еже не малую разнесет не токмо по всей Европе российскому народу похвалу, но и в Азии в ушеса магометанских чад с печали и страха разгласится». В письме к Меншикову Ромодановский писал: «по правде есть победа знаменита, что у Варяжского моря такова крепкого и славного града взятие».[88]

         Стать твердою ногою на берегах именно «Варяжского моря» было важною задачею Петра.

 

         С самого начала войны Петр считал возможным, что шведы сделают нападение на Архангельск. Поэтому он еще весною 1701 г. позаботился об укреплении этого города. Летом этого же года узнали через русского посланника при датском дворе, Измайлова, что к Архангельску приближается шведская эскадра, которая, однако, по прибытии к городу была отбита русскими, соорудившими по берегам батареи, причем два неприятельских галиота были взяты. Петр, сообщая Апраксину о подробностях этого дела, поздравил его «сим нечаемым счастием».

         При военных действиях по берегам Балтийского моря, мешавших мореплаванию в этих местах, судоходство на севере именно в это время было особенно оживленным. Чем более Россия нуждалась в сообщении с западом, тем важнее должно было казаться обеспечение Архангельска. Недаром царь сильно беспокоился, получив весною 1702 года из Голландии известие о приближении сильной французской военной эскадры к этому городу. Зашла речь об отправлении туда 20 000 войска; началась у самого Архангельска постройка военных судов. Однако слухи об опасности, грозившей будто этому порту, оказались лишенными всякого основания, так что и в 1702 году к Архангельску прибыло особенно значительное число кораблей, между тем как торговля в портах Финляндии и Лифляндии находилась, вследствие войны, в совершенном застое. Петр сам весною и летом 1702 года находился в Архангельске, где окончил постройку двух фрегатов. Отсюда он спешил к берегам Невы, направляясь через Повенец, прокладывая дорогу по лесам и болотам и таща по ней две яхты. Следы этой необычайной дороги видны еще до сих пор. На пути он писал к королю Августу: «мы ныне в походе близь неприятельской границы обретаемся и, при Божией помощи, не чаем праздны быть».[89]

         Уже выше нами было указано на внимание, которое обращал Петр с самого начала войны на водный путь, соединявший внутренние области Московского государства с Балтийским морем. Он считал важнейшею задачею завоевание тех стран, которые в силу Столбовского договора отошли к Швеции. Поэтому он не был доволен тем, что Апраксин со своими войсками, столь же усердно, как Шереметев в Лифляндии, занялся опустошением этих областей, причем Апраксин, столкнувшись с небольшим отрядом шведских войск на берегах Ижоры, разбил его (13-го августа 1702 года).

         Приближаясь в 1702 году к берегам Невы, Петр расспрашивал сельских обывателей о разных подробностях сообщения по рекам и на суше, о расстоянии между собой селений, в особенности же о фарватере на Неве, а также и о силе гарнизона в Нотебурге и Ниеншанце.[90]

         Нотебург, древний город, построенный за несколько столетий раньше новгородцами и названный Орешком, лежал на острове при истоке Невы и был довольно сильною крепостью. Здесь находилось 450 человек гарнизона и 142 пушки; комендантом был родной брат шведского генерала Шлиппенбаха, действовавшего в Лифляндии.

         В конце сентября 1702 года царь с войском в 12 500 человек явился у Нотебурга. Главнокомандующим считался Шереметев. Петр участвовал в осадных работах наравне с солдатами и корабельными плотниками. В первых числах октября началось бомбардирование крепости, а 11-го октября, после штурма, гарнизон сдался на капитуляцию. Всем шведским войскам было дозволено выступить из Нотебурга, переименованного в Шлиссельбург. Петр приказал укрепить на западной башне поднесенный ему комендантом ключ, в ознаменование того, что взятием Нотебурга отворились ворота в неприятельскую землю. Впоследствии каждый год, когда царь находился в Петербурге, даже после Ништадтского мира, 11-го октября он непременно бывал в Шлиссельбурге и весело праздновал покорение его. 11-го октября 1711 года Петр из Карлсбада писал Екатерине: «поздравляем сим днем — началом нашего авантажа». А из Шлиссельбурга 11-го октября 1718 года: «поздравляем вам сим счастливым днем, в котором русская нога в ваших землях фут взяла, и сим ключом много замкòв отперто».[91] Потеря русских при осаде и взятии крепости была довольно значительна: 538 убитыми и 925 ранеными. Намекая на прежнее название крепости, Петр писал Виниусу: «правда, что зело жесток сей орех был, — однако ж, слава Богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело свое исправила». Губернатором, т. е. комендантом Шлиссельбурга, был назначен бомбардир-поручик Преображенского полка Меншиков, который вообще с этого времени начал возвышаться и пользоваться доверием и дружбою Петра.

         4-го декабря 1702 года царь праздновал взятие Шлиссельбурга торжественным входом в Москву, где были сооружены триумфальные ворота. В память этого события, как и по случаю других подобных успехов, была выбита медаль.

         После краткого пребывания в столице Петр спешил в Воронеж для наблюдения за дальнейшим сооружением флота, в котором он нуждался на случай столкновения с турками и татарами. На пути туда он положил основание городу Раненбургу (или Ораниенбургу, в Рязанской губ.), который подарил своему другу Меншикову. В марте 1703 года он уже опять находился в Шлиссельбурге, откуда направился к Ниеншанцу.

         25-го апреля 1703 года Шереметев осадил Ниеншанц; на другой день приехал Петр, принялся тотчас же за рекогносцировку устьев Невы и распорядился о принятии мер для занятия этих мест. Гарнизон Ниеншанца сдался на капитуляцию 1-го мая. На другой день было принесено благодарение Всевышнему за покорение крепости, «а наипаче за приобретение желаемой морской пристани».

         Вслед за взятием Ниеншанца в невском устье появилась небольшая шведская эскадра, которая была атакована русскими 6-го мая. Петр и Меншиков с солдатами в 30 лодках сделали столь удачное нападение, что два шведские судна были взяты. И в «Журнале», и в письме к Апраксину Петр с особенною радостию говорил о «сей никогда не бывшей виктории». Царь и Меншиков за этот подвиг были удостоены ордена св. Андрея. Князь Борис Голицын писал царю: «хотя от начала света всех собрать летописцев, нигде не найдем, как такою отвагою и смелым сердцем учинено, яко сие тобою». В письме Стрешнева сказано: «а за такую победу храбрым приводцам прежде сего какие милости были, и того в разряде не сыскано, для того, что не бывало взятья кораблей на море никогда».[92]

         Уже весною 1702 года Плейер доносил императору Леопольду, что Петр стремится к продолжению прямого водного пути для торговых сношений с западом и что поэтому он обращает еще большее внимание на устье Невы, чем на Нарву. Теперь же, после взятия Ниеншанца, по рассказу Плейера, царь сообщил о занятии им устья Невы в Голландию и другие страны, объявляя при этом, что первому шкиперу, явившемуся в «этой морской гавани», будет выдано сто червонцев.[93] Недаром Виниус, поздравляя царя со взятием Ниеншанца, заметил, что этим городом «отверзошася пространная порта бесчисленных вам прибытков».[94]

         16-го мая 1703 года на одном из островов невского устья был заложен городок — Петербург. Цель была достигнута. Новый город сделался важнейшим результатом Северной войны. В самую решительную минуту последней, непосредственно после Полтавской битвы, Петр писал: «ныне уже совершенно камень во основании С.-Петербурга положен с помощию Божиею».

Первое морское сражение в устьях Невы в 1703 году.

Гравюра А. Клосса в Штутгарте по картине профессора Лагорио.

         Петр, уже в первое время существования Петербурга, называл это место своим «парадизом». Перенесением центра тяжести России из Москвы в новую столицу навсегда был решен вопрос о направлении дальнейшего развития России. Петербург сделался звеном, соединявшим Россию с Западною Европою.

 

Внутренность домика Петра Великого в Петербурге.

В настоящее время.

 

         После взятия Ниеншанца в военном совете обсуждался вопрос, должно ли укрепить этот пункт или искать другого места для основания торгового города; совет решил: искать другого места. Прежде всего заложена была Петропавловская крепость; затем были построены: деревянная церковь, дома для царя и Меншикова, «австерия» и т. д.

         Новый город не раз подвергался опасности быть взятым шведами. Целое лето 1703 г. около устья Невы простояла шведская эскадра. Петр, не атакуя ее, ограничивался обороною, сооружая укрепления для защиты Петербурга. Также и на суше можно было ожидать нападения шведов. Небольшой неприятельский отряд под командою генерала Кронгиорта подошел к новому городу, но был отбит русскими войсками и отступил к Выборгу (в начале июля 1703 года). Осенью, после удаления шведской эскадры, царь побывал на Котлине-острове (ныне Кронштадт) и сам измерял около него глубину воды. В ноябре 1703 года явилось первое купеческое судно, шкипер и экипаж которого были приняты Меншиковым особенно радушно. Петр заложил крепость Кроншлот, постройка которой подвигалась быстро. Из Олонца у Петербурга, где в 1704 году было заложено адмиралтейство, явились русские военные суда.

 

Внутренность часовни в домике Петра Великого в Петербурге.

В настоящее время.

 

         И дальнейшие попытки шведов напасть на новый город оставались безуспешными. Летом 1704 года явился барон Майдель с отрядом войска, но был принужден к отступлению. Столь же неудачными были нападения, сделанные шведами на Кроншлот (в июне 1704 года) и на Котлин-остров (зимою 1705 года). В 1705 г. явился шведский адмирал Анкаршерн с приготовленными заранее в Карлскроне 22 судами, в Финском заливе; в то же время сухим путем приближался к Петербургу барон Майдель, с отрядом в несколько тысяч человек. Однако царю удалось к этому времени запастись судами, усилить войско, назначенное для защиты Петербурга. Таким образом, неоднократно повторяемые нападения шведов не имели успеха и окончились их отступлением.

         Современники могли убедиться в том, что царь не упускал из виду цели войны. Весною 1703 года в Москве находился дипломатический агент Людовика XIV, заговоривший было о медиации. Царь сказал, что о мире не может быть и речи без уступки Швециею России тех областей, которыми владели цари прежде и которые были отняты шведами.[95] Когда около этого же времени Паткуль, недовольный успехами Петра близ берегов Балтийского моря, советовал царю подумать о мире, чтоб не возбудить опасения в прочих потентатах, Петр отвечал: Господь Бог посредством оружия возвратил большую часть дедовского наследства, неправедно похищенного. Умножение флота имеет единственною целью обеспечение торговли и пристаней; пристани эти останутся за Россиею, во первых, потому, что они изначально ей принадлежали, во вторых, потому, что пристани необходимы для государства, «ибо чрез сих артерий может здравее и прибыльнее сердце государственное быть».[96]

 

 

Дипломатические сношения

 

         По донесению Матвеева от 5-го июля 1702 года, какой-то профессор во Франкфурт-на-Одере напечатал похвальную речь прусскому королю, где прославлял триумф шведов над московскими войсками и толковал, что христианские государи не должны пропускать русских кораблей на море, ибо если русские овладеют Ливониею, то овладеют также Польшею и Литвою и будут опасны Пруссии.[97]

         Положение Матвеева в Нидерландах было неприятно после Нарвского поражения потому, что там, как мы видели, смеялись над Россиею, а после первых успехов русского оружия, т. е. взятия Шлиссельбурга, Ниеншанца, Дерпта, Нарвы и пр., потому, что в Голландии опасались чрезмерного могущества России. До начала шведско-русской войны Генеральные Штаты через Матвеева просили царя не помогать датчанам в их войне против Швеции. Когда голландцы узнали в 1700 году, что Петр приближается к Нарве, они не одобряли этого движения царя к берегам моря; такое же неудовольствие возбудила постройка русских судов в Архангельске. Желая препятствовать развитию значения России на море, Генеральные Штаты не переставали действовать в пользу мира. Матвеев писал: «нынешняя война со шведами Штатам очень неприятна и всей Голландии весьма непотребна, потому что намерение ваше взять у шведа на Балтийском море пристань Нарву или Новые-Шанцы; где же сойдутся, постоянно толкуют: если пристань там у него будет, то не меньше француза надобно нам его бояться; отворенными воротами всюду входить свободно будет». К тому же война мешала торговым сношениях с Россиею: в тех городах Лифляндии, которые могли находиться в опасности, голландские купцы имели запасы товаров, именно хлеба. Ожидали, что русские займут Ревель. Витзен, вследствие дружбы своей с Петром и торговых связей с Россией, был, по словам Матвеева, «в большом подозрении у своих соотечественников». Один из голландских купцов, Брант, поставлявший для России ружья, посещал Матвеева тайком, и едва не был убит за это шведами. Когда Петр намеревался сделать Штатам предложение, чтобы они взяли в свою службу из Архангельска 4000 матросов, Матвеев заметил: «им то зело не надобно, чтоб наш народ морской науке обучен был».

 

Кроншлот при Петре Великом.

С гравюры того времени.

 

         На выгодное для России посредничество Нидерландов при заключении мира между Швециею и Россиею, как полагал Матвеев, нельзя было надеяться. «Могут ли», спрашивает последний в письме к царю, «Англия и Штаты стараться о вашем интересе или прибыточном мире и сами отворить дверь вам ко входу в Балтийское море, чего неусыпно остерегаются, трепещут великой силы вашей не меньше как и француза... Англичан и здешних прямое намерение, чтоб не допустить вас иметь какую-нибудь пристань на Балтийском море; отнюдь не хотят и слышать такого соседства ближнего. Хотя они ласковыми лицами поступают, только их сердце николи не право пред вами». Всеми способами, но безуспешно, Матвеев доказывал голландцам, что от русской гавани на Балтийском море им могут быть только одни выгоды и что маленький русский флот назначается только для обороны этой гавани, а не для утверждения русского владычества на море.[98]

 

Фельдмаршал Огильви.

С гравированного портрета того времени.

 

         Такие же вести приходили из Вены, где Паткуль узнал от министров, датского и бранденбургского, что английский и голландский министры, а также и ганноверский двор стараются всеми силами помешать сближению Австрии с Россиею и во всех разговорах с императорскими министрами выставляют им на вид, как опасно увеличение могущества царя.[99]

         При таких обстоятельствах, Петру оставалось прежде всего надеяться на себя и успех русского оружия, и во вторых, рассчитывать на разлад между европейскими державами. Можно было воспользоваться антагонизмом между Австрию и Пруссиею, соперничеством между Англиею и Франциею, ненавистью между Ганноверским домом и Пруссиею. Всякая борьба на западе Европы могла быть выгодною для царя; недаром Петр в письме к Апраксину от 5-го июня 1702 года, говоря о начале войны за испанское наследство, заметил: «дай Боже, чтоб затянулась».[100] Чем более внимание Европы было обращено на чрезмерное могущество короля Людовика XIV, тем удобнее Россия могла стремиться дальше на пути к морю и достигнуть желанной цели.

         Такого рода положение дел придавало особенное значение попытке короля Людовика XIV сблизиться с Петром.

         Когда в феврале 1701 года происходило в Биржах свидание между Петром и королем Августом, при последнем находился чрезвычайный французский посланник дю-Герон, который имел аудиенцию у царя. Петр при этом случае выразил дю-Герону свое уважение к особе короля и желание соединиться с ним теснейшими узами дружбы; в течение беседы царь заметил, что надобно несколько поумерить спесь Генеральных Штатов, так как они забывают свое место, желая стоять наравне с первейшими государями и вмешиваться во все европейские дела и пр.

         В январе 1702 года дю-Герон имел свидание с русским посланником в Варшаве. При этом случае последний жаловался на императора, на Англию и Голландию, а также и на короля Августа. Далее, было высказано желание, чтобы Людовик доставил царю возможность завладеть каким-либо портом Балтийского моря; лишь только царь будет обладать таким портом, то вскоре построит столько кораблей, что в непродолжительном времени одни только подданные его и французского короля будут производить торговлю в Балтийском море, другие же народы будут устранены и пр.

         Также и с Паткулем, около этого времени вступившим в русскую службу, дю-Герон имел свидания, при которых Паткуль заявил, что царь желает заручиться дружбою короля Людовика XIV, что Россия могла бы доставить Франции казаков для того, чтобы произвести диверсию со стороны Трансильвании в борьбе Людовика XIV с Австриею, что царь, в случае революции в Польше, готов содействовать возведению на польский престол принца французского дома и т. п. Далее, Паткуль говорил, что царь весьма недоволен королем Августом, императором, англичанами и голландцами, что он теперь лучше узнал курфюрста бранденбургского и стал о нем совершенно другого мнения и пр.

         Людовик XIV, желая воспользоваться таким расположением царя, решил отправить в Москву дипломата Балюза, в конце 1702 года.[101] В инструкции Балюзу было вменено в обязанность возбуждать всеми средствами гнев царя против императора, бранденбургского курфюрста, англичан и голландцев.[102]

         Пребывание Балюза в Москве сильно не понравилось в особенности голландцам, предложившим посредничество между Швециею и Россиею именно с целью ослабить подозреваемое французское влияние в России. Витзен прямо говорил Матвееву, что напрасно царь держит французского резидента в Москве; это шпион, который доносит обо всем не только своему двору, но и шведскому».[103] Также и Австрии сильно не понравилось появление Балюза в Москве, и Плейер не без удовольствия доносил императору, что Балюз играет там весьма скромную роль, что о нем никто не заботится и что он не может иметь никакого успеха.

         И действительно, Балюз не имел успеха. Переговоры его с Головиным не повели к заключению союза. В самых лишь общих выражениях говорилось о желании короля сблизиться с Петром. Оказалось, что Людовик XIV не столько имел в виду принять на себя какие-либо обязательства, сколько помешать доброму согласию между Петром и теми державами, с которыми в то время воевала Франция.[104]

         Одновременно с пребыванием Балюза в Москве, в Париже, с 1703 года, жил дворянин Постников без посланнического характера. Через него в России узнали, что французский двор «ласковую приклонность оказует шведам». Не мудрено поэтому, что Головин объявил в Москве Балюзу: «если царскому величеству вступить в бесполезный себе какой союз с Франциею, то бесславие себе только учинит и старых союзников потеряет, а утаить этого будет нельзя». Балюз в марте 1704 года выехал из Москвы. Вскоре узнали, что французские каперы схватили русский корабль «Св. Андрей Первозванный»; для улажения этого дела приехал в Париж, также без посланнического характера, Матвеев. Прием, оказанный русскому дипломату, не был особенно ласковым. Французы изъявили неудовольствие на безуспешное пребывание Балюза в Москве и жаловались на нерасположение Петра к Франции. «Швед здесь в почитании многом и дела его», доносил Матвеев из Парижа. В выдаче русского корабля ему отказали. «Дружба здешняя, чрез сладость комплиментов своих бесполезная, в прибыльном деле малой случай нам кажет... житье мое здесь без всякого дела, считают меня более за проведовальщика, чем за министра». С обещанием готовности Франции в будущем, после окончания войны, заключить торговый договор с Россиею, Матвеев в октябре 1706 года выехал из Парижа.[105]

         На Польшу во все это время была плохая надежда. Недаром русский посланник постоянно жаловался и на короля Августа, и на его министров, отличавшихся недобросовестностью, легкомыслием, расточительностью. К тому же, саксонско-польские войска действовали неуспешно и были разбиты шведами при Клиссове (19-го июля 1702 года). Скоро после этого Карл XII занял Краков. Началось отступление Августа, которое повело к заключению Альтранштетского мира. Долгорукий жаловался, что в Польше нет денег для продолжения войны, но что Август тратил большие суммы на польских дам, своих метресс, на оперы и комедии; далее Долгорукий доносил, что многие в Польше держат «факцыю неприятельскую», что разные лица за деньги служат шведским интересам и что «в самой высокой персоне крепости немного». «Бог знает», писал он между прочим, «как может стоять польская республика; вся от неприятеля и от междоусобной войны разорена в конец, и, кроме факций себе на зло, иного делать ничего на пользу не хотят. Только бы как ни есть их удерживать от стороны неприятельской, а нам вспоможения от них я никакого не чаю» и пр. О поляках он писал далее: «они не так озлоблены на неприятеля, как давнюю злобу имеют к нашему народу, только явно за скудостью и несогласием не смеют. Хотят они на коней сесть, только еще у них стремен нет, не почему взлезть. Как бестии без разуму ходят, не знают, что над ними будет».[106]

         Неурядица в Польше повела к важной перемене. Король Август должен был удалиться в Саксонию. Станислав Лещинский сделался королем.

         Петр был доволен, что, по его выражению, «швед увяз в Польше». Тем успешнее он мог действовать в Лифляндии и Ингерманландии. Паткуль употреблял все средства склонить царя к отправлению войск в Польшу, однако Петр оставался верным своим предначертаниям занять берега моря и не обращал внимания на увещания Паткуля.

         Отношения России к Австрии в это время оставались холодными. Немедленно после Нарвской битвы возникла мысль обратиться к цесарю с просьбою о посредничестве для окончания войны со Швециею.[107] Однако во время пребывания русского посла Голицына в Вене он имел поводы к разным жалобам на цесарцев. Московское государство после Нарвского сражения в Вене не пользовалось никаким вниманием; к тому же в это время в Вене появилось сочинение Корба о России, возбудившее негодование русских, так как в этой книге, «Diarium itineris in Moscoviam», порядки Московского государства, образ действий царя, нравы народа — были выставлены в весьма невыгодном свете. «На нас смотрят теперь, как на варваров», писал Голицын Головину. В России считали, впрочем, без основания, императорского посла, Гвариента, автором этой книги. Головин потребовал от венского двора воспретить ее продажу и не дозволять нового издания. С тех пор дневник Корба сделался библиографическою редкостью.[108]

         Положение Голицына в Вене было печально: двор был занят испанскими делами и боялся шведского короля, который, как доносил Голицын, посредством подкупа действовал на имперских министров. В конце лета 1702 года явился в Вену Паткуль, представлявший, как опасны для Австрии шведская дружба и приращение шведского могущества, и предлагавший заключение союза между Россиею и Австриею. Кауниц объявил на это, что союз невозможен. Паткуль узнал от министров, датского и бранденбургского, что английский и голландский министры, а также ганноверский двор стараются всеми силами помешать сближению Австрии с Россиею и во всех разговорах с императорскими министрами выставляют им на вид, как опасно увеличение могущества царя и как искренно расположен Карл XII к Австрии. Натянутые отношения между императором и бранденбургским курфюрстом также затрудняли действия Паткуля в Вене. Таким образом, Паткуль, не достигнув цели, уехал из Вены, а Голицын не переставал жаловаться на неловкость своего положения, на алчность князя Кауница и на нерасположение императорского двора к России вообще.[109]

         И Англия не обнаруживала склонности к сближению с Россиею. В 1705 году в Москву приехал чрезвычайный английский посланник Уйтуорт для исходатайствования торговых выгод, заговорил было и о посредничестве, но тотчас же прибавил, что, по-видимому, у шведского короля нет никакой склонности к миру и поэтому он не может ничего предложить царскому величеству.

         В конце 1706 года в Англию был отправлен Матвеев для предложения союза. Ему поручили объявить, что царь готов послать войска свои, куда англичанам будет нужно, доставить материал на их флот и пр. Посол должен был объявить, как выгодно будет для англичан, когда Россия получит удобные пристани на Балтийском море; русские товары будут безопасно, скоро, несколько раз в год перевозиться в Англию, не так как теперь из Архангельска; русские товары станут дешевле, потому что балтийские пристани ближе от Москвы и других значительнейших городов, и водяной путь к ним удобный. Петр изъявил готовность обещать англичанам, что не будет содержать сильного флота на Балтийском море, но поручил Матвееву «о числе кораблей еще прежде времени не давать знать».

         В какой мере Петр ценил значение посредничества иностранных держав, видно из следующих обстоятельств.

         Когда Петр через барона Гюйсена узнал, что герцог Марльборо был готов содействовать видам царя, если ему дано будет княжество в России, он отвечал: «обещать ему из трех, которое похочет — Киевское, Владимирское или Сибирское, и ежели он учинит добрый мир, то с оного княжества по вся годы жизни ему непременно дано будет по 50 000 ефимков, також камень-рубин, какого или нет, или зело мало такого величества в Европе, также и орден св. Андрея прислан будет».

         Однако все эти старания не повели к желанной цели. Матвеев писал из Лондона: «здешнее министерство в тонкостях и пронырствах субтильнее самих французов: от слов гладких и бесплодных происходит одна трата времени для нас». Когда Матвеев решился просить герцога Марльборо, чтоб он, как честный человек, сказал прямо, без сладких обещаний, может ли царь чего-нибудь надеяться или нет, герцог рассыпался в обнадеживаниях и обещаниях всякого рода, но все это не заключало в себе никаких положительных результатов.

         Попытка склонить Голландию к посредничеству также осталась тщетною. В январе 1706 года, перед отъездом своим к войскам в Белоруссию, царь, будучи у голландского резидента фан-дер-Гульста, сказал ему: «эта война мне тяжка не потому, чтоб я боялся шведов, но по причине такого сильного пролития крови христианской; если, благодаря посредничеству Штатов и высоких союзников, король шведский склонится к миру, то я отдам в распоряжение союзников против общего врага (Франции) тридцать тысяч моего лучшего войска». И на это предложение, как на все подобные, делавшиеся прежде, Голландия отмолчалась.[110]

         После отступления короля Августа и заключения Альтранштетского мира царь предложил польскую корону Евгению Савойскому. Барон Гюйсен писал об этом предмете герцогу, находившемуся в Милане. Начались переговоры. Сначала и сам герцог, и император казались склонными к принятию предложения царя, однако решение дела затянулось, и вопрос этот оставался открытым.[111]

         Каковы были отношения к Пруссии, видно из следующего отрывка из письма Головкина к отправленному в Берлин Измайлову: «что же изволишь упоминать о обещании министрам денег и советуешь, дабы г. графа Вартенберга чем удовольствовать, то изволь ему, если что он учинит у своего короля к пользе его царского величества, обещать знатное число суммы — до ста тысяч ефимков». Однако и это не помогало.[112]

         Данию также тщетно старались увлечь снова в войну против Швеции, предлагая Дерпт и Нарву. В Копенгагене опасались перевеса Голландии и Англии и Карла XII и потому уклонялись от возобновления наступательного союза с Россиею.[113]

         Весною 1707 года через французского посла при Рагоци, Дезаллёра, сделано было предложение Людовику XIV быть посредником при заключении мира между Россиею и Швециею на том условии, чтоб Петербург оставался в руках России, за что Петр обещал Людовику свои войска, которые король мог употребить по своему желанию. Переговоры начались, но Карл XII отвечал, что согласится на мир только тогда, когда царь возвратит все завоеванное без исключения и вознаградит за военные издержки, что он, Карл, скорее пожертвует последним жителем своего государства, чем согласится оставить Петербург в руках царских.[114]

         Уступчивость Петра не могла не иметь пределов. В одном из наказов, писанных им в это время для русских дипломатов, было сказано: «по самой нужде, и Нарву шведу уступить, а о Петербурхе всеми мерами искать удержать за что-нибудь, а о отдаче оного ниже в мыслях не иметь».[115]

         Таково было положение России, когда был заключен Альтранштетский мир. Петр лишился на время своего союзника, Августа, оказавшего царю существенную услугу отвлечением внимания короля шведского от России. В то время, когда Карл «увяз в Польше» и даже отправился в Саксонию, Петр успел утвердиться на берегах Балтийского моря. Дальнейший успех России однако мог подлежать сомнению. Россия не пользовалась уважением в Европе, на нее смотрели свысока; доказательством тому служили: холодное обращение с русскими дипломатами в Западной Европе, невнимание к предложениям Петра, казнь Паткуля, находившегося на русской службе. Для того чтобы приобрести значение и вес в Европе, для обеспечения будущности Петербурга, было необходимо продолжение войны, одержание победы над шведами.

 

 

Военные действия до Полтавской битвы

 

         До 1705 года главною заботою Петра было: стать твердою ногою на берегах Балтийского моря. Сам он участвовал при завоевании устьев Невы, при занятии Дерпта и Нарвы. Ведение войны в Польше он предоставил другим. Затем, однако, он должен был обратить особенное внимание на польские дела, и, в апреле 1705 года отправился в Полоцк, где находилось русское войско в числе 60 000 человек.

         Это войско он разделил на две части под начальством двух фельдмаршалов, Шереметева и Огильви. Полководцы не ладили между собою. Довольно часто иностранцы, вступившие в русскую службу, жаловались на худое состояние войска, на недостаточное вооружение, на плохую военную администрацию.[116]

         Были неприятности и другого рода. В Полоцке Петр, при посещении одного монастыря, имел столкновение с униатами. Какое-то неосторожное выражение одного из них возбудило гнев царя. Он велел арестовать некоторых монахов, причем произошли убийства. Одного монаха повесили. В кругах католиков разнеслись слухи о страшной жестокости, с которою царь, будто, поступил при этом случае.[117]

         Царь, опасаясь перевеса шведов, предписал своим фельдмаршалам избегать сражений. Однако Шереметев, несмотря на увещания царя, вступил в битву и был разбить на голову при мызе Гемеуертсгофе, в Курляндии, 16-го июля 1705 года. Петр сам в сделанных им поправках к «Гистории Свейской войны» объяснял «сию потерку» таким образом, что фельдмаршал с кавалериею напал на неприятеля, не дождавшись прибытия пушек и пехоты, и что после первого удачного натиска на неприятеля русские начали грабить шведский обоз. Петр при этом случай жаловался на «старый обычай и на недостаток в дисциплине». В то же время, однако, он писал Шереметеву: «не извольте о бывшем несчастии печальны быть (понеже всегдашняя удача много людей ввела в пагубу), но забывать и паче людей ободрять».[118] Очевидно, русские сражались хотя и неудачно, но храбро, а к тому же немедленно после битвы они успели вступить в Митаву, так что вскоре могла быть занята вся Курляндия. Царь сильно сожалел о том, что ему из-за недостатка артиллерии не удалось отрезать Левенгаупта от Риги, куда отступали шведы. Из Митавы Петр писал князю Ромодановскому: «покорение Митавы великой важности: понеже неприятель от Лифлянд уже весьма отрезан, и нам далее в Польшу поход безопасен».[119]

         При всем этом Петр считал свое положение трудным. Ему очень хорошо было известно, что полководцы Огильви и Шереметев не отличались особенною опытностью или знанием дела. К тому же соперничество между Огильви и Меншиковым могло также повредить ходу военных действий. Каждую минуту можно было ожидать, что Карл XII, находившийся в то время в Варшаве и заставивший поляков признать Станислава Лещинского королем, обратит свое оружие против русских. В октябре 1705 года Петр в Гродно виделся с королем Августом, которому он поручил высшее начальство над армиями Шереметева и Огильви. Затем он отправился в Москву, где зимою получил известие о приближении Карла XII к Гродно. Петр был сильно встревожен этою вестью. «Лучше здоровое отступление», писал он, «нежели отчаемое и безызвестное ожидание». Далее он советовал, в случае опасности, сжечь магазины, пушки бросить в Неман «и лучше заботиться о целости всего войска, нежели о сем малом убытке».

         И в главной квартире, в Гродно, господствовало сильное смущение при вести о приближении шведского короля: мнения о мерах к отражению неприятеля расходились. К счастью, недостаток в съестных припасах принудил короля к отступлению. Между тем Петр сам спешил в Гродно. На пути туда он из Смоленска писал Головину в самом печальном состоянии духа: «мне, будучи в сем аде, не точию довольно, но ей и чрез мочь мою сей горести. Мы за бессчастьем своим не могли проехать к войску в Гродно». Военачальникам он опять вменил в обязанность действовать осторожно, отступать, хранить войско в целости, в случае крайней опасности пушки бросить и воду и пр.[120] Петра стала мучить мысль, что Карл сделает нападение на Москву. К тому же, его сильно встревожила весть о разбитии саксонского генерала Шуленбурга при Фрауштадте. Несколько русских полков, находившихся при саксонском войске, были уничтожены. В раздражении царь говорил об измене и вновь советовал избегать сражения. Особенно подробно он указывал, каким образом отступление должно быть устроено в глубочайшей тайне и какие меры могут быть приняты для спасения войска.[121]

 

Малороссийский полковник Петровского времени.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русского войска».

 

         Так как Огильви не соглашался с царем в необходимости отступления, то Петр, после подробных объяснений с фельдмаршалом, поручил главное начальство Меншикову, который в это время уже пользовался совершенным доверием государя. Во все это время Петр оставался в мрачном состоянии духа и развеселился не раньше, как весною 1706 года, когда мог отправиться в Петербург.

 

         Отступление русских совершилось благополучно. Карл не мог преследовать их и отправился в Саксонию. Тогда Петр поспешил в Киев, где летом 1706 года заложил крепость у Печерского монастыря. Отсюда он отправился в Финляндию, где, впрочем, попытка осаждать Выборг оказалась безуспешною, так что Петр вскоре возвратился в Петербург. Тем временем Меншикову удалось разбить шведов при Калише (18-го октября 1706 года). Король Август, несмотря на то, что в это время уже были постановлены условия мира, заключенного несколько позже в Альтранштете, участвовал в этом сражении. Меншиков писал царю: «такая была баталия, что радостно было смотреть, как с обеих сторон регулярно бились, и зело чудесно видеть, как все поле устлано мертвыми телами! Поздравляю вас преславною викториею и глаголю: виват! виват! виват! дай Боже и вперед вашему оружию такое счастие»! Петр в Петербурге три дня праздновал победу, а Шафиров доносил ему из Москвы, что «иноземные посланники в превеликом удивлении», прибавляя: «вчера я угощал их обедом: так были веселы и шумны, или, промолвя, пьяны, что и теперь рука дрожит. Посланники английский и датский думают, что эта победа даст иной оборот делам: говорят, что смелее станут поступать против шведа, потерпевшего такой урон, какого еще никогда не было. Прусский также радостен, особливо потому, что оправдались слова его королю: русские имеют уже изрядное войско и без дела не будут» и пр.[122] И из донесения Плейера к императору видно, что это событие произвело глубокое впечатление на современннков.[123]

         Скоро после этого была получена неприятная весть о заключении Альтранштетского мира, об успехах шведского оружия в Саксонии. Август должен был отказаться от польской короны и от союза с Петром. Василия Лукича Долгорукого, однако, он уверял, что заключил мир видимый, чтобы спасти Саксонию от разорения, а как только Карл выйдет из его владений, так он тотчас нарушит этот мир и заключит опять союз с царем. В Москве господствовало сильное негодование на Августа. Плейер писал, что при известии об Альтранштетском мире все упали духом, что раздражение против немцев грозит государству и обществу страшною опасностью, что можно ожидать кровопролития и пр.[124]

Взятие Нарвы в 1704 году.

Гравюра Паннемакера в Париже по картине профессора Коцебу.

         В Саксонии находилось довольно значительное количество русских войск. Спрашивалось: какая постигнет их судьба после заключения мира между Августом и Карлом? В тесной связи с этим вопросом состояла катастрофа Паткуля. В качества русского дипломата он старался действовать в интересах Петра. При решении вопроса о русском войске в Саксонии обнаружилась сильная ненависть между саксонскими и польскими государственными людьми. Петр нуждался в этих войсках для ведения войны в Польше. Для достижения желанной цели, переведения русских войск в Польшу, Паткуль заключил с имперским посланником в Дрездене договор, в силу которого русские войска, находившиеся в Саксонии, на один год вступили в службу императора. Разногласие между саксонскими министрами и Паткулем при этом случае повело к арестованию последнего. Русское правительство протестовало против задержания Паткуля, однако царь не был в состоянии спасти его. Паткуля передали шведским комиссарам; его повезли в калишское воеводство, в местечко Казимерж, и отдали под суд. В октябре 1707 года его колесовали.

         В это время Петр принимал меры, готовясь к решительной встрече со шведским войском. Он понимал, что система отступления в конце концов окажется невозможною, что ранее или позже нужно будет решиться на отважную битву.

         В декабре 1706 года он вместе с Шереметевым, Меншиковым, Долгоруким и Головкиным находился в Жолкве. При переговорах с поляками, недовольными торжеством Карла над Августом, снова была высказана мысль об уступке Малороссии Польше. Приходилось действовать подкупом на некоторых польских вельмож для устранения этой мысли. Далее, нужно было заботиться о восстановлении некоторого порядка в Польше, служившей театром войны в продолжение нескольких лет и страшно пострадавшей от насилия шведских, саксонских, русских и собственных войск. При ничтожности авторитета короля Станислава Лещинского, распоряжение польскими делами было предоставлено большею частью царю. Особенно важные услуги оказывал в это время Петру опытный делец Емельян Украинцев, которому Малороссия и Польша были хорошо знакомы с ранних лет и который теперь ловко и успешно поддерживал сношения с влиятельными вельможами, вел переговоры о субсидиях и пр.

         Из писем царя к разным лицам видно, что он считал свое положение чрезвычайно опасным. Одно из этих писем подписано: «печали исполненный Петр». Старания его побудить или принца Евгения Савойского, или Якова Собесского, или семиградского князя Рагоци к принятию из царских рук польской короны для того, чтобы иметь после Августа нового союзника, оставались тщетными.

         Каждую минуту можно было ожидать возвращения Карла XII в Польшу. На этот случай Петр принимал разные меры, давал приказания, причем, однако, в стране, где, по его выражению, все дела шли «как молодая брага», на каждом шагу встречал затруднения. Опять он, главным образом, хотел пока ограничиваться одною обороною. В начале 1707 года он писал Апраксину: «уже вам то подлинно известно, что сия война над одними нами осталась: того для ничто так надлежать хранить, яко границы, дабы неприятель или силою, а паче лукавым обманом, не впал и внутреннего разорения не принес». Поэтому он распорядился, чтобы всюду были спрятаны все съестные припасы, чтобы везде население приготовилось к удалению в леса и болота, к уведению скота и пр. Далее, были приняты меры для окончания постройки киевской крепости, для сооружения шанцев у Днепра, палисад в разных местах и т. п.[125]

         Карл XII не спешил походом в Россию. Была даже одно время надежда, что он завязнет в Германии так же, как прежде увяз в Польше. Но в августе 1707 года шведское войско двинулось из Саксонии. Оно имело отличный вид, было обмундировано и вооружено как нельзя лучше. В голове Карла явились самые смелые планы: он говорил, что заключит мир с Россией по-саксонски; он хотел свергнуть Петра с престола и на его место возвести принца Якова Собесского! Карл надеялся, что ему много поможет существовавшее среди русских неудовольствие на Петра. Еще в конце 1706 года он сказал императорскому посланнику, что скоро хочет навестить варваров в Москве, а в осаде других городов времени терять не будет, надеясь обойтись и без того, потому что в Москве многие князья ему преданы.

         В то же время, однако, барон Гюйсен писал из Вены, что шведы идут нехотя, сами говорят, что совсем отвыкли от войны после продолжительного покоя и роскошного житья в Саксонии: поэтому некоторые предсказывают победу Петру, если он вступит с Карлом в битву; другие говорят, что будет менее славы, но более безопасности, если царь выведет свои войска из Польши, и будет уменьшать силы неприятельские частными стычками, внезапными наездами казацкими и разными военными хитростями.

         Петр, после военного совета, распорядился, чтоб в польских владениях отнюдь не вступать с неприятелем в генеральную баталию, а стараться заманивать его к своим границам, вредя ему при всяком удобном случае, особенно при переправах через реки.[126]

         Нельзя удивляться тому, что Петр в это время находился в некотором волнении и не вполне надеялся на успех. В письмах его к разным лицам заметна раздражительность. Именно в это время его тревожил казацкий бунт на Дону, а к тому же приходилось сражаться с неприятелем, который многими считался непобедимым.

 

Малороссийский казак Петровского времени.

С рисунка, находящегося в «Описании одежд и вооружений русского войска».

 

         Четыре месяца Карл простоял на левом берегу Вислы. Шведы обращались с населением Польши бесчеловечно и возбудили против себя общую ненависть. В самые сильные морозы, в конце декабря 1707 года, наконец, шведы двинулись дальше, войско страшно страдало от стужи; отовсюду сельское население нападало на шведов и убивало многих солдат. Строгие наказания за подобные поступки лишь усиливали общее негодование.

         Сначала можно было ожидать, что Карл обратится к северу. Петр, находившийся в начале 1708 года в Гродно, распорядился защитой Пскова и Дерпта. Опять, как и в 1705 году, можно было ожидать столкновения между русскими и шведскими войсками в Гродно. Туда действительно и спешил Карл с 800 человек конницы, узнав, что царь в Гродно. 26-го января он беспрепятственно вошел в город, два часа спустя после отъезда из него Петра. Царь снова предпочел отступление отважному движению вперед, принимая разные меры для сохранения в целости войск. К тому же, он в это время был болен лихорадкою. Удалившись в свой «парадиз», Петербург, он писал оттуда Меншикову с просьбою не вызывать его к участию в военных действиях без крайней необходимости. «А сам, ваша милость, ведаешь», сказано в этом послании, «что николи я так не писывал; но Бог видит, когда мочи нет, ибо без здоровья и силы служить невозможно; но ежели б недель пять или шесть с сего времени еще здесь побыть и лекарства употреблять, то б надеялся, с помощию Божиею, здоров к вам быть. А когда необходимая нужда будет мне ехать, изволите тогда послать ставить подводы, понеже о времени том вы можете лучше ведать, нежели здесь».[127]

         Так как Петр считал вероятным нападение Карла на Москву, то распорядился об укреплении не только столицы, но и окрестных городов, Серпухова, Можайска, Твери. В Москве были приняты меры для строжайшего надзора за всеми жителями, в особенности за иностранцами; все сословия должны были участвовать в работах над укреплениями; всем приказано быть готовыми или к бою, или к немедленному отъезду из Москвы. В столице, в особенности между людьми, не сочувствовавшими царю, господствовало уныние. Царевич Алексей, имевший от царя поручение руководить оборонительными работами Москвы, советовал своему духовнику, Якову Игнатьеву, заблаговременно подумать о своей личной безопасности: «будет войска наши, при батюшке сущия, его не удержать», писал царевич, «вам (жителям Москвы) нечем его удержать; сие изволь про себя держать, и иным не объявлять до времени, и изволь смотреть места, куда-б выехать, когда сие будет».[128]

         Между тем, Карл должен был бороться с разными затруднениями. Вторгаясь в Россию во время распутицы и разлива рек, он лишь с величайшим трудом мог двигаться дальше, на каждом шагу претерпевая недостаток в продовольствии войска. На Березине русские под командою Шереметева и Меншикова берегли переправу и 5-го июля в местечке Головчине произошла битва. Русские дрались упорно, но должны были отступить. Победа дорого стоила шведам, хотя и это сражение обыкновенно считается доказательством воинских способностей шведского короля.[129]

Сражение при деревне Лесной, в 1708 году.

Гравюра Клосса в Штутгарте по картине профессора Коцебу.

План Петербурга в 1705 году.

Со снимка, приложенного к «Истории Петра Великого» Устрялова.

Острова: А. Петербургский. — B. Адмиральтейский. — C. Васильевский. — D. Крес­тов­ский. — E. Мишин. — F. Каменный. — G. Аптекар­ский. — H. Козий. — I. Пет­ров­ский. — K. Рыбный. — L. Овечий. — M. Кус­тарные. — N. Каменный.

Реки: A. Нева.  — B. Малая Нева. — C. Большая Нева. — D. Малая Невка. — a. Фонтанка. — b. Мья. — c. Большая Охта. — d. Черная. — e. Черная. — f. Карповка. — g. Ждановка. — h. Глухая. — i. Пряжка. — k. Таракановка. — l. Глухая.

В крепости: I. Бастион Государев. — II. Нарышкина. — III. Трубецкого. — IV. Зотова. — V. Го­ловина. — VI. Меншикова. — 1. Церковь Св. Петра и Павла. — 2. Дом коменданта. — 3. Дом плац-майора. — 4. Гауптвахта. — 5. Цейх­гауз. — 6. Провиантские магазины. — 7. Подъемный мост.

На Петербургском острове: 1. Кронверк. 2. До­мик Петра. — 3. Дом Меншикова. — 4. Торговые

ряды. — 5. Первоначальная биржа. — 6. Австерия. — 7. Дом чиновников и частных лиц. — 8. Домики и шалаши рабочих.

На Аптекарском острове: 9. Русские батареи, построенные в 1705 г.

На Каменном острове: 10. Шведские батареи 1705 г.

На Васильевском острове: 11. Батарея. — 12. До­мик. — 13. Мельница.

На Адмиралтейском острове: 14. Адмиралтейство. — 15. Дом чиновников и служителей морского ведомства. — 16. Дом иностранцев. — 17. Ла­герь.

При Фонтанке: 18. Деревня Калинкина или Кальюла. — 19. Деревня Камеиоки. — 20. Деревня Метилле. — 21 и 22. Отдельные избы.

При Большой Неве: 23. Отдельные домики. — 24. Крепость Ниеншанц. — 25. Батареи. — 26. Развалины шведских укреплений. — 27-29. Рыбачьи домики. — 30. Объезжий дом таможенных надсмотрщиков.

 

 

         После битвы при Головчине русские не могли препятствовать занятию Могилева Карлом. Однако в это время в шведском войске начали ощущать недостаток в военных снарядах и припасах. Шведы с нетерпением ждали прибытия Левенгаупта из Лифляндии с обозом и артиллериею. Не дождавшись соединения с Левенгауптом, Карл пошел дальше, в направлении к Мстиславлю, и 29-го августа встретился с русскими у местечка Доброго. Сам царь, прибывший к армии, участвовал в битве. Русские и здесь были принуждены к отступлению, однако сражались храбро, так что Петр был чрезвычайно доволен своим войском. Об исходе дела царь так уведомлял своих: «я, как почал служить, такого огня и порядочного действия от наших солдат не слыхал и не видал (дай Боже и впредь так!) и такого еще в сей войне король шведский ни от кого сам не видал. Боже! не отыми милость свою от нас вперед».[130] В веселом расположении духа Петр писал 31-го августа Екатерине и Анисье Кирилловне Толстой: «матка и тетка, здравствуйте! Письмо от вас я получил, на которое не подивите, что долго не ответствовал; понеже пред очми непрестанно неприятные гости, на которых уже нам скучило смотреть: того ради мы вчерашнего дня резервувались и на правое крыло короля шведского с семью баталионами напали и по двочасном огню оного с помощию Божиею с поля сбили, знамена и прочая побрали. Правда, что я, как стал служить, такой игрушки не видал; однако, сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцевали; однако ж, больше всех попотел наш полк» и пр.[131]

 

Князь Александр Данилович Меншиков.

С портрета, принадлежащего князю В.А. Меншикову.

 

         Главный результат похода 1708 года заключался в том, что русские не допустили Карла XII соединиться с Левенгауптом. Карл двинулся в Украйну с большими надеждами; он рассчитывал на союз с малороссийскими казаками и считал возможным действовать заодно с крымским ханом против России.

         Левенгаупт, не успевший соединиться с королем, остался на жертву русских. Две реки, Днепр и Сожа, отделяли его от главной шведской армии, и между этими реками стоял царь. Шведы были настигнуты русскими 27-го сентября, недалеко от Пропойска, при деревни Лесной. 28-го в час пополудни начался кровавый бой и продолжался до вечера. Левенгаупт был разбит на-голову и успел привести к королю лишь остаток своего отряда, и то без всяких запасов. Битва эта произвела глубокое впечатление и на шведов, лишив их прежней самоуверенности. Петр писал в «Гистории Свейской войны»: «сия у нас победа может первою назваться, понеже над регулярным войском никогда такой не бывало; к тому ж, еще гораздо меньшим числом будучи пред неприятелем. И по истине оная виною всех благополучных последований России, понеже тут первая проба солдатская была и людей, конечно, ободрила, и мать Полтавской баталии, как ободрением людей, так и временем, ибо по девятимесячном времени оное младенца счастие произнесла». 28-го сентября 1711 года Петр, находясь в Карлсбаде, в письме к Екатерине вспомнил о «начальном дне нашего добра»,[132] — ясный намек на значение битвы при Лесной.

 

 

Мазепа

 

         Когда царь Алексей Михайлович около середины XVII века, еще до окончательного решения малороссийского вопроса, совершил поход в Лифляндию, одержал целый ряд побед и взял несколько городов — беспорядки в Малороссии, — а именно измена гетмана Выговского, — лишили его результатов удачных действий в шведской войне и принудили заключить невыгодный Кардисский мир.

         То же самое могло случиться и при Петре Великом, если бы расчет Карла XII, надеявшегося на бунт в Малороссии, оказался верным.

         Во все время царствования Петра в Малороссии не прекращалось брожение умов. Особенно недовольны были казаки.[133] Со времен Богдана Хмельницкого страна находилась в постоянном колебании. Население не было расположено в пользу Московского правительства, не желало более тесной связи с Россиею, старалось сохранить во всех отношениях прежнюю вольность. Гетман не всегда охотно подчинялся распоряжениям и указам центральной власти, и личные выгоды и политические убеждения гетмана иногда не соответствовали желаниям царя. К тому же, не было недостатка в разных поводах к разладу внутри страны, между различными сословиями, враждебными одна другой партиями. Демократическо-казацкий элемент, имевший свое средоточие в Запорожской Сечи, сталкивался с монархическими и бюрократическими приемами гетмана; горожане и войско часто враждовали между собою; были люди, мечтавшие об обеспечении своих личных выгод союзом с Польшею; другие желали действовать заодно с крымским ханом. Таким образом, внутри Малороссии не прекращалась неурядица, иногда доходившая до междоусобия. При таких обстоятельствах в случае какого-либо кризиса, какой-либо крайней опасности на Малороссию была плохая надежда. О «шаткости», о «непостоянстве» Малороссии не раз была речь со времени Богдана Хмельницкого до эпохи Петра. Выговский, на которого надеялось Московское правительство, изменил ему. Самойлович, бывший сторонником Москвы, был лишен гетманства и, как кажется, без основания, считался изменником. Мазепа долгое время казался вполне добросовестным представителем царских интересов; измена его могла дорого обойтись московскому правительству.

         Положение гетмана во время Северной войны было чрезвычайно тяжело. В Малороссии не прекращался ропот на постоянные жертвы, требуемые войною. Каждую минуту в Малороссии можно было ожидать бунта.

         Мазепа не мог не задать себе вопроса: на чьей стороне бòльшая вероятность победы? От решения этого вопроса зависел образ действий гетмана. Предположение, что не Петр, а Карл останется в выигрыше, заставило Мазепу изменить России. В этом взгляде умного, опытного, действовавшего не по какому-либо минутному увлечению, а по холодному расчету гетмана заключается самое ясное доказательство страшной опасности, в которой находился Петр. Мазепа ошибался: будущность принадлежала не Карлу, а Петру. Если бы Полтавская битва кончилась победою шведского короля, образ действий Мазепы считался бы героическим подвигом, целесообразным средством освобождения Малороссии от московского ига, поступком, свидетельствовавшим о политических способностях гетмана. В нравственном отношении его образ действий нисколько не отличался от образа действий молдавского господаря Кантемира, двумя годами позже заключившего такую же сделку с Петром, какую заключил Мазепа с Карлом XII. Мазепа окончил свою карьеру сообразно с общим ее характером. Бывши рабом Польши, подданным султана, вассалом царя, он, соединившись со шведским королем против России, мечтал о самостоятельности. В ту самую эпоху, когда развитие понятия о великих державах уничтожало возможность дальнейшего существования множества мелких государств, гетман надеялся напрасно спасти какую-нибудь самостоятельность для Малороссии. Подобно тому, как Паткуль обманулся в подобных же расчетах относительно Лифляндии, и Мазепа жестоко ошибался в отношении к Малороссии. Промах, сделанный гетманом при оценке сил и средств, которыми располагали Карл и Петр, не заслуживает упрека. Никто не мог в то время предвидеть исхода Полтавской битвы.

 

Иван Степанович Мазепа.

С портрета, принадлежащего Академии Художеств.

 

         По мнению многих, уже гораздо раньше нельзя было вполне надеяться на Мазепу. При агитации польских эмиссаров, постоянно находившихся в Малороссии, при тайных сношениях малороссиян с крымским ханом Мазепа не раз уже оказался более или менее компрометированным. Однако иногда он действовал весьма решительно против недоброжелателей Москвы, доносил на них властям, выдавал тех, которые делали ему преступные предложения, и вообще показывал вид безусловной преданности царю.

         В 1705 году, когда Мазепа стоял лагерем под Замостьем, к нему явился какой-то Францишек Вольский с тайными предложениями от короля Станислава Лещинского. Мазепа велел арестовать и пытать Вольского, а прелестные письма Станислава отослал к царю, которому при этом доносил: «уже то на гетманском моем уряде четвертое на меня искушение, не так от диавола, как от враждебных недоброхотов, ненавидящих вашему величеству добра, покушающихся своими злохитрыми прелестями искусить мою неизменную к вашему величеству подданскую верность... Первое от покойного короля польского, Яна Собесского... второе от хана крымского... третье от донцов раскольников... а теперь четвертое искушение от короля шведского и от псевдо-короля польского, Лещинского... И я, гетман и верный вашего царского величества подданный, по должности и обещанию моему, на божественном евангелии утвержденному, как отцу и брату вашему служил, так ныне и вам истинно работаю, и как до сего времени во всех искушениях, аки столп непоколебимый и аки адамант несокрушимый пребывал, так и сию мою малую службишку повергаю под монаршеские стопы». Немного позже, однако, беседуя с некоторыми представителями партии недовольных, Мазепа говорил: «какого же нам добра впредь надеяться за наши верные службы? другой бы на моем месте не был таким дураком, что по сие время не приклонился к противной стороне на такие пропозиции, какие присылал мне Станислав Лещинский».

         Затем Мазепа завязал сношения с княгинею Дольскою, сделавшеюся посредницею между ним и Станиславом Лещинским. С нею он переписывался посредством цифирной азбуки. То он, в беседе с друзьями, издевался над княгинею и ее внушениями, то казался склонным следовать ее советам и верил ее рассказам о разных интригах, направленных против него со стороны царя и его сотрудников. Так, например, он узнал, что Меншиков желает сделаться малороссийским гетманом, и это известие сильно раздражило его.

         В это время усиливалось общее неудовольствие в Малороссии. Постройка Киевопечерской крепости, рекрутчина, чрезмерные налоги и подати, ограничение прежней вольности — все это заставляло недовольных надеяться на Мазепу и его готовность к измене. Ежедневно он слышал жалобы на москвитян; весьма часто полковники умоляли его избавить Малороссию от московского ига так же, как когда-то Богдан Хмельницкий избавил ее от польского. Однако Мазепа держал себя осторожно, медлил решением, участвовал в военных действиях против шведов, побывал у царя в Жолкве, где присутствовал в заседаниях военного совета.

         Когда к нему приехал иезуит Заленский с предложениями перейти на сторону Карла и Станислава Лещинского, он не задержал его и не отправил к царю.

 

Изображение гетмана Мазепы,

находящееся на аллегорической гравюре дьякона Мишуры, 1706 г.

 

         16-го сентября 1707 года в Киеве Мазепа получил вместе с письмами от княгини Дольской и письмо от Станислава Лещинского. Всю ночь провел он в раздумье и, наконец, решил перейти на сторону Карла и Станислава Лещинского. В присутствии своего писаря, Орлика, он клялся, что делает это не для приватной пользы, не для каких-нибудь прихотей, но для всего войска и народа малороссийского. Орлик на это заметил: «ежели виктория будет при шведах, то вельможность ваша и мы все счастливы, а ежели при царе, то и мы пропадем, и народ погубим». Мазепа отвечал: «яйца курицу не учат! Или я дурак, прежде времени отступить, пока не увижу крайней нужды, когда царь не будет в состоянии не только Украйны, но и государства своего от потенции шведской оборонить». Таким образом, и тогда еще Мазепа предоставлял себе действовать сообразно с обстоятельствами. Станиславу Мазепа отвечал, что пока не может предпринять ничего решительного, обещая, однако, в то же время не вредить ни в чем интересам Станислава и войскам шведским.

         Эти сношения не могли оставаться тайною. Двусмысленное поведение Мазепы решился разоблачить перед царем генеральный судья Кочубей, дочь которого находилась в близких сношениях с гетманом.

         В сентябре 1707 года в Преображенский приказ явился монах, который, по поручению Кочубея, личного недоброхота Мазепы, донес о намерении гетмана передаться на неприятельскую сторону. Доносу этому не придали никакого значения, и он не имел последствий. Тогда Кочубей, в начале 1708 года, отправил другого доносчика, полковника Искру, с подробным изложением всех обстоятельств измены Мазепы.

 

Леонтий Васильевич Кочубей.

С портрета, принадлежащего княгине Е.П. Кочубей.

 

         Петр до того верил в преданность гетмана, что сообщил ему о доносе, сделанном Кочубеем и Искрой. Доносчики были арестованы и подвергнуты допросу. Кочубей поддерживал свои обвинения, и сверх того представил думу, сочиненную будто бы Мазепою. В этой думе выражалось сетование на печальное положение Малороссии.

         Доносчиков пытали; не выдержав пытки, они отреклись от своих показаний и объявили, что подали статьи и словесно доносили по злобе гетмана и все затеяли ложно. Их казнили близ Киева.

         Таким образом, чрезмерное доверие царя к Мазепе и безрассудное варварство тогдашних приемов уголовной практики отдалили на некоторое время катастрофу Мазепы. Он остался цел и невредим и мог по-прежнему сообразовать свои действия с обстоятельствами.

         Не долго, однако, можно было медлить решением. Летом 1708 года Карл XII вступил в Малороссию. Ему казалось легкою задачею довести общее раздражение, господствовавшее в этой стране, до открытого бунта. Шведский генерал Левенгаупт, в воззваниях ко всем жителям Украйны, проповедовал необходимость отложиться от царя, свергнуть ненавистное московское иго.[134]

         Узнав о приближении Карла, Мазепа сказал: «дьявол его сюда несет! все мои интересы превратит и войска великороссийские за собою внутрь Украины впровадит на последнюю оной руину и на нашу погибель».

         Петр, не переставая верить в преданность гетмана, давал ему разные поручения, приказывал наблюдать затем, чтобы не было никакой подсылки от неприятеля прелестных листов и т. п. Вместе с тем, царь звал гетмана в главную квартиру. Мазепа не поехал, извиняясь старостью, болезнию, но уверяя царя в своей преданности. В то же время у него происходили совещания с полковниками о положении дел, о соединении со шведским королем. И тут Мазепа предоставлял исключительно себе право определить время, когда нужно будет приступить к крайним мерам. «Сам я знаю, когда посылать к шведскому королю», говорил он.

         К царю и Меншикову Мазепа отправлял письма с объяснениями, почему ему нельзя двинуться из Малороссии. Повторяемое Меншиковым приглашение немедленно явиться в главную квартиру начало беспокоить гетмана. Он боялся, что его хотят приманить и возобновить дело Кочубея, или что узнали подробно о его сношениях со Станиславом Лещинским и Карлом. Он дал знать Меншикову о тяжкой, предсмертной болезни своей и об отъезде из Батурина в Борзну для соборования маслом от киевского архиерея. В то же время он сообщил в главную квартиру Карла XII о том, как обрадованы малороссияне пришествием королевского войска, и просил протекции Карла и освобождения от тяжкого ига московского.

         Между тем, известие о мнимой опасной болезни Мазепы беспокоило Меншикова. Он пожелал самолично увериться в положении дел и спешил в Малороссию для свидания с гетманом. Узнав, вместо приближения шведов, о неожиданном приезде Меншикова, Мазепа должен был думать о спасении и бежал в шведский лагерь. Здесь он торжественно на Евангелии присягал, что для общего добра целой отчизны и войска запорожского принял протекцию короля шведского.

Факсимиле письма Петра I к Татищеву.

Her

Как вам сие письмо дойдет тогда пришлите корабельного плотника не мешкав сюда также чтоб три шмака которые побольше сделаны не отложено конечно от сего числа в 8 или 9 дней на воде б были и мачты поставлены чтоб в конце сего месяца вышли совсем на озеро конечно учинить по сему.

                 С олонецкой верфи.          Piter.

                 Августа в 12 день 1703.

         Меншиков, узнав еще в дороге об измене Мазепы, сделал тщетную попытку перехватить его на пути в шведский лагерь. 26-го октября 1708 года он писал царю между прочим: «советую, что при таком злом случае надлежит весьма здешний простой народ утвердить всякими обнадеживаниями чрез публичные универсалы», уверяя в то же время, что «в подлом народе никакого худа ни в ком не видать». В своем ответе царь сознавался в том, что «никогда не чаял злого случая измены гетманской». В царских универсалах к малороссиянам указывалось на целый ряд притеснений, чинимых им Мазепою. В письме царя к Апраксину сказано: «новый Иуда, Мазепа, 21 год был в верности мне, ныне при гробе стал изменник и предатель своего народа».

         Однако и Мазепа, в свою очередь, обратился с призывами к малороссиянам, выставляя на вид нарушение прежних прав их московским правительством и указывая на «тиранское иго», на намерение царя превратить казаков в драгунов и солдат и поработить себе народ навеки. Зато Мазепа называл Карла XII «всегдашним, всемогущим заступником обидимых, любящим правду, ненавидящим лжи», и выразил надежду, что шведы успеют спасти Малороссию от неволи и сохранить ей прежние права. «Спешите», сказано в конце манифеста, «в Батурин, дабы не попался он в московские руки».

         Сбылось именно то, чего опасался Мазепа. Недаром Петр высоко ценил ловкость и силу воли Меншикова. Он поручил ему немедленно занять Батурин. 31-го октября Меншиков пришел с отрядом войска к этому городу. Гарнизон не пожелал вступить в переговоры о сдаче, и поэтому Батурин был взят штурмом и сожжен.

         Катастрофа Батурина произвела весьма сильное впечатление. В руках царских находилась теперь богатая казна гетманская; большие запасы артиллерии и амуниции, хранившиеся в Батурине, были захвачены Меншиковым, а большой хлебный магазин сожжен. Шведы не явились на помощь; приверженцы изменившего царю гетмана ошиблись в оценке своих сил и средств, столица гетманская погибла; повсеместное восстание, на которое рассчитывал Мазепа, становилось невозможным. Украйна не хотела действовать заодно с гетманом. Быстрота действий Меншикова обрадовала царя, который писал своему другу, по получении известия о взятии города: «за радостное письмо вам зело благодарны, паче ж Бог мздовоздаятель будет вам».

         Петр отправился в Глухов для избрания нового гетмана; был выбран Скоропадский. Приехали в г. Киев митрополит Киевский с двумя другими архиереями, черниговским и переяславским, и торжественно предали Мазепу проклятию. То же самое было сделано и в Москве, в Успенском соборе, причем Стефан Яворский читал народу поучение про изменника Мазепу. В Глухове были казнены некоторые приверженцы гетмана.[135]

         Между тем и Петр, и Карл XII обратились к малороссиянам с манифестами. Царь говорил об измене Мазепы, обещал разные милости, указывал на образ действий шведского войска, которое всюду грабило церкви, убивало безоружных женщин и детей и пр. Карл говорил о намерении Петра ввести всюду католическую веру (!), указывал на вред нововведений царя и т. д.

         Однако универсалы шведского короля и «проклятого» гетмана не производили никакого действия; переход старого гетмана на шведскую сторону не принес Карлу никакой пользы: крестьяне всюду с недоверием и ненавистью относились к шведам.

         Военные действия начались еще зимою. Петр все еще желал избегнуть пока непосредственного столкновения с неприятелем, но, тем не менее, писал Апраксину: «не чаю, чтобы без генеральной баталии сия зима прошла, а сия игра в Божиих руках, и кто ведает, кому счастие будет?»

         Царь сильно опасался турок и сам поспешил отправиться в Воронеж и Азов, для принятия мер на случай объявления войны турками. Между тем, продолжавшиеся военные действия в Малороссии не имели значения.

         Об отчаянном положении Мазепы и о мере затруднений, с которыми боролись шведы, можно было судить по следующему обстоятельству. В конце 1708 года Мазепа решился войти в сношения с царем. К русским войскам явился убежавший вместе с Мазепою к шведам миргородский полковник Данило Апостол; представленный царю, он объявил словесно, что Мазепа обещает предать в царские руки короля Карла и шведских генералов, если Петр возвратит ему гетманское достоинство и удостоверит в своей милости при ручательстве известных европейских дворов. Петр сначала не поверил Апостолу, но все-таки вступил в переговоры. Головнин писал Мазепе, обещая ему прощение. Однако скоро узнали о сношениях Мазепы со Станиславом Лещинским, происходивших в то же самое время. Поэтому царь прервал переговоры и в грамоте, разосланной по Малороссии, объявил о коварстве и обмане Мазепы.[136]

         Петр мог быть доволен Малороссию в это время. Только на запорожцев нельзя было надеяться. Они, очевидно, были склонны к измене и возмущению, оказывали дурной прием посланным царя, находились в тайных сношениях с Мазепою и, наконец, в марте 1709 года открыто решили: «быть на Мазепиной стороне». Так как они пользовались всегда сочувствием в низшем слое украинского народа, их пример мог сделаться чрезвычайно опасным. Поэтому против запорожцев было отправлено войско, которое осадило и взяло Сечь. Большая часть казаков погибла в схватке. Происходили казни. «Знатнейших воров», доносил Меншиков, «велел я удержать, а прочих казнить, и над Сечью прежний указ исполнить, также и все их места разорить, дабы оное изменническое гнездо весьма выкоренить». Петр был очень доволен донесением Меншикова и благодарил его за «разорение проклятого места, которое корень злу и надежда неприятелю была».

         Таким образом, на Украйне все было тихо. Приверженцы Мазепы не пользовались значением и влиянием. Станислав Лещинский ничего не мог сделать для поддержания Мазепы и его партии. И со стороны Турции не было пока никакой опасности. Карл XII оставался без союзников, между тем как царь выигрывал время для того, чтобы приготовиться к «генеральной баталии».

         Весною 1709 года Петр несколько недель прожил в Азове. Он хворал и в письмах к своим жаловался на слабость. Между тем шведы в начале мая начали осаждать Полтаву; Меншиков писал царю, что намерен «сделать диверсию», но желает к этому делу прибытия самого царя. В конце мая царь выехал из Азова, и 4-го июня прибыл к армии.

 

 

Полтава. Выборг. Рига

 

         7-го июня Петр писал Апраксину: «сошлися мы близко с соседями и, с помощию Божиею, будем, конечно, в сем месяце, главное дело с ними иметь».

         Мы видели, как Петр, не надеявшийся на свои силы, в продолжение нескольких лет избегал «главного дела». Теперь оно сделалось неизбежным.

         С тех пор, как русские были разбиты при Нарве, они в продолжение девяти лет многому успели научиться, медленно приближаясь к желанной цеди, постепенно готовясь к решительному бою со шведами. Петр сознавал громадное значение приближавшейся развязки, постоянно взвешивая затруднения, с которыми ему приходилось бороться, и значение сил и средств, которыми располагал неприятель. Карл, напротив, как кажется, уступал царю в осторожности и осмотрительности, не обращая достаточного внимания на силу русских и слишком высоко ценя превосходство своего войска.

         Между тем, как в русском войске единство политической и военной мысли, безусловное господство личной воли царя в минуту решения было громадною выгодою, — на стороне шведов охота короля продолжать войну не соответствовала настроению утомленного, желавшего мира войска. Генералы Карла не разделяли оптимизма короля и были озабочены упадком Швеции.

 

Носилки Карла XII, захваченные во время Полтавского боя.

С рисунка, находящегося на гравюре того времени.

 

         Между тем, как Петр во все время войны не переставал заботиться об администрации и законодательстве, Карл предоставил свое государство на произвол судьбы, довольствуясь исключительно деятельностью полководца. Тогда как развитие политической опытности царя шло чрезвычайно успешно с самого начала войны, — постоянные походы, поглощавшие все время и все силы шведского короля, лишали его возможности готовиться к управлению делами вообще. Превосходя царя в качестве военачальника, Карл уступал ему политическими способностями. Петр медленно и с величайшею пользою для себя совершил длинный путь от Нарвы до Полтавы, между тем как Карл, с юношескою опрометчивостью, надеясь на свое счастье, приближался к катастрофе. Петр мог пожинать плоды многолетних трудов и систематического учения в школе войны и политики; Карл, подобно азартному игроку, должен был лишиться результатов всех прежних побед в один миг, через «главное дело», сделавшееся неизбежным.

         До последней минуты характеристическою чертою в образе действий русских была крайняя осторожность. В русском лагере был «учинен воинский совет, каким бы образом город Полтаву выручить без генеральной баталии (яко зело опасного дела), на котором совете положено, дабы апрошами ко оной приближаться даже до самого города». С городом происходили сношения посредством пустых бомб, в которых летали письма через неприятельские линии; осажденные дали знать, что у них уже почти нет пороху и долго держаться не могут. По получении этих известий был собран новый военный совет, на котором положено, что другого способа к выручке города нет, как дать главную баталию. Русская армия тронулась и остановилась в таком месте, где шведы не могли принудить ее до окончания возводимых по указанно царя к главной баталии ретраншементов.

 

Шведская могила близь Полтавы.

С гравюры XIX века.

 

         Скоро узнали, что Карл в ночной рекогносцировке, наткнувшись на казаков, был ранен в ногу.

         27-го июля началась битва нападением шведов на русскую конницу; они успели овладеть двумя еще не отделанными редутами; вскоре сражение завязалось по всей линии. Петр находился в самых опасных местах, лично воодушевляя войска; шляпа и седло его были прострелены. Не менее храбрости выказал и Карл. Пушечное ядро ударило в коляску, в которой везли раненого короля, и он приказал носить себя по рядам в носилках. После отчаянного двухчасового боя все было решено в пользу русских. Расстроенные, разбитые шведы обратились в бегство. В числе множества пленных, взятых русскими, находились: первый министр Карла XII граф Пипер, фельдмаршал Реншёльд и четыре генерала.

         В кратких чертах сам Петр впоследствии, в своей «Гистории Свейской войны», изложил главный ход битвы. Здесь сказано, между прочим: «хотя и зело жестоко во огне оба войска бились, однако ж, то все долее двух часов не продолжалось: ибо непобедимые господа шведы скоро хребет показали, и от наших войск с такою храбростию вся неприятельская армия (с малым уроном наших войск, еже наивящше удивительно есть), кавалерия и инфантерия весьма опровергнута, так что шведское войско ни единожды потом не остановилось, но без остановки от наших шпагами и байонетами колоты» и пр.

 

Шведский фельдмаршал граф Реншельд.

С гравированого портрета того времени Вольфганга.

 

         После битвы, за обедом, к которому были приглашены пленные генералы и офицеры, Петр провозгласил тост за здоровье учителей своих в военном искусстве. «Кто эти учители?» спросил фельдмаршал Реншёльд. «Вы, господа шведы», отвечал царь. «Хорошо же ученики отблагодарили своих учителей!», заметил фельдмаршал.

         На другой день Петр послал Меншикова в погоню за бежавшим неприятелем. Он с 9 000 войска догнал шведов 30-го июня у Переволочны. Все население разбежалось, и шведскому войску не на чем было переправляться через Днепр. Отыскали две лодки, связали вместе, поставили на них повозку короля, и таким образом переправили его, ночью, на другой берег. Нашлась лодка и для Мазепы. Бòльшая часть войска осталась на левом берегу, под начальством Левенгаупта. Весьма немногие, переправившиеся кто как мог, успели уйти; многие потонули. В это время шведы, не успевшие переправиться, были настигнуты Меншиковым, и, не имея ни пороху, ни артиллерии, и совершенно упав духом, сдались военнопленными, в числе 16 000 человек.

 

Шведский министр граф Пипер.

С редкого гравированного портрета того времени Шенка.

 

         «И тако», писал Петр, «Божиею помощию, вся неприятельская, толь в свете славная армия (которая, бытием в Саксонии, не малый страх в Европе причинила) к государю российскому в руки досталась».

         Поздравляя Ромодановского «в свете неслыханною викториею», Петр прибавил: «ныне уже без сумнения желание вашего величества,[137] еже резиденцию вам иметь в Петербурхе, совершилось чрез сей упадок конечной неприятеля».

Полтавский бой.

Гравюра Кезеберга и Эртеля в Лейпциге по гравюре того времени Шхонебека.

Полтавское сражение.

Гравюра Паннемакера в Париже по картине профессора Коцебу.

         Курбатов писал царю: «радуйся, яко есть надежда на исполнение издавна вашего желания — Варяжского моря во одержании». В то же время он выразил надежду, что «преславная виктория» поведет к миру.[138]

         Упоенный радостью, Петр писал Екатерине тотчас же после битвы: «матка, здравствуй! Объявляю вам, что всемилостивый Господь неописанную победу над неприятелем нам сего дня даровати изволил; единым словом сказать, что вся неприятельская сила на-голову побита, о чем сами от нас услышите, и для поздравления приезжайте сами сюды». Немногим позже Петр в письме к Екатерине намекнул на значение битвы для всего положения дел в Польше: «Лещинский бороду отпустил для того, что корона его умерла». И в следующие годы 27-го июля Петр и Екатерина часто поздравляли друг друга с годовщиною Полтавской битвы, «днем русского воскресенья», «началом нашего спасения», «началом нашего благополучия» и т. п.[139]

         Меншиков был награжден чином фельдмаршала, а Петр, числившийся до того лишь полковником, по просьбе войска принял чин «сухопутный — генерал-лейтенанта, а на море — шаут-бенахта», т. е. вице-адмирала.

         В Москве Полтавская битва праздновалась торжественно. Царевич Алексей Петрович устроил банкет для русских и иностранных министров; царевна Наталья Алексеевна и вельможи также «трактовали» многих несколько дней сряду; пушечная стрельба и колокольный звон продолжались семь дней; по вечерам горели потешные огни и пр.

         Полтавскою битвою все изменилось в пользу России и были устранены все сомнения относительно ее будущего величия. На современников это событие произвело самое глубокое впечатление. Тот самый Лейбниц, который после Нарвского сражения желал дальнейшего успеха Швеции и считал возможным занятие Карлом XII Москвы и завоевание России до Амура, называл теперь победу царя достопамятным в истории событием и полезным уроком для позднейших поколений. От очевидцев он узнал о том, как храбро сражались русские войска, и выразил убеждение, что последние превосходят все другие. Далее, он считал вероятным, что Петр отныне будет пользоваться общим вниманием и принимать весьма деятельное участие в делах всемирной политики. Лейбниц понимал, что между Полтавскою битвою и реформами Петра существовала тесная связь. «Напрасно», писал он, «опасались чрезмерного могущества царя, называя его туркою севера. Никто не станет препятствовать ему в деле образования своих подданных. Что касается до меня, то я очень рад водворению в России разума и порядка» и пр. С бароном Урбихом, русским резидентом в Вене, Лейбниц переписывался о медали в память Полтавской битвы.[140]

         Иностранцы, находившиеся в России, также понимали, что торжеством Петра в области внешней политики обусловливалось дальнейшее внутреннее развитие России. Джон Перри выразил убеждение, что при противоположном исходе Полтавского сражения неминуемо по всему государству поднялся бы всеобщий бунт и что повсеместная ненависть к реформам царя повела бы к реакции.[141] Этим взглядам соответствовал позднейший отзыв Вольтера, заметившего о Полтавской битве, что это единственное во всей истории сражение, следствием которого было не разрушение, а счастье человечества, ибо оно представило Петру необходимый простор, чтобы идти далее по пути преобразований.[142]

         В какой мере изменился взгляд на Россию за границею, видно, между прочим, из следующего обстоятельства. Мы упомянули выше, как министр герцога Вольфенбюттельского, по случаю переговоров о браке царевича с принцессою Шарлоттою, указывал, как на препятствие к браку, на опасное положение в самой России царя Петра. В то же время он говорил о ничтожном значении его в ряду государей. «Едва ли», было сказано в записке Шлейница, «царю будет возможно занять видное место в Европе,[143] так как Швеция никогда не решится отказаться от Прибалтийского края в пользу России и так как Польша, Голландия и Англия никогда не допустят развития сил России на море». Тотчас же после Полтавской битвы совершенно изменилось мнение о значении России. В Вольфенбюттеле приходили в восхищение при мысли о сближении с Россиею; вскоре было приступлено к составлению брачного договора, и дело уладилось в короткое время.

         Со стороны Ганноверского курфюрста было изъявлено желание отказаться от союза со Швециею и сблизиться с Россиею.[144] Всюду положение русских резидентов при иностранных дворах изменилось к лучшему, всюду самого царя встречали, поздравляли, приветствовали с похвалою и ласками.

Бой при Переволочне.

Гравюра Кезеберга и Эртеля в Лейпциге по гравюре того времени Шхонебека.

Карл XII при переправе через Днепр.

Гравюра А. Зубчанинова в СПб по картине шведского художника Седерштрома.

         Когда Петр, отправившись из Полтавы в Киев, выехал оттуда в Польшу, в Люблине его встретил обер-шталмейстер короля Августа Фицтум, посланный поздравить царя, от имени короля, с Полтавскою викториею и пригласить его на свидание с королем в Торн. В местечке Сольцах к царю приехал камергер прусского короля с поздравлением и приглашением на свидание и с Фридрихом I. В Варшаве сенаторы польские поздравили его с викторией и благодарили за то, что этою викториею возвратил им законного короля и спас их вольность.[145] Лещинский бежал в Померанию.

         В конце сентября происходило свидание Петра с Августом в Торне. Несколько позже был заключен договор. Петр обещал помогать Августу в достижении польского престола; король обязался помогать царю против всех неприятелей. Целью союза было не конечное разорение Швеции, но приведение этого государства в должные границы и доставление безопасности его соседям. Король обещал царю предать суду виновников гибели Паткуля. 20-го октября был прибавлен тайный артикулы «княжество Лифляндское, со всеми своими городами и местами его, королевскому величеству польскому, как курфюрсту саксонскому, и его наследникам присвоено и уступлено быть имеет».

         И со стороны Дании теперь была выражена готовность сблизиться с Петром. В Торн явился датский посланник Ранцау, поздравить с викториею и домогаться о заключении оборонительного и наступательного союза против Швеции. Датский король сказал русскому резиденту, князю Василию Лукичу Долгорукому, что этою победою царь не только себе, но и всему русскому народу приобрел бесконечную славу и показал всему свету, что русские люди научились воевать.

         Даже в денежном отношении Полтавская битва оказалась чрезвычайно выгодною. Прежде, по поручению Петра, барон Урбих предлагал Дании субсидию в размере 500 000 ефимков единовременно за союз, между тем, как Дания требовала бòльшей суммы. Теперь русскому резиденту в Дании, несмотря на все усилия английского и голландского посланников действовать наперекор интересам Петра, удалось ввести датского короля в войну без субсидий со стороны России. Долгорукому было поручено обещать датчанам сухопутное войско, матросов и по сто тысяч ежегодно материалами, а он, заключив договор, писал с восторгом: «не дал я ничего, ни человека, ни шелега»!

         И французский король, Людовик XIV, изъявил желание вступить в союз с царем, о чем сообщил Долгорукому секретарь французского посольства в Копенгагене. Извещая об этом царя, Долгорукий выставлял на вид, что сближение с Франциею может быть полезным, так как Людовик, видя к себе склонность со стороны России, станет продолжать войну за испанское наследство. Секретарь французского посольства говорил Долгорукому, что Людовик XIV готов гарантировать царю все его завоевания и будет стараться, чтобы русские стали твердою ногою на Балтийском море, потому что здесь замешан интерес французского короля, которому желательно ослабить на этом море торговлю английскую и особенно — голландскую.[146]

         Таким образом, европейские державы начали ухаживать за Петром и искать дружбы России, чтобы воспользоваться могуществом ее для своих целей. Примером тому служит образ действий прусского двора. В Мариенвердере происходило свидание между королем Фридрихом I и Петром. Король мечтал об осуществлении своего любимого проекта, раздела Польши; однако, Петр, осторожный, сдержанный, объявил, что эта мысль ему кажется неудобоосуществимою и, таким образом, Пруссия должна была отказаться от своего предположения. В Пруссии находили, что царь держал себя несколько гордо, что в его образе действий и мыслей проглядывало чувство собственного достоинства, возбужденное успехом русского оружия. Когда в 1710 году Пруссия возобновила предложение приступить к разделу Польши, в проекте было предоставлено царю распределить, по своему усмотрению, добычу между каждой из договорившихся сторон, но и на этот раз Петр уклонился от переговоров.[147]

         Побывав в Торне и Мариенвердере, Петр к концу года возвратился в Россию; сначала он отправился к Риге, под которою уже стоял фельдмаршал Шереметев с войском. После полуночи на 14-е ноября начали бомбардировать город; первые три бомбы бросил сам государь и писал Меншикову: «благодарю Бога, что сему проклятому месту сподобил мне самому отмщения начало учинить». Затем он отправился в Петербург, или в «святую землю», как называл Меншиков его в письме своем. В Петербурге царь велел построить церковь во имя св. Сампсона, в память Полтавской битвы, и заложить корабль «Полтава». 21-го декабря совершился торжественный вход в Москву «с великим триумфом». Построено было семь триумфальных ворот, изукрашенных золотом, эмблематическими картинами, покрытых надписями и пр.[148]

         Главною целью продолжавшихся после этого военных действий было обеспечение Петербурга. Оказалось необходимым присоединить к прежним завоеваниям на берегах Балтийского моря еще некоторые важные пункты. Мы выше видели, как часто в первое время существования Петербурга этому месту грозила опасность со стороны шведов. Во все время продолжения войны в Польше и Малороссии не прекращалась борьба на севере. По временам царь спешил сюда для защиты Петербурга, для участия в военных действиях в Финляндии.

 

Вид замка в Выборге в 1708 году.

С весьма редкой шведской гравюры Дальберга, находящейся в собрании П.Я. Дашкова.

 

         В 1706 году Петр, как мы видели, сделал попытку овладеть Выборгом. Однако бомбардирование города не имело успеха. Несмотря на храбрость русских, и с моря оказалось невозможным взять этот город.[149]

         Два года спустя, шведский генерал Любекер из Выборга совершил в Ингерманландию поход, который, однако, был сопряжен с огромными потерями для шведов, и при этом случае оказалось, что новый город на устье Невы не так легко мог подвергнуться опасности сделаться добычею неприятеля.

         Зато русские действовали весьма успешно в юго-восточной Финляндии в 1710 году. Царь на этот раз для достижения желанной цели, взятия Выборга, собрал значительное войско, состоявшее из 18 000 человек, а вице-адмиралу Крюйсу поручил флот. После осады, продолжавшейся несколько недель, Выборг сдался 13-го июня 1710 года. В письме к Екатерине Петр назвал Выборг «крепкою подушкою Санкт-Петербурху, устроенною чрез помощь Божию».[150]

         В этом же году Брюс успел занять город Кексгольм; таким образом, совершилось завоевание Карелии.

         Одновременно был решен вопрос и относительно Лифляндии, которую еще в 1709 году Петр обещал Августу, как саксонскому курфюрсту. Вышло иначе.

 

Вид Ревеля в начале XVIII столетия.

С гравюры того времени Мариана.

 

         В Польше сильно опасались перевеса царя и весьма часто интриговали против него. На самого короля Августа была плохая надежда. Так, например, в 1704 году он предлагал Карлу XII союз против всех неприятелей, в особенности же против «одного, которого называть не нужно» — очевидно, против Петра.[151] В 1709 году, как мы видели, в Пруссии возникла мысль о разделе Польши, однако тогда же оказалось, что при осуществлении этого проекта нельзя было рассчитывать на содействие Петра. Опасаясь чрезмерного могущества России, прусский король вздумал предложить самому королю Августу приступить к разделу Польши, в видах сдержания России. Русские войска заняли разные польские города; так, например, 28-го января 1710 года был взят город Эльбинг. Все это западноевропейским державам внушало сильные опасения. Петр, несмотря на все усилия склонить его к разделу Польши, ни на что не соглашался. В Пруссии неохотно видели, что Петр стремится к завоеванию всего берега Балтийского моря, до самой Риги.

         Осада Риги началась, как мы видели, в конце 1709 года. Зима прекратила военные действия, которые возобновились весною 1710 года. В Риге свирепствовали голод и болезни; смертность была ужасная. 4-го июля Рига сдалась. Курбатов в своем ответе на сообщение царя об этом событии писал: «торжествуй, всеусерднейший расширителю всероссийския державы, яко уже вносимыми во всероссийское государствие европейскими богатствы не едина хвалитися будет Архангелогородская гавань» и пр.[152] В августа были заняты Пернава и Аренсбург; в сентябре сдался Ревель. По случаю взятия Ревеля Курбатов писал, что при заключении мира все эти приморские места надобно оставить за Россиею. Об уступке этих мест королю Августу не могло быть и речи.

 

 

Глава III. Прутский поход

 

         Петр в 1700 году начал военные действия лишь по получении известия о заключении мира с Турциею. Восточный вопрос несколько лет сряду оставался на заднем плане, на очереди был балтийский вопрос.

         В продолжение всего этого времени, Петр, однако же, не упускал из виду отношений к Турции. Каждую минуту Азову могла грозить опасность со стороны турок и татар. Поэтому царь не переставал заботиться об укреплении города и об усилении флота. О наступательных действиях он не думал, хотя в кругах дипломатов уже в 1702 году толковали о намерениях Петра совершить поход на Кавказ, напасть на Персию, возобновить войну с Турциею, завоевать Крым.[153] В то время никто не мог ожидать, что шведская война прекратится лишь в 1721 году.

         С Турциею нужно было поступать чрезвычайно осторожно. Отправленному в Константинополь в 1701 году князю Голицыну было поручено заставить Порту согласиться на свободное плавание русских кораблей по Черному морю; однако визирь объявил ему: «лучше султану отворить путь во внутренность своего дома, чем показать дорогу московским кораблям по Черному морю; пусть московские купцы ездят со своими товарами на турецких кораблях, куда им угодно, и московским послам также не ходить на кораблях в Константинополь, а приезжать сухим путем». Рейс-эфенди говорил Голицыну: «султан смотрит на Черное море, как на дом свой внутренний, куда нельзя пускать чужеземца; скорее султан начнет войну, чем допустит ходить кораблям по Черному морю». Иерусалимский патриарх сказал Голицыну: «не говори больше о черноморской торговле; а если станешь говорить, то мир испортишь, турок приведешь в сомнение и станут приготовлять войну против государя твоего. Турки хотят засыпать проход из Азовского моря в Черное и на том месте построить крепости многие, чтоб судов московских не пропустить в Черное море. Мы слышим, что у великого государя флот сделан большой и впредь делается, и просим Бога, чтоб Он вразумил и научил благочестивейшего государя всех нас православных христиан тем флотом своим избавить от пленения бусурманского. Вся надежда наша только на него, великого государя».[154]

         В ноябре 1701 года в Адрианополь, где в то время находился султан Мустафа II, явился новый резидент, Петр Андреевич Толстой. Ему было поручено собрать подробные сведения о положении христиан на Балканском полуострове; [155] к тому же он должен был узнать, точно ли намерено турецкое правительство соорудить крепость в Керчи; наконец, он должен был справиться о состоянии турецких крепостей Очакова, Аккермана, Килии и пр.

         Толстой доносил, что его приезд сильно не понравился Порте. «Рассуждают так: никогда от веку не бывало, чтобы московскому послу у Порты жить, и начинают иметь великую осторожность, а паче от Черного моря, понеже морской твой караван безмерный им страх наносит». В другом донесении сказано: «житье мое у них зело им не любо, потому что запазушные их враги, греки, нам единоверны. И есть в турках такое мнение, что я, живучи у них, буду рассевать в христиан слова, подвигая их против бусурман; для того крепкий заказ грекам учинили, чтоб со мною не видались, и страх учинили всем христианам, под игом их пребывающим, такой, что близко дому, в котором я стою, христиане ходить не смеют... Ничто такого страха им не наносит, как морской твой флот; слух между ними пронесся, что у Архангельска сделано 70 кораблей великих, и чают, что, когда понадобится, корабли эти из океана войдут в Средиземное море и могут подплыть под Константинополь». Толстой узнал также, что знатные крымские мурзы просили султана, чтоб позволил им начать войну с Россиею.

Портрет Петра Великого,

поступивший в 1880 году в Императорский Эрмитаж из Сербского монастыря Великие Реметы. Гравюра Паннемакера в Париже по фотографии, снятой с подлинника.

План расположения русских и турецких войск при Пруте в 1711 году.

С плана того времени, находящегося в «Путешествии» Ламотрея, изд. 1727 года.

         Обращаясь с Толстым холодно и недоверчиво, турки объявили ему свои требования: 1) чтоб новая крепость, построенная у Запорожья, Каменный Затон, была срыта; 2) чтоб в Азове и Таганроге не было кораблей; 3) чтоб назначены были комиссары для определения границ. Из донесений Толстого мы узнаем, как ловко и решительно этот дипломат, бывший способнейшим учеником западноевропейской школы Петра, возражал туркам на такого рода заявления.

         Действуя подкупом, задабривая разными подарками многих лиц в Константинополе, Толстой узнал также, что шведы, поляки и казаки запорожские уговаривают их вести войну с Россиею, обещаясь помогать.

         Впрочем, настроение умов в Турции менялось столь же часто, как и лица, стоявшие во главе правления. В продолжение нескольких лет сменило друг друга несколько визирей. Обращение с Толстым представляло собою крайности: то его ласкали и за ним ухаживали, то относились к нему грубо и надзирали за ним, как за самым опасным человеком.[156]

         Петр не переставал обращать внимание на верфи в Воронеже и Азове. Постоянно он, особенно в письмах к Апраксину, говорил о необходимости усиления флота и войска на юге для защиты Азова. При этом царь, по своему обыкновению, входил во все подробности военной администрации. Иностранные дипломаты, находившиеся в Москве, зорко следили за этими делами.[157]

         По временам в Москве разносились тревожные слухи: то рассказывали о 40 000-ном турецком войске, стоявшем будто у Чигирина, то о большом флоте, приближавшемся будто к Азову, то о предстоявшем набеге татар.[158] Петра тревожило все это, и он должен был думать о возможности разрыва с Турциею. «А если гораздо опасно будет», сказано в его письме к Апраксину, «и все готовы против тех адских псов с душевною радостью.[159]

         В 1704 году в Москву приехал турецкий посол с жалобами на сооружение русских крепостей близ турецкой границы и с требованием немедленного прекращения таких построек. Ему возразили, что образ действий России нисколько не противоречит договорным статьям, а к тому же старались устройством маневров и парадов внушить турецкому дипломату высокое мнение о силах и средствах, которыми располагало московское правительство.[160] Достойно внимания распоряжение Петра по случаю приезда Мустафа-Аги: «близ Воронежа отнюдь не возить; Азова и Троицкого смотреть давать не для чего и отговориться мочно тем, что и у них мест пограничных не дают смотреть. Корабли показать».[161]

         Нелегко было в это время Толстому продолжать свою деятельность в Константинополе. Царь, в собственноручном письме, просил опытного дипломата не покидать трудного поста. Именно в то время, когда, после заключения Августом Альтранштетского мира, вся опасность войны со Швециею лежала на одной России, Петра сильно беспокоила мысль о возможности разрыва с Портою, о союзе Карла XII с турками. Возникло намерение, для избежания этой опасности, поссорить Турцию с Австрию; в этом смысле старался действовать Толстой заодно с французским посланником на турецкое правительство; однако, успеха не было. Вообще же Толстой трудился неусыпно и в бòльшей части случаев удачно. Однажды он отправил в Москву книгу «Описание Черного моря со всеми городами и гаванями, также Архипелага»; он сам кроме того посылал искусных людей снимать и описывать места.[162]

         Действовать заодно с французским посланником оказалось неудобно, потому что последний, получив от короля Людовика XIV приказание поссорить Порту с Россиею, начал действовать в этом направлении, находился в тайных сношениях с ханом крымским и располагал значительными средствами для подкупа лиц, окружавших султана. Турецкое правительство послало указы крымскому хану, пашам в Софию, Очаков, Керчь и другие места, чтоб были осторожны. Толстому удалось проведать содержание писем французского посла; в них говорилось: оружие цезаря римского и царя московского очень расширяется; чего же ждет Порта? теперь время низложить оружие немецкое и московское... Неполитично позволять одному государю стеснять другое, а теперь царь московский покорил себе Польшу, стеснил Швецию и пр. Но Порта должна смотреть, что эти оба государя друг другу помогают по одной причине — чтоб после соединенными силами напасть на Турцию. Кроме того, царь московский имеет постоянные сношения с греками, валахами, молдаванами и многими другими единоверными народами, держит здесь, в Константинополе, посла безо всякой надобности, разве только для того, чтобы посол этот внушал грекам и другим единоверцам своим всякие противности. Посол московский не спит здесь, но всячески промышляет о своей пользе, а Порту утешает сладостными словами, царь московский ждет только окончания шведской и польской войны, чтоб покрыть Черное море своими кораблями и послать сухопутное войско на Крым и т. д.[163]

         В Константинополь приехал еще другой дипломат, польский посланник от Лещинского, на подмогу к французскому послу. Толстой узнал, что Лещинский просил позволить татарам идти вместе с поляками на Москву, представляя, что царь таким образом принужден будет отдать Азов. Лещинский сообщил далее султану, что царь намерен начать войну с Портою, что для этого он построил множество морских судов и рассчитывает на восстание подданных султана, греков и прочих христианских народов; наконец, польский король говорил о сношениях между Толстым и христианами, живущими в турецких областях. Если Порта тому не верит, сказано было в послании Лещинского, то может произвести обыск в доме русского посла.

         Некоторые вельможи действительно советовали султану, чтобы он велел произвести обыск у Толстого, но визирь представил, что такое оскорбление будет равнозначительно объявлению войны, — а готова ли к ней Порта? [164]

         Мы видели выше, в какой мере Турция могла сделаться опасною во время Булавинсвого бунта. Казаки-мятежники мечтали о соединении с Турциею; Булавин находился в переписке с турецкими пашами; если бы Азов сделался добычею бунтовщиков, то они, по всей вероятности, передали бы его в руки Турции.

         Толстому было поручено зорко следить за этими событиями и узнать, существуют ли какие-либо сношения между казаками и турецким правительством. Оказалось, что с этой стороны в сущности не было повода к опасениям. Толстой надеялся на сохранение мира и писал, в конце 1708 и в начале 1709 года, что даже измена Мазепы не заставит Турцию объявить войну России. Впрочем, он узнал о существовании сношений между Мазепою и крымским ханом и силистрийским пашею Юсуфом. Толстому удалось щедрыми подарками задобрить Юсуфа, и без того неладившего с крымским ханом, так что везде интриги недоброжелателей России встречали препятствия. Из следующего примера можно заключить, в какой мере не только слухи, но и интересы противоречили друг другу. Из Крыма было получено известие, что запорожцы изъявили будто желание сделаться подданными хана; Юсуф-паша доносил, что они хотят сделаться подданными Карла XII; Толстой оставался убежденным в том, что запорожцы, исключая немногих, желают быть верными царю.

         Порта не желала войны, а скорее опасалась нападения на нее Петра. 10-го июля 1709 года, еще до получения известия о Полтавской битве, Толстой писал: «приключились удивления достойные здесь вещи: писали к Порте из пограничных мест паши, что царское величество изволил придти в Азов, будто для начатия войны с турками, и вооружил в Азове многие бастименты с великим поспешением и многие воинские припасы приготовляют. Ведомости эти скоро разгласились по всему Константинополю и так возмутили здешний народ, что, еслиб подробно все доносить, мало было бы и целой дести бумаги; кратко доношу, что многие турки от страха начали было из Константинополя бежать в Азию; по улицам и рынкам кричали, что флот морской московский пришел уже во Фракийское гирло и едва не вспыхнул бунт против меня, потому что многие турки из поморских мест с Черного моря прибежали в Константинополь с женами и детьми, покинув домы. Так как их флота морская вся на Белом (Мраморном) море, то с необыкновенною скоростью начали вооружать торговые бастименты и малые галиоты и послали на Белое море за капитан-пашею, чтоб немедленно возвратился с флотом в Константинополь. Потом, мало-помалу, все усмирилось, и я, повидавшись с визирем, уверил его, что все эти вести ложны».[165]

         Таким образом, обе державы одновременно думали лишь об обороне, обоюдно опасаясь нападения. Турки считали опасным положение Константинополя; Петр считал возможною потерю Азова. При столь напряженном положении, война становилась весьма возможною, особенно в случай заключения союза между Карлом XII и Турциею.

         Шведский король, как кажется, недостаточно заботился о постоянных и более оживленных дипломатических сношениях с Оттоманскою Портою. В Константинополе не было шведского резидента. Во время пребывания своего в Польше Карл находился в переписке с очаковским пашею. Есть основание думать, что Карл, при вторжении в Малороссию, надеялся на содействие Турции. Правда, последняя оказала ему помощь, но не вовремя, а слишком поздно.[166]

         После Полтавской битвы в Константинополь явился, с поручениями от шведского короля, непримиримый враг России Нейгебауер; одновременно и Понятовский находился в турецкой столице, где особенно старался действовать на мать султана, в видах заключения тесного союза между Турциею и Карлом.

         В свою очередь, и Петр старался через Толстого действовать на Порту в совершенно противоположном направлении, требуя выдачи Мазепы, бежавшего в турецкие владения. Смерть старого гетмана, 22-го сентября 1709 года, положила конец переговорам по этому предмету. Зато турки жаловались на русских, перешедших турецкую границу во время преследования шведов после Полтавской битвы. Толстой доносил, в августе 1709 года: «Порта в большом горе, что шведского короля и Мазепу очаковский паша принял: очень им не любо, что этот король к ним прибежал... мыслят, что царское величество домогаться его будет и за то мир с ними разорвет, чего они не хотели бы». Толстой писал далее: «слышно, что король шведской стоит близь Бендер, на поле, и если возможно послать несколько людей польской кавалерии тайно, чтоб, внезапно схватив, его увезли, потому что, говорят, при нем людей немного, а турки, думаю, туда еще не собрались, и, если это возможно сделать, то от Порты не будет потом ничего, потому что сделают это поляки, а хотя и дознаются, что это сделано с русской стороны, то ничего другого не будет, как только, что я здесь пострадаю» и пр.[167]

         Порта не переставала опасаться нападения Петра. «Турки размышляют», доносил Толстой, «каким бы образом шведского короля отпустить так, чтобы он мог продолжать войну с царским величеством, и они были бы безопасны, ибо уверены, что, кончив шведскую войну, царское величество начнет войну с ними».

         Такое настроение умов в Турции дало Толстому возможность в ноябре 1709 года склонить Порту к соглашению и относительно Карла XII: было положено, что он тронется от Бендер со своими людьми, без казаков, и в сопровождении турецкого отряда из 500 человек; на польских границах турки его оставят, сдавши русскому отряду, который и будет провожать его до шведских границ. Узнав об этом, Карл в крайнем раздражении велел через Понятовского передать мемориал султану, в котором великий визирь был выставлен изменником. Понятовский действительно достиг цели: визирь Али-паша был заменен другим, но и сей последний, Нууман-Кёприли, скоро должен был оставить свое место, которое занял Балтаджи-Магомет-паша, склонный к объявлению войны России. Разрыв становился неизбежным.

         В октябре 1710 года Петр потребовал от Порты решительного ответа: хочет ли султан выполнить договор? если хочет, то пусть удалит шведского короля из своих владений, в противном случае он, царь, вместе с союзником своим, королем Августом и республикою Польскою, прибегнет к оружию. Но гонцы, везшие царскую грамоту к султану, были схвачены на границе и брошены в тюрьму. 20-го ноября в торжественном заседании дивана решена была война, вследствие чего Толстой был посажен в семибашенный замок, а несколько месяцев спустя начались и военные действия.[168]

 

Великий визирь Балтаджи-Мехмед.

С портрета того времени, находящегося в «Путешествии» де Бруина, изд. 1737 года.

 

         Решаясь воевать с Турцией, Россия не могла рассчитывать на союзников между европейскими державами. Хотя в этом отношении и были сделаны попытки склонить к участию в войне Венецию и Францию, однако, старания барона Урбиха, отправленного в Венецию, и дипломатического агента Волкова, находившегося некоторое время в Фонтенебло, у Людовика XIV,[169] не повели к желанной цели.

         Россия могла надеяться на союзников совсем иного рода. То были подданные султана.

         Сношения с христианами на Балканском полуострове не прекращались. Так, например, иерусалимский патриарх Досифей в письме к царю в 1702 году в самых резких выражениях порицал образ действий императора Леопольда, заключившего мир с турками в Карловиче. В 1704 году Досифей утешал царя по случаю значительных жертв, требуемых войною со Швециею; он же в 1705 году давал советы относительно назначения архиереев в Нарве и Петербурге.

         20-го августа 1704 года в Нарве иеромонах Серафим подал боярину Головину письмо, в котором заключалась манифестация греков. Из этого документа мы узнаем о размерах тогдашней агитации в пользу освобождения греков от турецкого ига. Серафим доносил о путешествиях, предпринятых им в разные страны с этою целью, о сношениях между греческими архиереями и французским правительством, о разных связях греков с Франциею, Англиею и Германиею. При всем том, однако, как объяснено далее в записке Серафима, греки убедились в невозможности рассчитывать на помощь Западной Европы, и поэтому «еллины» решили обратиться к царю с вопросом: «есть ли изволение и благоволение величества его оборонять их или помогать им?» В случае готовности царя оказать им помощь, греки намеревались обратиться все-таки еще к голландцам, венецианцам и пр., для образования сильного союза против Оттоманской Порты, и пр.[170]

         Являлись и другие агитаторы от имени балканских христиан. 25-го ноября 1704 года Пантелеймон Божич, серб, имел свидание с боярином Головиным и в беседе с последним сильно жаловался на турецкое иго и на козни австрийцев; бывший молдавский господарь Щербан Кантакузен, по рассказу Божича, советовал сербам надеяться на «восточного царя»; то же мнение разделял и молдавский господарь Бранкован, чего ради сербы и отправили посланника к царю, но не получили никакого ответа; поэтому они теперь отправили его, Божича, к царскому величеству «для отповеди». «Я прислан», говорил Божич, «от всех начальных сербов, которые живут под цесарем в Венгерской земле, при границах Турских, прося его величество, дабы знали мы, что изволяет нас иметь за своих подданных и верных, и ведал бы, что всегда готовы будем служить против бусурман без всякой платы и жалованья, никакого ружья не требуя, но токмо за едино православие, а коликое число войска нашего будет, сам его царское величество удивится... Такожде и прочие сербы, которые суть под басурманом и венецианами, все во единомыслии, с нами пребывают, в чем иные надежды по Бозе кроме его величества не имеем, и если его величество оставит нас, тогда все православные погибнем».[171]

         Существовали связи и с армянами. Летом 1701 года в Московское государство приехал армянин Израиль Ория и начал говорить о необходимости освобождения армян от тяжкого ига персидского. Его планы состояли в связи с турецким вопросом. В записке, поданной этим эмиссаром царю, сказано: «без сомнения, вашему царскому величеству известно, что в Армянской земле был король и князья христианские, а потом от несогласия своего пришли под иго неверных. Больше 250 лет стонем мы под этим игом, и, как сыны Адамовы ожидали пришествия Мессии, который бы избавил их от вечной смерти, так убогий наш народ жил и живет надеждою помощи от вашего царского величества. Есть пророчество, что в последние времена неверные рассвирепеют и будут принуждать христиан к принятию своего прескверного закона; тогда придет из августейшего московского дома великий государь, превосходящий храбростью Александра Македонского; он возьмет царство агарянское и христиан избавит. Мы верим, что исполнение этого пророчества приближается».

         Ория получил ответ, что царь, будучи занят шведскою войною, не может отправить значительные войска в Персию; зато царь обещал послать туда, под видом купца, верного человека для подлинного ознакомления с положением дел и рассмотрения тамошних мест. Ория заметил, что лучше поедет он сам и повезет обнадеживательную грамоту к армянским старшинам, что они будут приняты под русскую державу со всякими вольностями, особенно с сохранением веры; такую же обнадеживательную грамоту надобно, говорил он, послать и к грузинам.

         Однако такой грамоты Орию не дали и повторяли, что, пока не кончится война со шведами, ничего нельзя сделать. Осенью 1703 года Ория поднес Петру карту Армении и записку, в которой говорилось о способе завоевания этой страны. «Бог да поможет войскам вашим», писал Ория, «завоевать крепость Эривань, и тогда всю Армению и Грузию покорите; в Анатолии много греков и армян: тогда увидят турки, что это прямой путь в Константинополь».

         Вскоре после этого Ория отправился в Германию, будто бы для покупки там оружия для армян. В 1707 году, возвратившись из поездки на запад, он был отправлен в Персию, под видом папского посланника, но умер на пути в Астрахань.[172]

         Сношения с армянами не прерывались. В Россию приезжали часто армянские эмиссары, лица бòльшею частью сомнительного свойства, авантюристы, агитаторы, шпионы.

         Таким образом, и в Турции, и в Персии были люди, надеявшиеся на царя. Однажды даже со стороны нагайских татар была выражена надежда, что царь примет их «под свою высокую руку».[173]

         Не без крайней осторожности, Петр поддерживал такого рода сношения, руководил тайною перепискою по этим делам и предоставлял себе, при более удобном случае, воспользоваться вытекавшими отсюда выгодами. То сам царь отправлял письма с выражением «сердешной любви» к Досифею, или с изъявлением надежды на будущий успех к Бранковану, то Головкин в подобных же посланиях говорил о сочувствии царя интересам балканских христиан.[174]

         После Полтавской битвы настала пора энергичных действий. Особенно важными могли сделаться сношения России с господарями Валахии и Молдавии и с черногорцами.

         Именно непосредственно после Полтавской битвы господарь Валахии Бранкован заключил с Петром тайный союзный договор. Господарь обязывался, в случае если Петр начнет войну с турками, принять сторону России, поднять сербов и болгар, собрать из них отряд в 30 000 человек и снабжать русское войско съестными припасами. Петр, со своей стороны, обязался признать Бранкована господарем Валахии, а Валахию независимой, но под покровительством России. Петр послал Бранковану орден Андрея Первозванного.

         В то же время молдавский господарь Михаил Раковица просил Петра прислать к нему отряд легкой конницы, чтобы схватить короля Карла XII, когда он приедет в Яссы. Однако враг молдавского господаря Бранкован донес на него в Константинополь. Раковица был схвачен и брошен в семибашенный замок. В начале 1710 года Николай Маврокордато сделался молдавским господарем.

         И сербы не переставали поддерживать сношения с Петром. В мае 1710 года в Москву прибыл сотник Богдан Попович с грамотою к царю от австрийских сербов, просивших покровительства Петра. Когда годом позже русские войска вступили в Молдавию, 19 000 сербов двинулись на соединение с Петром, но изменивший между тем царю Бранкован воспрепятствовал их переходу через Дунай.

         Не мудрено, что Петр, решаясь на разрыв с Турциею, рассчитывал на этих союзников. 6-го января 1711 года он обнародовал обширную записку, где представлялось в ясном свете поведение турок по отношении к России и говорилось об иге, которое терпят от «варваров» греки, болгары, сербы и пр.

         Хотя и в этой записке не говорилось о черногорцах, однако Петр именно во время предстоявшей войны искал случая вступить с ними в близкие сношения. В качестве агента Петра в Черногории весною 1711 года действовал Савва Владиславич, хорошо знакомый со страною и находившийся в близкой дружбе с владыкою Даниилом. В манифестах к черногорцам царь призывал их к участию в войне против турок.

         Разные агенты царя, полковник Милорадович, капитаны Лукашевич, Аркулей и др., старались влиять на черногорцев. Сам владыко Даниил, сильно пострадавший от жестокости и произвола турок, возбуждал своих соотечественников к восстанию. Вся страна находилась в брожении.[175]

         В марте 1711 года, в то время, когда Петр уже находился в Галиции, на пути к турецким границам, был заключен договор между царем и молдавским господарем Кантемиром, наследником павшего господаря Николая Маврокордато. Кантемир, слабый между двумя сильными, прибегнул к оружию слабого, хитрости. Он вошел в тайные сношения с царем, открывал ему планы дивана, и, чтоб удобнее прикрыть свое поведение, попросил у визиря позволение прикинуться другом русских, чтобы лучше проникнуть их тайны.[176] До самого приближения русской армии Кантемир действовал двусмысленно; до последней минуты он, как кажется, предоставлял себе свободу решения поступать соображаясь с обстоятельствами. Образ действий Кантемира точь-в-точь походит на поступки Мазепы. В Молдавии даже многие знатные бояре не могли составить себе в это время точного понятия о намерениях господаря.

         13-го апреля 1711 года в Ярославле был заключен между царем и Кантемиром договор. Пункты, на которых Кантемир принимал подданство, были следующие: 1) Молдавия получит старые границы свои до Днепра, со включением Буджака. До окончательного образования княжества, все укрепленные места будут заняты царскими гарнизонами; но после русские войска будут заменены молдавскими. 2) Молдавия никогда не будет платить дани. 3) Молдавский князь может быть сменен только в случае измены или отречения от православия; престол останется всегда в роде Кантемира. 4) Царь не будет заключать мира с Турциею, по которому Молдавия должна будет возвратиться под турецкое владычество. Кроме этого договора, состоялся еще другой, относительно будущей судьбы Кантемира, если военное счастие не будет на стороне русских. Царь обязался: 1) если русские принуждены будут заключить мир с турками, то Кантемир получает два дома в Москве и поместья, равные ценностью тем, которыми он владеет в Молдавии, сверх того, ежедневное содержание для себя и для свиты своей он будет получать из казны царской. 2) Если Кантемир не пожелает остатся в России, то волен избрать другое местопребывание.

         Таковы были приготовления Петра к войне. Он в это время был расстроен, часто хворал и не вполне надеялся на успех. На вопрос Апраксина, где ему лучше утвердить свое пребывание, царь отвечал: «где вам быть, то полагаю на ваше рассуждение... что удобнее где, то чините; ибо мне, так отдаленному и почитай во отчаянии сущему, к тому ж от болезни чуть ожил, невозможно рассуждать, ибо дела чтò день отменяются.[177]

         Военные действия, впрочем, начались довольно успешно. Гетман Скоропадский разбил хана Девлет-Гирея, который со страшною потерею должен был возвратиться в Крым. Меншиков узнал об унынии турок, не надеявшихся на успех.

         В Галиции во время пребывания там Петра происходили разные празднества. С особенным почетом всюду принимали Екатерину, участвовавшую в походе.[178] В Ярославле Петр свиделся с королем Августом и заключил с ним (30-го мая) договор, в силу которого польский король выставил вспомогательное войско для турецкой войны.

         В Ярославль прибыл и посланник вольфенбюттельского двора Шлейниц для заключения договора о предстоявшем тогда браке царевича Алексея. С ним Петр беседовал и о турецкой войне, причем, как доносил Шлейниц, обнаруживал достойную удивления опытность в делах, и к тому же необычайную скромность.[179] От императора Людовика XIV в Яворово, во время пребывания там Петра, был отправлен Балюз, за несколько лет до того бывший в Москве. Зашла речь о посредничестве Франции между Россиею и Турциею, а также между Россиею и Швециею. Отвергая вмешательство Людовика XIV в шведско-русскую войну, Петр казался склонным к принятию предложения Франции примирить его с Турциею; однако, переговоры не повели к цели, и Балюз оставался недовольным результатом своих усилий.[180]

         В Польше опасались в это время чрезмерных успехов русского оружия. Царь должен был объявить королю Августу «о разглашенных сумнительствах, будто бы его царское величество имеет намерение на ориентальское (восточное) цесарство, и чтоб Речь Посполитую разорить и разлучить, — объявляем, что ни на одно, ни на другое, ни мало рефлекцию не сочиняем» и пр.

         Между тем, из разных мест Петр получал письма от турецких христиан, которые просили о немедленном вступлении к ним русских войск, чтоб предупредить турок. Он писал к Шереметеву: «для Бога, не умедлите в назначенное место... а ежели умешкаем, то вдесятеро тяжелее или едва возможно будет сей интерес исполнить и тако все потеряем умедлением». В другом письме сказано: «господари пишут, что, как скоро наши войска вступят в их земли, то они сейчас же с ними соединятся и весь свой многочисленный народ побудят к восстанию против турок, на что глядя, и сербы, также болгары и другие христианские народы встанут против турка и одни присоединятся к нашим войскам, другие поднимут восстание внутри турецких областей; в таких обстоятельствах визирь не посмеет перейти за Дунай, большая часть войска его разбежится, а может быть и бунт подымут. А если мы замедлим, то турки, переправясь через Дунай с большим войском, принудят господарей по неволе соединиться с собою и большая часть христиан не посмеет приступить к нам, разве мы выиграем сражение, а иные малодушные и против нас туркам служить будут». Шереметеву было вменено в обязанность всеми способами, щедростью и подарками привлекать к себе молдаван, валахов, сербов и прочих христиан, давать им жалованье и обещать помесячную дачу; вместе с тем ему было велено запретить под страхом смертной казни в войске, чтоб ничего у христиан без указу и без денег не брали и жителей ничем не озлобляли, но поступали приятельски; наконец, он должен был рассылать универсалы на татарском языке в белгородской (аккерманской) и буджакской орде, для склонения их в подданство к России и пр.[181]

         Хотя современники — между ними известный инженер Джон Перри — и хвалили быстроту движения русской армии, все-таки турецкое войско предупредило русских прибытием к берегам Дуная. Напрасно царь радовался известию, что Шереметев с войском успел дойти до Ясс. Вскоре от фельдмаршала были получены дурные вести о переходе турецкого войска через Дунай и о недостатке в припасах. Царь был очень недоволен, осыпал Шереметева упреками, давал советы, предлагал крутые меры.[182]

         По рассказу одного современника-очевидца, на берегах Днестра был держан военный совет; генералы Галларт, Енсберг, Остен и Бергголъц представляли необходимость остановиться на Днестре, указывая на недостаток в съестных припасах, на изнурительность пятидневного пути от Днестра к Яссам по степи безводной и бесплодной. Но генерал Рённе был того мнения, что необходимо продолжать поход, что только этим смелым движением вперед можно достигнуть цели похода и поддержать честь русского оружия. Русские генералы согласились с Рённе, и Петр принял мнение большинства.[183]

         24-го июня Петр прибыл с войском к берегам Прута. На другой день он отправился в Яссы, где свиделся с Кантемиром. Господарь произвел на царя впечатление человека чрезвычайно способного. В Яссы приехал из Валахии Фома Кантакузин и объявил, что он и весь народ в их земле верен царю, и что, как скоро русские войска явятся в Валахии, то все к ним пристанут; но господарь Бранкован не склонен к русской стороне и не хочет поставить себя в затруднительное и опасное положение.[184]

         Вскоре оказалось, что вообще на этих господарей была плохая надежда, и что они в своих политических действиях руководствовались прежде всего личными выгодами, чувством мести, эгоистическими расчетами. Трудно составить себе точное понятие о настоящих намерениях, желаниях и надеждах этих союзников Петра. Доносы, официальная ложь, коварство, хитрость — все это стояло на первом плане в действиях и Кантемира, и Бранкована. При таких обстоятельствах положение Петра легко могло сделаться чрезвычайно опасным. Надеясь на этих союзников, царь слишком далеко зашел в неприятельскую страну. Приходилось дорого поплатиться за ошибку, заключавшуюся в чрезмерном доверии к такого рода союзникам.

         Впрочем, нет сомнения, что и Турция не надеялась на успех. Во время пребывания Петра в Яссах султан через господаря Бранкована сделал царю предложение окончить разлад миром. Петр отверг это предложение, «ибо тогда частию не поверено, паче же того ради не принято», как сказано в официальном рассказе об этих событиях, «дабы не дать неприятелю сердца».[185]

         Таким образом, Петр решился отправить отряд войска в Валахию для возбуждения к бунту этой страны. Сам же он двинулся к берегам Прута, где дело очень скоро дошло до страшного кризиса. Русское войско, 30—40 000 человек, очутилось окруженным впятеро сильнейшим татарско-турецким войском.

         Надежда на союзников, турецких христиан, заманивших царя слишком далеко в неприятельскую страну, оказалась тщетною. В своей «Гистории Свейской войны» Петр замечает о положения дела: «хотя и опасно было, однако же, дабы христиан, желающих помощи, в отчаяние не привесть, на сей опасный весьма путь, для неимения провианта, позволено».

         Петр, разгневанный на Бранкована, написал к нему письмо, в котором требовал исполнения данных обещаний и прежде всего присылки 100 возов с припасами. Бранкован отвечал, что не считает себя связанным договором, так как русские не вступали в Валахию, и отныне прекращает всякие сношения с ними и мирится с турками. Действительно, лишь только великий визирь вступил в Молдавию, Бранкован вышел к нему навстречу и предоставил туркам все те припасы, которые он готовил для Петра. Переход Бранкована на сторону турок имел самые плачевные последствия для русских. В то время как изобилие царствовало в стане мусульманском, у русских чувствовался голод. К довершению несчастия, саранча уничтожила все посевы и всю траву в Молдавии.[186]

         8-го июля произошло первое столкновение с турецким войском. Неопытные молдаване подались назад, зато русское войско устояло, и только в следующую ночь было решено отступление, во время которого, 9-го июля, турки еще раз напали на русское войско, сражавшееся храбро и успевшее укрепиться в лагере.

         Положение сделалось отчаянным: войско было истомлено битвою и зноем; съестных припасов оставалось очень немного; помощи ниоткуда. Превосходство сил неприятеля исключало для русского войска возможность пробить себе путь через турецкий лагерь. Оставалась надежда на переговоры, и эта надежда усилилась известием, полученным через пленных турок, что и в армии визиря господствовало уныние, что янычары, сильно пострадавшие в схватках с русскими, роптали и отказывались от продолжения военных действий.

         Рассказывают, что Петр в эту критическую минуту был готов решиться на странный шаг: он призвал к себе гетмана Некульче и спросил его, не может ли он провести его и царицу до границ Угрии, но так, чтобы неприятель не мог заметить его ухода? Покидая войска, Петр оставлял главное начальство над ними Шереметеву и Кантемиру, с приказанием держаться в Молдавии до тех пор, пока он не возвратится назад со свежими силами. Но гетман отсоветовал Петру решаться на такой опасный шаг, представляя на вид, что, может быть, уже вся верхняя Молдавия занята турками. «В случае плачевного исхода», говорит сам Некульче, «я не хотел принять на свою голову проклятий всей России».[187]

         Этот рассказ, сам по себе не лишенный правдоподобия, не подтверждается никакими другими данными. Как бы то ни было, царь оставался в лагере, разделяя с войском всю опасность отчаянного положения.

         Рассказывают далее, что царь, когда не было надежды на спасение, писал сенату, что он с войском окружен в семь крат сильнейшею турецкою силою, что предвидит поражение и возможность попасть в турецкий плен. «Если», сказано в этом мнимом письме царя к сенату, «случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим царем и государем и не исполнять, что мною, хотя бы то по собственноручному повелению от нас, было требуемо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице моем; но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберете между собою достойнейшего мне в наследники».

         Этот рассказ не соответствует историческому факту и оказывается легендою, выдумкою позднейшего времени.[188] Петр не предавался в такой мере отчаянию, не считал себя погибшим и не думал, как о средстве спасения России, о выборе царя из членов сената, между которыми даже не было лиц, пользовавшихся особенным доверием Петра. В сущности, даже нет основания придавать такому письму, если бы даже оно и было написано, значение геройского подвига, свидетельствовавшего будто о самоотвержении и патриотизме.

         Нет сомнения, что русское войско накануне кризиса сражалось храбро. Немного позже Петр в письме к сенату хвалил доблесть армии, сознавая, впрочем, что «никогда, как и начал служить, в такой дисперации не были».[189] Тут-то именно оказалось, что русское войско со времени Нарвской битвы научилось весьма многому. Однако храбрость и дисциплина, при громадном превосходстве сил турок, не помогали, и приходилось думать о заключении перемирия.

         К счастию, и в турецком лагере желали прекращения военных действий: янычары волновались; к тому же, получено известие, что генерал Рённе занял Браилов. Захваченные в плен турки объявили, что визирь желает вступить в мирные переговоры. Это заявление подало русским слабую надежду выйти мирным путем из своего ужасного положения.

         Шереметев отправил к визирю трубача с письмом, в котором предлагалось прекратить кровопролитие. Ответа не было, и Шереметев послал другое письмо, с просьбою о «наискорейшей резолюции». На это второе письмо визирь прислал ответ, что он от доброго мира не отрицается и чтоб прислали для переговоров знатного человека.[190] Тотчас же Шафиров, с небольшою свитою, отправился в турецкий лагерь. Из данного ему царем наказа видно, что Петр считал свое положение чрезвычайно опасным. В наказе было сказано: «1) туркам все города завоеванные отдать, а построенные на их землях разорить, а буде заупрямятся, позволить отдать; 2) буде же о шведах станут говорить — отданием Лифляндов, а буде на одном на том не могут довольствоваться, то и прочая по малу уступить, кроме Ингрии, за которую, буде так не захочет уступить, то отдать Псков, буде же того мало, то отдать и иные провинции, а буде возможно, то лучше-б не именовать, но на волю салтанскую положить; 3) о Лещинском буде станут говорить, позволить на то; 4) в прочем, что возможно, салтана всячески удовольствовать, чтоб для того за шведа не зело старался».[191]

         Как видно, царь прежде всего думал об удержания за собою Петербурга. Для этой цели он был готов жертвовать, в случае необходимости, разными русскими областями. То обстоятельство, однако, что при открытии переговоров не было вовсе речи о капитуляции всей русской армии, но лишь о заключении между Россиею, Турциею и Швециею окончательного мира, свидетельствует о жалком образе действий визиря. Если бы турки продолжали военные действия и принудили русских сдаться, то положение Порты при ведении переговоров было бы гораздо выгоднее. Здесь, очевидно, действовал подкуп. Царь позволил Шафирову обещать визирю и другим начальным лицам значительные суммы денег.

         О ходе переговоров, продолжавшихся два дня, мы знаем немного. В молдавских источниках рассказано, что турки действительно заговорили об отдаче шведам завоеванных областей. Об особенно деятельном и успешном участи Екатерины в переговорах упомянуто в некоторых источниках; однако, при отсутствии более точных данных об этом деле, мы не можем определить меру заслуги, оказанной в данном случае Екатериною Петру и государству. Как бы то ни было, благодаря, как кажется, более всего продажности турецких сановников, ловкий Шафиров уже 11-го июля мог известить царя о благополучном окончании переговоров. Главные условия были следующие: 1) отдать туркам Азов в таком состоянии, как он взят был; новопостроенные города: Таганрог, Каменный Затон и Новобогородицкой, на устье Самары, разорить; 2) в польские дела царю не мешаться, казаков не обеспокоить и не вступаться в них; 3) купцам с обеих сторон вольно приезжать торговать, а послу царскому впредь в Цареграде не быть; 4) королю шведскому царь должен позволить свободный проход в его владения, и если оба согласятся, то и мир заключить; 5) чтоб подданным обоих государств никаких убытков не было; 6) войскам царя свободный проход в свои земли позволяется. До подтверждения и исполнения договора, Шафиров и сын фельдмаршала Шереметева должны оставаться в Турции.

         Легко представить себе радость русских, когда они узнали о заключении мира: радость была тем сильнее, чем меньше было надежды на такой исход. Один из служивших в русском войске иностранцев говорит: «если бы поутру 12-го числа кто-нибудь сказал, что мир будет заключен на таких условиях, то все сочли бы его сумасшедшим. Когда отправился трубач к визирю с первым предложением, то фельдмаршал Шереметев сказал нам, что тот, кто присоветовал царскому величеству сделать этот шаг, должен считаться самым бессмысленным человеком в целом свете, но если визирь примет предложение, то он, фельдмаршал, отдаст ему преимущество в бессмыслии».

 

Петр Павлович Шафиров.

С гравированного портрета Грачева.

 

         Петр, привыкший в последние годы к победам, тяжко страдал в несчастии. Излагая положение дела и изъявляя сожаление, что должен «писать о такой материи», он сообщил сенату об условиях договора, прибавляя: «и тако тот смертный пир сим кончился: сие дело есть хотя и не без печали, что лишиться тех мест, где столько труда и убытков положено, однако ж, чаю сим лишением другой стороне великое укрепление, которая несравнительною прибылью нам есть».

         Из этих слов видно, какое значение Петр придавал Петербургу и вообще северо-западу, «другой стороне». Меншиков вполне разделял взгляд Петра на этот предмет. Он писал царю о своей радости по случаю скорого окончания войны. Затем он заметил: «что же о лишении мест, к которым многой труд и убытки положены, и в том да будет воля оные места давшего и паки тех мест нас лишившего Спасителя нашего, Который, надеюсь, что по Своей к нам милости, либо паки оные по времени вам возвратить, а особливо оный убыток сугубо наградить изволит укреплением сего места (т. е. Петербурга), которое, правда воистинно, несравнительною прибылью нам есть. Ныне же молим того же Всемогущего Бога, дабы сподобил нас вашу милость здесь вскоре видеть, чтоб мимошедшия столь прежестокия горести видением сего парадиза вскоре в сладость претворитись могли».[192]

         Петр без препятствия мог с войском возвратиться в Россию. Исполнение договора, заключенного с турками, встретило затруднения. Помехою этому, между прочим, был сам Карл XII, крайне раздраженный состоявшимся между Турциею и Россиею соглашением и не желавший пока покидать турецкие владения, в которых он находился. Царь приказал Апраксину не отдавать Азова туркам прежде, чем не получить от Шафирова известия, что султан подтвердил прутский договор и Карл XII выслан из турецких владений. Шафиров и молодой Шереметев, находившиеся в руках турок, очутились в весьма неловком положении. Царь медлил выдачею Азова. Чего стоило ему очищение и разорение этой крепости, видно из его письма к Апраксину от 19-го сентября: «как не своею рукою пишу: нужда турок удовольствовать... пока не услышишь о выходе короля шведского и к нам не отпишешься, Азова не отдавай, но немедленно пиши, к какому времени можешь исправиться, а испражнения весьма надобно учинить, как возможно скоро, из обеих крепостей. Таганрог разорить, как возможно низко, однако же, не портя фундамента, ибо может Бог по времени инаково учинить, что разумному досыть».[193]

         Между тем, турецкие сановники дорого поплатились за Прутский договор. Султан узнал, через недоброжелателей визиря, что при заключении мира дело не обошлось без русских обозов с золотом, отправленных в турецкий лагерь. Визирь был сослан на остров Лемнос; некоторые из сановников, участвовавших в заключении мира, были казнены.[194]

         Отношения к Турции после Прутского договора не только не улучшились, но становились все более и более натянутыми. Каждую минуту можно было ожидать возобновления военных действий. Шафирову, однако, удалось избегнуть нового разрыва с Портою; в своих письмах к царю он сильно жаловался на происки французского посла, постоянно действовавшего в интересах Швеции и старавшегося возбуждать Порту против России. Дошло до того, что султан требовал уступки некоторой части Малороссии, чтобы заручиться миролюбием России. Все это заставило Петра наконец очистить Азов и срыть Таганрог. При посредстве Голландии и Англии был заключен в Адрианополе 24-го июня 1713 года окончательный мир с Турциею.[195]

 

         Союзники царя, турецкие христиане, очутились в отчаянном положении. Недаром Кантемир, в лагере на берегу Прута, умолял царя не заключать мира с Турциею. Он сам, а вместе с ним и многие молдаване, переселились в Россию; Молдавия же жестоко пострадала от опустошения огнем и мечем турками.

         В надежде на успех русского оружия и черногорцы, и сербы ополчились против Порты. После получения известия о Прутском договоре они должны были подумать о мире с Турциею. Однако сношения между ними и Россиею с тех пор не прекращались. У черногорцев Петра восхваляли в народных песнях. В 1715 году владыко Даниил прибыл в Петербург, где просил помощи для борьбы против Турции и получил сумму денег, портрет царя и манифесты к населению Черной Горы.[196]

         Хотя греки и не принимали непосредственного участия в этих событиях, однако неудача Петра на Пруте все-таки была страшным ударом, нанесенным и их интересам. Афинянин Либерио Коллетти, хотевший набрать несколько тысяч греков для действий против турок, узнал в Вене о Прутском мире. «Теперь», говорил он в отчаянии, «все греки, полагавшие всю надежду свою на царя, пропали».[197]

         Петр сам, как мы видели, надеялся на приобретение вновь Азова, при изменившихся к лучшему обстоятельствах. Он не дожил до этого. Однако во все время его царствования поддерживались сношения с христианами на Балканском полуострове. Многие молдаване, валахи, сербы и пр. вступили в русскую службу. Вопрос о солидарности России с этими племенами, поднятый Юрием Крижаничем, с того времени играл весьма важную роль в восточных делах. Недаром известный «Серблянин» для турецких христиан надеялся на Россию как на источник и умственного, и политического развития этих подданных султана. Во время Петра кое-что было сделано для просвещения этих народов. Сербский архиепископ Моисей Петрович, приехавший в Россию поздравить Петра с Ништадтским миром, привез от своего народа просьбу, в которой сербы, величая Петра новым Птоломеем, умоляли прислать двоих учителей, латинского и славянского языков, также книг церковных. «Будь нам второй апостол, просвети и нас, как просветил своих людей, да не скажут враги наши: где есть Бог их?» Петр велел отправить книг на 20 церквей, 400 букварей, 100 грамматик. Синод должен был сыскать и отправить в Сербию двоих учителей и пр.[198]

         Прутский поход, имевший весьма важное значение в истории восточного вопроса, не лишен значения и для истории Северной войны. Попытка Карла XII победить Петра посредством турецкого оружия оказалась тщетною. Несмотря на страшную неудачу в борьбе с Портою, положение Петра относительно Швеции оставалось весьма выгодным. Кризис 1711 года в Молдавии не мог уничтожить результатов Полтавской битвы. Однако до мира со Швециею было еще далеко. Борьба продолжалась с тех пор еще целое десятилетие.

 

 

Глава IV. Продолжение Северной войны
и дипломатические сношения
во время путешествий Петра за границу 1711—1717 гг.

 

         Англичанин Перри, писавший о России и Петре Великом в 1714 году, замечает, что Петр своими частыми поездками отличается от всех прочих государей. Петр, говорит Перри, путешествовал в двадцать раз более, нежели другие «потентаты». Во множестве поездок царя обнаруживается исполинская сила и энергия; его личное присутствие всюду оказывалось необходимым. Оно оживляло работу, поддерживало стойкость его сотрудников, устраняло разные препятствия успеха в делах, водворяя в подданных царя ту неутомимость, которою отличался он сам. Путешествия царя свидетельствуют о той предприимчивости, которая не нравилась бòльшей части его подданных, любивших сидеть дома и посвящать себя домашним занятиям.

         Целью бòльшей части путешествий Петра было руководство военными действиями. Первыми заграничными путешествиями его были Азовские походы. Затем события Северной войны заставляли Петра часто и долго находиться то в шведских, то в польских провинциях. Здесь он занимался осадою крепостей, руководил движениями войск, участвовал в битвах. Заботы во время разгара войны не давали царю возможности быть туристом, наблюдать особенности посещаемых им стран, изучать нравы и обычаи их жителей. Однако и эти походы должны были сделаться общеобразовательною школою для царя, столь способного всюду учиться, везде сравнивать русские нравы и обычаи с иноземными и заимствовать для своей родины полезные учреждения. Один из современников царя Алексея Михайловича замечает, что участие его в польских походах во время войн за Малороссию, пребывание его в Лифляндии и в Польше — оказались весьма важным средством образования и развития царя, и что, по возвращения его из-за границы, обнаружилось влияние этих путевых впечатлений. В гораздо бòльшей степени Петр должен был пользоваться своим участием в походах как школой для усовершенствования своего образования вообще.

         Заграничные путешествия Петра после Полтавской битвы имеют свою особенность. Царь, встречаясь с государями Польши, Пруссии и пр., ведет с ними лично переговоры о мерах для продолжения войны и об условиях заключения мира. Таково свидание Петра, вскоре после Полтавской битвы, с Августом II в Торне, с Фридрихом I в Мариенвердере. На пути в турецкие владения в 1711 году он в Ярославле, в Галиции, занят переговорами с Шлейницем об условиях брака царевича Алексея; в Яворове он обедает вместе с князем семиградским, Ракоци, затем он знакомится с Кантемиром и пр.

         Особенно частым посетителем Западной Европы Петр сделался после неудачного Прутского похода. Как бы для отдыха после этого опасного и богатого тяжелыми впечатлениями периода царь отправился через Польшу и Пруссию в Дрезден и Карлсбад, и тут уже он, после страшного напряжения военной деятельности, мог посвящать себя лечению, отдыху, мирным занятиям, развлечениям. Скоро, однако, оказалось необходимым самоличное участие Петра в военных операциях и дипломатических переговорах.

 

 

Путешествия Петра в 1711 и 1712 гг.

 

         В августе 1711 года мы застаем Петра в Польше. Оттуда он отправился в Дрезден, где, впрочем, не было короля Августа.[199] При этом саксонский дипломат Фицтум старался узнать кое-что о политических видах Петра и особенно тщательно расспрашивал его о намерении вступить в близкие сношения с Францией. Царь уверял Фицтума, что пока нет ни малейшего соглашения между Россиею и Людовиком XIV и что он желает более всего окончить войну со Швециею к собственному и его союзников удовлетворению.[200]

         Во время пребывания своего в Карлсбаде [201] Петр, между прочим, переписывался с Шафировым и Шереметевым о турецких делах, вел переговоры о браке царевича Алексея и пр. В Торгау, где в октябре 1711 г. происходило бракосочетание царевича, Петр впервые видел Лейбница, который в это время был занят составлением разных проектов о распространении наук в России, об устройстве магнитных наблюдений в этой стране и пр. «Умственные способности этого великого государя громадны», писал Лейбниц, лично познакомившись с царем.[202]

         Затем, в Кроссене, Петр имел свидание с прусским кронпринцем Фридрихом-Вильгельмом, который двумя годами позже вступил на прусский престол и во все время своего царствования, до кончины Петра, оставался верным союзником и другом России. Здесь происходили переговоры о способах продолжения войны. Уже до этого союзники осаждали Стральзунд, однако же безуспешно, вследствие раздора между русскими, саксонскими и датскими генералами, участвовавшими в этом предприятии.

         Именно эти неудачные военные действия в Померании и заставили Петра в 1712 году, после краткого пребывания в Петербурге, отправиться за границу, к русскому войску, находившемуся около Штетина. Тут он был весьма недоволен образом действий датчан, не поддерживавших достаточно усердно операции русских. В раздражении он писал королю Фридриху V: «сами изволите рассудить, чтò мне ни в том, ни в другом месте собственного интересу нет; но что здесь делаю, то для вашего величества делаю». Не было точно определенной программы действий союзников. Петр писал русскому резиденту в Копенгагене: «наудачу, без плана, я никак делать не буду, ибо лучше рядом фут за фут добрым порядком неприятеля, с помощию Божиею, теснить, нежели наудачу отваживаться без основания».[203]

         В этих местах, в Грейфсвальде, Вольгасте, Анкламе, на берегу Померанского залива, Петр пробыл несколько недель. Он осмотрел здесь датский флот, на котором был принят с особенною честью. Несмотря на то, что датский король отдал свой флот в распоряжение царю, датские адмиралы не исполняли приказаний Петра. Спор об артиллерии, необходимой для осады Штетина, начавшейся уже в 1711 году, продолжался. Петр был крайне недоволен. 16-го августа он в Вольгасте имел свидание с королем польским; было решено брать остров Рюген, бомбардировать Стральзунд, но при недружном действии союзников нельзя было ожидать успеха. В раздражении Петр писал Меншикову: «на твое письмо, кроме сокрушения, ответствовать не могу... чтò делать, когда таких союзников имеем, и как придешь, сам уведаешь, что никакими мерами инако сделать мне невозможно; я себя зело бессчастным ставлю, что я сюда приехал; Бог видит мое доброе намерение, а их и иных лукавство; я не могу ночи спать от сего трактованья».[204] В этом же тоне Петр писал и к Долгорукому: «зело, зело жаль, что время проходит в сих спорах»; и к Крюйсу: «желал бы отсель к вам о добрых ведомостях писать, но оных не имеем, понеже многобожие мешает; чтò хотим, то не позволяют, а чтò советуют, того в дело произвести не могут» и пр.[205] Переговоры с королями прусским, польским и датским, переписка с разными вельможами, неудача в военных действиях — все это лежало тяжелым бременем на Петре. К Екатерине он писал в это время: «зело тяжело жить, ибо я левшею не умею владеть, а в одной руке принужден держать шпагу и перо; а помощников сколько, сама знаешь».[206]

         На пути в Карлсбад, куда Петр опять поехал лечиться, он два дня пробыл в Берлине; нет сомнения, там происходили более или менее важные переговоры о делах. К сожалению, об этих конференциях мы не имеем сведений.[207]

         В Карлсбад к государю приехал цесарский граф Вратислав «для трактования царского величества». Туда же прибыл Лейбниц, составивший записку, в которой излагал необходимость участия России в окончании войны за испанское наследство. Битва при Денене (Denain) доставила Франции некоторый перевес. Лейбниц, желая усиления союзников, надеялся на царя. Содержание бесед знаменитого философа с царем лишь отчасти сделалось известным; Лейбниц старался узнать кое-что о намерениях царя относительно Лифляндии, но царь был осторожен и не сообщал ничего по этому вопросу.[208] Возникла мысль употребить Лейбница в качестве дипломата для сближения между Австрией и Россиею.

 

Дорожные сани Петра Великого.

С рисунка того времени.

 

         Из Карлсбада Петр, через Дрезден и Берлин, отправился в Мекленбург для участия в происходивших там военных действиях. Тут он опять виделся с королем Августом, который после этого, отправляясь в Польшу, поручил свои войска царю.

         2-го декабря 1712 года Петр писал Екатерине: «время пришло вам молиться, а нам трудиться... мы сего моменту подымаемся отсель на сикурс датским. И тако на сей неделе чаем быть бою, где все окажется, куда конъюнктуры поворотятся».[209]

         Результат не соответствовал желаниям царя. Не дождавшись русского «сикурса», датский король и саксонский фельдмаршал Флемминг были разбиты при Гадебуше. Петр, несколько раз просивший союзников не вступать в битву до прибытия к ним на помощь русского войска, был чрезвычайно недоволен и сожалел о том, что «господа датчане имели ревность не по разуму».[210]

         Подобного рода события свидетельствуют о том, что датчане по возможности желали действовать без помощи русских. Однако после поражения при Гадебуше датский король просил Петра о помощи и изъявил желание видеться с ним. Свидание это состоялось 17-го января 1713 года в Рендсбурге; совещания продолжались несколько дней: происходили смотры войск датских, саксонских и русских. 22-го января оба государя отправились в поход. Через Шлезвиг и Гузум Петр приближался к Фридрихштадту, где ему удалось нанести сильный удар шведам. В этой битве (30-го января) он сам руководил действиями, принудил шведов уйти из города и занял его.

 

Князь Михаил Михайлович Голицын.

С портрета, принадлежащего княгине Е.П. Кочубей.

 

         После битвы царь опять встретился с королем датским. Постоянно повторялись «консилии» о военных действиях, которые, впрочем, на некоторое время остановились, так как шведский генерал Стенбок с войском заперся в голштинской крепости Тэннигене. Он сдался не раньше 4-го мая 1713 года.[211] Меншиков заставил города Гамбург и Любек заплатить значительные суммы денег за то, что они не прерывали торговых сношений со шведами; Петр был очень доволен и писал Меншикову: «благодарствуем за деньги... зело нужно для покупки кораблей».[212]

         Военные действия продолжались и после возвращения Петра в Россию. Штетин сдался Меншикову 19-го сентября 1713 года, после чего, в силу договора, заключенного в Шведте, Рюген и Стральзунд были отданы в секвестр прусскому королю.

 

 

Настроение умов в Западной Европе

 

         Сближение с Пруссиею было делом особенной важности, потому что другие державы в Западной Европе, почти без исключения, были весьма недовольны значением, приобретенным Россиею после Полтавской битвы. В Германии появились русские войска; русские дипломаты и полководцы стали действовать смелее; Куракин, Матвеев, Долгорукий, Меншиков и др., по случаю переговоров с представителями иностранных держав, обнаруживали самоуверенность, до того времени не замечавшуюся в русских дипломатах, находившихся на западе.

         В Польше еще до Полтавской битвы опасались, что Петр сделается фактическим владельцем этой страны и станет распоряжаться в ней безусловно самовластно; в Германии было высказано мнение, что царь не только завладеет Польшею, но даже сделается чрезвычайно опасным и для Германии, и для императора.[213]

         Отправление русских войск сделалось необходимым для военных операций против Швеции. Появление русских войск в Польше, с тою же целью, оказалось чрезвычайно опасным для этого государства; того же можно было ожидать от подобного образа действий царя в Германии. Даже в Пруссии, нуждавшейся более других держав в союзе с Россиею, были высказаны такого рода опасения. Меншиков, в бытность свою в 1712 году в Берлине, говорил там от имени царя, как рассказывали, в тоне диктатора; намерение русских занять Стральзунд и Штетин привело в ужас государственных людей, окружавших короля Фридриха I. Они были готовы протестовать решительно против такого вмешательства России в дела Германии.[214]

         Живя в Лондоне, Матвеев еще до Полтавской битвы тайным образом проведал о внушениях прусского и ганноверского дворов, что всем государям Европы надобно опасаться усиления державы московской; если Москва вступит в великий союз, вмешается в европейские дела, навыкнет воинскому искусству и сотрет шведа, который один заслоняет от нее Европу, то нельзя будет ничем помешать ее дальнейшему распространению в Европе. Для предотвращения этого союзникам надобно удерживать царя вне Европы, не принимать его в союз, мешать ему в обучении войска и в настоящей войне между Швециею и Москвою помогать первой. Англия, цесарь и Голландия подчинились этому внушению и определили не принимать царя в союз, а проводить его учтивыми словами. Постоянно Матвеев повторял, что на союз с Англиею нельзя надеяться.[215]

 

Памятник русским воинам, убитым в Гангутском сражении.

 

         После Полтавской битвы в Англии с большим неудовольствием смотрели на вступление русских войск в Померанию. Утверждали, что в Карлсбаде между царем и английским посланником Витвортом произошел по поводу этого предмета очень крупный разговор, так что посланник счел благоразумным удалиться. Английский министр С. Джон (знаменитый Болингброк) говорил русскому послу фон-дер-Литу: «союзники в Померании поступают выше всякой меры: сначала уверяли, что хотят только выгнать оттуда шведский корпус Крассова, а теперь ясно видно, что их намерение выжить шведского короля из немецкой земли: это уже слишком!»

         В 1713 году английский посланник в Голландии лорд Страффорд объявил Куракину: «Англия никогда не хочет видеть в разорении и бессилии корону шведскую. Намерение Англии — содержать все державы на севере в прежнем равновесии; ваш государь хочет удержать все свои завоевания, а шведский король не хочет ничего уступить. Ливонии нельзя отнять у Швеции; надеюсь, что ваш государь удовольствуется Петербургом» и пр. Страффорд внушал влиятельным людям в Голландии, что, если царь будет владеть гаванями на Балтийском море, то вскоре может выставить свой флот ко вреду не только соседям, но и отдаленным государствам. Английское купечество, торговавшее на Балтийском море, подало королеве проект, в котором говорилось, что если царь будет иметь свои гавани, то русские купцы станут торговать на своих кораблях со всеми странами, тогда как прежде ни во Францию, ни в Испанию, ни в Италию не ездили, а вся торговля была в руках англичан и голландцев; кроме того усилится русская торговля с Данией и Любеком.

         Эти враждебные заявления были остановлены угрозою Петра. Возвратился в Голландию бывший в Дании посланник Гоус и донес своему правительству о разговорах, бывших у него с царем. Петр объявил ему, что желает иметь посредниками цесаря и голландские штаты, ибо надеется на беспристрастие этих держав; не отвергает и посредничества Англии, только подозревает ее в некоторой враждебности в себе. «Я», говорил Петр, «готов, с своей стороны, явить всякую умеренность и склонность к миру, но с условием, чтобы медиаторы поступали без всяких угроз, с умеренностию; в противном случае, я вот что сделаю: разорю всю Ливонию и другие завоеванные провинции, так что камня на камне не останется; тогда ни шведу, ни другим претензии будет иметь не к чему». Передавая эти слова, Гоус внушил, что с царем надобно поступать осторожно, что он очень желает мира, но враждебными действиями принудить его ни к чему нельзя. «Сие донесение», писал Куракин, «нашим делам не малую пользу учинило».[216]

         В разных политических брошюрах, появившихся в это время, в 1711 и 1712 годах, обсуждался вопрос, насколько усиление Московского государства может сделаться опасным для западноевропейских держав, в особенности же печатались памфлеты с жалобами на образ действий русских войск в Померании и Мекленбурге.[217]

         Таким образом, настроение умов на западе вообще оказывалось враждебным царю и России. Союзники царя — Дания, Польша, Пруссия — не особенно много могли сделать и довольно часто обнаруживали даже неохоту быть полезными России. Другие державы мечтали о лишении царя выгод одержанных им побед. О Франции узнали, что эта держава тайком действовала наперекор интересам России, что, например, в Штетине находился отряд в 500 французов, воевавших против русских.[218] Окончание войны за испанское наследство грозило царю новою опасностью. Те державы, которые до этого были заняты упорною борьбою против Людовика XIV, теперь могли обращать большее внимание на Россию. К счастию для царя, он при случае имел возможность сделаться союзником той или другой державы, так как в сущности не прекращалась вражда между Франциею и германскими странами, между императором и Пруссиею, между ганноверским и берлинским кабинетами и пр. В одно и то же время на западе боялись России, ненавидели ее и искали союза с нею. Недаром Лейбниц в письме к курфюрсту ганноверскому, выставляя на вид необходимость сближения с Россиею, говорил: «я убежден в том, что Россия будет на севере иметь то самое значение, которое до этого имела Швеция, и что даже она пойдет еще гораздо дальше. Так как этот государь весьма могуществен, то, по моему мнению, должно считать большою выгодою пользоваться его расположением и доверием».[219]

         Отношения России к Австрии оставались холодными, хотя в Вене в 1710 году серьезно думали о браке одной из эрцгерцогинь с царевичем Алексеем.[220] Сношение между царем и семиградским князем Рагоци сильно не понравились императору. Зато Австрия не могла не сочувствовать России по поводу несчастия на Пруте, так как всякое усиление Турции представляло собою опасность для императора. При всем этом, ни барон Урбих, бывший резидент царя в Вене, ни приехавший туда из Англии Матвеев не могли склонить Австрию к заключению союза с Россиею. В Вене опасались сближением с царем возбудить против себя Порту. К тому же, Австрия не могла желать развития могущества России и скорее сочувствовала Карлу XII, особенно, когда, после окончания войны за испанское наследство, не было более повода опасаться союза Швеции с Франциею. Для Австрии должно было казаться большею выгодою сдерживать Пруссию Карлом XII, и поэтому успехи оружия союзников в Померании сильно не понравились императору.

         Совсем иначе Россия относилась к Пруссии. Еще в то время, когда Фридрих Вильгельм был лишь кронпринцем, Петр (в 1711 году) задобрил его подарком нескольких «великанов» («lange Kerle»). Такого рода подарки повторялись и впоследствии, когда Фридрих Вильгельм сделался королем.[221] При всем том, однако, переговоры между русским резидентом в Берлине и прусскими министрами не были особенно успешными.

 

Русские войска Петровского времени.

С рисунка художника Н. Загорского.

 

         В феврале 1713 года Петр, пребывая в Ганновере, узнал о кончине прусского короля Фридриха I. Это обстоятельство заставило его отказаться от предполагавшегося посещения прусской столицы. Однако состоялось все-таки свидание между Петром и новым королем, Фридрихом Вильгельмом I, в местечке Шёнгаузене, близ Берлина. Говорили о делах, однако, царь не был особенно доволен впечатлением, произведенным на него этим государем. Он писал Меншикову: «здесь нового короля я нашел зело приятна к себе, но ни в какое действо оного склонить не мог, как я мог разуметь для двух причин: первое, что денег нет, другое, что еще много псов духа шведского, а король сам политических дел не искусен, а когда дает в совет министрам, то всякими видами помогают шведам, к тому еще не осмотрелся. То видев, я, утвердя дружбу, оставил».[222]

 

Русские войска Петровского времени.

С рисунка художника Н. Загорского.

 

         Для русского посла в Берлине была приготовлена подробная инструкция об условиях, на которых Петр желал заключить договор с Фридрихом Вильгельмом I. Предметом переговоров было пребывание русских войск в Германии и продолжение военных действий в Померании.

         В Берлине не хотели вступить в открытую войну со Швециею, но не хотели также, чтоб эта держава сохранила прежнюю свою силу. Король сам скорее был сторонником Петра, как видно и из следующего, впрочем, несколько загадочного эпизода, случившегося за обедом у Фридриха Вильгельма 10-го августа 1713 года. На этом обеде присутствовали посланники, русский, шведский и голландский. Король предложил тост за здоровье русского государя, потом голландских штатов и забыл о шведском короле (!?). Шведский посланник Фризендорф отказался пить за здоровье царя (!?), вместо того выпил за добрый мир, и при этом просил короля, чтоб он был посредником и доставил Карлу XII удовлетворение, возвратил ему Лифляндию и другие завоевания, ибо король прусский не может желать усиления царя. Король отвечал: «удовлетворение следует царскому величеству, а не шведскому королю, и я не буду советовать русскому государю возвращать Ливонию, рассуждая по себе, если бы мне случилось от неприятеля что завоевать, то я бы не захотел назад возвратить; притом царское величество добрый сосед и других не беспокоит; а что касается посредничества, то я в чужие дела мешаться не хочу». Фризендорф напомнил о дружбе, которая была всегда между Швециею и Пруссиею при покойном короле, Фридрихе I; в ответ Фридрих Вильгельм припомнил тесный союз Швеции с Франциею. «Одного только не достает, чтоб французский герб был на шведских знаменах», сказал между прочим король. Фризендорф начал уверять, что такого союза нет между Швециею и Франциею. — «А хочешь, расскажу, что ты мне говорил шесть недель тому назад?» сказал король. Фризендорф испугался: «я это говорил вашему величеству наедине, как отцу духовному», сказал он, и прибавил, что король все шутит. — «Говорю, как думаю», отвечал король, «и никого манить не хочу».[223]

         При всем своем расположении к царю, король прусский не хотел обещать решительных действий, указывая на необходимость привести прежде всего в надлежащее состояние финансы своего государства. Сам король желал Петру добра и был ему от души благодарен за отдачу в секвестр Пруссии завоеванных шведских областей и городов.[224] Министры Фридриха Вильгельма, однако, не переставали опасаться чрезмерного перевеса России. В декабре 1713 года Ильген передал королю мемориал, в котором говорилось о выгодах союза со Швециею и о необходимости восстановления прежнего равновесия на севере. Соглашаясь с некоторыми мыслями Ильгена, король, однако, при прочтении мемориала написал на полях его: «хорошо, но царь должен удержать за собою Петербург с гаванью и со всеми принадлежностями, исключая Лифляндии и Курляндии».[225] В мемориале было сказано далее, что Лифляндия не может представить собою какого-либо затруднения, так как царь обязался отдать эту провинцию польскому королю; Ильген предвидел, что дело не обойдется без затруднений, и даже считал возможною войну между Пруссиею и Россиею.[226]

         Столкновение между Петром и Пруссиею было немыслимо. Напротив, отношения обеих держав становились все более дружескими. Петр особенно радушно принял приехавшего в Россию прусского посланника Шлиппенбаха и в беседе с ним, весною 1714 года, заметил, что готов гарантировать королю приобретение Штетина и всей Померании до реки Пеене, в случае гарантирования королем России приобретения Карелии и Ингермандандии.[227] Столь же дружелюбно беседовал король Фридрих Вильгельм IV с Головкиным в Берлине, замечая между прочим: «теперь я ни на кого так не надеюсь, как на царское величество, а главное, питаю особенную любовь к персоне его царского величества.[228]

         Таким образом, важнейшим союзником Петра оставалась Пруссия. Дальнейшие успехи России в борьбе с Карлом XII содействовали все более и более сближению обеих держав.

 

 

Гангут

 

         Около этого времени Финляндия сделалась особенно важным театром военных действий.

         Находясь в Карлсбаде, Петр уже в октябри 1712 года писал Апраксину о необходимости энергических действий в Финляндии: «идти не для разорения, но чтоб овладеть, хотя оная (Финляндия) нам не нужна вовсе; удерживать по двух ради причин главнейших: первое было бы чтò, при мире, уступить, о котором шведы уже явно говорить починают; другое, что сия провинция есть матка Швеции, как сам ведаешь; не только что мясо и прочее, но и дрова оттоль, и ежели Бог допустит летом до Абова, то шведская шея мягче гнуться станет».[229]

         Тотчас же после возвращения в Петербург, раннею весною 1713 года, царь занялся приготовлением к походу в Финляндию. 26-го апреля 16 000-ое войско на галерном флоте, состоявшем из 200 судов, отправилось туда. В качестве «шаутбенахта», или контр-адмирала, сам Петр командовал авангардом флота. Без боя шведы уступили русским города Гельсингфорс, Борго и Або. Таким образом, в короткое время весь южный берег Финляндии был занят русскими войсками. Не раньше как в октябре происходило столкновение со шведами; при реке Пенкени, у Таммерфорса, шведский генерал Армфельд был разбит Апраксиным и князем Мих. Мих. Голицыным; следствием победы было то, что вся почти Финляндия, до Каянии, находилась в руках русских.

         Подобно тому, как Карл XII в 1708 и 1709 годах обращался к малороссиянам с разными манифестами, теперь царь такими же грамотами старался действовать на жителей Финляндии.[230]

         Военные действия продолжались и зимою. В феврале 1714 года князь М. М. Голицын еще раз разбил Армфельда при Вазе. Выборгский губернатор Шувалов занял крепость Нейшлот. Но самым замечательным делом была победа, одержанная русским галерным флотом под начальством Апраксина при Гангуте, причем был взят в плен шведский контр-адмирал Эреншёльд (27-го июля).

         Петр, участвовавший в этом деле, писал лифляндскому губернатору тотчас же после битвы: «объявляем вам, коим образом Всемогущий Господь Бог Россию прославить изволил; ибо, по много дарованным победам на земли, ныне и на море венчати благоволил».[231] В тех же самых выражениях Петр писал и Екатерине, описывая подробно ход дела и посылая ей «план атаки».

         Впоследствии в переписке Петра с Екатериною память о Гангутской битве занимает столь же видное место, как воспоминание о Полтаве. Так, например, 31 июля 1718 года Екатерина в письме к царю желает ему «такое ж получить счастье, как имели прошлого 1714 года: будучи шоутбейнахтом, взяли шоутбейнахта». И в 1719 году, в день Гангутского сражения, Екатерина в письме к Петру вспоминала о «славной победе», в которой царю удалось взять в плен «камарата своей в то время саржи» (charge — должность). Находясь в Финляндии в 1719 году, Петр в письме к Екатерине выразил надежду «праздники взять в Ангуте, в земле обетованной».[232] И на современников Гангутская битва произвела глубокое впечатление. Вольтер сравнивает Гангут с Полтавою.[233]

 

Допрос шпиона.

С рисунка шведского художника Седенштрома.

 

         После Гангутской битвы русский флот отправился к Аландским островам, что навело ужас на Швецию, ибо Аланд находился только в 15 милях от Стокгольма. Царь с небывалым торжеством возвратился в парадиз и был в сенате провозглашен вице-адмиралом. Однако военные действия 1714 года кончились неудачно. Апраксин с галерным флотом много потерпел осенью от бури, причем потонуло 16 галер, а людей погибло около 300 человек.[234]

         Между тем, началась осада Стральзунда союзными войсками. В 1715 году этот город сдался, несмотря на то, что сам Карл XII, наконец покинувший турецкие владения, прибыл в Стральзунд для защиты столь важного места. В 1716 году сдался союзникам Висмар.

         Участие Петра в делах Западной Европы становилось все более и более успешным. Прежние понятия о ничтожности России превратились в совершенно противоположную оценку гениальной личности Петра и сил и средств, находившихся в распоряжении России при царе-преобразователе.

 

 

Данциг. Пирмонт

 

         Путешествие Петра заграницу в 1716 и 1717 годах отличается от поездок 1711 и 1712 годов и продолжительностью, и дальностью. Никогда Петр так долго не находился за границей, как в это путешествие, относящееся к самому блестящему времени его внешней политики.

         Накануне этого путешествия происходили довольно важные военные действия в Померании. Успехи русских войск сильно озадачивали даже союзников России, не говоря уже о ее противниках. Только прусский король оказался весьма довольным торжеством России, надеясь на получение значительных выгод при посредстве царя.

         Достойно внимания случившееся около этого же времени первое знакомство Петра с английским адмиралом Норрисом. Летом 1715 года царь находился в Ревеле и много крейсировал в окрестностях этого города. Туда же прибыл Норрис с эскадрою, и царь несколько раз, иногда даже в сопровождении Екатерины, бывал гостем адмирала. Последний был также приглашаем к царю.[235] Знакомство с Норрисом возобновилось в 1716 году, в пребывание Петра в Копенгагене.

         Уже с 1712 года завязались сношения между Россией и Мекленбургом. Затруднительное положение, в котором находился герцог Карл-Леопольд, заставило его искать покровительства у самого сильного из союзных государей, у царя. Чтоб упрочить себе это покровительство, герцог решился предложить свою руку племяннице Петра, Екатерине Ивановне. В начале 1716 года в Петербурге был заключен брачный договор. На западе стали подозревать, что Петр намеревался назначить в приданое племяннице кое-какие завоевания. Начали говорить о Висмаре. Куракин представлял Петру, что все эти планы «противны» двору английскому и что на западе не желают, чтобы Россия имела сообщение с Германией посредством Балтийского моря.[236]

 

Князь Никита Иванович Репнин.

С портрета, принадлежащего Академии Художеств.

 

         27-го января 1716 года Петр выехал из Петербурга. В Риге происходили переговоры между Петром и адъютантом прусского короля Грёбеном о военных действиях в Померании, в особенности же о городе Висмаре.[237] Затем Петр отправился в Данциг, куда прибыл и король Август. Уже до этого король испытывал превосходство России, содержавшей в Польше свои войска и нередко обращавшейся с нею как с завоеванною страною. В Данциге Петр распоряжался как у себя дома. Он был встречен русскими генералами; там было много русских войск; около Данцига находился русский флот. Король Август производил на современников скорее впечатление вассала, угождавшего своему ленному владетелю, нежели хозяина дома, принимавшего у себя почетного гостя. Видя с какою надменностью Петр в Данциге обращался с королем Августом, современники в Западной Европе ужаснулись.[238] Прусские министры опять представляли своему королю опасность, грозившую ему со стороны Петра, но король выразил надежду, что Пруссия всегда будет в состоянии доказать России, какая разница существует между Польшей и Пруссией.[239] Во всяком случае, устраиваемые Петром в Данциге смотры казались демонстрациями, имевшими целью внушить современникам высокое понятие о значении России.

 

Князь Борис Иванович Куракин.

С портрета, принадлежащего князю А.Б. Куракину.

 

         Петр был чрезвычайно недоволен настроением умов в Данциге и строго требовал прекращения всех связей между этим городом и шведами. Вопрос об отношениях царя и русского войска к Данцигу наделал довольно много шуму. Данциг обратился к Нидерландской республике и к английскому королю за помощью.

         И осада Висмара не обошлась без неприятностей. Между русскими, прусскими и датскими генералами происходило разногласие. Князь А. И. Репнин, командовавший русскими войсками, явился поздно, так сказать, накануне сдачи города. Датский генерал Девиц объявил Репнину, что не может впустить русских в сдавшийся город. Дело чуть не дошло до насилия, но русские войска не были впущены в Висмар, и Репнин был принужден вернуться назад. Петр, имея в виду высадку в Шонию, что, по его мнению, должно было иметь решительное влияние на ход войны, не хотел ссориться с Даниею и ограничился сильными представлениями королю насчет поступка генерала Девица.[240]

 

Медаль, выбитая по случаю командования Петром I четырьмя флотами.

Со снимка, находящегося в издании Иверсена «Медали на деяния Петра Великого».

 

         Все это происходило во время пребывания Петра в Данциге, где 8-го апреля отпраздновали свадьбу племянницы царя с герцогом Мекленбургским. На пути из Данцига в Мекленбург Петр в Штетине встретился с прусским королем. К сожалению, не сохранилось сведений о переговорах при этом случае.[241] На пути в Шверин Петр в разных местах встречал отряды русских войск. Во время пребывания Петра в Шверине происходили переговоры об условиях брака герцога, о городе Висмаре, об удовлетворении герцога за военные убытки, и, как считается вероятным, о проекте промена Мекленбурга на Курляндию.

         Царь и его спутники, как видно из разных случаев произвольных действий, чувствовали себя в Мекленбургской области как у себя дома и не стеснялись нисколько распоряжаться по своему усмотрению. Насильственные меры герцога по отношению к дворянству были, по-видимому, одобрены царем. Такой образ действий русских раздражал не только противников, но и союзников царя. Германский император не переставал убеждать царя вывести свои войска из Мекленбурга. И Англия заявляла о своем неудовольствия по поводу действий русских.[242]

         Во время пребывания Петра в Гамбурге царь вел переговоры с приехавшим туда же королем датским и условился с ним о нападении на Шонию.[243] Вскоре оказалось, что другие союзники, Ганновер и Пруссия, были весьма недовольны этим соглашением. Королю датскому представляли, в какой мере должно было казаться опасным появление в Германии, по пути в Данию, тридцатитысячного русского войска, и указывали, что русские войска будут содействовать разорению Мекленбурга, Померании, Голштинии и Дании, что царь, по всей вероятности, намерен взять себе или Висмар, или какую-либо укрепленную гавань в Померании, и что, допустив раз к себе столь опасных гостей, чрезвычайно трудно сбыть их с рук.[244]

         После свидания с Фридрихом IV Петр отправился в Пирмонт для лечения. Здесь он пробыл от 26-го мая до 15-го июня. Сюда приехал и Лейбниц, который несколько дней провел в беседах с царем о разных проектах, задуманных им для России. В письмах к разным знакомым Лейбниц восхвалял громадные способности царя, его опытность, многосторонние познания, его страсть заниматься механикой, астрономией, географией и пр.

         Лечение, развлечения, беседы с Лейбницом — не мешали Петру заниматься политическими делами. Дипломатические переговоры не прекращались. При царе были его министры. В Пирмонт явились представители различных держав и побывали у царя, чтобы пожелать ему успешного пользования минеральными водами. Между этими дипломатами находился императорский посол граф фон-Меч, которому было поручено Карлом VI от имени императора просить Петра, чтоб он оставил свое намерение сделать высадку в Шонию и вывел свои войска из Мекленбургской области.[245]

Портрет Петра Великого,

фототипия с гравюры Хубракена, сделанной с портрета, писанного с натуры
Карлом Моором в 1717 году. Фототипия Ремлера и Ионаса в Дрездене.

         Гораздо важнее были переговоры, веденные гессен-кассельским дипломатом, обер-гофмаршалом и тайным советником фон-Кетлером. Сын ландграфа гессен-кассельского, Карла, был женат на сестре шведского короля Карла XII. Поэтому ландграф желал взять на себя роль посредника между Карлом XII и Петром. Кетлеру было поручено разузнать в Пирмонте, на каких условиях царь согласился бы заключить мир со Швециею. Посредством предварительного соглашения между Петром и шведским королем ландграф надеялся принудить и прочих противников Карла XII к заключению мира. Отношения Петра к союзникам, однако, требовали крайней осторожности, и потому царь не дал решительного ответа.[246]

         Таким образом, в Пирмонте начались переговоры, которые затем продолжались в Гааге. Летом 1716 года Куракин в Гааге имел свидание с генерал-лейтенантом Ранком, бывшим шведским подданным, вступившим на службу ландграфа гессен-кассельского. Ранк передал следующие слова Петра, сказанные в Пирмонте в ответ на предложения Кетлера: «можно ли со шведским королем переговариваться о мире, когда он не имеет никакого желания мириться и называет меня и весь народ русский варварами?» Передавая эти слова Петра, Ранк заметил Куракину, что царю несправедливо донесено об отзывах о нем Карла XII. «Я», говорил Ранк, «был при шведском короле в Турции и в Стральзунде с полгода, и во все время Карл отзывался о царском величестве с большим уважением: он считает его первым государем в целой Европе. Надобно всячески стараться уничтожить личное раздражение между государями, ибо этим проложится дорога к миру между ними».[247]

         Несмотря на представления императорского двора, несмотря на уверения ландграфа гессен-кассельского относительно склонности Карла XII к миру, Петр был убежден в необходимости продолжать военные действия, а именно, сделать высадку в южной части Швеции. Для такого морского похода Петр нуждался в свежих силах и потому был особенно доволен успехом лечения в Пирмонте.

         Из Пирмонта Петр отправился в Данию. Между тем, как он поехал через Росток и оттуда с галерным флотом приближался к Копенгагену, 5 000 человек конницы двигались из Мекленбурга через Голштинию, Шлезвиг, к острову Фюнен. Таким образом, Петр явился в Данию со значительными военными силами.

         От успеха десанта в Шонию можно было ожидать окончания войны. «Кризис на севере» помешал этому успеху.

 

«Кризис на Севере»

 

         Мысль о десанте в Швецию занимала Петра с давних пор. Для этой цели было необходимо содействие Дании. Уже в 1713 году царем было сделано предложение атаковать Карлскрону.[248] Затем, в 1715 году, был составлен проект о совместном действии русского и датского флотов.[249]

         Нападение на Швецию Петр считал необходимым средством принудить Карла XII к заключению мира. Король Фридрих IV при этом, однако, жаловался на недостаток в деньгах, рассчитывал на русские субсидии, медлил, извинялся разными затруднениями, в которых он сам находился, необходимостью прикрывать берега Норвегии и пр. Петр был очень недоволен и старался действовать на короля через русского посла в Копенгагене, князя В. Л. Долгорукого.

         Желая сосредоточить свои войска и свою эскадру в Дании, чтоб оттуда напасть на Швецию, царь принимал разные меры для перевозки и прокормления солдат и моряков. При этом происходили частые столкновения с Даниею. Долгорукий постоянно должен был хлопотать о том, чтобы Дания исполнила обещания, данные в мае 1716 года в конвенции, заключенной между царем и Фридрихом IV близ Гамбурга. Одним из важнейших условий удачного исхода имевшегося в виду предприятия было число транспортных судов для перевозки значительных масс русских войск из Мекленбурга в Данию. Многое зависело от исполнения этого обещания со стороны датского короля.

         Со всех сторон начали сосредоточиваться в Копенгагене значительные военные силы. Из Англии туда прибыл Бредаль с русскою эскадрой, снаряженною в Англии. Из Ревеля ожидали прибытия большого русского флота; из Мекленбурга сухопутные войска должны были отправиться в Данию; галерный флот от берегов Померании приближался к Варнемюнде. Таким образом, Петр, отправляясь в Данию, мог ожидать исполнения в ближайшем будущем своего желания нанести сильный удар самой Швеции и этим принудить Карла XII к миру. Первым условием успеха было согласие союзников.

         Надежды Петра не сбылись. Военные действия сделались невозможными вследствие разлада между союзниками. Опасения чрезмерного могущества Петра росли. Сам Петр не доверял союзникам. До настоящего времени, впрочем, при недостаточном материале закулисной дипломатической истории, остается невозможным разъяснить вопрос, чтó было причиной неосуществления десанта в Шонию: царь обвинял союзников в неохоте к действиям, в умышленном замедлении хода дел; союзники же обвиняли царя в том, что он, серьезно думая о заключении сепаратного мира со Швецией, сам не хотел действовать. Дело в том, что интересы союзников шли врознь. Особенно Англия не желала чрезмерного унижения Швеции и возвышения России. И англичане, и датчане в это время относились к Петру враждебно, хотя их внутреннее озлобление и прикрывалось внешними формами приличия, учтивости и даже дружбы.[250]

 

Лейбниц.

С гравированного портрета Штейнге.

 

         Петр мог быть доволен оказанным не только ему, но и царице Екатерине в Копенгагене приемом. Саксонский дипломат Лос писал барону Мантейфелю: «король датский всячески старается угодить царю; королева отдала первая визит царице» и пр. Но в то же время Лос сообщил о некоторых случаях недоразумений, происходивших между Фридрихом IV и Петром. Царь хотел чаще видеться с королем, оставляя в стороне все правила этикета, король же иногда бывал недоступным, избегал встреч с Петром.[251] К тому же, датчане объявили, что нельзя приступить к экспедиции в Шонию до прибытия адмирала Габеля, находившегося с датскою эскадрою тогда у берегов Норвегии.[252]

 

Герцог Филипп Орлеанский.

С гравированного портрета того времени.

 

         22-го июля, наконец, царь, не вытерпев, отправился на шняве «Принцессе» в сопровождении двух судов для рекогносцировки шведского берега к северу от Копенгагена до Ландскроны и дальше. Тут Петр увидел, что неприятель укрепил все удобные для десанта места. На третий день он возвратился в Копенгаген. Даже и после приезда Габеля старания Петра склонить датчан к ускорению действий не имели успеха. Петр писал к Апраксину: «все добро делается, только датскою скоростью; жаль времени, да делать нечего».

         Наконец, в начале августа, на копенгагенском рейде происходила торжественная церемония отправления соединенных эскадр «в поход». При этом Петр играл первенствующую роль. Он казался душою всего предприятия. Ему принадлежала инициатива похода. Он был главнокомандующим. Ему было оказываемо особенное уважение, как начальнику.

         Не прошло еще двух десятилетий, как Петр в Голландии учился морскому делу. С тех пор Россия сделалась сильною морскою державою, первоклассным государствам. Царь находился во главе союза, составившегося против Швеции, и, в качестве моряка и воина, как специалист в морской войне, он стоял возле адмиралов Англии, Голландии, Дании. Положение России, значение царя — заставляли иностранных адмиралов признать Петра начальником экспедиции. В память этого события была выбита медаль, на которой царь был представлен окруженным трофеями с надписью: «Петр Великий Всероссийский, 1716 год», — на другой стороне изображен Нептун, владеющий четырьмя флагами, с надписью: «владычествует четырьмя».[253]

         Барон Шафиров писал к князю Меншикову: «такой чести ни который монарх от начала света не имел, что изволит ныне командовать четырех народов флотами, а именно: английским, русским, датским и голландским, чем вашу светлость поздравляю».[254]

         Однако при всех любезностях, при всей торжественности морского этикета, «скоро обнаружилось некоторое несогласие между начальствами союзных эскадр. Морской поход не повел ни к какому результату. Высадка на берега Швеции не состоялась. Нигде союзники не встретили шведского флота, благоразумно скрывавшегося в удобной и сильной шведской гавани Карлскроне. Весь поход, таким образом, остался простой рекогносцировкой в больших размерах и обратился в прогулку, имевшую значение политической демонстрации.[255]

         Чрезвычайно рельефно Петр в письме к Екатерине характеризовал странное положение, в котором он находился. 13-го августа он писал ей с корабля «Ингерманландия»: «о здешнем объявляем, что болтаемся туне, ибо чтó молодые лошади в карете, так наши соединения, а наипаче коренные сволòчь хотят, да пристяжные не думают; чего для я намерен скоро отсель к вам быть».[256]

         Очевидно, царю надоело «болтание туне», так как от подобных военных действий нельзя было ожидать никакого успеха; он, по всей вероятности, скорее надеялся на дипломатические переговоры. На союзников нельзя было полагаться; нужно было думать о мире со Швециею помимо союзников. Мы знаем, что уже в Пирмонте царю было сделано предложение заключить сепаратный мир. Переговоры, происходившие в Голландии, после пребывания царя в Дании, а немного позже съезд русских и шведских дипломатов на одном из Аландских островов заставляют нас считать вероятным, что уже во время пребывания в Дании, при нерадении союзников, царь мечтал о сепаратном мире.

         Поэтому Петр должен был думать о возвращении в Копенгаген, где он предполагал сосредоточить все находившиеся в его распоряжении сухопутные силы. Для этого он нуждался в транспортных судах датчан. Как видно, царь все еще, на всякий случай, был занят мыслью о продолжении военных действий, о сильном ударе, который нужно нанести Швеции для окончания войны. Однако датчане медлили доставлением транспортных судов, и вследствие этого росло раздражение царя. Петр, еще находясь на флоте, прямо говорил адмиралам о нерадении: «если датчане того не исполнят, то они будут причиною худого Северного союза».[257]

         Приехав в Копенгаген 24-го августа, Петр тотчас же спросил о причинах замедления в отправке транспортных судов. Есть основание думать, что объяснения по этому поводу не были особенно дружескими. Союзники были недовольны друг другом.

         В конце августа царь опять предпринимал поездки с целью рекогносцирования шведских берегов. При одной из этих поездок дело дошло до перестрелки. С русских кораблей стреляли по шведским батареям; одним из выстрелов со шведских батарей шнява «Принцесса», на которой находился Петр, «была ранена», как сказано в «Походном Журнале».

         «Генеральный консилиум» у царя с министрами и генералами 1-го сентября решил: отложить десант в Шонию до будущего лета. Особенно Меншиков, как видно из его писем к царю, считал такой десант делом чрезвычайно опасным. Именно на эти опасности и затруднения было обращено внимание в конференциях Петра с королем датским и с русскими и датскими генералами и министрами. Существенный вопрос состоял в том: как перевезти в такое позднее время на неприятельские берега тайком значительное войско; высадившись, надобно дать сражение, потом брать города Ландскрону и Мальмэ, но где же зимовать, если взять эти города не удастся? Датчане указывали, что зимовать можно при Гельзингэре, в окопах, а людям поделать землянки. Но от такой зимовки, возражали русские, должно пропасть больше народу, чем в сражении. Наконец, Петр велел объявить датскому двору решительно, что высадка невозможна, что ее надобно отложить до будущей весны.[258]

         После этого датчане, весьма недовольные Петром, начали требовать немедленного удаления русских войск из Дании.[259] Отношения между союзниками становились все более и более натянутыми. Петр должен был действовать осторожно: он боялся измены со стороны датчан. Зачем такая медленность с их стороны? Зачем дана неприятелю возможность укрепиться? Получались известия, что министр английского короля Георга, Бернсторф, с товарищами ведет крамолу, что генерал-кригс-комиссар Шультен подкуплен и нарочно медлил транспортом, чтобы заставить русских сделать высадку в осеннее, самое неудобное время: «ведая», по словам Петра, «что когда в такое время без рассуждения пойдем, то или пропадем, или так отончаем, что по их музыке танцевать принуждены будем».[260]

         В сентябре 1716 г. дело едва не дошло до кризиса. Союзники обвиняли друг друга в измене. Король датский в появившейся немного позже особой «декларации о причинах, заставивших его отказаться от предполагаемого десанта»,[261] говорил, что царь нарочно медлил перевозкой своих войск, а затем, под предлогом позднего времени, не хотел высаживаться на шведские берега, потому что находился в сношениях со шведским правительством.

         В Пруссии тогда говорили, что Петр за оказанную Дании помощь требовал датской Померании, и что Дания не только согласилась на эту уступку, но даже предлагала царю вдобавок Штетин; прусское правительство, рассчитывавшее на приобретение Штетина, должно было негодовать на царя за такие намерения; недоброжелатели России, очевидно, хотели сеять раздор между Петром и вернейшим из его союзников, Фридрихом Вильгельмом I.[262]

         Защитники несчастного Мекленбурга, ганноверское и английское правительства, распускали слух, что Петр изменил союзникам, что маска снята, что он не хочет сделать десанта, так как желает заключить сепаратный мир. Наконец, даже в Дании стали говорить о замыслах Петра против самой Дании. Не мог же он, говорили там, без всякой цели привести в Данию такое большое войско; надобно опасаться его враждебных замыслов, надобно беречь Копенгаген! В Копенгагене поставили всю пехоту по валам и прорезали на валах амбразуры.[263] Жителям Копенгагена тайком внушали, что необходимо вооружиться для отражения ожидаемого нападения.[264]

         Все это происходило в то самое время, когда датским королем в честь царя и царицы были устраиваемы придворные празднества и когда Петр находился в довольно благоприятных отношениях к адмиралу Норрису.[265] А именно Норрис и мог сделаться опасным царю.

         Со стороны Англии в это время намеревались нанести удар Петру, русскому флоту и русскому войску. Англичане хотели разом положить конец значению России на Балтийском море. Есть сведение, что король Георг I поручил адмиралу Норрису напасть на русские корабли и транспортные суда, арестовать самого Петра и этим принудить его со всем войском и флотом тотчас же удалиться в Россию. К счастию, английские министры выставили на вид, что столь насильственный образ действий может иметь чрезвычайно пагубные последствия, и что прежде всего пострадают английские купцы, находящиеся в России. По другим известиям, Норрис не мог исполнить приказания, потому что оно было прислано из ганноверской, а не из английской канцелярии.[266] О Норрисе рассказывали даже, будто он брался уничтожить весь русский флот и перерезать в одну ночь все русские войска, находившиеся на острове Зеландии. Переполох, впрочем, скоро кончился, потому что с русской стороны не обнаруживалось никакого враждебного намерения. Англичане довольствовались внимательным наблюдением за действиями царя, о котором отзывались в самых резких выражениях, утверждая, что для укрепления своего господства на Балтийском море он мечтает о присоединении Мекленбурга к России.[267] Король Георг I обратился к императору Карлу VI с требованием, чтобы тот, в качестве главы германской империи, подумал о средствах к спасению Северной Германии от перевеса могущества Петра и принудил бы последнего удалиться в Россию.[268] Из Ганновера не переставали приходить в Берлин внушения, что царь хочет овладеть Гамбургом, Любехом, Висмаром и укорениться в империи. К счастью для Петра, Фридрих Вильгельм I оставался его верным союзником, обо всем сообщал русскому посланнику Головкину и в самых дружеских выражениях говорил о России.[269]

         Несмотря на все эти опасности, грозившие в Дании царю и его войску, пребывание Петра в Копенгагене окончились довольно благополучно. В первых числах октября царские войска начали обратно перевозиться из Дании в Мекленбург. Происходили разные увеселения при датском дворе. Царь и король обменялись любезностями и учтивостями и уверениями в дружбе. Но были также признаки недоверия и сильной подозрительности.

         Очевидно, союзники России боялись ее. Считали возможным, что царь поступит со своими союзниками в Западной Европе так же, как он поступал в Польше. Петра считали способным ко всевозможным интригам, к самым смелым предприятиям. Поэтому нужно было придумать поводы удалить его и его войско из Западной Европы. С разных сторон делались усилия возбудить в общественном мнении целой Европы враждебные чувства против царя. Образовалась целая литература по этому предмету. В различных брошюрах посыпались жалобы на образ действий русских войск в Померании, Мекленбурге и Голштинии. Победы России в одной брошюре названы предвещанием светопреставления.[270]

         Важнейшее место между этими произведениями публицистики занимает явившаяся в переводе с английского языка в 1717 году брошюра «Кризис севера, или беспристрастное рассуждение о политике царя, по поводу датской декларации относительно несостоявшегося десанта в Шонии». Автором английского подлинника, который, как кажется, вовсе не был напечатан, считался граф Карл Гилленборг.

         Содержание этой брошюры следующее: после общей характеристики Петра, его способностей, его «чисто политического духа», говорится о его честолюбия, о его страсти к накоплению богатств и к расширению могущества, о его путешествии по Европе в 1697 и 1698 годах, и особенно о его пребывании в Англии, имевшем целью дать России возможность построить флот. Далее указано, не без сожаления, на неосторожность королей польского и датского при заключении союза с царем, на уменье Петра воспользоваться ошибками, сделанными Карлом XII, и на основание Петербурга. Затем следует очерк истории дипломатических переговоров о мире, краткое замечание о значении Полтавской битвы и указание на намерение Петра завоевать не только Лифляндию, Эстляндию и Финляндию, но, со временем, и всю Швецию. В довольно резких выражениях говорится о коварстве Петра в обращении с союзниками, т. е. с Польшею и Даниею, которых он заставлял будто по-пустому тратить силы и средства на борьбу со Швециею, с тою целью, чтобы впоследствии тем удобнее воспользоваться изнеможением этих государств для своих честолюбивых планов. Таким образом, продолжает автор, Россия сделается в ближайшем будущем соперницею Англии, захватив в свои руки всю торговлю на севере Европы, а также торговлю с Персиею и Турциею, что, при успешном развитии промышленности в России, становится еще более вероятным и удобоосуществимым. Наконец, автор прямо обвиняет Петра в том, что он имел в виду взять себе остров Готланд, но, убедившись в невозможности привести в исполнение этот план, он отказался от участия в предприятии на Шонию, чем нанес сильный ущерб интересам своих союзников. Потом говорится о слухах касательно тайных переговоров между Петром и Карлом XII; такой образ действий автору кажется предосудительным; Петр характеризуется как интриган, каждую минуту готовый жертвовать пользою своих союзников. Из всего этого, по мнению автора, следует, что царь сделался чрезвычайно опасным для всей Европы и т. д. Поэтому нужно остерегаться его, противодействовать ему и, между прочим, препятствовать сближению Карла XII с Петром; иначе же все христианство не перестанет беспокоиться. Одним словом, дело дошло до кризиса, и это обстоятельство заставляет каждого желать мира и покоя. Нужно всеми мерами стараться возвратить Швеции ее прежнее значение и пр.

         Как видно, ничтожность России, по мнению автора этой брошюры, «La crise du Nord», считалась условием счастья Европы. В видах интересов всей Западной Европы вообще, а Англии, Голландии и Швеции в особенности, восстановление прежнего положения на северо-востоке, каково оно было до 1700 года, казалось автору необходимым средством мира и тишины.

         Таковы были результаты пребывания Петра в Северной Германии и в Дании. Он мог быть доволен тем громадным значением, какое получила Россия. В письме к царевичу Алексею от 11-го октября 1715 года он говорит: «всем известно есть, что пред начинанием сея войны наш народ утеснен был от шведов, которые не только ограбили толь нужными отеческими пристаньми, но и разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли. Но потом, когда сия война началась (которому делу един Бог руководцем был и есть), о коль великое гонение от сих всегдашних неприятелей, ради нашего неискусства в войне, претерпели и с какою горестно и терпением сию школу прошли, дондеже достойной степени вышереченного руководца помощию дошли! И тако сподобилися видеть, что оный неприятель, от которого трепетали, едва не вящшее от нас ныне трепещет. Чтò все, помогающу Вышнему, моими бедными и прочих истинных сынов российских равноревностных трудами достижено». Говоря затем о значении военного искусства, царь замечает, что «воинским делом мы от тьмы к свету вышли, и которых не знали в свете, ныне почитают».

         Все это, сказанное Петром накануне его путешествия в Западную Европу, подтвердилось еще более событиями 1716 года. Хотя и не произошло никаких особенно замечательных военных действий, все-таки приготовления к десанту в Шонию обнаруживали необычайную предприимчивость и смелость Петра, показывали, что Россия и на суше, и на море располагала весьма значительными средствами. Опасения, высказываемые на западе относительно становившегося тягостным перевеса России, могли служить меркою результатов усилий Петра.

 

 

Пребывание в Голландии

 

         На пути из Копенгагена в Голландию, позднею осенью 1716 года, Петр остановился в Шверине. Сюда явился и гессен-кассельский дипломат Кетлер, начавший, как мы видели, во время пребывания Петра в Пирмонте, переговоры о сепаратном мире со Швецию. Из донесения Кетлера о переговорах, происходивших в Шверине, видно, что Петр изъявил готовность возвратить Швеции Финляндию, за исключением Выборга, между тем как Кетлер непременно хотел удержать за Швециею Петербург и всю Лифляндию. Любопытно то обстоятельство, что при этом случае зашла речь и о Польше, и что Петром было выражено желание сохранить там ограничение монархической власти.[271]

         Затем в местечке Гавельберге (12—17 ноября) происходило свидание между Петром и королем Фридрихом-Вильгельмом I. Прусский король крепко держал сторону России. Когда Петр, еще из Копенгагена, дал знать берлинскому двору, что высадка в Шонию отложена, то здесь без возражения приняты были причины, представленные царем, и вся вина сложена на датчан. Сам король объявил Головкину, что считает все внушения ганноверского двора ложными, происходящими от личной злобы Бернсторфа, и поэтому отклонил свидание с английским королем. Из Ганновера не переставали приходить в Берлин внушения о разных замыслах царя, но Фридрих-Вильгельм не обращал на это никакого внимания и, в противность ганноверскому правительству, внушал царю, чтоб он не выводил своих войск из Мекленбурга, потому что, если шведский король нападет на Данию, то без русских войск ни Дании, ни Пруссии нельзя будет с ними успешно бороться, а король английский не поможет.[272] При таких обстоятельствах встреча короля с царем достигла своей цели. Петр писал из Гавельберга Екатерине, оставшейся в Шверине: «о здешнем объявляю, что наш приезд сюды не даром, но с некоторою пользою»; [273] а к Апраксину: «мы здесь, по желанию короля прусского, приехали и место небесполезное учинили».[274] Прежний союз между Пруссией и Россией был скреплен. Король обязался в случае нападения на Россию с какой-либо стороны с целью отнять у нее завоеванные у шведов области, гарантированные Пруссиею, помогать России или прямо войском, или диверсией в земли нападчика. Немного позже Фридрих Вильгельм письменно уверял царя в постоянстве своей дружбы, прося его быть уверенным, что никто не будет в состоянии когда-либо расторгнуть союз Пруссии с Россией.[275] Прощаясь с царем, король подарил ему великолепную яхту и «янтарный кабинет».[276] В свою очередь, царь обещал королю прислать ему пятьдесят великанов из русских солдат для его гвардии.[277]

         Довольно важным оказалось пребывание Петра в Гавельберге в следующем отношении. В сентябре 1716 года прусский король заключил с Франциею секретное условие об охранении утрехтского и баденского договоров и об умиротворении севера; по случаю свидания с Петром в Гавельберге, Фридрих Вильгельм счел нужным побудить царя следовать той же политики и присоединиться с этой целью к союзу. Этот вопрос был предметом бесед в Гавельберге, причем, однако, король не открывал царю, что он уже заключил договор с Францией. Прусский дипломат Книпгаузен затем был отправлен в Голландию с целью действовать на царя в этом направлении.[278]

         6 декабря 1716 года Петр прибыл в Амстердам. Туда же в начале февраля 1717 г. прибыла и Екатерина, после того как она в Везеле 2 января родила царевича Павла Петровича, скончавшегося тотчас же после рождения.[279]

         В Голландии Петр оставался несколько месяцев. В продолжение этого времени он был занят столько же вопросами внешней политики, сколько приобретением разносторонних сведений в области хозяйства, наук и искусств. Во время первого пребывания царя в Голландии (1697—98) он был юношею; его занимало главным образом кораблестроение; двадцатью годами позже он приехал в Голландию с гораздо большим запасом сведений, с более широким кругозором. В первый свой приезд он явился в Голландию неопытным государем малоизвестного, чуждого Европе Московского царства, ныне же он мог считаться представителем великой державы, знаменитым полководцем, влиятельным членом союза государств, заключенного против Швеции. Со времени первого пребывания Петра в Голландии дипломатические сношения между Россией и Нидерландами сделались более оживленными. С тех пор русские дипломаты в Аметердаме и в Гааге, Матвеев и Куракин, играли довольно важную роль. Россия все более и более участвовала в общеевропейских делах, а главный город в Нидерландах, Гаага, именно в это время сделался средоточием дипломатических дел в Европе.[280]

         Мы видели выше, как возрастающее могущество России не нравилось Генеральным Штатам. Между царем и Голландиею накануне приезда Петра в Амстердам происходили разные, хотя и не особенно важные дипломатические столкновения. В Голландии не одобряли образа действий Петра, в Данциге опасались, что русские станут мешать свободе торговли на Балтийском море, жаловались на притеснения голландских купцов в России и пр.

         Из писем шведского дипломата Прейса, в то время находившегося в Гааге, видно, что Генеральные Штаты не особенно обрадовались приезду царя. Ходили слухи о намерении Петра продолжать в Голландии тайные переговоры о мире со Швециею. Шведский дипломат барон Гёрц еще до приезда Петра в Голландию находился в сношениях с Куракиным. Нельзя сомневаться в том, что поездка Петра в Голландию состояла в самой тесной связи с этими переговорами, хотя и об этой, так сказать, закулисной истории дипломатических сношений до нас дошли лишь весьма отрывочные данные.

         В конце февраля Петр заболел, но именно во время болезни его происходили довольно важные переговоры между Россиею и Англией. Петр намеревался иметь свидание с королем Георгом; последний пробыл некоторое время в Ганновере и через Голландию вернулся обратно в Англию. В кружках дипломатов рассказывали, что свидание царя с королем должно было состояться в одном местечке между Утрехтом и Лейденом. По другим известиям, местом свидания был назначен город Флардинген.[281] Свидание не состоялось, отчасти по случаю болезни царя, но особенно, как кажется, вследствие некоторого разлада между Россиею и Англией. Поводом к этому разладу послужил вопрос о русских войсках, находившихся в Северной Германии. Пока эти войска оставались в Мекленбурге, английский король считал положение ганноверских владений опасным. Поэтому он старался принудить царя к выводу своих войск из Северной Германии. Переговоры об этом происходили именно во время болезни Петра, в Гааге. Однако Петр не обращал внимания на просьбы и представления английского короля, императора, германского сейма и отвечал всем в общих выражениях. Из бесед с бароном Шафировым, политические способности которого произвели глубокое впечатление на императорского посла, барона Геемса, последний узнал о полном разладе между союзниками и из этого заключил, что можно ожидать скорого заключения мира со Швециею.[282] Англичане грозили насильно принудить русские войска оставить Мекленбургскую область, а русские дипломаты грозили сосредоточить еще большее количество войска в Северной Германии. Таким образом, отношения к Англии остались неопределенными. Шведский дипломат Прейс писал в это время: «Геемс говорит, что трудно выразить ту ненависть, которую он встретил в министрах царя к английскому королю; она доходит до того, что Шафиров назвал Бернсторфа мошенником (fripon)».[283]

         Особенно натянутыми оставались отношения Петра к Дании. Именно в это время явилась вышеупомянутая «декларация» Дании по поводу несостоявшейся высадки в Шонию. Из донесений Прейса мы узнаем, как резко говорил царь об этой манифестации короля Фридриха IV. Скоро появилась и другая брошюра, «Письмо одного мекленбургского дворянина к своему другу в Копенгаген», в которой были выставлены на вид интриги Дании и в которой образ действий царя оправдывался во всех отношениях.[284] Утешением в это тяжелое время были дружеские отношения с Пруссиею. Фридрих Вильгельм I и его министр Ильген постоянно говорили о необходимости тесной дружбы между обеими державами.[285]

         Среди всех этих забот, о которых свидетельствует многосложная переписка царя с Меншиковым, Шереметевым, Апраксиным и др., было получено из Англии важное известие об арестовании шведского посла Гилленборга, по случаю открытия тайных сношений Швеции с партией претендентов-Стюартов. Сообщая об этом происшествии царю, русский посол Веселовский называл этот случай «очень полезным интересам вашего царского величества». Петр был действительно рад этому эпизоду и ожидал войны между Англиею и Швециею. К Апраксину он писал: «ныне не правда ль моя, что всегда я за здоровье сего начинателя (Карла XII) пил? ибо сего никакою ценою не купишь, что сам сделал». Тотчас он отправил подробные инструкции Веселовскому о предложении Англии русской помощи в случае войны. Тем не менее, отношения между Россиею и Англиею оставались холодными. К тому же, в бумагах, найденных у Гилленборга, было упомянуто о русском дворе, именно о царском медике Эрскине (Areskin), приверженце Стюартов. По поводу этого дела возникла переписка с английским двором. Царь отправил в Англию Толстого, но Толстой был принят холодно, и отношения между Англиею и царем оставались натянутыми.[286]

 

 

Пребывание Петра в Париже

 

         Мы не знаем, в какое время Петр решил отправиться в Париж. Рассказывали, будто Петр еще при жизни короля Людовика XIV изъявил желание видеть Францию, но что король не желал приезда царя.[287] Мы видели, что Людовик XIV не раз возобновлял попытки сблизиться с Россиею. После кончины этого короля малолетний Людовик XV в весьма учтивом письме к царю сообщил ему о случившейся во Франции перемене.[288] Многие обстоятельства, между прочим польские дела, мешали сближению обеих держав. Зато Пруссия заботилась о дружеских отношениях между Франциею и Петром.[289] Царь первым условием союза с Франциею поставил гарантию с ее стороны всех завоеваний, сделанных Россией в Северную войну. Хотя Франция и не соглашалась на это условие, Петр все-таки мог надеяться через посещение французской столицы найти новое средство для достижения желанной цели — для заключения выгодного мира со Швециею.

 

Вид Версаля в начале XVIII столетия.

С французской гравюры того времени.

 

         Французское правительство во все время путешествия царя в 1716 году искало случаев вступить в сношения с Россиею. В Петербург был отправлен дипломатический агент де-Лави, что, между прочим, сильно не понравилось шведам. Было намерение отправить в Пирмонт, во время пребывания там царя, графа Ла-Марка для переговоров, однако кратковременность пребывания царя в Пирмонте помешала исполнению этого намерения.[290]

         Царь выехал из Голландии в конце марта. О его отношениях к республике в донесениях Прейса сказано между прочим: «полагают, что царь уже более не возвратится сюда, обстоятельство, которое всеми толкуется как признак неудовольствия на штаты. Не подлежит сомнению, что его нынешнее пребывание отличалось от прежнего меньшею к нему предупредительностью и не представляло много приятностей. Вообще, здесь стали теперь отзываться о царе с гораздо меньшим уважением» и пр.[291]

 

Ментенон.

С гравированного портрета того времени.

 

         Пребывание Петра в австрийских Нидерландах, где всюду царю был оказан торжественный прием, не имело особенного политического значения. В Антверпене он осмотрел весьма тщательно достопримечательности города. В Брюсселе еще ныне против фонтана, из которого царь выпил воды, возвышается памятник, состоящий из колонны с бюстом Петра.[292]

         Отправившись через Брюгге и Остенде во Францию, Петр, вступив на французскую землю, подвергся значительной опасности. Его любопытство все видеть, эта господствующая, по выражению австрийского наместника, маркиза де-Приё, страсть Петра едва не стоила ему жизни. Пользуясь отливом, он захотел объехать дюнкирхенскую банку и отправился на нее в карете. Вдруг поднялся сильный ветер; прилив начался с необыкновенною быстротою, и вода покрыла дорогу, на которой находился царь; он едва имел достаточно времени, чтоб отпрячь одну из лошадей и ускакать верхом от грозившей ему опасности.[293]

         Во Франции были приняты меры для того, чтобы встретить всюду царя с подобающею ему честью, хотя им было выражено желание путешествовать инкогнито.[294] Однако на пути в Париж он нигде долго не оставался. Франция, как кажется, не произвела на него благоприятного впечатления. После посещения им самых богатых тогда в Европе стран, голландских и австрийских Нидерландов, его поражала бедность населения во Франции.[295]

         В Париже были приготовлены для царя два помещения: в Лувре и в доме Ледигиер (Lesdiguières), принадлежавшем маршалу Виллеруа. Петр предпочел поместиться в доме Ледигиер. На другой день после приезда Петра у него был с визитом герцог Орлеанский, причем царь держал себя несколько гордо. Герцог Орлеанский после разговора, в котором участвовал князь Куракин, служивший переводчиком, с похвалой отзывался об уме царя. Два дня спустя сам король, семилетний Людовик XV, навестил царя и при этом случае весьма ловко сказал затверженную им речь. Царь казался восхищенным, целовал короля и брал его несколько раз на руки. Когда на другой день, 30 апреля, Петр отправился с визитом в тюиллерийский дворец, юный король с министрами и маршалами встретил Петра на нижнем крыльце. Петр взял его на руки и, неся по лестнице, как рассказывали впоследствии, сказал: «всю Францию на себе несу».[296] Этот анекдот подлежит сомнению, так как во французских мемуарах и журналах того времени не упомянуто о таких подробностях.[297]

         Весьма тщательно Петр занялся осмотром достопримечательностей города Парижа. Он был в обсерватории, в анатомическом институте, на гобеленовой фабрике, в картинной галерее, в библиотеке. Затем он смотрел мастерскую, где делались статуи, гулял в тюйлерийском саду, наблюдал за строением моста, был в опере, в «Hôtel des invalides», в разных замках, например, в Мёдоне, в о. Клу, в Исси, Люксембургском дворце, в Версале, Трианоне, Марли, Фонтенебло, Сен-Жермене и пр. В Сен-Сире он осмотрел знаменитую женскую школу, заведенную г-жею Ментенон, и без церемонии пошел в комнату, где г-жа Ментенон, желая избегнуть встречи с царем, легла в постель. Подойдя к постели, он, не сказав ни слова и не поклонившись ей, посмотрел на нее и затем преспокойно опять вышел из комнаты.[298]

         На монетном дворе в присутствии царя была выбита медаль в честь Петра, на которой была представлена при восходящем солнце от земли парящая и проповедующая трубным гласом слава со стихом из Виргилия вокруг: «Vires acquirit eundo».[299]

         Петр был и в Сорбонне, где с ним заговорили о соединении восточной и западной церквей, причем однако он держал себя осторожно и сдержанно.[300] Далее он осматривал королевскую типографию, был в коллегии, основанной кардиналом Мазарини, присутствовал при экзерциниях французской гвардии, в заседании парламента, был в Академии Наук и пр.

         Петр сделался членом Академии Наук. Во Франции особенно ценили его географические познания. Карта Каспийского моря, которую он в Париже показывал ученому Делилю, изменила совершенно понятия, существовавшие на западе относительно формы этого моря.

         Нет сомнения, что на царя парижская жизнь произвела глубокое впечатление. Некоторые меры, принятые Петром после возвращения в Россию, свидетельствуют об этом. Сюда относятся, например, указ об «ассамблеях», печатание разных книг, меры к открытию Академии Наук и пр.

Встреча Петра Великого с Людовиком XV.

Гравюра Зубчанинова в СПб по рисунку художника Н. Загорского.

         Впечатление, которое Петр произвел на современников своим пребыванием во Франции, было весьма благоприятное. Он поражал французов простотой своей одежды: чрезмерная роскошь в одежде, господствовавшая во Франции, не понравилась царю. Особенно изумляла всех любознательность Петра. Чрезвычайно выгоден отзыв о Петре герцога Сен-Симона, который был в восхищении не только от способностей, но и от личности царя.

         Оставляя Францию, как говорят, Петр заметил: «жалею о короле и о Франции: она погибнет от роскоши».[301]

 

Медаль, выбитая по случаю посещения Петром I парижского монетного двора.

Со снимка, находящегося в изд. Иверсена «Медали на деяния Петра Великого».

 

         Современники утверждают, что французское правительство не очень обрадовалось приезду царя, особенно потому, что Франция в то время находилась в весьма близких отношениях с Англией. Далее Франция находилась в союзе со Швециею и любила покровительствовать Польше. Спрашивалось, могло ли при таких обстоятельствах состояться то сближение между Россией и Францией, которого желал Петр и которое было главным поводом его путешествия в Париж?

         Царь надеялся расторгнуть союз Франции со Швецией и заключить союз с Людовиком XV; он хотел этим укрепить за собою завоеванные им у Швеции владения. Регент, герцог Орлеанский, поручил вести переговоры маршалу Тессе под руководством маршала Юкселя (d'Huxelles), президента совета иностранных дел. Царские министры предлагали взаимную дружбу между обеими державами и союз, заключение оборонительного договора, коим царь и король прусский гарантировали бы Франции Баденский и Утрехтский договоры, а Франция, со своей стороны, гарантировала бы царю завоевания и поручилась бы, что не будет помогать шведам ни прямо, ни косвенно, деньгами или войском. При переговорах возникли разные затруднения. Когда русские министры намекнули на субсидии, которые Россия могла бы ожидать от Франции, Тессе уклонился от переговоров по этому вопросу, пока не истечет срок обязательствам, которые Франция взяла на себя перед Швецией. Маршал Юксель в особой записке говорил, что до окончания срока договора со Швециею, в 1718 году, Франция по вопросу о посредничестве должно ограничиться общими обещаниями дружбы и союза в будущем.[302]

         Во Франции были люди, умевшие ценить значение союза с Россиею. Герцог Сен-Симон писал тогда в своих мемуарах: «ничто более сего не могло благоприятствовать нашей торговле и нашему весу на севере, в Германии и в целой Европе. В руках сего монарха находилась торговля Англии (sic), а король Георг сильно его опасался из-за своих германских владений. Голландии, равно как и императору римскому, он умел внушить к себе уважение; словом, бесспорно, что он был весьма важное лицо в Европе и в Азии и что Франция много выиграла бы от тесного с ним союза. Он не любил императора и желал мало-помалу избавить нас от влияния Англия, и именно сей последней стране обязаны мы тем, что самым неприличным образом отвергли его предложения, деланные нам еще долго после его отъезда. Тщетно настаивал я не раз по этому делу у регента; тщетно представлял я ему самые дельные и неопровержимые доводы... С тех пор уже неоднократно приходилось нам раскаиваться в последовании пагубным внушениям Англия и в безумном пренебрежении предлагаемых нам Россией условий».[303]

         Есть основание думать, что именно во время пребывания Петра в Париже Франция с разных сторон получала предостережения относительно Петра. Нет сомнения, что польские агенты действовали наперекор видам России. Так, например, Сен-Симон замечает, что саксонский дипломат Лос всюду следовал за царем, не столько в качестве дипломата, сколько в качестве лазутчика.[304] Новейшие историки, не отрицая, что образ действий царя и его министров обнаруживал необычайную ловкость, утверждают, что чувство собственного достоинства, высокое понятие о значении России и даже некоторое чванство были главным образом заметны в приемах Петра во время переговоров.

 

«Петербург», загородный дом русского резидента в Голландии
при Петре I, Хр. Бранта.

С гравюры того времени Рюйтера.

 

         Эти переговоры во время пребывания Петра в Париже ни к чему не привели. Покидая Францию, Петр уполномочил барона Шафирова, Толстого и Куракина заключить союз с Франциею. Договор был подписан только 4-го августа в Амстердаме, где Петр находился в то время.

         В силу этого договора, царь и короли, французский и прусский, обязались поддерживать мир, восстановленный трактатами Утрехтским и Баденским, также охранять договоры, которые имеют прекратить Северную войну. Если один из союзников подвергнется нападению, то другие обязаны сначала мирными средствами потребовать ему удовлетворения от обидчика; но, если эти средства не помогут, то по прошествии четырех месяцев союзники должны помогать войсками или деньгами; царь и король прусский обязуются принять медиацию короля французского для прекращения Северной войны, причем король французский не должен употреблять никакого понуждения ни против какой стороны; король французский обязуется также, по истечении срока договора, существующего между Францию и Швециею (в апреле 1718 г.), не вступать ни в какое новое обязательство со Швецией.[305]

         Непосредственным следствием заключения этого договора было отправление в Россию французского посла Кампредона и французского консула Вильярдо (Villardeau).[306] Царь был главным виновником такого сближения России с Франциею. Пребывание в Париже положило основание более близким дипломатическим сношениям между обеими державами.

 

 

Спа. Амстердам. Берлин

 

         Во время пребывания Петра во Франции считали вероятным, что и прусский король отправится в Париж для переговоров о мире со Швецией.[307] Однако эта поездка не состоялась.

         9-го июня Петр выехал из Парижа. В тот же день Данжо заметил в своем дневнике, что царь, уезжая, обещал герцогу Орлеанскому вывести свои войска из Мекленбурга и что английский король просил регента произвести некоторое давление на царя в этом смысле. Мы не знаем, насколько этот рассказ соответствует фактам. Нельзя однако сомневаться в том, что и во Франции с некоторым опасением следили за развитием могущества России.[308]

         Как бы то ни было, во время пребывания Петра в Спа, где он лечился в продолжение четырех недель,[309] были им приняты меры для удаления русских войск из Мекленбурга. Сам герцог Карл-Леопольд просил царя об этом, и герцогиня Екатерина Ивановна писала в этом смысле к Петру.

         Город Спа весьма многим был обязан царю. Репутация минеральных вод, возросшая со времени пребывания там царя, привлекала уже в 1718 и 19 годах гораздо большее число больных, чем прежде. В память пребывания Петра в Спа в 1856 году поставлен в главной колоннаде у источников великолепный бюст царя, вышедший из мастерской знаменитого ваятеля Рауха и подаренный городу князем Анатолием Демидовым.

         В Амстердаме, куда Петр приехал в конце июля, приходилось вести весьма важные переговоры. Для этой цели Куракин прибыл в Голландию несколько ранее, чем царь. В конференции с Куракиным известный приверженец Карла XII, генерал Понятовский, сообщил, что граф Гёрц отъезжает к королю в Швецию и что лучше всего объявить ему об условиях царского величества, для передачи их Карлу XII. Куракин заметил на это, что условия царя давно объявлены и что напрасно упущено драгоценное время. В другой конференции Понятовский объявил, что виделся с Гёрцом, который предлагает такой способ переговоров: король шведский пошлет своих уполномоченных в Финляндию на съезд с царскими министрами. Когда договор будет заключен, король сам пожелает видеться с царским величеством. Как видно, обе стороны искренно желали мира, но до мира было еще далеко. В третьей конференции, в которой участвовал и шведский дипломат Прейс, Куракин объявил, что царь согласен на предложение Гёрца отправить своих министров в Финляндию и желает, чтобы съезд был на острове Аланде. Наконец, 12-го августа в Лоо происходило свидание Куракина с Гёрцом, где подтвердили все то, что было условлено с Понятовским и Прейсом. На вопрос Герца, можно ли допустить французского посла графа де-ла-Марка к участию в переговорах, Куракин отвечал: «зачем впутывать в дело постороннюю державу? Особенно нужно остерегаться графа де-ла-Марка, которому поручено примирить английского короля, как курфюрста ганноверского, с шведским королем». Гёрц согласился с этим мнением.[310]

         Хотя все это происходило в секрете, но все-таки тотчас же распространились слухи о желании царя заключить сепаратный мир со Швециею.[311]

         В то же время происходили переговоры между английскими и русскими министрами. Норрис и Витворт имели конференцию с Куракиным о заключении союза и торгового договора, о мерах к заключению мира со Швециею и о турецких делах. Относительно мира со Швециею царские министры заметили, что «по нынешним коньюнктурам и по всегдашнему жестокоству короля шведского без принуждения его царское величество не видит к тому способа» и пр.[312] Скоро после этой конференции Норрис имел аудиенцию у царя и был принят весьма благосклонно. Немного позже англичане узнали все подробности сношений царя и Куракина с Гёрцом.[313]

         Что касается отношений Петра к Голландии во время последнего пребывания его в этой стране, то вопрос о Данциге, захват голландцами шведского судна, взятого русскими каперами, и опасения голландцев насчет чрезмерно быстрого развития русской торговли и промышленности мешали установлению более тесной дружбы. Все старания заключить торговый договор между Россиею и Нидерландами оказались тщетными.[314] К тому же, отношения Куракина к Герцу сделались известными в Голландии, что также произвело неблагоприятное впечатление на Генеральные Штаты. Все это, разумеется, не мешало взаимным любезностям и соблюдение внешних форм учтивости и приветствия. Город Амстердам во время присутствия там царя сделался местопребыванием многих политических деятелей, министров, дипломатов, которые побывали с визитами у царя. Жители города устраивали празднества разного рода.[315] Магистрат старался угождать царице Екатерине, оставшейся в Амстердаме во время пребывания Петра во Франции и в Бельгии.

         Петр в Голландии в 1717 году особенно занимался изучением всего того, что относилось в торговле. Поэтому-то его интересовал коммерческий флот голландцев. Далее, он находился в близких сношениях с художниками и учеными, покупал картины и книги, осматривал разные коллекции и пр.

         Из Амстердама осенью Петр через Магдебург отправился в Берлин, где в продолжение всего этого времени происходили переговоры об условиях мира со Швециею и где еще за несколько дней до приезда царя происходили конференции между русскими и прусскими министрами.

         У современников ходили разные слухи о странностях Петра во время его пребывания в Берлине. Он отличался особенною бережливостью.[316] Что касается политических дел, то был учинен концерт. Гавельбергский договор был возобновлен и утвержден во всех пунктах таким образом, что, если кто из северных союзников заключил бы отдельный мир со Швециею, по которому шведы остались бы опять в Германии, или если кто-нибудь стал бы принуждать короля прусского к уступке Штетина с округом, то Россия и Пруссия препятствуют этому вооруженною силою, соединив свои войска. Царь, сообщив королю, что он сам начал вести переговоры со Швециею о мире, обязался о всех этих сношениях немедленно и верно сообщать находящемуся при его дворе прусскому министру и пр.[317]

         Петр не долго оставался в Берлине и через Данциг, Ригу, Пернаву, Ревель и Нарву возвратился в Петербург.

         Путешествие царя продолжалось более двадцати месяцев. Никогда царь так долго не был в отсутствии. Не на отдых, впрочем, вернулся царственный работник. Накопилось множество дел. В разных письмах из Петербурга за это время говорится о беспорядках, происходивших в России вследствие продолжительного отсутствия царя.[318] Нужно было заняться разбором множества случаев злоупотреблений, судом над царевичем, приготовлением дипломатического съезда на Аландских островах и, на всякий случай, разными мерами для продолжения войны.

 

 

Глава V. Окончание Северной войны

 

         Недоброжелатели России не переставали надеяться лишить Петра результатов побед, одержанных над Швециею. Особенно Англия упорно действовала наперекор интересам России. Могущество России для держав в Западной Европе казалось опасным. Поэтому противники Петра желали невыгодного для России мира.

         При всем том, однако, все более или менее нуждались в окончании многолетней войны, в отдыхе. И в Швеции общим желанием был мир. После Полтавской битвы там господствовало уныние. Ходили тогда слухи, что Карл XII не остался в живых. Были люди, видевшие в нем единственное препятствие к заключению мира и потому желавшие ему смерти; начали сравнивать Карла XII с лишенным ума королем Эрихом XIV.[319]

         Сам Карл, впрочем, как мы видели, искал случаев к открытию переговоров о мире. Всякая попытка такого рода для шведского короля представляла еще ту выгоду, что вступление им в сношения с Россиею легко могло посеять раздор между Петром и его союзниками.

         Во время пребывания Петра в Голландии, летом 1717 года, как мы видели, Куракин и Гёрц пришли к соглашению относительно съезда шведских и русских дипломатов на Аландских островах для переговоров о мире. В то же время, однако, были возобновлены переговоры России с Даниею о предполагаемом десанте в Шонию. Вскоре оказалось, что Петр не мог надеяться на союзников. Дания не переставала питать сильное недоверие к царю. Даже Пруссия начинала действовать подчас наперекор интересам России. Русский посланник в Берлине не раз должен был выслушивать совет, что Россия, при заключении мира, должна руководствоваться началами умеренности, уступчивости и воздержания. Пруссия объявила, что готовность Петра не настаивать на уступке ему всей Финляндии еще не может считаться достаточным доказательством миролюбия царя. Считали возможным, что Петр откажется и от присоединения к своим владениям Ревеля. Русские старались доказать, что приобретение всей Лифляндии Россиею должно считаться ручательством за сохранение мира на северо-востоке Европы. При всей натянутости отношений между Пруссиею и Россиею, все-таки прежний союз оставался в полной силе. Союзники обещали сообщать друг другу о всех частностях положения дела и во время переговоров о мире.

         С Англиею еще в 1717 году происходили переговоры о мерах к скорейшему окончанию войны. Русские выставляли на вид, что по известной несклонности Карла к миру нужно принудить его к тому силою оружия, предлагая соединить английский флот с русским для общего нападения на Швецию. Эти операции, по мнению Петра, должны были повторяться, пока Северная война не кончится благополучным миром. Король Георг I не согласился на это предложение, указывая на ограниченность своей власти, на нерасположение к военным действиям парламента и пр. К тому же, как полагал русский посол в Лондоне, французский дипломат Дюбуа, находившийся в то время в английской столице, старался противодействовать сближению России с Англиею.[320]

         В мае 1718 года начались переговоры на Аландских островах. Уполномоченными со стороны Швеции были Гёрц и Гилленборг, со стороны России Брюс и Остерман. Сам Петр составил для своих уполномоченных подробный наказ, из которого видно, в какой степени было трудно согласовать интересы России и ее союзников, Пруссии и Дании. Союзникам Петр обещал не скрывать пред ними частностей негоциации о мире. Теперь же он не мог не подумать о сепаратном мире, о заключении тайного соглашения между Остерманом и Гёрцом. В конфиденциальном письме царя к Остерману предписывалось последнему обещать Герцу в подарок сто тысяч рублей и другие награды, если бы он трудился заключить выгодный для России мир. Далее сказано, между прочим: «если король уступит нам провинции, которые теперь за нами (кроме Финляндии), то мы обяжемся помочь ему вознаградить его потери в другом месте, где ему нужно».

         Тотчас же после открытая съезда шведские уполномоченные объявили, что Лифляндия и Эстляндия составляют естественные бастионы королевства Шведского и что королю лучше потерять все в другом месте, чем уступить их России. Остерман старался подействовать на прибывшего на съезд генерал-адъютанта Шпарре, пользовавшегося особенным доверием короля. Далее русские дали почувствовать шведам, что царь был бы готов действовать заодно со Швециею против Англии и, например, поддерживать претендента из дома Стюартов против Георга I. Особенно упорно спорили о Ревеле, на уступку которого Гёрц никак не соглашался. Затем Гёрц целый месяц был в отсутствии и вернулся в Аланд с новым наказом, в силу которого он объявил, что король не иначе может согласиться на уступку Ревеля, как если получить эквивалент из датских владений, и желает, чтобы царь ему в том помог. Дальнейшее затруднение представлял собою Выборг. Русские уполномоченные объявили, что этот город от Петербурга в близком расстоянии и что царь в своей резиденции никогда безопасен быть не может, если Выборг будет за Швециею. Постоянно являлись со стороны Гёрца новые предложения, чтобы царь действовал в ущерб своим союзникам. Нельзя было придти к какому-либо соглашению. Два раза Остерман ездил за новыми инструкциями в Петербург, два раза Гёрц отправлялся с тою же целью в Стокгольм. Ничто не помогало. Оказалось вскоре, что Гёрц в Швеции не пользовался более прежним доверием и что это обстоятельство мешало успеху его дипломатической деятельности. Достойно внимания и то, что со стороны Швеции медлили заключением мира в надежде на беспорядки в России; ожидаемый бунт против царя действительно оказался бы весьма важною выгодою для Швеции. Наконец, Остерман пришел к тому убеждению, что на заключение мира можно надеяться не иначе, как после нападения на самую Швецию. К тому же им была выражена надежда, что «король, по его отважным поступкам, когда-нибудь или убит будет, или, скача верхом, шею сломит».

         После сделанного Гёрцом предложения, чтобы Россия помогала Карлу воевать с Даниею, на что, разумеется, русские уполномоченные не соглашались, Гёрц в ноябре 1718 года уехал в Швецию. Ожидали его возвращения на Аландские острова по истечении четырех недель. Он не вернулся. Зато была получена весть об убиении короля Карла XII под стенами крепости Фридрихсгаль и об арестовании Гёрца.

 

Шведский министр барон Герц.

С гравированного портрета того времени.

 

         Остерман отправился в Петербург, между тем, как Брюс для продолжения переговоров оставался на Аландских островах. Перемена, происшедшая в Швеции, состоявшееся там ограничение монархической власти — оказались весьма выгодными для России. Решительнее прежнего Петр мог настаивать на уступке ему Лифляндии, Эстляндии, Ингерманландии, Выборга и Кексгольма с частью Карелии. Зато со стороны России была изъявлена готовность заплатить за эти провинции некоторую сумму денег. Между тем, царь через отправленного в Стокгольм бригадира Лефорта поздравил королеву Ульрику Элеонору со вступлением на престол и при этом выразил надежду на заключение мира. Однако переговоры в Аланде оставались безуспешными и опять Брюс и Остерман начали говорить о необходимости нападением на самую Швецию принудить ее к миру.

 

Яков Вилимович Брюс.

С портрета, принадлежащего графу Ю.И. Стенбоку.

 

         Шведские дипломаты между тем старались поссорить Россию с Пруссиею. Новый шведский уполномоченный, Лилиенштедт, спросил Брюса и Остермана, известно ли царю, что против него ведутся большие интриги, что недавно против него заключен даже союз. Головкин узнал в Берлине, что здесь ганноверская партия сильно интригует, чтобы отвлечь короля Фридриха Вильгельма от России и заставить его вступить в соглашение с королем Георгом. Головкин не раз беседовал с самим королем об этом деле и все старания недоброжелателей России не повели к желанной цели.

         Россия приступила к возобновлению военных действий. Флот, состоявший из 30 военных кораблей, 130 галер и 100 мелких судов, был отправлен к берегам Швеции; войска, находившиеся на этом флоте, высадились в окрестностях Стокгольма, сожгли 2 города, 130 селений, 40 мельниц и несколько железных заводов. Добыча русских ценилась в 1 миллион, ущерб, нанесенный шведам в 12 миллионов. Казаки явились недалеко от шведской столицы. Все это происходило в 1719 г. Петр, надеявшийся, что все это подействует в пользу мира, снова отправил Остермана для ведения переговоров в Швецию. Однако Остерману объявили, что королева готова уступить Нарву, Ревель и Эстляндию, но требует возвращения Финляндии и Лифляндии. К тому же выговаривали Остерману, что царь присылает своего министра с мирными предложениями, а войска его жгут шведские области, и прибавили, что никогда не дадут приневолить себя к миру.

         Тогда царь послал своим уполномоченным на Аландском конгрессе поручение в виде ультиматума: или в продолжение двух недель окончить переговоры на основании требований России, или же прекратить конгресс. Шведские дипломаты объявили, что уезжают с Аландских островов. Таким образом, оставалось только надеяться на продолжение военных действий.[321]

         Весьма важным событием в это время было сближение между Швецию и Англиею. В силу договора, заключенного между обеими державами, Бремен и Верден были уступлены Ганноверу. Впрочем, как доказывал Куракин в особой составленной им по этому поводу записке, этот договор не мог сделаться опасным для России; Куракин был того убеждения, что нет основания ожидать каких-либо опасных предприятий со стороны Швеции, что вся задача заключается в выигрыше времени для того, чтобы принудить Швецию к заключению мира, и что для достижения этой цели может оказать пользу энергичное продолжение военных действий.[322]

         Таким образом, не прекращались одновременно и дипломатические, и военные действия. Не было основания ожидать особенно деятельного заступничества со стороны какой-либо державы в пользу Швеции. И происходившее в это время сближение между Швециею и Австриею не представляло опасности. Притязания Польши на Лифляндию также не могли иметь значения, потому что внутреннее разложение Речи Посполитой мешало успеху этой державы во внешней политике.

         Зато достойно внимания состоявшееся в это время сближение между Россиею и Испаниею. Франция и Англия заключили между собою союз против Испании, стараясь привлечь к этому союзу и Нидерланды. Одновременно Куракин ведь в Гааге с испанским послом переговоры о заключении союза между Россиею и Испаниею. Этот эпизод, не имевший важных последствий, все-таки свидетельствовал о тесной связи, существовавшей между Россиею и западноевропейскою системою государств. Россия имела возможность рассчитывать на союзников, которые могли сделаться довольно опасными ее противникам. Союз с Испаниею в то время, при замечательной роли, которую играл Альберони, мог иметь важное значение. Падение кардинала положило конец этим проектам испанско-русского союза.[323]

 

Андрей Иванович Остерман.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         В отношениях между Петром и Фридрихом Вильгельмом I было неизбежно некоторое охлаждение вследствие английско-ганноверского влияния, оказанного на Пруссию. Прусский дипломат в Петербурге, Шлиппенбах, должен был выслушивать упреки за непостоянство дружбы прусского короля и за то, что Фридрих Вильгельм I играет роль защитника Швеции. К счастию и для России и для Пруссии, интересы обеих держав были тесно связаны и такого рода нерасположение могло быть лишь временным.[324] Петр в сущности не имел ни малейшего основания опасаться враждебных действий Пруссии.

 

Гавриил Иванович Головкин.

С неизданного гравированного портрета из собрания Бекетова.

 

         Зато можно было считать вероятным разрыв между Россиею и Англиею. Царь и некоторые лица, окружавшие его, находились в сношениях с партиею претендента на английский престол, Якова III. Так, например, в Англии узнали, что Петр во время пребывания в Париже несколько раз виделся с лордом Маром, принадлежавшим к этой партии, и что там происходили переговоры о заключении тесного союза между Россиею, Швециею и Яковом III. Такие случаи повторялись. Лейб-медик царя Эрескин (Areskin) состоял в тесной связи с якобитами.[325] Нельзя удивляться тому, что король Георг относился с недоверием к России, что министр Стенгоп не раз жаловался русскому послу в Лондоне на ласковый прием, оказанный приверженцам претендента в России, и что многие современники считали возможным разрыв между Англиею и Россию.

         К тому же, в последнее время Северной войны английский флот не раз являлся в Балтийском море, показывая вид, что назначен для наблюдения за действиями русского флота. Между русским послом и английскими министрами происходили разные объяснения по этому поводу.[326] Когда адмирал Норрис с английским флотом летом 1719 года явился в Балтийском море, царь отправил к адмиралу письмо, в котором требовал объяснения, зачем он прислан. Норрис отвечал в общих выражениях. Английский посланник в Швеции Картерет сообщил Брюсу и Остерману, что королева Ульрика Элеонора приняла посредничество Англии для заключения мира между Швециею и Россиею и что английский флот находится в Балтийском море для защиты торговли английских подданных и для поддержания его медиации. В таких же выражениях писал к Брюсу и Остерману и адмирал Норрис. Русские уполномоченные на Аландских островах, «усмотря весьма необыкновенный и гордый поступок английских посла и адмирала», отвечали Картерету, что они не могут препроводить подобных писем к царскому величеству и пр.

         Петр не желал английской медиации: всякое вмешательство Англии в дела России могло сделаться опасным для последней. Однако и в 1720 году в Балтийское море явился английский флот, и Веселовский писал из Лондона, что Стенгоп написал ему письмо об отправлении Норриса в Балтийское море «для прикрытия областей Швеции и для содействия заключения выгодного для обеих сторон мира между Россиею и Швециею». Царь приказал генерал-адмиралу графу Апраксину и рижскому генерал-губернатору князю Репнину не принимать никаких писем от Норриса и Картерета, «ибо всему свету известно, что адмирал Норрис послан на помощь в Швецию» и т. д.

         Доказательством того, что английская демонстрация не произвела действия, служило энергичное продолжение военных действий. И в 1720 году русское войско высадилось на берегах Швеции, и опять было превращено в пепел несколько городов и деревень. В Англии противники министерства смеялись над английским флотом, отправленным для защиты Швеции и преспокойно смотревшим на опустошение шведских областей русским войском.

         И в 1721 году повторились крейсирование англичан в Балтийском море и высадка русских войск в Швеции на глазах у английского флота. Через Куракина Петр узнал о письме короля Георга к королеве Ульрике Элеоноре, в котором он советовал заключить мир, потому что Англия не может тратить так много денег на высылку эскадр. Очевидно, Швеция не могла рассчитывать на содействие Англии, а к тому же в Англии желали, уже из-за интересов торговли, некоторого сближения с Россиею.[327]

 

Первоначальный вид Троицкого собора в Петербурге.

С гравюры того времени.

 

         В мае 1720 г. в Петербург явился шведский дипломат для сообщения о вступлении на престол королевы Ульрики Элеоноры. В августе этого же года в Стокгольм был отправлен Румянцев с предложением возобновить переговоры о мире. Местом съезда уполномоченных обеих держав был назначен Ништадт, близ Або.

         В Петербурге затем, в начале 1721 года, происходили переговоры о мире со Швециею с французским дипломатом Кампредоном. Ему было объявлено решительно, что царь может возвратить Швеции лишь одну Финляндию, ничего более. Кампредон отправился в Швецию.

         В конце апреля 1721 года в Ништадте начались переговоры между Брюсом и Остерманом, с одной стороны, и Лилиенштедтом и Стремфельдтом — с другой. Прежде, во время переговоров на Аландских островах, Петр готов был согласиться, чтобы Лифляндия оставлена была в русском владении от тридцати до двадцати лет, и по окончании этого срока была бы возвращена Швеции.[328] Теперь же он мог настаивать на безусловной уступке этой области. После страшного опустошения шведских берегов русскими войсками, повторившегося и в 1721 году, Швеция стала уступчивее; довольно горячо спорили еще о Выборге, так как шведы долго не соглашались на уступку этого города; далее шведы все еще надеялись удержать за собою Пернаву и Эзель, однако Россия не соглашалась ни на какие уступки и также не желала заключения прелиминарного договора. Наконец, после устранения всех затруднений, последовало заключение мира (30 августа), в силу которого Россия приобрела Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, часть Карелии с Выборгом; Финляндия была возвращена Швеции; Россия заплатила 2 миллиона рублей.

         Узнав 3 сентября о мире, Петр писал князю Василию Лукичу Долгорукому: «все ученики науки в семь лет оканчивают обыкновенно; но наша школа троекратное время была (21 год), однакож, слава Богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно».

         При получении известия о мире Петр находился в окрестностях Петербурга; тотчас же он возвратился в новую столицу, где происходили торжественная встреча и разные празднества. Генерал-адмирал, флагманы, министры — просили царя принять чин адмирала. На Троицкой площади были приготовлены кадки с вином и пивом и устроено возвышенное место. На него взошел царь и сказал окружавшему его народу: «Здравствуйте и благодарите Бога, православные, что толикую долговременную войну всесильный Бог прекратил и даровал нам со Швециею счастливый, вечный мир». Сказав это, Петр взял ковш с вином и выпил за здоровье народа, который плакал и кричал «Да здравствует государь!» С крепости раздались пушечные выстрелы; поставленные на площади полки стреляли из ружей. По городу с известиями о мире ездили 12 драгун с белыми через плечо перевязями, со знаменами и лавровыми ветвями, перед ними по два трубача. 10 числа начался большой маскарад из 1 000 масок и продолжался целую неделю. Петр веселился как ребенок, плясал и пел песни.[329] 20 октября Петр объявил в сенате, что дает прощение всем осужденным преступникам, освобождает государственных должников, слагает недоимки, накопившиеся с начала войны по 1718 год. В тот же день сенат решил поднести Петру титул Отца Отечества, Императора и Великого. 22 октября царь со всеми вельможами был у обедни в Троицком соборе. После обедни читался мирный договор. Феофан Прокопович в проповеди описывал знаменитые дела царя. Затем подошли к Петру сенаторы, и канцлер, граф Головкин, сказал речь, в которой между прочим говорил: «мы, ваши верные подданные, из тьмы неведения на театр славы всего света, и тако рещи, из небытия в бытие произведены, и в общество политичных народов присовокуплены». Затем Головкин просил Петра принять титул Великого Отца Отечества и Императора Всероссийского. Сенаторы три раза прокричали: виват; за ними повторил этот крик весь народ, стоявший внутри и вне церкви; раздались колокольный звон, звуки труб, литавр и барабанов, пушечная и ружейная стрельба.

         Петр отвечал, что «желает весьма народу российскому узнать истинное действие Божие к пользе нашей в прошедшей войне и в заключении настоящего мира, должно всеми силами благодарить Бога, но надеясь на мир, не ослабевать в военном деле, дабы не иметь жребия монархии греческой; подлежит стараться о пользе общей, являемой Богом нам очевидно внутри и вне, отчего народ получит облегчение».

         С таким же торжеством было отпраздновано заключение Ништадтского мира и в Москве, куда Петр отправился в начале следующего года.

 

         Современники Петра не могли не сознавать, что Северная война навсегда должна была отделить древнее Московское царство от новой России. Война была решена в Москве, окончание ее праздновали в Петербурге. Достойно внимания, что во время войны было сделано распоряжение наблюдать за тем, чтобы Россия в «курантах», т. е. газетах, не называлась более Московским, а только Российским государством.[330] Во время этой войны совершилось окончательно превращение России из азиатского государства в европейское, вступление ее в систему европейского политического мира. Этою войною изменилось многое в политической системе Европы. Гегемония Швеции на северо-востоке прекратилась, падение Польши сделалось неизбежным, зато Россия стала первоклассною державою. Венецианский дипломат заметил: «прежде Польша предписывала царю законы; теперь же царь распоряжается по своему усмотрению, пользуясь безусловным авторитетом».[331]

         Возле новой великой державы, России, возникло во время этой воины еще другое первоклассное государство — Пруссия. Бывший курфюрст Бранденбургский сделался лучшим и вернейшим союзником России. Центр тяжести политического веса и значения, так долго находившийся на юго-западе, у романско-католических народов, благодаря происхождению и развитию двух новых великих держав на северо-востоке должен был изменить свое положение.

         Нельзя отрицать, что весьма важная доля успеха принадлежала лично Петру. Его во все тяжелое время войны поддерживала мысль о преобразовании России; он сделался победителем над знаменитым полководцем Карлом XII именно потому, что, уступая ему в военном искусстве, он превосходил его в качестве всестороннего государственного деятеля. Недаром все труды и опасности, лишения и страдания во время Северной войны Петром считались полезною школою. Сознание необходимости успеха в области внешней политики для внутреннего преобразования заслужило ему имя «Великого». Во время этой войны скромный корабельный плотник и бомбардир, лоцман и шкипер — дослужился до чина адмирала. Мало того, царь сделался Всероссийским Императором.

 

 

Глава VI. Отношения с Азией

 

         России было суждено сделаться посредником между востоком и западом. Поэтому Петр и в самый разгар Северной войны, доставившей России важное место в европейской системе государств, не упускал из виду азиатских дел. Еще до заключения Ништадтского мира он был занят проектами завоеваний на востоке. Кавказ и Персия обращали на себя особенное внимание царя.

         Уже в XVI и XVII веках путь в Персию через Каспийское море, торговые связи с азиатскими государствами — сделались предметом желаний многих держав. Почти все западноевропейские государства домогались заключения договоров с Россиею об исключительном праве на торговые сношения с Персиею. Таковы были старания Англии при Иване IV; отважный и опытный путешественник Дженкинсон в то время предпринимал путешествия в Персию и Бухару; несколько десятилетий позже гольштинское посольство, при котором находился Олеарий, предприняло такое же путешествие с торговыми целями в Персию. Затем Юрий Крижанич старался доказывать, что для России торговые сношения с азиатскими странами представят чрезвычайные выгоды: Россия, по мнению ученого серба, должна была сделаться посредником между промышленностью и торговлею в Бухаре, Хиве и Персии, с одной стороны, и западноевропейским миром — с другой; он выразил надежду, что Каспийское море наполнится русскими торговыми судами, и предлагал сооружение фортов на берегах этого моря, учреждение консульств в Персии и пр.

 

Артемий Петрович Волынский.

С портрета, принадлежащего г. Трегубову.

 

         Хотя Петру и не были известны сочинения Крижанича, но он не мог не заняться подобными же проектами. Еще в 1691 году Витзен в письме к царю указывал на торговые сношения с азиатскими державами как на обильный источник богатства, и говорил, между прочим, о необходимости сближения России с Китаем.[332] В 1692 году был отправлен в Китай датчанин Избранд для собирания сведений об этой стране. Петр рассчитывал на развитие торговых сношений с Китаем, и поэтому требовал от своих подданных на крайнем востоке особенной осторожности в обращении с китайцами. Оказалось, однако, что иезуиты в Китае старались препятствовать развитию сношений этой страны с Россиею, так что, хотя при Петре и были отправлены посольства в Китай, но успеха в дипломатических переговорах не было.

 

Город Терки в XVIII столетии.

С гравюры того времени, находящейся в «Путешествии» Олеария.

 

         Успешнее можно было действовать на юго-востоке. Исходною точкою операций при этом служили берега Каспийского моря. Уже в 1699 году была отправлена экспедиция для изучения берегов Каспийского моря, однако, датчанин Шельтруп, бывший начальником этой экспедиции, имел несчастие попасть в плен к персиянам и вскоре умер.[333] Немного позже была снаряжена еще одна экспедиция с тою же целью, о деятельности которой, однако, не имеется сведений.[334]

         Неудачный Прутский поход заставил Петра обратить еще большее внимание на эти страны. Можно было думать о вознаграждении на Каспийском море потери, понесенной на Азовском и Черном морях. Важною задачею считалось обеспечение торговых сношений с Персиею и центрально-азиатскими странами. На пути в Персию, Бухару и Хиву весьма часто подвергались разграблению караваны русских купцов. Подобные эпизоды случались и на Кавказе. Прежде всего казалось важным собрать более точные сведения о закаспийских землях. Поэтому Петр в начале 1716 года отправил туда князя Александра Бековича Черкасского, которому было поручено, между прочим, построить форт у гавани, где было устье реки Аму-Дарьи, осмотреть все местности края, хана хивинского склонить к верности и подданству, обещая ему наследственное владение, проведать о бухарском хане, нельзя ли его если не в подданство, то в дружбу привести. Для исполнения всех этих поручений Бекович был сопровождаем 4 000-м войском. Предприятие кончилось печальным образом. Хивинский хан, опасавшийся наступательных действий России и обманув Бековича обещанием ласкового приема, велел убить его; войско частью погибло, частью было взято в плен. Русские не могли даже удержать за собою форты, построенные у берегов Каспийского моря. В возмездие за этот поступок русское правительство в 1720 году, когда приехал хивинский посол, велело заключить его в крепость, где он скоро и умер. Отношения к хивинскому хану оставались натянутыми. С одним из хивинцев, приехавших с посланником, отправлена была к хану грамота с уведомлением о смерти посланника и с требованием отпустить всех пленных. В январе 1722 года вышел из Хивы пленный яицкий казак и рассказывал, что, когда хану подана была грамота, то он топтал ее ногами и отдал играть молодым ребятам.[335]

         Расширение пределов России к востоку от Каспийского моря было лишь вопросом времени. Завоевание этих стран последовало гораздо позже.

         Зато столкновение с Персиею произошло еще при Петре Великом. Отношения России к Грузии и прочим областям на Кавказе легко могли повести к столкновению с Персией. Уже в 1701 году, как доносил Плейер, царь намеревался требовать от персидского шаха уступки провинции Гилянь, богатой удобными портами и лесом, годным для кораблестроения. Ходили тогда же слухи о сооружении флота, назначенного в Каспийское море, к походу против Персии.[336]

 

Город Дербент в XVIII столетии.

С гравюры Оттенса 1726 года.

 

         Петр сам был занят изучением вопроса о персидской торговле. В этом отношении достоин внимания наказ Волынскому, отправленному в Персию в качестве русского посланника в 1715 году. Тут сказано, между прочим: «едучи по владениям шаха персидского, как морем, так и сухим путем, все места, пристани, города и прочие поселения и положения мест, в какие где в море Каспийское реки большие впадают, и до которых мест по оным рекам мочно ехать от моря и нет ли какой реки из Индии, которая бы впала в сие море, и есть ли на том море и в пристанях у шаха суды военные или купеческие, також какие крепости и фортеции — присматривать прилежно и искусно и проведывать о том, а особливо про Гилянь и какие горы и непроходимые места кроме одного нужного пути (как сказывают) отделили Гилянь и прочие провинции, по Каспийскому морю лежащие, от Персиды, однако ж так, чтобы того не признали персияне, и делать о том секретно журнал повседневный, описывая все подлинно. Будучи ему в Персии, присматривать и разведывать, сколько у шаха крепостей и войска и в каком порядке, и не вводят ли европейских обычаев в войне? Какое шах обхождение имеет с турками, и нет ли у персов намерения начать войну с турками и не желают ли против них с кем в союз вступить. Внушать, что турки главные неприятели персидскому государству и народу, и самые опасные соседи всем, и царское величество желает содержать с шахом добрую соседскую приязнь. Смотреть, каким способом в тех краях купечество российских подданных размножить, и нельзя ли через Персию учинить купечество в Индию. Склонять шаха, чтоб повелено было армянам весь свой торг шелком-сырцом обратить проездом в российское государство, предъявляя удобство водяного пути до самого С.-Петербурга, вместо того, что они принуждены возить свои товары в турецкие области на верблюдах, и буде не возможно то словами и домогательством сделать, то нельзя ли дачею шаховым ближним людям; буде и сим нельзя будет учинить Смирнскому и Алепскому торгам где и как? [337] разведывать об армянском народе, много ли его и в которых местах живет, и есть ли из них какие знатные люди из шляхетства или из купцов, и каковы они к стороне царского величества, обходиться с ними ласково и склонять к приязни» и пр.[338]

         В Персии знали о хивинской экспедиции, были весьма недовольны этим предприятием, и когда приехал Волынский (весною 1717 года), оказали ему неблагоприятный прием. Его заперли в доме, поставили крепкий караул и требовали его скорого отъезда. Волынский, отличавшийся необычайною ловкостью дипломат, успел устроить дело так, что ему было дозволено оставаться дольше. О положении Персии он писал царю, между прочим: «здесь такая ныне глава, что не он над подданными, но у своих подданных подданный, и, чаю, редко такого дурачка можно сыскать и между простых, не только из коронованных... Они не знают, что такое дела и как их делать, притом ленивы, о деле же ни одного часа не хотят говорить... от этого так свое государство разорили, что, думаю, и Александр Великий, в бытность свою, не мог так разорить... не только от неприятелей, и от своих бунтовщиков оборониться не могут, и уже мало мест осталось, где бы не было бунта... Бог ведет к падению сию корону... Хотя настоящая война наша (шведская) нам и возбраняла б, однако, как я здешнюю слабость вижу, нам без всякого опасения начать можно, ибо не только целою армиею, но и малым корпусом великую часть к России присовокупить без труда можно, к чему удобнее нынешнего времени не будет» и пр.[339]

         Однако продолжавшаяся шведская война мешала открытию военных действий против Персии. Приходилось ждать до Ништадтского мира. Между тем Волынский, успев заключить торговый договор с Персиею, возвратился в Россию. На пути он зимовал в Шемахе, где виделся с начальником персидского войска, Форседан-Беком; тут Волынский узнал о печальном состоянии персидского войска, не получавшего жалованья и поэтому всегда готового к бунту, а также о том, что шах персидский узбекскому хану послал в подарок значительную сумму денег за то, что хивинцы убили князя Александра Бековича Черкасского. Далее, Волынскому рассказывали, что в Персии ежечасно ждут нападения со стороны России. В начале 1718 года в Шемахе разнесся слух, что в Астрахань царь прислал 10 бояр с 80 000 регулярного войска, что при Тереке зимует несколько сот кораблей. Хан шемахинский казался склонным изменить шаху и действовать заодно с русскими против Персии.

         В 1720 году Волынский сделался губернатором в Астрахани. В данном ему наказе встречаются поручения, прямо указывающие на ожидаемую войну с Персиею. В сентябре того же года отправлен был в Персию капитан Алексей Баскаков; ему было поручено осмотреть путь от Терека через Шемаху и Апшерон до Гиляни: удобен ли он для прохода войск водами, кормами конскими и прочим. Волынский не переставал говорить о возможности и выгоде войны с Персиею. В августе 1721 года он доносил, что грузинский принц Вахтанг просит царя защитить христиан, живущих на Кавказе, и предлагает начать военные действия против Персии, выставляя на вид, что легко можно завладеть и Дербентом, и Шемахою. «Вахтанг», писал Волынский, «представляет о слабом нынешнем состоянии персидском и как персияне оружию вашему противиться не могут; ежели вы изводите против шаха в войну вступить, он, Вахтанг, может поставить в поле своих войск от 30 до 40 000 и обещается пройти до самой Гиспагани, ибо он персиян бабами называет».

         Зато Волынский не советовал сближаться с владельцами других иноверных народов Кавказа, так как на них плохая надежда. Наконец, он представил, что случившееся в августе 1721 года разграбление города Шемахи лезгинцами, причем пострадали и некоторые русские купцы, можно употребить как повод к разрыву с Персиею. «Не великих войск», писал Волынский, «сия война требует, ибо ваше величество уже изволите и сами видеть, что не люди, скоты воюют и разоряют... только б была исправная амуниция и довольное число провианта».

 

Землянка в Дербенте, где, по преданию, ночевал Петр I.

В ее современном виде.

 

         Петр решился к походу. Узнали о новых бунтах в Персии; желали воспользоваться господствовавшею в этом государстве неурядицею. Весною 1722 года Петр отправился в путь к Каспийскому морю. При нем находились Екатерина, Толстой, Апраксин. На пути к Кавказу царь всюду самолично старался собирать топографические сведения о Кавказе и Персии и среднеазиатских владениях.

         Тотчас же при появлении царя с войском на берегах Кавказа, владельцы разных местностей выразили готовность служить царю. Особенно торжественно Петр и Екатерина были приняты в Тарках. Петр объявил, что собственно не желает воевать с Персиею, но хочет лишь наказать разбойников, нанесших обиду русским купцам, а к тому же намерен требовать от шаха уступки некоторых областей на берегу Каспийского моря. Русским войскам было вменено в обязанность всюду щадить по возможности туземное население.

         Начался поход; войско русское состояло из 106 000 человек. На пути к Дербенту приходилось сражаться, но город сдался 23 августа. Петр писал к Ромодановскому, что «тако в сих краях, с помощию Божиею, фут получили».[340] Сенаторы отвечали, что «по случаю побед в Персии и за здравие Петра Великого, вступившего на стези Александра Великого, все радостно пили».

         После этого успеха, однако, начались затруднения. Провиантские суда пострадали от бурь; пропало множество съестных припасов; лошади падали массами, в одну ночь не менее 1700, как видно из письма самого Петра к сенаторам от 16-го октября 1722 года. Все это не помешало Петру заложить на Судаке новую крепость Св. Креста, для прикрытия русской границы, вместо прежней Терской крепости, положение которой государь нашел очень неудобным. Петр должен был отказаться от исполнения своего намерения отправиться в Шемаху и оттуда в Тифлис. Предоставив главное начальство над войском генералу Матюшкину, он возвратился в Россию. В Астрахани, где болезнь задержала его некоторое время, он составил подробный план кампании следующего года. Тут он дал полковнику Шипову, отплывавшему в Гилянь, следующую инструкцию: «пристав (к берегу), дать о себе знать в городе Ряще, что он прислан для их охранения и чтоб они ничего не опасались; потом выбраться к деревне Перибазар и тут усилить небольшой редут с палисады для охранения мелких судов... смотреть, дабы жителям утеснения и обиды отнюдь не было и обходимо бы дело приятельски и не сурово, но ласкою, обнадеживая их ласкою... разведать не только, что в городе, но и во всей Гиляни какие товары, а именно сколько шелку в свободное время бывало, на сколько денег и сколько ныне, и отчего меньше... и о прочих товарах, и что чего бывало и ныне есть и куды идет и на что меняют или на деньги все продают; проведать про сахар, где родится. Также сколько возможно разведать о провинциях Мазандеран и Астрабад, что там родится» и пр.

         Петр считал вероятным, что турки пожелают завладеть этими провинциями на южных берегах Каспийского моря. Ежу казалось необходимым противиться этому во что бы то ни стало.

         Полковник Шипов без затруднений занял город Решт в ноябре 1722 года. Однако здесь русские были приняты далеко не дружелюбно. Мало-помалу персияне начали собирать войска около Решта. Шилову было объявлено, что никто не нуждается в его помощи и защите, и потому пусть он уходит, пока его не принудили. Несколько недель тянулись переговоры по этому делу. Неприязнь дошла до враждебных действий. Происходила схватка, в которой горсть русских заставила бежать многочисленного неприятеля.

         Между тем в Персии на престоле произошла перемена; шах Гуссейн уступил место шаху Махмуду, и сей последний казался склонным сблизиться с Портою. Такое усложнение персидских дел могло сделаться опасным для России. Турция могла, равно как и Россия, подумать о завоеваниях в Персии. Петр предупредил Порту. Русские войска летом 1723 года заняли Баку, завладели провинциею Гилянь. Спрашивалось, насколько можно было считать вероятным вмешательство в эти дела Турции?

 

         И без того русские послы в Константинополе довольно часто находились в чрезвычайно трудном положении; во время последних лет Северной войны английские дипломаты не переставали возбуждать Порту против России, причем постоянно указывалось на сношения царя с христианскими подданными султана. Также и австрийский и французский посланники крамолили против России. Русские дипломаты старались противодействовать этим проискам путем подкупа турецких сановников. Несмотря на все затруднения, русскому дипломату Дашкову удалось превратить заключенный в 1713 году в Адрианополе договор в «вечный» мир (5 ноября 1720 года).

         Скоро после этого началась война персидская. Кавказские христиане и армяне обратились к царю с просьбою о помощи. Лезгинцы и другие приверженцы ислама требовали защиты Турции, изъявляя готовность сделаться подданными султана. Таким образом, персидские дела легко могли повести к разрыву между Россиею и Портою. Французский посол в Константинополе говорил русскому, Неплюеву, что если русские ограничатся только прикаспийскими провинциями и не будут со стороны Армении и Грузии приближаться к турецким границам, то Порта останется равнодушною, а, быть может, что-нибудь и себе возьмет со стороны Вавилона. Вскоре однако в Константинополь прибыл гонец от персидского шаха с просьбою о помощи против России. Возобновились внушения дипломатов Англии, Венеции, Австрии, султану о чрезмерном могуществе Петра и представления о необходимости сдерживать его. Когда, говорили они, царь возьмет провинции Ширванскую, Эриванскую и часть Грузии, тогда турецкие подданные, грузины и армяне, сами вступят под русское покровительство, а оттуда близко и к Трапезунду, отчего со временем может быть Турецкой империи крайнее разорение. С разных сторон были слышны жалобы на страсть Петра к завоеваниям. Порта не желала разрыва с Россиею, однако визирь говорил однажды Неплюеву: «ваш государь, преследуя своих неприятелей, вступает в области, зависящие от Порты: это разве не нарушение мира? Если бы мы начали войну с шведами и пошли их искать чрез ваши земли, то чтò бы вы сказали?.. государь ваш сорок лет своего царствования проводит в постоянной войне: хотя бы на малое время успокоился и дал покой друзьям своим; а если он желает нарушить с нами дружбу, то мог бы и явно объявить нам войну; мы, слава Богу, в состоянии отпор сделать».

 

Персидский шах Гуссейн.

С портрета того времени, находящегося в «Путешествии» де Бруина, изд. 1737 года.

 

         Впрочем, Неплюев узнал о некоторых приготовлениях Порты к войне, об отправлении военных снарядов к Азову и Эрзеруму. Татары подкинули самому султану бумагу, в которой упрекали его за неосмотрительность: «министры тебя обманывают: ты и не узнаешь, как русский царь разорит половину твоего государства». Чернь волновалась, требуя от правительства решительных действий. Неплюев узнал, что между Портою и Хивою происходят сношения о союзе оборонительном и наступательном против России. Зато Рагоци, в интересах которого было сохранение мира между Россиею и Турциею, составил проект примирения между обоими государствами, в котором предлагалось разделить Кавказ таким образом, чтобы Турция получила Дагестан, а Россия Грузию и пр. Однако турки не хотели допустить дальнейшего пребывания русских на Кавказе и поддерживали князей кавказских отправлением к ним значительных сумм денег и обещанием им помощи войском для изгнания русских из Кавказа.

 

Гичка Петра Великого, хранящаяся в Астраханском музее.

 

         Наконец визирь обратился к Неплюеву с решительным требованием, чтобы русские очистили Кавказ, причем окончил свою речь следующими словами: «всякий бы желал для себя больших приобретений, но равновесие сего света не допускает; например, и мы бы послали войско против Италии и прочих малосильных государей, но другие государи не допустят; поэтому и мы за Персиею смотрим».

         Внушения английского дипломата продолжались. Он подал Порте мемориал, в котором говорилось, что, по сообщениям прусского двора, русский государь собирает огромное войско и хочет выступить в поход против Дагестана и распространить свои владения до Черного моря. Порта, было сказано в этой записке, должна беречься России, бороться с которою легко, ибо русский государь не в дружбе ни с одним из европейских государей, все они ему злодеи. — Французский посол де-Бонак сказал Неплюеву: «донесите своему двору, что все дело в двух словах: сохранять мир с Турциею и не вступаться в персидские дела; продолжать войну в персидских областях — разорвать с Турциею».

         Петр думал о возможности разрыва с Турциею. Он писал Неплюеву: «наши интересы отнюдь не допускают, чтобы какая другая держава, чья-б ни была, на Каспийском море утвердилась... если Порта, в противность вечному миру, будет принимать под свое покровительство лезгинцев, наших явных врагов, то тем менее должно быть противно Порте, если мы принимаем под свое покровительство народы, не имеющие никакого отношения к Порте и находящиеся в дальнем от нее расстоянии, на самом Каспийском море, до которого нам никакую другую державу допустить нельзя. Если Порта, без всякой со стороны нашей причины, хочет нарушить вечный мир, то мы предаем такой беззаконный поступок суду Божию, и к обороне своей, с помощию Божиею, потребные способы найдем».[341]

         Однако войны с Турциею не произошло. Напротив, персидская война кончилась. Новый шах отправил посла в Петербург и здесь был заключен мир 12 сентября 1723 года. Персия уступила России в вечное владение Дербент, Баку, провинцию Гилянь, Мазандеран и Астрабад. Тотчас же Петр распорядился о постройке фортов в новоприобретенных землях; к тому же он требовал скорейшего доставления ему образчиков разных продуктов этих провинций, как то: сахару, меди, нефти, лимонов и пр.; его интересовал вопрос о судоходности реки Куры, о расстоянии от реки Куры до Армении и т. д.[342]

         Турция была чрезвычайно недовольна русско-персидским договором. Негодование Порты легко могло повести к разрыву; однако старания французского посла содействовали сохранению мира. После продолжительных переговоров трактат между Турциею и Россиею был подписан 12 июня 1724 г. В нем была определена граница между Россиею, Турциею и Персиею.

         Когда Румянцев отправился в Константинополь для ратификации договора, Петр велел к нему послать рескрипт: «приехали к нам армянские депутаты с просьбою защитить от неприятелей; если же мы этого сделать не в состоянии, то позволить им перейти на житье в наши новоприобретенные от Персии провинции... Если турки станут вам об этом говорить, то отвечайте, что мы сами армян не призывали, но они нас по единоверию просили взять их под свое покровительство; нам, ради христианства, армянам, как христианам, отказать в том было нельзя, как и визирь сам часто объявлял, что по единоверию просящим покровительства отказать невозможно».[343]

         Вопрос об армянах занимал Петра в самое последнее время его жизни.[344] Также и Грузия до кончины Петра обращала на себя внимание государя. Впрочем, уступленные Персиею Петру провинции недолго оставались в руках России. Скоро после кончины царя нужно было вновь отказаться от этих завоеваний. Цель, которую имел в виду Петр, завоевание вообще берегов Каспийского моря и проложение пути в среднюю Азию, не была достигнута. Однако ясно и точно им было указано направление политики, которой держалась Россия и после него в отношении к юго-востоку.

 

Плезир-яхта Петра Великого, хранящаяся в Астраханском музее.

 

         Нельзя удивляться тому, что на западе с напряженным вниманием следили за этими событиями. В июне 1722 года русский дипломат Ланчинский писал из Вены, что там главное содержание разговоров составляют военные действия русских в Персии; рассматривали дело с разных сторон, особенно толковали, что Петр, заняв значительнейшие места на Каспийском море, станет хлопотать об установлении сообщений с Индиею вплоть до Персидского залива, и это ему будет легко при смуте в персидском государстве. В Вене редко кто не имел у себя на столе карты Азии для наблюдения за ходом событий. Английская партия внушала, как неблагоразумно поступало австрийское правительство, не заключивши с Англиею союза против России до Ништадтского мира, а теперь царь своими завоеваниями в Персии может основать государство сильнее римского.[345]

         О впечатлении, произведенном этими событиями в Голландии, Куракин из Гааги в ноябре 1723 года писал Петру следующее: «не могу умолчать о всех здешних рассуждениях и славе персональной вашего императорского величества, понеже сия война персидская в коротком времени с таким великим прогрессом следует, что весьма всем удивительна; наипаче же во время ситуации дел сходных в Европе начата и следует, что никто оным намерениям помешать не может, и так великая слава имени вашего еще превзошла в высший тот градус, что ни которому монарху чрез многие секули могли приписать. Правда же желюзия не убавляется от многих потенций, но паче умножается о великой потенции вашего величества; но чтó могут делать? токмо пациенцию иметь. Все потенции, завистливые и злонамеренные к великой потенции вашего величества, радуются, что ваше величество в войне персидской окупацию имеете, желая, чтоб оная продолжалась на несколько лет дабы они с сей стороны крепче стать могли».[346]

 

 

Глава VII. Императорский титул

 

         Россия при Петре сделалась великою державою. Общим итогом стараний его в области внешней политики было превращение чуждого Европе Московского царства в состоящую в самой тесной связи с Европою Всероссийскую империю. В 1715 году Петр уже писал: «воинским делом мы от тьмы к свету вышли, и которых не знали в свете, ныне почитают». Царь был прав. Россию почитали, России боялись. Недаром Куракин писал из Гааги в конце царствования Петра о других «потенциях»: «что могут делать? — токмо пациенцию иметь». Недаром, однако, в то же время английский посол в Турции говорил: «русский государь не в дружбе ни с одним из европейских государей: все они ему злодеи».

         Усилению России, изменившемуся совершенно положению ее в ряду государств, должно было соответствовать принятие императорского титула.

         Не раз этот титул употреблялся и в прежнее время. В начале XVI века он встречается в договоре, заключенном между императором Максимилианом I и великим князем Василием Ивановичем. В начале XVII века Лжедимитрий в переговорах с польскими послами требовал употребления этого титула. В 1702 году папский нунций в Вене сообщил Голицыну, что папа готов признавать царя восточным императором «за цезаря ориентальского».[347] В 1710 году в одной грамоте английской королевы Анны царю был дан титул императорский; Головкин потребовал тогда, чтобы этот титул был вперед постоянно употребляем, и английский посол изъявил на это согласие.[348] При всем том, однако, русское правительство тогда еще не рассчитывало на общее признание этого титула и потому, например, в 1713 году предписало Матвееву, для избежания бесполезных столкновений, не называть в своих мемориалах к венскому двору царя императором.[349]

         Зато после окончания Северной войны Петр торжественно и формально принял императорский титул. Спрашивалось: как отнесутся к этой перемене прочие державы?

         Пруссия и Нидерланды тотчас же признали царя императором.

 

Цесаревна Анна Петровна.

С гравированного портрета Вортмана.

 

         Совсем иначе известие подействовало на австрийское правительство. Когда русский дипломат Ланчинский уведомил в аудиенции Карла VI, что Петр принял императорский титул, император устроил дело так, что вопрос о признании нового титула оставался открытым. Ланчинский доносил: «его величество мою речь спокойно выслушал, и потом изволил мне ответствовать, но толь невнятно и толь скоро, что я ни слов, ни в какую силу не выразумел; но не мог я требовать у его величества экспликации для того, что многие примеры есть, что когда в чем не изволить себя изъяснять, то и повторно невнятно же ответствовать обык, и в таковых случаях чужестранные себя адресуют к имперскому вице-канцлеру». Вице-канцлер все извинялся, что не имел времени говорить с цесарем; другие министры отмалчивались; между ними была рознь: одни говорили, что лучше заранее признать титул и тем одолжить царя, нежели со временем последовать примеру других, что первенство между императорами все же останется за цесарем священной римской империи. Другие говорили, что если признать императорский титул царя, то и король английский потребует того же, под предлогом, что англичане издавна свою корону называют императорскою, а потом и другие короли, у которых несколько королевств, будут искать того же: таким образом, императорское отличие уничтожится. В конце 1721 года отправлены были от цесаря две грамоты к новому императору, и обе со старым титулом. Решение дела было отложено.[350]

         Во Франции регент сказал о признании титула за русским государем Долгорукому: «если бы это дело зависело от меня, то я бы исполнил желание его величества; но дело такой важности, что надобно о нем подумать».[351]

         И в Польше встретились затруднения. Когда в начале 1722 года русский посол обращался с этим делом к некоторым доброжелательным сенаторам, те отвечали, что Речь Посполитая согласится, если король не будет препятствовать; только одно сомнение: не даст ли этот титул будущим государям русским претензий на русские области, находящаяся под польским владычеством? Паны говорили, что можно дать императорский титул только под условием письменного удостоверения, что император и его преемники не будут претендовать на эти области. Вопрос и здесь оставался открытым.[352]

         Дания опасалась России тем более, что в то время герцог Голштинский сватался за дочь Петра, Анну. Алексей Бестужев писал из Копенгагена в 1722 году, что датский двор признает Петра императором всероссийским, но с условием гарантии Шлезвига или, по крайней мере, удаления герцога Голштинского из России.[353]

         Таким образом, со стороны разных держав обнаруживались в отношении к новому титулу Петра сомнения, затруднения, недоброжелательство. Мало того: явились в печати брошюры, заключавшие в себе протест против превращения бывшей Московии во Всероссийскую империю. При этом публицисты особенно подробно разбирали вопрос о значении и истории императорского титула вообще и приходили к заключению, что новый титул царю не подобает.[354]

 

Герцог Карл-Фридрих Голштинский.

С гравированного портрета того времени.

 

         Уже в 1718 году Петр велел напечатать послание императора Максимилиана к великому князю Василию Ивановичу, в котором придавался царю титул императора. Теперь же в одной направленной против России брошюре была заподозрена подлинность этой грамоты.[355] Впрочем, явились и брошюры, защищавшие принятие царем нового титула. Некоторые из них были напечатаны в нескольких изданиях.[356]

 

Цесаревна Елисавета Петровна в детстве.

С портрета, находящегося во дворце Марли в Петергофе.

 

         В решениях подобных дел не может иметь какого-либо значения вопрос о подлинности того или другого документа, или мнение того или другого юриста или публициста. Значение России принудило все державы ранее или позже помириться с мыслию об империи Всероссийской. Признание нового титула состоялось со стороны Швеции в 1723 г., Турции в 1739 г., Англии и Австрии в 1742 г., Франции и Испании в 1745 г., Польши в 1764 г.

 

Цесаревна Елисавета Петровна.

С гравированного портрета Вагнера.

 

         В конце своего царствования Петр думал об обеспечении значения России через вступление в родственные связи с разными царствующими домами. Племянница Петра, как мы видели, вышла за герцога Мекленбургского; дочь Петра сделалась невестою герцога Голштинского; другая племянница Петра вступила в брак с герцогом Курляндским, но скоро после свадьбы овдовела. Любимою мыслью Петра в последние годы его жизни было выдать дочь Елизавету за французского короля Людовика XV. Зато во Франции в это время была речь о браке сына регента, герцога Шартрского, с Елизаветою, причем надеялись, что Петр успеет доставить своему зятю польскую корону. Говорили и о герцоге Бурбонском как о женихе или для Елизаветы Петровны, или для Прасковьи Федоровны. Все это оставалось проектом, мечтою. Также не осуществилось предположение выдать дочь Петра Наталью (род. в 1718 году) за испанского инфанта Фердинанда. Переговоры об этом происходили в 1723 году, когда царевне было не более пяти лет. Два года спустя она скончалась. Таким образом, при Петре не было заключено особенно важных в политическом отношении браков между царствующим домом в России и иностранными династиями. Женитьба внука Петра на принцессе Ангальт-Цербстской состоялась через два десятилетия после кончины Петра.

         Сношения между Россиею и западноевропейскими державами в последнее время царствования Петра были довольно оживленными. Весьма часто Россия вмешивалась в дела прочих государств и через своих дипломатов влияла на общий ход политики в Европе.

         В особенности жалкое состояние Польши доставляло широкий простор действиям русского посла в Варшаве, князя Григория Федоровича Долгорукого. Вопрос о диссидентах, остававшийся на очереди до самой эпохи разделов Польши, давал возможность ко вмешательству России во внутренние дела этого государства. Русские деньги играли весьма важную роль на польских сеймах. В большей части случаев Россия действовала в Польше заодно с Пруссиею. Можно было ожидать, что и предстоявший выбор короля не состоится без участия Пруссии и России.[357]

         Несмотря на старания Саксонии и Англии поссорить Пруссию с Россиею, союз между этими державами поддерживался в полной силе; Фридрих Вильгельм I до кончины Петра оставался верным союзником последнего, хотя в сношениях между обоими государями и бывали иногда случаи недоразумений, не имевших, впрочем, особенного политического значения.[358] Только во время царствования дочери Петра совершенно изменились, хотя и не надолго, отношения России к Пруссии. Участие Елизаветы в Семилетней войне привело Пруссию на край бездны.

         Австрия оказалась гораздо легче доступною внушениям нерасположенного к России английского правительства. Англия не переставала говорить об опасностях чрезмерного могущества России. К тому же и мекленбургские дела содействовали некоторой натянутости отношений между Россиею и Австриею.[359]

 

Великая княжна Наталья Петровна.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         Дания, так долго находившаяся в союзе с Россиею, была чрезвычайно недовольна перевесом Петра. Датские министры сильно перепугались, когда однажды русский посол Бестужев требовал, чтобы русские суда были освобождены от платежа зундской пошлины. Сближение России с Голштиниею сильно не понравилось Дании, опасавшейся снабжения будущего зятя Петра, герцога Голштинского, судами и войсками. Возникла даже мысль о заключении наступательного и оборонительного союза со Швециею против России. Однако влияние Петра в Копенгагене оставалось весьма сильным. Русский посол в тайных аудиенциях умел действовать на короля; далее, он успевал задабривать министров подарками; таким образом, Дания при Петре оставалась в некоторой зависимости от России.[360]

         Еще гораздо успешнее Россия стала вмешиваться в борьбу партий в Швеции. Члены сейма и министры отличались продажностью. Россия успешно поддерживала сохранение шведской конституции, ограничивавшей монархическую власть. Жалкое состояние Швеции продолжалось до царствования короля Густава III.

         Что касается отношений к Англии, то Петр и в последнее время своего царствования поддерживал связи с претендентом, Яковом III, и его приверженцами. В июне 1722 года Яков III, в письме к Петру, сообщил план высадки русских войск в Англию и просил как можно скорее привести его в исполнение. Поверенный претендента, Томас Гордон, вступил в переговоры об этом проекте, который, однако, оказался неудобоосуществимым.[361]

         Сношения Петра со стюартистами, или якобитами, содействовали некоторому сближению России с Испаниею. К тому же, Петр надеялся на большие выгоды от развития торговых сношений с Испаниею. С 1723 г. там находился постоянный русский резидент князь С. Голицын. Довольно часто была речь о совместных действиях России и Испании против Англии.[362]

         Таково было значение России в области внешней политики в последние годы царствования Петра. Авторитет России, главным образом, поддерживался личностью государя, его постоянным участием в делах. На западе поэтому надеялись, что перемена на престоле России лишит это государство значения, приобретенного при Петре. В этом отношении чрезвычайно любопытны следующие данные.

         Еще в то время, когда Петр был жив, в Польше разнесся слух о его кончине. Из Могилева Рудаковский, не зная еще о кончине государя, в феврале 1725 года написал на имя Петра следующее донесение: «в здешних краях от злоковарственных и злозамышляющих врагов публикуются сердце и утробу мою проникающие ведомости, что будто ваше величество соизволил переселиться в небесные чертоги, чему я, раб ваш, не имея известия от двора вашего величества, весьма веры дать не могу. Слыша об этом, мухи мертвые нос поднимать начинают, думают, что русская империя уже погибла, всюду радость, стрельба и попойки, и мне от их похвальбы из Могилева выезжать нельзя, да и в Могилеве жизнь моя не безопасна».

 

Князь Григорий Федорович Долгорукий.

С портрета, находящегося в Императорском Эрмитаже.

 

         Узнав о кончине Петра, русский резидент в Стокгольме М. П. Бестужев поехал ко двору и «увидал короля и его партизанов в немалой радости». Новой государыне, Екатерине I, Бестужев писал: «двор сильно надеялся, что от такого внезапного случая в России произойдет великое замешательство и все дела ниспровергнутся..... намерение здешнего двора было в мутной воде рыбу ловить» и пр.

         Когда в Копенгагене получено было известие о кончине Петра, то оно произвело неописанную радость: по словам русского резидента А. П. Бестужева, «из первых при дворе яко генерально и все подлые с радости опилися было». Королева в тот же день послала тысячу ефимков в четыре церкви для нищих и в госпитали, под предлогом благодарности Богу за выздоровление короля; но в городе повсюду говорили, что королева благодарила Бога за другое, потому что король выздоровел уже неделю тому назад, да и прежде король часто и опаснее болел, однако королева ни гроша ни в одну церковь не посылала. Только король вел себя прилично и сердился на тех, которые обнаруживали нескромную радость. Радость происходила оттого, что ожидали смуты в России; восторг прекратился, когда следующая почта привезла известие, что Екатерина признана самодержавною императрицею без всякого сопротивления.

         Все заграницею радовались, доказывая этим, что были «злодеями Петру», как выразился английский посланник в Константинополе. Только прусский король Фридрих Вильгельм I по случаю кончины Петра откровенно называл его «дражайшим другом» и стал носить траур даже в Потсдаме, чего никогда не делывал; он всем велел носить траур четверть года, тогда как по другим государям носили только шесть недель. На вопрос своего посланника в Петербурге, Мардефельда, как ему носить траур, король отвечал: «как по мне».

         Обстоятельство, что и после Петра Россия сохраняла то значение, которое ею было приобретено Северною войною, доказывало прочность результатов стремлений царя-преобразователя и свидетельствовало о том, что царствование Петра было эпохою не только для России, но и для всего политического мира.

 

 



[1] См. статью Пирлинга «Grégoire XIII et Bathori» в журнале «Revue des questions historiques», январь 1882 г.

[2] См. некоторые любопытные частности обо всем этом в статье Цинкейзена «Der Westen und der Norden im dritten Stadium der orientalischen Frage», в сборники «Historisches Taschenbuch», 1858, стр. 485 и след.

[3] «Записка путешествия Шереметева», Москва, 1773, стр. 38.

[4] См. письмо Лейбница к младшему Лефорту, в соч. Герье, I, 18.

[5] Памятники дипл. сношений, VIII, 1363.

[6] «Et si fata volunt, Caesar, Czar Saxoque juncti Europa poterunt pellere barbariem», см. соч. Герье, I, 24.

[7] См., например, письма к Ромодановскому у Устрялова, III, 76.

[8] «Русская Старина». 1878 г., I, 1—9.

[9] Соловьев, XIV, 236.

[10] Гордон, III, 79—80. Елагин, «Ист. рус. флота». Спб., 1864 и пр.

[11] См: письмо Лефорта, от 22-го января 1697 г., у Поссельта, II, 381—82. Устрялов, II, 497—581.

[12] Желябужский, 115. Плейер у Поссельта, III, 314, 633.

[13] Acxtelmeier, «Das Muscowittische Prognosticon oder der glorwürdige Czaar Peter Alexowiz», Augsburg, 1698.

[14] «Fontes reram austriacarum», т. XXVII, 370, 378, 431.

[15] Theiner, 364.

[16] Устрялов, II, 314.

[17] Соловьев, XIV, 261—262.

[18] Письмо Туртона у Поссельта, II, 376.

[19] Устрялов, III, 78—84. Гордон, III, 98—156. См. также донесение Плейера у Устрялова, III, 632—642.

[20] Устрялов, III, 246—247, 477—478.

[21] Об этих беседах рассказывает подробно Перри; см. немецкое издание 218—219.

[22] Соловьев, XIV, 328.

[23] Устрялов, III, 112.

[24] Соловьев, XIV, 329. Устрялов, III, 480—484.

[25] Устрялов, III, 251—252.

[26] Поссельт, II, 540.

[27] Матвеев из Гааги доносил царю, что султан прислал 300 человек с прошением, чтобы он так не стрелял, но что Памбург объявил, что когда все они взойдут на корабль, то он взорвет его и пр. Устр., III, 532. Достойно внимания, что, когда Памбург побывал с визитами у разных послов, француз и голландец приняли его хорошо, англичанин же его к себе не пустил. Соловьев, XIV, 332—333.

[28] Соловьев, XIV, 336 и след. Устрялов, III, 360 и след.

[29] Плейер у Устрялова, III, 651.

[30] Устрялов, III, 364.

[31] Там же, III, 380—381.

[32] Там же, III, 383.

[33] Posselt, II, 429—435.

[34] Бломберг писал, что царь намерен: «Earnestly endeavour to gain a town on the Baltic». См. соч. «Au account of Livonia».

[35] Соловьев, XIV, 253.

[36] Там же, XIV, 377.

[37] Устрялов, III, 512—514.

[38] Herrmann, IV, 100 и след.

[39] Устрялов, III, 524—531.

[40] Герье, Leibniz, 36.

[41] Там же, 27.

[42] Устрялов, III, 341—342.

[43] Устрялов, IV, 2, 663.

[44] Там же, IV, 2, 665.

[45] Устрялов, IV, 2, 665—666.

[46] Там же, III, 369—370. В несколько ином виде этот же рассказ встречается в соч. Фрикселя «о Карле XII», немецкое изд. I, 78.

[47] Там же, III, 384.

[48] Устрялов, IV, 2, 148—149.

[49] Там же, IV, 2, 667.

[50] Устрялов, III, 370.

[51] Там же, IV, 2, 459.

[52] Там же, IV, 2, 1.

[53] Соловьев, XIV, 387.

[54] Устрялов, IV, 2, 149.

[55] Устрялов, IV, 2, 3.

[56] Там же, III, 116.

[57] Устрялов, I, 1, 8—9.

[58] Устрялов, IV, 2, 165.

[59] Кельх, «Liefland. Historia», II, 156. Фокеродт в изд. Германа, стр. 40.

[60] «Nicht gehanen, nicht gestochen», архивные данные в сочинении Германа, IV, 116.

[61] Устрялов, IV, 1, 35—36.

[62] Там же, IV, 2, 578.

[63] Устрялов, IV, 2, 542.

[64] Там же, IV, 2, 550. Чрезвычайно резкий отзыв о генералах Петра, см. в донесении Галларта у Германа, IV, 116.

[65] Там же, IV, 1, 30—31.

[66] Herrmann, IV, 118.

[67] Соч. Ив. Посошкова, изд. Погодиным, I, 267 и 278.

[68] Журнал Петра Великого, 25—26.

[69] Герье, приложения, 48—49.

[70] Устрялов, IV, 2, 544—547.

[71] Там же, IV, I, 77.

[72] Например, брошюра Гермелина «Discussio criminationum, quibus usus est Moscorum Czarus».

[73] Соловьев, XV, 41 и 54.

[74] Там же, XIV, 359.

[75] Устрялов, IV, 1, 80.

[76] Изображение медали в соч. Нордберга, V, 231.

[77] См. «Zeitgenöss. Berichte», изд. Германа, стр. 41—42.

[78] Так, например, по сочиненно Фрикселя, I, 105, и Лундблада, I, 163, Пипер и Оксеншерн были против польской войны. Противоположный рассказ Шлиппенбаха у Устрялова, IV, 2, 223, и Соловьева, XIV, прил. XII.

[79] Устрялов, IV, 2, 565.

[80] Там же, IV, 2, 158.

[81] Особенно Перри хвалил Петра за эту деятельность; см. нем. изд. 324.

[82] Донесение Плейера императору Леопольду от 19-го августа 1701 года у Устрялова, IV, 2, 567.

[83] Плейер у Устрялова, IV, 2, 554.

[84] Соловьев, XIV, 357.

[85] Herrmann, IV, 125—126.

[86] Соловьев, XIV, 359—360.

[87] С этих пор начался ряд празднеств, повторявшихся даже по случаю менее важных событий. Фан-дер-Гульст писал: «Lorsqu'on a remporté le plus leger avantage, on en fait ici un tel bruit, qu'il semblerait, qu'on vient de renverser le monde entier», Устрялов, IV, 2, 668.

[88] Устрялов, IV, 2, 23.

[89] Устрялов, IV, 2, 35.

[90] Устрялов, IV, 1, 195.

[91] Письма р. государей, I, 25 и 85—86.

[92] Устрялов, IV, 1, 236—237.

[93] Там же, IV, 2, 609.

[94] Соловьев, XIV, 380.

[95] Устрялов, IV, 2, 606.

[96] Соловьев, XV, 30—31.

[97] Там же, XV, 110.

[98] Соловьев, XV, 53—67.

[99] Там же, XV, 47.

[100] Устрялов, IV, 2, 30.

[101] Сб. И. Общ. XXXIV. Предисловие стр. IV — IX.

[102] Там же, XXXIV, 411.

[103] Соловьев, XV, 64.

[104] Сб. Ист. Общ. XXXIV. Предисловие, XV и 23—33.

[105] Соловьев, XV, 67—74. Сб. И. О. XXXIV, 37—47.

[106] Соловьев, XV, 11—14.

[107] Устрялов, IV, 2, 15.

[108] Там же, I, LXIV.

[109] Соловьев, XV, 43—51. Донесение Паткуля у Устрялова, IV, 2, 251 и след.

[110] Соловьев, XV, 211.

[111] Соловьев, XV, 218. Герье, Лейбниц, 48. Arueth, «Engen von Savoyen I», 420. Впрочем была речь и о Меншикове, как о кандидате на польский престол, см. донесение Плейера от 26-го января 1707 года в соч. Ноордена, «Europ. Gesch. d. 18. Jahrh.», I, 568.

[112] Там же, XV, 219.

[113] Там же, XV, 219, 352—353.

[114] Там же, XV, 217.

[115] См. мою статью «Россия и Европа при Петре I» в «Истор. Вестник» 1880 г., т. II, 414—417.

[116] Соловьев, XV, 172 и след.

[117] См. соч. Устрялова, IV, 1, 369—373 и 2, 387 и 656. Theiner, «Monuments historiques», 412.

[118] Соловьев, XV, 170.

[119] Устрялов, IV, 1, 382.

[120] Соловьев, XV, 186.

[121] Там же, XV, 191.

[122] Устрялов, IV, 1, 528.

[123] Там же, IV, 2, 659—666.

[124] Там же, IV, 2, 660.

[125] Соловьев, XV, 228—230.

[126] Соловьев, XV, 231—232.

[127] Соловьев, XV, 273.

[128] Там же, XVII, 136.

[129] См. соч. шведского короля Оскара II «Karl XII, als König, Sieger and Mensch». Нем. пер., стр. 59.

[130] Соловьев, XV, 281.

[131] Письма русских государей, I, 7.

[132] Письма русских государей, I, 19.

[133] Плейер у Устрялова, IV, 2, 593.

[134] Воззвание это напечатано в «Русской Старине», XVI, 172—173.

[135] Соловьев, XV, 341—342. О казнях в Глухове говорит и Джон Перри.

[136] Там же, XV, 361—362.

[137] Как известно, Петр называл Ромодановского кесарем.

[138] Соловьев, XV, 380—381.

[139] См. мою статью: «Peters des Grossen Briefwechsel mit Katharina», в сборнике «Historisches Taschenbuch», 1880 г., стр. 223.

[140] Guerrier, 80—82, 87.

[141] Немецкое изд. соч. Перри, 43—44.

[142] «Histoire de Pierre le Grand», изд. 1803 г., I, 216.

[143] «Sich in Europa considerabel zu machen», см. соч. Герье, «Die Kronprinzessin Charlotte», Bonn, 1875 г., стр. 5—21.

[144] Guerrier, Leibniz, 80—82.

[145] Соловьев, XV, 385 и 386.

[146] Соловьев, XV, 384 и след.

[147] Droysen, «Gesch. d. preuss. Politik. IV, 1, 340, 345—349.

[148] Соловьев, XV, 394.

[149] Некоторые данные у Устрялова, I, 320, IV, 1, 518, IV, 2, 659.

[150] Письма рус. государей, I, 14.

[151] Droysen, IV, 1, 284.

[152] Соловьев, XVI, 48.

[153] Донесение Плейера у Устрялова, IV, 2, 572.

[154] Соловьев, XV, 76.

[155] См. некоторые письма Толстого к его брату в «Русском Архиве» 1864, 473—498.

[156] Соловьев, XV, 79—84.

[157] Устрялов, IV, 2, 662. Письма Петра к Апраксину у Устрялова, IV, 2, 22, 54, 55 и пр. О верфях в Таврове см. статью Майнова в «Др. и Нов. России» 1875. II, 66—67.

[158] Донесение Плейера у Устрялова, IV, 2, 595, 598, 608.

[159] Устрялов, IV, 1, 220.

[160] Устрялов, IV, 2, 626.

[161] Там же, IV, 2, 299—231.

[162] Там же, IV, 1, 333—340, 2, 399—400.

[163] Соловьев, XV, 221—225.

[164] Там же, XV, 275—276.

[165] Соловьев, XV, 356—357.

[166] Hammer, VII, 141.

[167] Соловьев, XVI, 52.

[168] Соловьев, XVI, 49—56. Hammer, «Gesch. d. Osman. Reiches», VII, 142. Zinkeisen. «Gesch. d. Osmanischen Reiches in Europa», V, 399 и след.

[169] Guerrier, Leibniz, 108. Соловьев, XVII, 70.

[170] Соловьев, XV, 419 в след. О Серафиме см. некоторые подробности в журнале «Др. и Нов. Россия», 1876 г., I, 369—383.

[171] Соловьев, XV, 426.

[172] Соловьев, XVIII, 55—56.

[173] Устрялов, IV, 2, 155—156.

[174] Там же, IV, 2, 53, 75. Кочубинского статья «Сношения России при Петре Великом с южными славянами и румынами», в «Чтениях Мосв. Общ. И. и Др.», 1872 г., II, 21.

[175] Кочубинский, 22—47.

[176] Соловьев, XVI, 77.

[177] Соловьев, XVI, 74.

[178] Донесение Балюза, в «Сб. И. О.» XXXIV, 64.

[179] Guerrier, «Die Kronprinzessin Charlotte», 57.

[180] «Сб. И. О.» XXXIV, 51 и след.

[181] Соловьев, XVI, 82—83.

[182] Там же, XVI, 44—8.

[183] Halem, «Gesch. Peters d. Gr.», 33—38.

[184] Соловьев, XVI, 88; Кочубинский, 50—60. Анекдот, рассказанный у Германа, «Geschichte d. russ. Staats», IV, 267, будто Бранкован открыто отказался от союза с царем и Петр собственноручно хотел убить посланного с этим объявлением, как кажется, лишен всякого основания.

[185] П. С. З. № 2410. Там не сказано о том, что говорится в статье Кочубинского, будто турки обещали России «все земли вплоть до Дуная».

[186] Кочубинский, 62.

[187] Кочубинский, 64.

[188] В первый раз об этом мнимом письме говорилось в анекдотах Штелина, который при этом ссылается на устный рассказ князя Щербатова. Устрялов уже в 1859 году в месяцеслове, изд. академиею наук, доказал несостоятельность этой легенды. Соловьев замечает, XVI, 94: «мы не считаем себя в праве решительно отвергать достоверность этого письма». Особенно тщательно был исследован этот вопрос в прекрасной статье Витберга («Древняя и Новая Россия», 1875 г., III, 256 и след.). Он решительно отвергает достоверность рассказа, и мы вполне соглашаемся с его доводами. Возражения г. Белова. в «Др. и Новой России», 1876 г., III, 404, не могли изменить нашего взгляда. Особенно важным оказывается разногласие между тоном и содержанием достоверного письма от 15-го июля и мнимым письмом от 10-го июля.

[189] Соловьев, XVI, 96.

[190] Мы следуем рассказу Соловьева, основанному на архивных данных. По молдавским источникам, визирь, узнав о взятии Браилова, сделал первый шаг к открытию переговоров.

[191] Соловьев, XVI, 91.

[192] Соловьев, XVI, 96 и 97.

[193] Там же, XVI, 103.

[194] Hammer, VII, 160—161.

[195] Многие подробности, в письмах Толстого и Шафирова к царю, у Соловьева, XVI, 104—129.

[196] Кочубинский, 70—93; Соловьев, XVI, 130, 403—405.

[197] Соловьев, XVII, 99—100.

[198] Соловьев, XVIII, 194.

[199] Любопытные подробности о пребывании Петра в Дрездене см. в статье Вебера, в «Archiv für Sächsische Geschichte», Leipzig, 1873 г., XI, 337—351, и в «Сб. Ист. О.», XX, 38 и след.

[200] Guerrier, I, 114—121, приложения, 170—194.

[201] «Сб. И. О.», XX, 45-51.

[202] См. статью Кустодиева: «Петр Великий в Карлсбаде в 1711 и 1712 гг.», Буда-Пешт, 1873.

[203] Соловьев, XVII, 7. Голиков, IV, 128.

[204] Там же, XVII, 7.

[205] «Материалы для истории русского флота», IV, 60; I, 322.

[206] Письма русских государей, I, 21—23.

[207] Штелин, анекдоты, М. 1830 г., I, 192—193. Письма русских государей, I, 24. Сб. И. О., XX, 56—60.

[208] Guerrier, 149.

[209] Письма русских государей, I, 27.

[210] Соловьев, XVII, 8.

[211] Журнал Петра Великого.

[212] Соловьев, XVII, 14.

[213] Droysen, «Gesch. d. preuss. Politik», IV, 1, 289.

[214] «Wir sind gleichsam der Discretion des Zaren untergeben», сказано в рескрипте короля к одному из дипломатических агентов; см. соч. Дройзена, 421, 423, 430.

[215] Соловьев, XVI, 61—63.

[216] Соловьев, XVII, 4, 23—24.

[217] См. каталог имп. публ. библ. Russica E. 499. и S. 788.

[218] Дройзен, IV, 1, 427.

[219] «Il semble qu'il est important d'avoir quelque crédit auprès de lui». Guerrier, прилож. II, 139.

[220] Соловьев, XVII, 95.

[221] См. подробности в особой статье об этом предмете в «Русском Вестнике» 1878.

[222] Голиков, IX, 194—199 и доп. IX, 238—239. Голиков ошибается, говоря, что Петр был в Берлине, как видно из журнала.

[223] Соловьев, XVII, 17—18, ссылается на «Прусские дела 1718 года» в архиве. Подробности рассказа подлежат некоторому сомнению; сущность дела правдоподобна.

[224] См. его слова к Головкину у Соловьева XVII, 20.

[225] Документ находится в берлинском архиве; Дройзен читал заметку короля: «Der Zar muss Petersburg behalten, Liefland mit»; Ширрен утверждает, что тут сказано «Liefland nit», т. е. «nicht».

[226] Droysen, «Gesch. d. pr. Pob.» IV, 2, 76—77.

[227] Там же, 2, 89, 92.

[228] Соловьев, XVII, 44.

[229] Соловьев, XVII, 12.

[230] См. подобные манифесты в Имп. Публ. Библ. — каталог «Russica», U. 166, М. 260.

[231] «Осьмнадцатый век», изд. Бартеневым, IV, 21.

[232] Письма русских государей, I, 76, 89, 107—108, 128, 155.

[233] Брошюры об этом событии в Имп. Публ. Библ. — каталог «Russica», S. 719, R. 864, В. 1086. Voltaire, II, 62.

[234] Соловьев, XVII, 38—39.

[235] Походные журн. 1715 г., 62—64.

[236] Соловьев, XVII, 52.

[237] Голиков, доп., XI, 92—101.

[238] См. статью Рейхардта о короле Августе, в журнале «Im neuen Reich», 1877 г., 25.

[239] Droysen, «Gesch. d. preuss. Politik», IV, 2, 157—158.

[240] Соловьев, XVII, 55—56.

[241] Журнал 1716, 21—22. Herrmann, IV, 84.

[242] См. многие любопытные подробности о пребывании в Мекленбурге, по рассказам Эйхгольца в «Русской Старине», XII, 13—18.

[243] Соловьев, XVII, 56. «Матер. для истории русского флота», II, 71. Некоторые важные данные об отношениях Петра к Дании и о заключении этой конвенции, в соч. «Studier til den store nordiske Krigs Historie, Af. Dr. E. Holm», Kjobenhavn, 1881 г., 1—43.

[244] Herrmann, «Peter d. Gr.», стр. IX.

[245] Герман, IX.

[246] Из марбургского архива у Германа, XI — XII.

[247] Соловьев, XVII, 61—62.

[248] Holm, 7.

[249] «Мат. для ист. флота», IV, 87.

[250] См. подробности в моей статье «Путешествия Петра 1711—1717», в «Русском Вестнике», 1880 г., CLI, стр. 161—168.

[251] Сб. И. О. XX, 61—64.

[252] Журнал, 1716 г.

[253] Iversen, «Medaillen auf d. Thaten P. d. Gr.», S. Pet. 1872. стр. 46.

[254] «Мат. для ист. фл.», II, 110.

[255] Подробности см. в «Пох. Журн.» 1716 г.

[256] См. Письма русск. госуд., 9, где число этого письма ошибочно показано 18-го июля, вместо 13-го августа.

[257] Журнал, 39.

[258] Соловьев, XVII, 59.

[259] Lamberty, «Mémoires pour servir à l'histoire du XVIII siècle», IX, 626.

[260] Сообщено Соловьевым, XVII, 59. Где, когда, кому все это было сказано Петром? Нельзя не сожалеть, что Соловьев не сообщил подробностей.

[261] Мы пользовались брошюрой «La crise du Nord», появившейся в 1717 году. Декларация эта напечатана также у Ламберти «Mémoires pour servir à l'histoire du XVIII siècle», 624—627.

[262] Droysen, «Gesch. d. preuss. Pol.» IV, 174.

[263] Соловьев, XVII, 59.

[264] Droysen, IV, 174.

[265] Журнал 1716 г., 90—95.

[266] Соловьев, XVII, 60.

[267] Mahon, «History of England», I. 342. «It is certain, that if the Czar be let alone three years, he will be absolute master in those seas».

[268] Droysen, IV, 2, 177—181.

[269] Соловьев, XVII, 61. Droysen, IV, 2, 210.

[270] См. некоторые подробности об этой полемике в моей статье «Путешествия Петра» в «Русском Вестнике», CLI, 186 и след.

[271] Dass nicht zugegeben werden dürfe, dass sich darüber jemalen einer Souverain machte, см. «Herrmann», «Peter d. Grosse u. d. Zarewitsch Alexei», стр. XV.

[272] Соловьев, XVII, 61.

[273] Письма р. гос., I, 50.

[274] Мат. для ист. р. флота, II, 156.

[275] Droysen, IV, 2, 210.

[276] Письма р. гос, I. 50. Mém. de Fréderique Sophie Wilhelmine, Brunswick, 1810, I. 46. Сборник моск. главного архива, вып. I.

[277] Scheltema, II, 7.

[278] См. записку Л. Ле-Драна, сост. в 1726 г., напеч. в XXXIV т. Сб. ист. О.

[279] Петр приписывал этот несчастный случай пренебрежению, оказанному царице во время ее путешествия через Ганноверские владения. См. Соловьева, XVII, 63.

[280] Гашар (Gachard) замечает в «Bulletin de l’acad. royale de Belgique» 1878, т. 46, стр. 511; «on sait que le Haye était considérée, à cette époque, comme le centre des négotiations de l'Europe».

[281] Чтения М. О. И. и др., 1877. II. 8. Herrmann, «P. d. Gr. u. Zar. Alexei» 191—192.

[282] Lamberty, X, 105—108.

[283] Чтения, 1877, II, 7—8.

[284] Lamberty, IX, 628—636.

[285] Соловьев, XVII, 73—74.

[286] Соловьев, XVII, 664—7.

[287] Scheltema, II, 33.

[288] Lamberty, IX, 619—620.

[289] См. беседы Ильгена с Головкиным у Соловьева, XVII, 68—74.

[290] См. разные документы, свидетельствующие о старании Франции сблизиться с царем в Сб. И. О. XXXIV, 490—517.

[291] Чтения, 1877, II, 10—11.

[292] См. подробности об этом памятнике в моей статье «Путешествия Петра и пр.» в «Р. Вестнике», т. CLI, 644.

[293] Gachard, в Bulletin de l'Acad. Roy. 1. с. 522.

[294] После собрания мною множества данных о путешествии Петра во Францию — см. мою статью в «Р. Вестнике» — появился целый ряд деловых бумаг, относящихся к этому предмету в XXXIV т. Сб. И. О.

[295] Письма р. гос., I, 66.

[296] Голиков, V, 318, по рассказу Ив. Ив. Неплюева.

[297] См. некоторые подробности в «журнале Данжо», в мемуарах герцога Сен-Симона, в мемуарах Дюкло и в документах, напечатанных в XXXIV т. Сб. Ист. О., а также статью Полуденского в «Р. Арх.» 1865, III, 67 и след.

[298] Dangeau, 101 и 104. Saint-Simon, 234. Иначе у Штелина, I, 54.

[299] См. Иверсена «Medaillen», стр. 48.

[300] Pierling, «La Sorbonne et la Russie», Paris 1882.

[301] Штелин, I, 254.

[302] См. Flassan, «Histoire de la diplomatic française», IV, 415—459, и записку Ле-Драна в Сб. И. Общ. XXXIV, стр. XXVI до XXXVIII.

[303] «Mem. du duc de S. Simon», Paris, 1872, IX, 236 и 237.

[304] «Mem. du duc de S. Simon», IX, 254.

[305] П. С. З., № 3098. Lamberty, X, 109—112.

[306] Flassan, IV, 459—461.

[307] Донесение Прейса, в Чтениях, 1877, II, 11.

[308] Dangeau, 114.

[309] Albin Body, «Pierre le Grand aux eaux de Spa», Bruxelles, 1872.

[310] Соловьев, XVII, 79.

[311] Lamberty, X, 117.

[312] Мат. для ист. флота, IV, 141—145.

[313] Herrmann, «Peter d. Gr.», 193. Письмо Робетона от 8—19 октября, 1717 г.

[314] Scheltema, II, 58—65, 313—315. Lamberty, X, 113, 117.

[315] Особенным оживлением отличались празднества в честь Петра, устроенные русским резидентом в Голландии, Брантом, в загородном его доме, названном им «Петербургом».

[316] В записках сестры Фридриха Великого, маркграфини Байрейтской, рассказывается о пребывании Петра в Берлине множество нелепостей, которые однако перешли в разные сочинения о Петр. В моей статье о путешествиях Петра указано («Русский Вестник», CLII, 97 и след.) на некоторые подробности.

[317] Соловьев, XVII, 92.

[318] Herrmann, «Peter d. Gr.», 95 и 102.

[319] Fryxell, III, 52 и след.

[320] Соловьев, XVII, 93—95.

[321] Соловьев, XVII, 229—262.

[322] Там же, XVII, 319—320.

[323] Соловьев, XVII, 314 и след.

[324] Droysen, IV, 2, 279, 320. Соловьев, XVII, 304.

[325] Herrmann, «Peter und Alexei», 193, 194, 196, 143—148.

[326] Соловьев, XVII, 322 и след.

[327] Соловьев, XVII, 322, 359, 367—68.

[328] Там же, XVII, 256.

[329] Голиков, VII, 340. Büsching Mag. XIX, 142 и след.

[330] Соловьев, XVII, 404.

[331] Ranke, Werte, XXIV, 7.

[332] Posselt, «Lefort», I, 508.

[333] Перри, нем. изд., 164—166.

[334] Baer, «Peters d. Gr. Verdienste um die Erweiterung d. geogr. Kenntnisse», в сборнике «Beiträge z. Kenntniss d. russ. Reichs», XVI, 158.

[335] Соловьев, XVIII, 11—13.

[336] Устрялов, IV, 2, 538, 556, 583.

[337] Напечатанное курсивом написано собственною рукою Петра В.

[338] Соловьев, XVIII, 28.

[339] Там же, XVIII, 30.

[340] Т. е. стали твердою ногою.

[341] Соловьев, XVIII, 58—74.

[342] Там же, XVIII, 50—52. О персидской войне см. монографию Мельгунова в «Русск. Вестнике» 1874. СХ, 33 и след.

[343] Соловьев, XVIII, 74.

[344] Мельгунов, в «Русск. Вестнике», 1874. СХ, 6.

[345] Соловьев, XVIII, 96.

[346] Соловьев, XVIII, 134.

[347] Там же, XV, 45.

[348] Там же, XVI, 61.

[349] Там же, XVII, 105.

[350] Соловьев, XVII, 391.

[351] Там же, XVIII, 120.

[352] Там же, XVIII, 81.

[353] Там же, XVIII, 107.

[354] Martin Schmeitzel, «Oratio inaugurali de Titulo Imperatoris, quem Tzarus Russorum sibi dari praetendit. etc. Jena, 1722. — «Politisches Bedenken über die Frage: ob der Kaiserliche Titel und Namen ohnbeschadet Kaiserl. Maj. und des Römischen Reichs allerhöchsten Würde, nicht weniger derer Christlichen Könige und Freyen Staaten Vorrecht und Interesse dem Tzaaren von Russland communiciret werden könne?» — Об этой брошюре см. соч. Минцлофа, «Pierre le Grand dans littérature étrangère», St.-Pétersbourg, 1872, стр. 397—398.

[355] «Des Kayserg Maximiliani I vorgegebener Brieff an Basilium Ivanovilz etc.» Gedruckt zu Freystadt, 1723. см. Минцлофа 396.

[356] О таковых трудах Отто, Струве, Гундлинга и пр. см. Минцлофа, 396.

[357] Соловьев, XVIII, 79 и след.

[358] Там же, XVIII, 102—106.

[359] Соловьев, XVIII, 90—101.

[360] Соловьев, XVIII, 107—111.

[361] Там же, XVIII, 128—130.

[362] Там же, XVIII, 131. Осьмнадцатый век, II, 5 и след. и III, 134 и след.