А. Г. Брикнер. История Петра Великого

Иллюстрированное издание

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

 

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

 

Глава I. Государственные учреждения

 

         Мысль о благоденствии народа лежала в основе административной и законодательной деятельности Петра. В противоположность началам Макиавелизма, стремившегося главным образом к расширению политической власти, сил и средств государства, Петр был истым представителем просвещенного абсолютизма, считавшего успехи в области внешней политики и безусловную монархическую власть лишь орудиями для достижения главной цели: развития богатства и образования народа. Поэтому Петр, при крайне напряженных занятиях вопросами внешней политики, не упускал из виду вопросов администрации, законодательства, судопроизводства, полиции. Недаром Лейбниц обрадовался Полтавской битве особенно потому, что этот успех царя мог доставить ему возможность успешнее прежнего заняться внутренним преобразованием государства.[1] До обеспечения соответствующего России положения в ряду европейских государств невозможно было заняться систематически реформою государственного и общественного организма. Опасность, грозившая России со стороны внешних врагов, мешала спокойной и всесторонней деятельности при управлении внутренними делами. Недаром многие указы и распоряжения Петра носят отпечаток смелого опыта, не вполне созревшей мысли, чрезмерно быстрого приведения в исполнение недостаточно разработанных проектов. Во множестве предписаний, законов, инструкций, имевших целью пользу народа, обеспечение порядка и начал политической нравственности, заключались насилие, недостаточное знакомство с положением дел, нарушение многих интересов и прав. Нельзя не вспомнить для правильной и справедливой оценки некоторых промахов в законодательной и административной деятельности Петра, что он не располагал достаточно прочным и солидным бюрократическим аппаратом. Не было особенно опытных, образованных и добросовестных экспертов в деле внутреннего управления государством. Люди вроде Курбатова, Меншикова, Апраксина и Ягужинского были такими же дилетантами и самоучками, как и сам Петр. Иностранные же наставники, составители проектов преобразования, как, например, Паткуль, Ли, Лейбниц и пр., отличались некоторым доктринерством и не были достаточно знакомы с нуждами России.

         Мы видели выше, что Петр до 1698 года предоставлял управление внутренними делами России другим лицам, а далее, что после его возвращения из первого путешествия в Западную Европу заметна некоторая инициатива царя при решении сложных задач администрации и законодательства. В первые годы Северной войны Петр был главным образом занят военными и дипломатическими действиями. Бояре в это время управляли внутренними делами по-прежнему. При этом довольно часто господствовали произвол, насилие, недобросовестность.

         Мало-помалу, однако, уже в это время замечается некоторое старание царя заменить прежние, отжившие свой век учреждения привлечением к участию в делах новых лиц. Таким образом, возле старинных представителей администрации: бояр, окольничих, думных дворян, думных дьяков, являются сановники нового рода. Около старого здания возведено уже новое, пред которым старое не преминет исчезнуть. Сам царь проходит известные чины, и этих чинов не было в старинных списках; человек ближайший к царю и потом сильнейший из вельмож, Александр Данилович Меншиков, не имеет ни одного из старых чинов; то же самое и Апраксин и Ромодановский и другие люди, пользовавшиеся особенным доверием государя. Таким образом, можно было ожидать, что старые бояре и окольничие мало-помалу вымрут без преемников, и старые чины исчезнут сами собою, без торжественного упразднения.[2] Недаром Шакловитый уже гораздо раньше называл бояр «отпадшим, зяблым деревом».[3]

         Все более и более сам Петр становился душою и внутреннего управления. Этому значению государя должно было соответствовать новое административное учреждение. То был «Кабинет» царского величества. Царь почти всегда находился в отлучке из Москвы; он то в Петербурге, то в Воронеже, то в Азове, то в Литве; но он постоянно следил за всем; к нему обращались все с донесениями, вопросами, просьбами и жалобами. Все эти бумаги поступали в Кабинет, при нем находившийся; все эти бумаги он прочитывал. Подле него безотлучно находился кабинет-секретарь, Алексей Васильевич Макаров, человек без голоса и без мнения, но человек могущественный по своей приближенности к царю; все вельможи, самые сильные, прибегали к нему с просьбами обратить внимание на их дела, доложить о них царскому величеству и напомнить, чтоб поскорее были решены.[4] Макарову впоследствии Петр поручил составление «Гистории Свейской войны», однако опытный кабинет-секретарь оказался недостаточно способным историком, и Петр, недовольный его трудом, изменял чуть ли не каждую страницу сочинения Макарова, изданного в 1770 году под заглавием «Журнал Петра Великого».

         Каким образом происходила отмена прежней боярской думы, мы не знаем. Только самый факт отмены этого учреждения не подлежит сомнению. Указа об этом не сохранилось. В последний раз упоминается о существовании боярской думы в феврале 1700 года. Есть основание считать вероятным, что способнейшие члены боярской думы перешли в «Ближнюю Канцелярию», основанную около этого же времени. Нелегко составить себе точное понятие о круге действий и правах этого учреждения, в котором участвовали люди, пользовавшиеся особенным доверием государя, Головин, Стрешнев, Ромодановский и пр. О деятельности этой «Канцелярии» мы знаем весьма немного. Она могла иметь лишь временное значение. Нужно было ранее или позже подумать о создании другого учреждения, имевшего бы постоянное и самостоятельное значение и стоявшего бы в средоточии всех дел. То был Сенат.

         Первоначальное происхождение и развитие мысли об учреждении его остается неизвестным. Можно думать, что при учреждении Сената служили образцами таковые же центрально-административно-юридические присутственные места в Швеции или в Польше.

         В тот самый день, когда была объявлена война Турции (22-го февраля 1711 г.), появился указ, где говорилось следующее: «определили быть для отлучек наших Правительствующий Сенат для управления». Новое учреждение состояло из девяти членов, между которыми были Мусин-Пушкин, Стрешнев, кн. Петр Голицын и пр. 2-го марта был издан указ о власти и ответственности Сената. Здесь было сказано, между прочим: «всяк да будет послушен Сенату и их указам так, как нам самому».

         Петр никогда не старался ограничивать власть Сената, а напротив, постоянно твердил членам этого учреждения о необходимости самостоятельных действий. Весьма часто он приказывал лицам, обращавшимся к нему с просьбами о помощи, о совете и пр., снестись с Сенатом, который был высшим авторитетом в судебных и административных делах и занимал место возле царя. В наказе, составленном для Сената при его учреждении, упоминается о множестве обязанностей его, о весьма широком круге деятельности: «суд иметь нелицемерный и неправедных судей наказывать; смотреть во всем государстве расходов, и ненужные, а особливо напрасные, отставить. Денег как возможно сбирать, понеже деньги суть артериею войны». Затем следуют разные замечания о собирании войска, об откупных товарах, о соли, о торге китайском и пр.

         Сенат должен был подлежать контролю не только государя, но и публики. В указе от 2-го марта 1711 года было сказано: «и ежели оный Сенат не праведно что поступят в каком партикулярном деле, и кто про то уведает, то однако ж да молчит до нашего возвращения, дабы тем не помешать настоящих прочих дел, и тогда да возвестит нам» и пр. Далее следовали инструкции о составлении протоколов Сената. Если один из сенаторов откажется подписать, объявляя несправедливость приговора, то приговор остальных членов недействителен, но при этом сенатор, оспаривающий приговор, должен дать свой протест на письме за собственноручною подписью. Для удобнейших и быстрейших сношений Сената с губерниями должны были находиться в Москве комиссары из каждой губернии и безотлучно быть в канцелярии Сената для принимания указов и ответа на вопросы по делам, касавшимся их губерний.

         Сенат должен был наблюдать за правильностью действий всех государственных учреждений, присутственных мест, судебных инстанций, за исполнением своих обязанностей всеми служащими, за искоренением всякой неправды, всякого казнокрадства. При этом органами Сената были фискалы, доносившие о всех случаях каких бы то ни было неправильных действий.

         Как видно, Сенат своею самостоятельностью в решении и исполнении важнейших дел стоял гораздо выше боярской думы. В Сенате соединялся высший судебный авторитет с административным и законодательным. Он был нечто вроде диктатуры. При многих недостатках внутреннего управления, нужно было создать сильный, располагавший широкими правами центр правления. Царь нуждался в нем, как в полезном товарище, сотруднике.

         Нельзя отрицать, что новое учреждение оказалось чрезвычайно деятельным и полезным. Сенат заботился о собирании и приведении в надлежащее состояние войска, о снабжении его съестными припасами и амунициею, о доставлении сырого материала для постройки и содержания в должном порядке флота, о мерах для поощрения торговли, промышленности, о собирании налогов, о мерах против пожаров и повальных болезней, о постройке каналов и дорог, о защите границ против нападений соседних хищных народов и пр.

 

Алексей Васильевич Макаров.

С портрета того времени, по фотографическому снимку, доставленому А.М. Лушевым.

 

         Постоянно сам Петр находился в тесной связи, в самой оживленной переписке с «Господами Сенат», как он обыкновенно называл это учреждение. Весьма часто он был недоволен медленностью действий сенаторов и строго порицал их нерадение или неумение взяться за дело. Трудно было угодить царю. Но царь был прав, придавая цену времени, требуя, чтобы сенаторы не ограничивались распоряжениями и предписаниями, а наблюдали бы также за исполнением сенатских указов. Во многих случаях он подвергал беспощадной критике неправильность и нецелесообразность мер, принятых Сенатом; то он находил действия Сената достойными смеха, то он подозревал сенаторов в продажности и похлебстве, то он грозил им, что привлечет их к строжайшей ответственности. Обо всех действиях Сената царь знал подробно; он входил во все частности, требовал на каждом шагу объяснений и оправданий, и в отношении к Сенату, как и вообще, бывал строгим наставником, неумолимым судьею.

         Медленность действий прочих органов правительственной власти значительно тормозила деятельность Сената. Весьма часто указы Сената оставались без исполнения. Чтоб исполнять немедленно указы в ноябре 1715 года определен был при Сенате особый «генеральный ревизор или надзиратель указов». Должность эта была поручена Василию Зотову. Он был обязан доносить государю и на сенаторов, если они тратили время по пустому и вообще действовали нерадиво. И в самом деле, Зотов жаловался иногда на неточное исполнение сенаторами своих обязанностей: — они не съезжались когда следовало, опаздывали к заседаниям, не соблюдали всех формальностей при составлении протоколов, не собирали достаточно тщательно данных о доходах казны и пр. И с других сторон являлись жалобы на нерадение и недобросовестность сенаторов. Постоянно происходили столкновения между Сенатом и разными сановниками и военачальниками. Петр всегда должен был или играть роль посредника, или строго наказывать виновных, составлять новые инструкции, направлять деятельность Сената, наставлять подробно, каким образом служащие обязаны работать и пр. Вот образчик таких предписаний царя. В 1719 году он писал об обязанностях Сената: «никому в Сенате не позволяется разговоры иметь о посторонних делах, которые не касаются службы нашей, тем менее заниматься бездельными разговорами или шутками, понеже Сенат собирается вместо присутствия его величества собственной персоны. Без согласия всего Сената ничего нельзя начинать, тем менее вершить, и надобно, чтоб всякие дела не в особливых домах или беседах, но в Сенате решались и в протокол записывались, и не подлежит сенатским членам никого посторонних с собою в Сенат брать. Всякое дело должно быть исполнено письменно, а не словесно; глава же всему, дабы должность свою и наши указы в памяти имели и до завтра не откладывали; ибо как может государство управлено быть, егда указы действительны не будут: понеже презрение указов ничем не рознится с изменою, и не только равномерную беду принимает государство от обоих, но от этого еще больше, ибо, услышав измену, всяк остережется, а сего никто вскоре не почувствует, но мало-помалу все разорится, и люди в непослушании останутся, чему ничто иное токмо общая погибель следовать будет, как-то в греческой монархии явный пример имеем».[5]

         Весьма важная перемена в составе Сената и круге его деятельности произошла в 1718 году, учреждением коллегий. Уже в 1698 году, как мы видали, Френсис Ли составил для царя проект введения коллегиальной системы и администрация. Затем Петр беседовал об этом предмете с Лейбницем, Дюбрасом [6] и другими лицами. Для царя были составлены разные записки об этом деле. Важнейшее влияние в этом отношении имел Генрих Фик, вступивший в русскую службу в 1715 году и отправленный в Швецию для изучения административных учреждений этой страны. Целый ряд мемориалов, отчасти и поныне приписываемых Лейбницу, принадлежит перу Фика.[7]

         Уже в 1715 году царь поручил генералу Вейде достать иностранных ученых и в «правостях» (т. е. правах) искусных людей для отправления дел в коллегиях. В конце того же года поручено резиденту при австрийском дворе, Веселовскому, сыскать из «шрейберов (писарей) или других приказных людей таких, которые знают по-славянски, от всех коллегий, который есть у цесаря, кроме духовных, по одному человеку, и чтоб они были люди добрые и могли те дела здесь основать». В 1717 году было поручено Измайлову приглашать шведских пленных, живших в Сибири, в службу в коллегиях. Между тем, было велено послать в Кенигсберг человек 30 или 40 молодых подьячих для научения немецкому языку, «дабы удобнее в коллегиум были».

         В конце 1717 года уже определено было число коллегий — девять: 1) чужестранных дел, 2) камер, или казенных сборов, 3) юстиции, 4) ревизион: счет всех государственных приходов и расходов, 6) воинский (т. е. коллегиум) 6) адмиралтейский, 7) коммерц, 8) штатс-контор: казенный дом, ведение всех государственных расходов, 9) берг и мануфактур. Президентами почти всех коллегий были назначены русские, вице-президентами почти исключительно иностранцы. В продолжение 1718 года все было приготовлено к открытию новых учреждений, последовавшему в конце этого года. Целый ряд наказов царя дает нам понятие о намерениях его при этом случае.

         В одном из проектов о коллегиях сказано, что устройство их похоже на устройство часов, где колеса взаимно приводят друг друга в движение. Сравнение это не могло не понравиться Петру, который именно стремился к тому, чтоб русские люди во всем приводили друг друга в движение, ибо все зло происходило от разобщенности колес.[8]

 

Павел Иванович Ягужинский.

С гравированного портрета Герасимова.

 

         Основною мыслью при учреждении коллегий было усиление и взаимнодействие труда административных органов. Связь между коллегиями заключалась, между прочим, и в том, что их президенты были в то же время сенаторами. Для делопроизводства в коллегиях были составлены особые правила. Петр старался определить точнее прежнего обязанности служащих, внушить им чувство долга и ответственности, усилить во всех отношениях контроль над действиями чиновников. Недостаток в правилах, по которым должны были действовать органы правительства, вызывал до этого множество случаев несправедливых решений судей и произвольных действий приказных людей. Петр старался помочь этому недостатку введением коллегиального порядка при управлении делами, устройством разных должностей для наблюдения за правильным ходом дел, назначением контролеров, обличавших все случаи нарушения каких-либо законов или недобросовестного исполнения обязанности. «Неправда», которую Петр хотел искоренить из чиновного люда, в России, была в значительной степени следствием прежней системы «кормления». Недаром иностранцы, посещавшие до-Петровскую Русь, в один голос осуждали юридический быт и бюрократию России, говоря подробно о произволе, сребролюбии и жестокости приказных людей и судей, о невнимании их к общему благу, о нарушении на каждом шагу прав собственности, о нерадении служащих. Новые учреждения Петра должны были сделаться школою для развития в бюрократии политической нравственности; царь хотел заменить систему «кормления» обеспечением служащих казенным жалованьем; он надеялся на развитие в чиновниках уважения к закону и внимания к нуждам народа.

         Нельзя сказать, чтобы действия царя в этом направлении имели успех. Надежды его на удачную деятельность коллегий не исполнились. Недоставало опытных и добросовестных чиновников. По отзыву одного современника, новые учреждения в некоторых случаях даже повели к разным неудобствам. Царь весьма часто жаловался на разлад между коллегиями. Иногда он собственноручными распоряжениями старался бороться с такого рода недостатками, наставлял, учил, порицал и самолично участвовал в делах. Так, например, однажды, в 1722 году, он сам руководил выбором президента Юстиц-коллегии, объясняя подробно при этом установленные правила.

         Что касается должностей, имевших целью контроль над правильностью действий присутственных мест, то опытом в этом роде было назначение уже в 1706 году известного дельца и неутомимого труженика Курбатова «инспектором ратуши». Тут он был поставлен во главе финансового управления в целой России, переписывался об этих делах с самим царем, открывал злоупотребления, указывал новые источники доходов и не щадил при всем этом даже и сильных людей. Такое же значение имело учреждение фискалов, сделавшихся вскоре ненавистными народу, в чем при случае сознавался даже сам Петр.

         Таковым контролером и доносчиком был Зотов, в 1715 году определенный «ревизором» при Сенате и сделавшийся затем «обер-секретарем» при этом учреждении. В начале 1722 года Петр учредил при Сенате «генерал-прокурора, то есть стряпчего от государя и государства». Он должен был «смотреть накрепко, дабы Сенат свою должность хранил и в своем звании праведно и нелицемерно поступал и над всеми прокуроры, дабы в своем звании истинно и ревностно поступали, и за фискалами смотреть» и пр. Петр говорил о должности генерал-прокурора: «и понеже сей чин, яко око наше и стряпчий о делах государственных, того ради подлежит верно поступать, ибо перво на нем взыскано будет». Генерал-прокурор, которым был назначен Ягужинский, ничьему суду не подлежал, кроме суда самого государя.

         То же самое стремление развить единство, законность и успех в действиях бюрократии обнаруживается и в распоряжениях Петра относительно органов местного управления. И здесь, уже с 1702 года, заметно преобладание коллегиального начала; и тут Петр старался внушить всем и каждому желание действовать самостоятельно и чувство долга и ответственности. Через назначение «бурмистров» и учреждение «ратушей», «бурмистерской палаты», «главного магистрата» и пр., царь желал оживить и в среднем классе общества способность к делу самоуправления. Все неудобства администрации, все случаи нарушения права и народной пользы, как надеялся Петр, могли легче сделаться известными посредством таких учреждений. Все должны были трудиться, надзирать и, в случае открытия какой-либо «неправды», доносить куда следовало. И должности «рекетмейстера» и «герольдмейстера», учрежденные в конце Петровского царствования, имели целью усиление контроля, выслушивание жалоб, привлечение всех и каждого к участию в труде на пользу государства. Средством поощрения к труду была также составленная в 1722 году «табель о рангах», дававшая простор личным качествам служащих, независимо от их рождения и происхождения, и долженствовавшая внушить уважение к чину, к государственной должности. «Табель о рангах» была составлена и написана самим Петром, по образцу имевшихся у него в переводе расписаний чинов королевств «самодержавных», французского, прусского, шведского и датского. Видно также, что принимались в соображение и английские учреждения. Объяснительный текст к «табели», или пункты, вчерне исправлялись и дополнялись также самим царем.[9]

         При столь ревностном желании Петра исправить администрацию и судопроизводство в России, он не мог не коснуться вопроса о необходимости составления нового уложения. Исправить и дополнить Уложение царя Алексея Михайловича считалось Петром делом крайней важности. Первый шаг в этом направлении сделан был указом 18-го февраля 1700 года, которым предписано свести Уложение с последующими законами. Была составлена палата из бояр, думных дворян, стольников и дьяков. До 1703 года она успела «свести» только три главы Уложения и была закрыта. В 1714 году учреждена новая комиссия, действовавшая по 1718 год. Она составила до десяти глав сводного Уложения, которое не имело никаких последствий.

         В 1718 году Петр решился оставить прежний путь и прямо сочинить новое уложение, на основании законов русских, шведских и датских. В 1720 году образована для этой цели комиссия из русских и иностранцев. Однако и она не имела успеха и лишь номинально просуществовала до кончины Екатерины I. Дело было трудное. Нужно было не только собрать действующее право в одно целое, но и улучшить и дополнить его на основании представления о лучшем государственном управлении и тех образцов, которые имелись на западе. Во всяком случае, для исполнения такой задачи были нужны юристы, многосторонне образованные люди, между тем, как юридическое образование того времени не могло быть высоким.[10]

         Петр Великий заметил однажды: «нигде в свете так нет, как у нас было, а отчасти и есть и зело тщатся всякие мины чинить под фортецию правды».[11] И Иван Посошков жаловался: «нам сие вельми зазорно: не точию у иноземцев, но и бусурмане суд чинят праведен, а у нас вера святая, благочестивая, на весь свет славная, а судная расправа никуда не годная и какие указы его императорского величества ни состоятся, все ни во что обращаются, но всяк по своему обычаю делают... российская земля во многих местах запустела, и все от неправды и от нездравого и неправого рассуждения. И какие гибели ни чинятся, а все от неправды».[12]

         Петр до гроба не переставал бороться против этого зла. Весьма часто и он жаловался на тщетность строгого наказания виновных, на несоблюдение предписываемых им правил, на презрение к закону. Успех его стремлений в этом отношении был ничтожен. Незадолго до своей смерти Петр в указе о различии штрафов и наказаний за государственные и партикулярные преступления выразился следующим образом: «когда кто в своем звании погрешит, то беду нанесет всему государству; когда судья страсти ради какой или похлебства, а особливо когда лакомства ради погрешит, тогда первое станет всю коллегию тщиться в свой фарватер (то есть в свою дорогу) сводить, опасаясь от них извета, и увидев то, подчиненные в какой роспуск впадут, понеже страха начальника бояться весьма не станут, для того понеже начальнику страстному уже наказывать подчиненных нельзя... и тако по малу все в бесстрашие придут, людей в государстве разорят, Божий гнев подвигнут и тако паче партикулярной измены может быть государству не точию бедство, но и конечное падение» и пр.[13]

         Были приняты разные меры и против медленности хода дел, «волокиты». Однако, как видно из множества указов Петра на этот счет, а также из жалоб современников, все старания правительства устранить это зло оказывались тщетными. Особенного внимания достоин указ Юстиц-коллегии о безволокитном и правом вершении дел. В нем сказано: «наипаче же смотреть судьям того всемерно, чтоб безвластные бедные люди и вдовы и сироты без меньшей самой волокиты, по безотступным своим докукам, на дела свои самые скорые вершения от судей впредь получали и от обидящих их защищены были, несмотря ни на какое лицо». В другом указе сказано о бедных людях, вдовах и сиротах «безгласных и беспомощных», что «его царское величество всемилосердым их защитителем есть и взыскателем обид их напрасных от насильствующих».[14]

         Стремление царя к окончательному искоренению «неправды» развило в народе и без того уже сильную страсть к доносам. Постоянно росло число анонимных доносов, между которыми были и ложные. Личная ненависть и чувство мести имели простор. Бесконечная масса случаев столкновений сослуживцев между собою составляет характеристическую черту этой эпохи. Множество печальных эпизодов обвинения и наказания неправедных судей, продажных чиновников, грабивших казну аферистов, свидетельствуют о неблагоприятных условиях, при которых трудился Петр. Люди, пользовавшиеся доверием царя, довольно часто враждовали между собою, доносили друг на друга. Происходили столкновения между Курбатовым и Меншиковым, между Ягужинским и Шафировым, между Ромодановским и Долгоруким и пр. Многие сановники оканчивали свою карьеру плачевным образом. Виниус недобросовестностью навлек на себя гнев царя; Курбатов находился к концу жизни под судом; сибирский губернатор Гагарин был казнен за многие случаи продажности и казнокрадства; обер-фискал Нестеров, привлекший к суду многих недобросовестных людей, сам подобными же поступками навлек на себя беду и был колесован. Шафиров за нарушение законов был приговорен к смертной казни и помилован лишь в последнюю минуту, на эшафоте. Даже Меншиков не раз находился в опасности окончить свою деятельность подобным же образом. Рассказывали о следующем анекдоте, случившемся в последнее время царствования Петра. Бывши однажды в Сенате и услышав о некоторых воровствах, он в гневе сказал генерал-прокурору Ягужинскому: «напиши указ, что всякий вор, который украдет настолько, чего веревка стоит, без замедления должен быть повешен». Ягужинский возразил: «всемилостивейший государь, разве хочешь ты остаться императором один, без подданных? Все мы воруем, только один больше и приметнее другого».[15]

         Особенно последние годы царствования Петра, со времени его возвращения из-за границы, в 1717 году, были эпохою террора, беспощадного преследования нарушителей «правды». Бывали случаи наказания и невинных; вообще же жестокость царя в этих делах объясняется не произволом азиатского деспота, а чувством долга государя, заботившегося о благе народа. Мы помним, что, когда во время стрелецкого розыска патриарх просил царя прекратить пытки и казни, Петр возразил ему: «я исполняю богоугодное дело, когда защищаю народ и казню злодеев, против него умышлявших». То же самое мог он сказать о своей строгости при наказании казнокрадства, продажности, лихоимства и пр. Мысль о преобразовании, об улучшении быта народа, о поднятии уровня нравственности находилась в самой тесной связи с этою неумолимою строгостью Петра, одобряемою, впрочем, не только современниками-иностранцами, каковы были, например, ганноверский резидент Вебер или французский дипломат де-Лави и пр., но также и настоящими русскими патриотами, каким был Иван Посошков.

         Мысль о реформе не покидала Петра до гроба. Еще в самом конце своего царствования он мечтал об учреждении особенной коллегии, обязанной представлять проекты разным улучшениям государственного быта. Он понимал, что государство нуждается постоянно в обновлении, что никогда не должно довольствоваться существующим. Не будучи знакомым с сочинениями Крижанича, он держался правила последнего, заметившего о государстве «потребна ему есть неустойна поправа».[16]

Глава II. Хозяйственный быт

 

         «Деньги суть артериею войны», сказано в письме Петра к Сенату. Для решения многосложных политических задач царь нуждался в весьма значительных материальных средствах. Особенно же постоянные войны, содержание войска и флота требовали громадных сумм. К сожалению, данные о размерах бюджета, о доходах и расходах государства и о состоянии флота и войска за это время весьма скудны. Мы узнаем, что к концу царствования Петра регулярная армия состояла из 210 000 чел., флот из 48 линейных кораблей и 800 других судов с экипажем в 28 000 чел.[17] В 1710 году государь велел в первый раз сличить приход с расходом: оказалось, что, при общем доходе около 3 миллионов рублей без малого половина этой суммы употреблялась на содержание войска, а пол-миллиона рублей на расходы содержания флота.[18] Тут Петр не щадил ни денег, ни людей. Условием внутреннего преобразования был успех в области внешней политики. Цель была достигнута. Войско и флот находились в таком состоянии, что могли внушать другим державам высокое понятие о значении сил и средств России.[19]

         Были и другие расходы, до того времени не имевшие столь значительных размеров. Более тесные сношения с Западною Европою требовали содержания резидентов при иностранных дворах. Уже в 1704 году содержание Матвеева в Гааге обошлось в 27 000 гульденов. В 1706 году получали: Урбих в Вене 9 000 рублей, Толстой в Константинополе 4 225 руб., Матвеев в Англии 6 265 руб.[20] Зато для содержания своего двора Петр не нуждался, в больших суммах. Между тем, как в конце царствования его государственные доходы достигали суммы 10 миллионов руб., содержание двора, как рассказывали современники, стоило не более 50 000 руб.[21]

         Для покрытия государственных расходов нужно было думать о новых источниках доходов. Усложнение финансовой системы, изобретение новых средств для доставления казне необходимых денежных сумм, во многих случаях повреждение экономических интересов посредством чрезмерной строгости при взимании налогов, обусловливаемой недостаточным пониманием общественно-хозяйственного организма — все это было характеристическою чертою в истории государственного хозяйства при Петре.

         Явилась новая должность «прибыльщиков», которые стали искать во всем прибыли государству и сообщали свои мнения о новых источниках доходов. Первым прибыльщиком сделался Алексей Александрович Курбатов, по предложению которого была введена гербовая бумага (1699). В актах 1705 года встречаются имена еще других прибыльщиков; то были большею частью люди незнатного происхождения, которые, однако, скоро получали довольно важные места. Курбатов сделался вице-губернатором в Архангельске, другой прибыльщик, Ершов, бывший крепостной человек князя Черкасского, вице-губернатором московским.[22]

 

Рублевик Петровского времени.

С рисунка, находящегося в «Описании русских монет» Шуберта.

 

         Эти люди обнаруживали необычайную изобретательность и замечательную рабочую силу то указывая на возможность введения новых податей и налогов, то объясняя вредное действие той или другой привилегии, то стараясь собирать недоимки и пр. Приступили к выпуску легковесной монеты, к отдаче на откуп рыбных ловель, к обложению сборами бород, бань, дубовых гробов и пр. Соль стала гораздо дороже прежнего; подушная подать сделалась страшно тягостною для народа. Иностранцы, как, например, Плейер, фан-дер-Гульст, Перри и др., в весьма резких выражениях порицали образ действий прибыльщиков и прочих финансовых чиновников, не обращавших достаточного внимания на экономические силы народа, беспощадно преследовавших несостоятельных должников казны и разорявших народ. Фокеродт выразил предположение, что рано или поздно чрезмерное насилие сборщиков налогов должно будет повести к какому-нибудь кризису.[23]

         О мере страданий народа можно судить по следующему письму самого «прибыльщика» Курбатова к Петру, в 1709 г.: «от правежей превеликой обходится всенародный вопль, а паче в поселянах, яко не точию последнего скота, но инии беднейшие и домишков своих лишаются. И ежели вашим призрением ныне вскоре отсрочкою помилованы не будут, то в сих последних сего года месяцах премногое приимут разорение и, Бог весть, будут ли впредь инии даней ваших тяглецы... а впредь, по благом окончании войны сея, могут по-малу и во всем исправиться».[24] Недаром Посошков в своем сочинении «О скудости и богатстве» требовал осторожности в обращении с народом, замечая в главе «о правосудии»: «в поборех за гривну из человека хотят душу вытянуть, а где многия тысячи погибают, того ни мало не смотрят... а что тем собиранием своим бед наделают людям, того не смотрят и не радеют о том» и пр.[25]

         Петр старался действовать в духе воззрений Посошкова. В указе от 26-го августа 1713 года он, «милосердуя о народах государств своих, ревнуя искоренить неправедные, бедственные, всенародные тягости», изъявил сожаление о том, что «возрастают на тягость всенародную великие неправды и грабительства, тем многие всяких чинов люди, а наипаче крестьяне, приходят в разорение и бедность». Поэтому Петр изъявил намерение «искоренить повредителей интересов государственных и во всяких государственных делах неправды и тяготы, а именно в сборах». В другом указе того же года предписывается, чтобы при сборе подушной подати с сибирских мастеровых людей их «ни в чем не привлекали и не волочили и не убытчили и нигде б их не держали, потому что без них... пробыть невозможно».[26] Все это не помогало, и современники продолжали ратовать против невнимания к экономическому положению народа при собирании налогов, против проделок губернаторов и целовальников, против вредной деятельности прибыльщиков. Штраленберг замечает, что губернаторы всевозможными способами разоряли вверенные их управлению страны; так, например, чиновники, отправляемые ими для сбора податей, являлись с требованиями казны обыкновенно в то время, когда крестьяне, в самую горячую рабочую пору, не имели наличных денег и вследствие того должны были продавать своих лошадей и коров и свой хлеб за половинную цену. Лишенные скота и возможности продолжать хозяйство, крестьяне поэтому бежали иногда даже за границу. Штраленберг насчитывает до 100 000 человек, бежавших в Польшу, Литву, Турцию и Татарию.[27] После введения казенной продажи соли в 1705 году, отчего произошло значительное повышение цены на этот предмет, правительство жаловалось, что из-за злоупотреблений чиновников «подлые» люди не имеют возможности купить соли в малом количестве, «отчего многие бедные в неисцелимые болезни впадают, а с жалобами на таких воров придтить не смеют». Правительство до того было раздражено таким образом действий целовальников, что грозило смертною казнию и конфискованием имущества таким «ворам» и обещало доносчикам половину конфискованного имущества.[28]

         Петр сам не столько заботился прямо о финансовом управлении, сколько предоставлял себе решение задач хозяйственной полиции. В бесчисленных указах мы находим его личные воззрения на этот предмет. И в области производства и потребления, как и во многих других отношениях, Петр хотел быть наставником своего народа. Он учил подданных, как должно работать; он желал развить народное богатство. Во многих отраслях технологии он был экспертом, и поэтому считал себя в праве предписывать всем и каждому, как должно действовать в качестве купца, ремесленника или земледельца. В одном из его указов сказано: «наш народ яко дети; неучения ради, который никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что ясно изо всех нынешних дел: не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел».[29]

         Во время своих путешествий и в личных сношениях с иностранцами, находившимися в России, он мог убедиться в превосходстве экономического развития Европы. Учреждая в 1712 году «коллегиум для торгового дела исправления», он считал полезным, чтобы в этом учреждении участвовали «один или два человека иноземцев, дабы лучший порядок устроить, ибо без прекословия есть, что их торги несравнительно лучше наших».

         Петр в разработке правил народной экономии боролся с большими затруднениями. Он часто жаловался, что «из всех дел администрации торговля представляет наиболее затруднений», но при этом иностранцы признавали, что Петр «относительно пользы торговли для Россия имел довольно верные соображения».[30] Когда однажды заключение торгового договора с Голландиею замедлилось, Остерман утешал голландского резидента де-Би следующими словами: «между нами, я вам скажу всю правду: у нас здесь нет ни одного человека, который бы понимал торговое дело; но я могу вам сказать наверное, что царское величество занимается теперь этим делом». По случаю проведения главных начал политики меркантилизма, Петр однажды заметил голландскому резиденту, жаловавшемуся на разные неудобства торговой полиции Петра: «приложение принципов всегда трудно, но с течением времени все интересы примирятся».[31]

         Органически связанные между собою меры Петра для усиления торговли и промышленности, впрочем, были вызваны не только желанием обеспечить материальный быт народа, но и надеждою, благодаря развитию экономической деятельности в России, располагать большими средствами для государственного хозяйства. Путем усиления вывоза, ограничения привоза, путем учреждения фабрик, оружейных заводов, путем развития горного искусства, разными распоряжениями для обеспечения интересов торгового и промышленного сословия — он надеялся одновременно открыть новые источники для доходов казны и приучить народ к разным новым отраслям производства.

         Вследствие того, по приказанию Петра, постоянно по всему государству разъезжали знатоки различных товаров для отыскания предметов, необходимых для производства оных. Искали и находили то серебряные руды, то «краску марену», то каменный уголь, о котором Петр заметил, что «сей минерал если не нам, то нашим потомкам весьма полезен будет», то селитру, торф и пр. Петр заставлял всех и каждого участвовать в производстве и экономическом труде, приглашая «кадетов знатных фамилий» заниматься торговлею, а не быть праздными, устраивая рабочие дома для праздношатающихся, заставляя работать монахов и монахинь и принимая разные меры для того, чтобы рабочие силы колодников и артистов обращались на общую пользу.

         И производство, и потребление должны были находиться под непосредственным надзором правительства. Так, например, оно запрещало делать узкие полотна, приказывало делать широкие «против приготовляемых в других европейских государствах», потому что «широкие полотна более расходятся». — Точно также правительство заботилось о сбережении лесов, предписывало старостам и приказчикам наблюдать, чтобы мельницы в селениях от вешней и дождевой воды не были повреждены; приучало дровосеков к распилке дров и строго приказывало, «чтобы работные люди изучались в два года пилованью дров», запрещало, под страхом наказания каторгою и конфискования имущества, торговать «скобами и гвоздями, употребляемыми на подбивку сапогов и башмаков мужских и женских», учреждало почтовые сообщения, учило публику как делать кровли, как строить дороги, отовсюду старалось собирать данные о ценах разным товарам, заботилось об учении детей арифметике, вводило новые способы собирания хлеба и пр. Едва ли мы ошибаемся, приписывая значительную долю таких мер, распоряжений, наказов личному влиянию государя, постоянно имевшего в виду соглашение интересов внешней политики со стремлением развить народное богатство. Для всех современников и участвовавших в управлении государством и для прочих подданных Петра, эта деятельность царя-наставника не могла не быть некоторым образом политико-экономическою школою.[32]

         Недаром Петр был назван «первым лесоводом в России».[33] До него не было издано никакого общего постановления о лесах. Правительство о лесном хозяйстве не заботилось. Петру был нужен лес для кораблестроения, лес известных пород, самых крупных размеров и совершенно здоровый. Деревья, представлявшие такие качества, не могли встречаться часто, даже и при тогдашнем изобилии лесов. Вот почему Петр обратил строгое внимание на охранение корабельного леса. Было запрещено рубить заповедные леса, годные на корабельное строение, под страхом смертной казни, «без всякой пощады, кто-б ни был». Таких указов множество. Иногда они прибивались к столбам в деревнях, читались в церквах «приходским людям, чтоб в том неведением никто не отговаривался». Из некоторых грамот видно, что строгие наказания были часто приводимы в исполнение. Так как заповедные леса не были ничем обозначены в натуре, и потому народ не мог знать, где дозволено и где не дозволено рубить, то Петр велел (в 1720 г.) по Неве и Финскому заливу, отмерив от берегов указные расстояния, провести межи в три сажени шириной и построить на них, для страха, через каждые 5 верст по виселице. В Петербурге, на месте нынешнего Гостиного двора, была большая березовая роща, и в ней Петр строго воспретить всякую рубку; несмотря на то, жители Петербурга, в том числе и чиновные, начали рубить в ней. Петр велел десятого из виновных повесить, а всех остальных наказать кнутом. Екатерина упросила Петра не наказывать никого смертью, и наказание было смягчено: вместо смерти пошли в дело кнут, шпицрутены, каторга.[34] Несмотря на всю строгость, эти указы нарушались довольно часто. Для государственных целей, впрочем, Петр не щадил лесов. Постройка молов в Ревеле и Балтийском порте, к тому же не имевшая вовсе успеха, нанесла страшный ущерб лесам прибалтийского края.[35] Зато Петром были приняты меры для того, чтобы в некоторых местах был посеян новый лес. Встречаются распоряжения и указы Петра, из которых видно, что он понимал сбережение лесов не только ради пользы флота, но и ради сбережения вообще. Так, например, было приказано поташ делать из остаточного лесу, а именно из сучьев, из старых бочек и т. п. Из отрубков и сучьев велено делать пушечные колеса, косяки, спицы, станки пушечные. Далее, было запрещено из соснового дерева делать выдолбленные гробы. В инструкции «вальдмейстерам» встречаются правила, имеющие народно-хозяйственное, общеполезное значение.[36]

         Придерживаясь правил меркантилизма, Петр устраивал множество фабрик и мануфактур, и число заводов росло весьма быстро. При некоторых случаях поощрения той или другой отрасли промышленности или земледелия правительство прямо указывало на цель, имевшуюся в виду при этом, а именно на необходимость избежания платить деньги иностранцам за тот или другой товар. Современники замечают, что Петр приглашал пастухов из Силезии для развития шерстяной промышленности, с тою целью, «чтобы не платить столько денег за шерсть и за сукно англичанам»,[37] или что он устраивал мануфактуры «шелковых изделий, ибо знал, что привоз таковых товаров стоит много денег».[38]

         До Петра Россия получала пушки и оружие вообще главным образом из-за границы. При нем устроены были железные заводы, на которых делали пушки, ружья, гранаты и пр., далее пороховые заводы; иностранные мастера должны были учить русских, чтоб можно было заменить первых последними. С привозных товаров, которые можно было делать в России, взималась высокая пошлина. В дальние страны, например, в Испанию, были отправлены русские корабли с разными русскими товарами; в Тулоне, Лиссабоне и прочих городах были учреждены консульства. Заключение торговых договоров между Россией и другими державами, постройка Петербурга и меры, принятые для привлечения туда главной части внешней торговли, мысль об учреждении колоний на островах южной Азии и на острове Мадагаскаре, — все это заключает в себе доказательства, что Петр обращал особенное внимание на торговлю, что он лично занимался частностями этой отрасли администрации и разделял главные воззрения западноевропейской школы меркантилистов. В 1705 году он с радостью сообщил Меншикову, что успел сделать себе «к празднику» кафтан из русского сукна. При учреждении Берг-коллегии Петр заметил: «наше российское государство пред многими иными землями преизобилует и потребными металлами и минералами благословенно есть, который до нынешнего времени без всякого прилежания исканы, паче же не так употреблены были, как принадлежит, так что многая польза и прибыток, который бы нам и подданным нашим из оного произойти мог, пренебрежен» и пр.[39]

         Старания Петра развить торговлю и промышленность лишь отчасти имели успех. Многие отрасли экономической деятельности народа, несмотря на все усилия правительства, не только при Петре, но и гораздо позже, еще оставались мало развитыми.[40]

         Разные меры, принятые Петром для поощрения торговли, оказались сопряженными со многими неудобствами и вызывали жалобы со стороны купцов. К тому же последние страдали весьма часто от произвола приказных людей, хотя Петр и твердил во многих указах, что нужно щадить торговый класс ради пользы государства. Не всегда иностранцы были довольны распоряжениями Петра. Когда, вскоре после возвращения из Западной Европы в 1696 году царь приказал: «купецким людям торговать так же, как торгуют иных государств торговые люди, «компаниями», голландцы испугались, ожидая, что эта мера будет содействовать быстрому развитию самостоятельной торговли русских. Вскоре, однако, голландский резидент мог известить своих соотечественников о том, что нет повода к опасениям: «что касается торговли компаниями, то это дело пало само собою: русские не знают, как приняться за такое сложное и трудное дело».[41] Желая направить движение внешней торговли к Балтийскому морю, Петр требовал, чтобы товары отправлялись не как прежде, к Архангельску, а к Петербургу. Против этих распоряжений начали сильно хлопотать купцы голландские, которые издавна устроились в Аргангельске и вовсе не желали развития русской торговли на Балтийском море.[42] Особенно Меншиков был сторонником мер в пользу Петербурга, между тем как другие сановники, по рассказам современников, старались всеми мерами отклонить царя от распоряжений, имевших целью дать направление внешней торговли через Петербург.[43]

 

Русская деревня в конце XVII столетия.

С редкой гравюры того времени Гетериса.

 

         В 1722 году к Петербургу пришло 116 иностранных кораблей; в 1724 году их было уже 240.[44]

         Старания Петра приучить русских к занятию внешнею торговлею оставались тщетными. За исключением одного предприимчивого и способного купца, Соловьева, несколько лет весьма удачно занимавшегося в Амстердаме торговлею в больших размерах, другие русские купцы не обладали для подобных операций ни опытностию, ни знанием дела, ни средствами. В 1722 году Бестужев писал из Стокгольма, что туда приехали из Ревеля в Або русские купцы с мелочью, привезли немного полотна, ложки деревянные, орехи каленые, продают на санях и некоторые на улице кашу варят у моста, где корабли пристают. Узнавши об этом, Бестужев запретил им продавать орехи и ложки, и чтоб впредь с такою безделицею в Стокгольм не ездили и кашу на улице не варили, а наняли себе дом и там свою нужду исправляли. Бестужев писал, что шведы насмехаются над этими купцами.[45]

         Подражая во многих отношениях Западной Европе, Петр старался о введении цехового устройства. В «Регламенте или уставе главного магистрата» сказано: каждое ремесло должно было иметь «свои особливые цунфты (цехи) или собрания ремесленных людей, и над оными алдерманов (или старшин) и свои книги, в которых регулы, или уставы, права и привилегии ремесленных людей содержаны». Мануфактур-коллегии было поручено составить такие уставы.[46] Все это было начато, «понеже всякое каждого города изобилие при Божией помощи и доброй полиции, в начале от корабельного морского хода, також от свободного и безобидного во всем купечестве и искусного рукоделия, собственную свою имеет силу и умножительное действо». Приведение в исполнение проекта о цехах встретило разные затруднения. Петр строго требовал ускорения этого дела. В 1722 году он писал обер-президенту главного магистрата: «ежели в Петербурге сих двух дел, т. е. магистрата и цехов, не учините в пять месяцев или полгода, то ты и товарищ твой, Исаев, будете в работу каторжную посланы». В апреле 1722 года, по выходе из сената, велено Димитрию Соловьеву «учинить с иностранных учреждений о цехах известие и внесть в сенат». Соловьев обещал сделать это к завтрашнему утру.[47]

         Учреждение цехов так и не привилось в России. Старания Петра оказались в этом отношении тщетными. Подражание образцам Западной Европы не всегда могло иметь успех.

         Гораздо менее торговли и промышленности Петра интересовало земледелие. Положение крестьян при нем стало не лучше, а хуже. Некоторые меры, принятые царем для поощрения промышленности, оказались гибельными для земледельческого класса. «Подлым народом» Петр считал себя в праве располагать совершенно по своему произволу, не обращая внимания ни на права крестьян, ни на их интересы. Целыми тысячами употреблялись рабочие на верфях в Воронеже, Азове, Архангельске, Петербурге или работали при постройке новых городов и крепостей. В таких местах между рабочими, при невнимании к их нуждам, продовольствию и к санитарной части, бывала ужасная смертность. Показание Фокеродта, что при сооружении таганрогской гавани погибло от голода и болезней 300 000 человек, очевидно преувеличено; подобные цифры, относящиеся к постройке Петербурга, также едва ли заслуживают доверия; однако, постоянные жалобы крестьян на чрезмерные работы, на ужасную тягость, вечно повторявшиеся случаи бегства крестьян массами, свидетельствуют об ужасных страданиях низшего класса.

         Фокеродт сообщает о повсеместной жалобе на убавление населения при Петре. Причинами этого явления он называет налоги, рекрутчину, набор рабочих для постройки каналов и пр., причем люди массами умирают с голоду. Этот же писатель сообщает, что, «по случаю последнего похода в польские владения,[48] русские в одной Литве открыли не менее 200 000 таких крестьянских дворов, жители которых были принуждены возвратиться в Россию», и пр.

 

Курная изба в конце XVII столетия.

С редкой голландской гравюры того времени.

 

         Законы в отношении к беглым крестьянам становились все строже и строже. Вообще правительство к крестьянам относилось особенно строго, а иногда и жестоко, принимая только в виде исключения меры к обеспечению интересов крестьян. При характере законодательства, более и более лишавшего крестьян всех прав, административные меры, внушения, надзор, контроль над господскими распоряжениями — не могли иметь успеха. Незаметно узел прикрепления затягивался туже и туже, земля ускользала из-под крестьян, и они из прикрепленных к земле делались крепостными своих господ, наравне с холопами.[49] Случаи продажи крестьян без земли во время царствования Петра становятся чаще. И «ревизии» оказали вредное действие на положение крестьян, так как первая ревизия 1719 года зачислила крестьян в один разряд с задворными, деловыми и дворовыми людьми. Отринув различие между холопом и между крестьянином и кабальным слугою, не составлявшим прежде исключительной собственности господ, ревизия тем самым сравнила их с полными холопами и вполне утвердила все притязания господской власти над прежними полусвободными людьми. Подати были переложены с земли на души; сбор податей непосредственно лег на самых владельцев; в исправности платежа стали уже отвечать не сами плательщики, а их господа. Таким образом, усиливалась власть господ над крестьянами.[50] Новым видом крепостного права были «заводские» крестьяне, приписанные к фабрикам. Таких рабочих было очень много, и этот вид зависимости недаром казался народу особенно тягостным. В сравнении с гибельными действиями таких общих постановлений, некоторые указы против «разорителей» крестьян не имели значения.[51] В принципе, однако, Петр заступался за крестьян. В указе от 15-го апреля 1721 года государь, признавая всю безнравственность продажи врознь крестьян, говорит следующее: «обычай был в России, который и ныне есть, что крестьян и деловых и дворовых людей мелкое шляхетство продает врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всем свете не водится, а наипаче от семей, от отца или от матери, дочь и сына помещик продает, отчего не малый вопль бывает, и его царское величество указал оную продажу людям пресечь». Но правительство сомневалось в возможности проведения этой меры, и потому, тотчас после приказания «пресечь оную продажу», оговаривается: «а ежели невозможно того будет вовсе пресечь, то бы хотя по нужде и продавать целыми фамилиями или семьями, а не порознь». Очевидно, все это было лишь предположением, а не действительным распоряжением, ибо в заключение сказано: «и о том бы при сочинении нынешнего уложения изъяснить, как высокоправительствующие господа сенаторы заблагорассудят».[52]

         По рассказу одного современника-иностранца, кто-то советовал Петру освободить крестьян, но царь заметил, что таким народом можно управлять лишь с крайнею строгостью.[53] Из сочинения современника Петра, Посошкова, мы знаем, что «крестьянин села Покровского» всецело разделял в этом отношении воззрения государя.

         Зато Петр в совсем ином отношении оказал существенную пользу земледелию в Россию — постройкою каналов. Мы видели, что уже в 1698 году в проекте Френсиса Ли говорилось о возможности подобного «усовершенствования природы». Уже до этого начались работы для прорытия канала, соединявшего Волгу с Доном. Сначала англичанин Бэли, затем немец Бракель, наконец, известный Джон Перри руководили этою работою, обращавшею на себя внимание Западной Европы. Между бумагами Лейбница был найден подробный план местности между Иловлею и Камышенкою, притоками Волги и Дона. Однако эти работы не повели к желанной цели, и сооружение этого канала не состоялось.

 

Мостовая дорога в Новгородской губернии в конце XVII столетия.

С редкого офорта того времени Гетериса, находящегося в собрании П.Я. Дашкова.

 

         После заложения Петербурга явилось желание соединить эту новую гавань водными путями с разными областями России. Самолично Петр участвовал в топографических исследованиях близ Вышнего-Волочка для постройки известного канала, которая была окончена в 1711 году. При этом отличился особенною деятельностью Михаил Сердюков. Еще в двадцатых годах нашего (XIX-го) века один старый крестьянин, которому было 120 лет от роду, помнил, что сам видел Петра и Сердюкова при занятии делом постройки этого канала.[54] Из писем Меншикова к царю от 1717 года мы узнаем, как зорко Петр следил за этими работами.[55] К концу своей жизни Петр особенно интересовался Ладожским каналом, над постройкою которого трудился Миних. В подробной записке, представленной сенату, Петр объяснял великую пользу дела.[56] Собственноручно он принимал участие при начале постройки канала, довольно часто приезжал для наблюдения за успешным ходом работы.[57] Сын Миниха в своих записках подробно рассказывает о радости Петра, когда он, после удачного окончания одной части канала, объехал ее. Обняв Миниха и поблагодарив его за радение, Петр, по возвращении в Петербург, сказал императрице: «я был болен, но работа Миниха сделала меня здоровым; я надеюсь со временем вместе с ним ехать водою из Петербурга и в Головинском саду при реке Яузе в Москве стать».[58]

         Если принять в соображение, что постройка каналов в некоторых государствах состоялась лишь довольно поздно, что, например, известный «Canal du midi» во Франции относился к эпохе кардинала Мазарини, что в Англии даже еще около середины XVIII века при постройке каналов приходилось бороться с предрассудками, потому что были люди, считавшие такое стремление к «усовершенствованию природы» грешным, то нельзя не признать, что Петр сумел извлечь пользу из своих заграничных путешествий, доставивших ему — особенно в Голландии — возможность составить себе точное понятие о пользе и значении подобных средств сообщения для народного хозяйства.

 

 

Глава III. Церковь

 

         Петр, ни в чем не изменяя догматов церкви, подвергнул коренной перемене духовную администрацию, отношение государства к церкви. Уже в 1700 году, как мы видели, происходит фактическая отмена патриаршеского достоинства; к 1721 году относится учреждение Синода. «Блюститель патриаршего престола», Стефан Яворский, находился во многих отношениях в полной зависимости от светской власти; его положение не может быть сравнено с местом, занимаемым прежними патриархами. «Монастырским приказом», которому было поручено управление духовными делами, заведовали главным образом светские сановники.[59]

         Петр не занимался изучением богословских вопросов. Некоторые отзывы его свидетельствуют об известной доле рационализма в его воззрениях, о терпимости, о либерализме в делах религиозных. Особенно ненавидел он ханжество и был завзятым противником средневековых, византийских воззрений, господствовавших в народе. Монашеский аскетизм ему казался чудовищным, болезненным и достойным резкого порицания явлением. В указе Петра о монастырях (1723 года) сказано: «когда некоторые греческие императоры, покинув свое звание, ханжить начали и паче их жены, тогда некоторые плуты к оным подошли и монастыри уже в самых городах строить испросили и денежной помощи требовали: еще ясе горше, яко не трудитися, но трудами других туне питатися восхотеть, к чему императоры весьма склонны явились и великую часть погибели самим себе и народу стяжали, на одном канале от Черного моря даже до Царьгорода на 30 верстах с 300 монастырей было и так, как от прочего неосмотрения, так и от сего в такое бедство пришли; когда турки осадили Царьгород, ниже 6 000 человек воинов сыскать могли. Сия гангрена и у нас зело было распространяться начала под защищением единовластников церковных; но еще Господь Бог прежних владетелей так благодати своей не лишил, как греческих, которые (т. е. русские) в умеренности оных держали. Могут да у нас монахи имя свое делом исполнить? Но сего весьма климат северной нашей страны не допускает и без трудов своих или чужих весьма пропитатися не могут» и пр. Немного позже, в указе 1724 года, сказано: «большая часть монахов тунеядцы суть и, понеже корень всему злу праздность, то сколько забобонов (суеверий), расколов и возмутителей произошло, всем ведомо есть... большая часть бегут от податей и от лености, дабы даром хлеб есть» и т. д.[60]

         В преувеличенной обрядности, схоластических мелочах и догматических тонкостях Петр видел опасность лицемерия и ханжества. Будучи непримиримым врагом внешнего благочестия и фарисейства, замечая в народе сильное развитие этого порока, Петр мечтал о средствах искоренить это зло. Его занимала мысль составить такую книгу, в которой с обличением лицемерия предлагалось бы наставление о правильном благочестии. При составлении программы такого сочинения Петр удивился тому, что между десятью заповедями нет заповеди, запрещающей лицемерие, и старался в довольно подробном изложении доказать, что лицемерие содержит в себе грехи против всех заповедей.

         Весьма строго Петр преследовал и наказывал виновников ложных чудес; далее он останавливал учреждение лишних церквей и часовень. Особенно же строго он требовал беспрекословной преданности духовных лиц светской власти.[61]

 

Русский крестьянин в XVIII столетии.

С гравюры того времени Дальстена.

 

         В новейшее время сделалось известным, что Петр при составлении «Духовного Регламента» принимал самое деятельное участие. Редакция этого важного памятника, быть может, должна считаться еще более трудом Петра, нежели трудом Феофана Прокоповича. Тут, между прочим, сказано: «дурно многие говорят, что наука порождает ереси: наши русские раскольники не от грубости ли и невежества так жестоко беснуются? И если посмотреть на мимошедшие века чрез историю, как чрез зрительную трубу, то увидим все худшее в темных, а не в светлых учением временах». При замене патриаршества коллегиальным управлением, т. е. Синодом, излагалось превосходство нового учреждения следующим образом: «от

Каторжник в XVIII столетии.

С гравюры того времени Дальстена.

 

соборного правления нельзя опасаться отечеству мятежей и смущения, какие могут произойти, когда в челе церковного управления находится один человек: простой народ не знает, как различается власть духовная от самодержавной, и, удивленный славою и честию верховного пастыря церкви, помышляет, что этот правитель есть второй государь, самодержцу равносильный, или еще и больше его, и что духовный чин есть другое лучшее государство, и если случится между патриархом и царем какое-нибудь разногласие, то скорее пристанут к стороне первого, мечтая, что поборают по самом Боге».

         Таким воззрением на отношение светской власти в духовной обусловливалась несколько скромная роль последней. Понятно, что Петр был очень доволен деятельностью Феофана Прокоповича, во всем поддерживавшего и отстаивавшего взгляды государя.

         Замечательнейшие духовные лица эпохи Петра, Димитрий Ростовский, Стефан Яворский и Феофан Прокопович, были малороссийского происхождения. В Киеве было заметно некоторое влияние западноевропейского духовного просвещения; здесь духовные лица являлись представителями научной эрудиции; между ними встречались стихотворцы и писатели.

 

Боярская усадьба в конце XVII столетия.

С редкой голландской гравюры того времени.

 

         Димитрий, как составитель Четьих-Миней, пользовался уже некоторою известностью, когда он в 1700 году был вызван из Малороссии и сделан митрополитом тобольским. Он, однако, не мог свыкнуться с мыслию об отправлении в Сибирь, заболел с горя, и Петр позволил ему остаться в Москве, а в 1702 году он получил место ростовского митрополита. Здесь он до гроба трудился на пользу духовного просвещения, завел училище при своем архиерейском доме для лиц, готовившихся к духовному званию, сам исполнял учительские обязанности, в то же время продолжая свои научные занятия и поддерживая светскую власть в деле преобразования. Рассказывают о Димитрие следующий случай. Однажды в 1705 году, когда после обеда он шел из собора домой, к нему подошли два человека, не старые, но с бородами, и сказали ему: «владыка-святый, как ты велишь? велят нам по указу государеву бороды брить, а мы готовы головы наши за бороды положить: лучше нам пусть отсекутся наши головы, чем бороды обреются?» Изумленный митрополит не нашел, что вдруг отвечать им от писания и спросил: «что отрастет — голова ли отсеченная, или борода обритая?» Те, помолчавши, отвечали: «борода отрастет, а голова нет». «Так вам лучше не пощадить бороды, которая, десять раз обритая,

Михаил Иванович Сердюков.

С портрета, принадлежащего Институту Путей Сообщения.

 

отрастет, чем потерять голову, которая, раз отсеченная, уже не отрастет никогда, разве в общее воскресение», сказал митрополит и пошел в свою келию. Но за ним пришло много лучших горожан, и был у них длинный разговор о брадобритии. Тут митрополит узнал, что многие, обрившиеся по указу, сомневаются о спасении, думают, что потеряют образ и подобие Божие. Митрополит должен был увещевать их, что образ Божий и подобие состоят не в видимом лице человеческом, но в невидимой душе, притом бреются бороды не по своей воле, по указу государеву, а надобно повиноваться властям в делах, непротивных Богу и не вредящих спасению. После этого разговора Димитрий счел своею обязанностью написать рассуждение «Об образе Божии и подобии в человеце», которое несколько раз печаталось по приказанию Петра. Кроме того, он писал духовные драматические сочинения, или мистерии, «Розыск о раскольничьей Брынской вере» и пр. Димитрий скончался в 1709 году; в гробе под голову и под все тело, по его завещанию, постланы были его черновые бумаги. Кроме книг у него ничего не осталось.[62]

 

Стефан Яворский.

Факсимиле с гравированного портрета Зубова.

 

         Стефан Яворский пользовался славою необыкновенно искусного церковного оратора. В качестве «Блюстителя патриаршего престола» он имел лишь ограниченное влияние. С одной стороны, он отличался религиозною нетерпимостью, с другой — угождал царю, льстил ему. Несколько раз он выражал желание возвратиться в Малороссию, но Петр не соглашался на увольнение его, как рязанского митрополита. Можно считать вероятным, что Яворский надеялся на восстановление патриаршего сана и на предоставление ему этой должности, однако, эти надежды оказались тщетными. Подчас обнаруживалось в Яворском некоторое отвращение к реформам Петра, и встречались в его проповедях некоторые полемические намеки против брадобрития, против фискалов и пр. Косвенно он довольно резко порицал шумные попойки царя. Однако вообще он был осторожным, уступчивым в отношении светской власти. Яворский принадлежал к завзятым противникам протестантизма. В одной из своих проповедей он сильно нападает на Лютера, называя его: «червь, ядом адским наполненный, треокаянный еретик, мерзкий ересиархо, богомерзкий блюзнерцо, глухий аспиде» и пр.[63] Вообще, он любил ратовать против ереси иностранцев; в преследовании раскольников он поступал резко и жестоко и этим даже, при большой терпимости Петра и Феофана Прокоповича, подвергся разным неприятностям. Полемическое сочинение Яворского «Камень веры» было напечатано после его кончины. При учреждении Синода он был назначен председателем этой коллегии, но и тут не имел сильного влияния.[64]

 

Подворье Стефана Яворского в Петербурге.

С рисунка, приложенного к «Описанию Петербурга» Рубана.

 

         В противоположность Яворскому, Феофан Прокопович был настоящим единомышленником царя. Он особенно благосклонно и терпимо относился к протестантам. Своим образованием он был отчасти обязан богословской науке протестантов, подвинувших вперед библейскую филологию, критику, церковную историю. Ему не нравились ни иезуитская школа в схоластическом богословии, ни католическая обрядность в церковном богослужении и церковной практике. Сделавшись профессором богословия, он выбрал себе образцами протестантских ученых, как, например, Гергарда, Квенштета и других, и проложил новую тропу русскому богословию. В юношестве, слышав в Риме из уст папы Иннокентия XII публичные проклятия на лютеран, кальвинистов и прочих схизматиков, он тайно смеялся над

Феофан Прокопович.

С гравированного портрета того времени.

 

этими проклятиями, как над пустым громом. Он любил сочинения Буддея, Декарта, Бекона и других ученых Западной Европы. Его не раз обвиняли в склонности к протестантизму. В первый раз он своим красноречием обратил на себя внимание царя во время пребывания последнего в Киеве в 1706 году: затем он произнес замечательную проповедь после Полтавской битвы. Он был при Петре во время Прутского похода. В 1715 году он, по желанию Петра, переселился в Петербург, где, несмотря на козни многочисленных противников, сделался полезным сотрудником Петра.

         Тотчас же после приезда в Петербург Феофан в одной проповеди намекнул на недоброжелателей Петра, на противников нововведений: «помыслить бо кто — и многие мыслят, что не все весьма люди сим долженством обязаны суть, но некии выключаются, именно же священство и монашество. Се терн, или, паче рещи, жало, но жало се змиино есть, папежский се дух» и пр.[65] Феофан не мог надивиться фарисейству, страсти к внешней обрядности, к богословским прениям в народе, и сильно ратовал против нетерпимости. Не раз он сталкивался и с Яворским, обвинявшим его в склонности к ереси. Петр оставался в близких сношениях с Феофаном, бывал его частым гостем и любил беседовать с ним о вопросах духовной администрации. Вместе с Феофаном Петр трудился над составлением «Духовного Регламента».

 

Подворье Феофана Прокоповича в Петербурге.

С рисунка, приложенного к «Описанию Петербурга» Рубана.

 

         Царь объявил, что «для лучшего управления мнится быть удобно Духовной Коллегии». Яворский не разделял этого мнения государя; Феофан же разделял его, и потому должен был принять на себя составление регламента для новой коллегии.

         В «Духовном Регламенте» особенное внимание обращается на необходимость образования и просвещения в духовенстве. Недаром иностранцы, бывавшие в России, в своих записках в один голос осуждали грубость нравов и невежество духовенства. Недаром и русские патриоты, как, например, Иван Посошков, постоянно требовали мер для поднятия уровня духовного просвещения. Замечательные представители, как, например, Феодосий, митрополит новгородский, Феофан Прокопович, заботились об учреждении школ, семинарий для духовных лиц и пр. Из множества узаконений и предписаний правительства, из переписки царя с Курбатовым, Питиримом и пр. мы узнаем, что лучшие люди того времени думали о реформах в быте духовенства. Заведовавший Монастырским приказом Мусин-Пушкин постоянно заботился об открытии школ. Почти столь же резко, как в сочинениях Маржерета, Олеария, Коллинса, Перри и пр., хотя и в других выражениях, в «Духовном Регламенте» говорилось о невежестве духовенства, о необходимости улучшения быта священников и монахов, об упадке просвещения, об обязанности архиереев заботиться об истреблении всех существующих суеверий. Далее подробно говорилось об учебных предметах в духовных школах, об обязанностях учеников, о методе учения, о строгих мерах поощрения к прилежному и успешному учению. Для учреждения большой духовной семинарии был назначен дом и определены значительные денежные средства. Кончина Петра прервала работу приготовления этого полезного предприятия. После него дом несколько лет сряду стоял впусте, а затем, в 1743 году, был отдан в распоряжение канцелярии полициймейстера.[66]

         В первое время существования Синода возникали разные спорные вопросы о круге деятельности, о размерах компетентности нового учреждения. Царь часто должен был по собственному усмотрению решать такие вопросы. Бывали случаи столкновений между Сенатом и Синодом. Вообще же деятельность обоих высших учреждений свидетельствовала о том, что сановники, которым было вверено управление делами, были в состоянии руководствоваться соображениями царя, следовать его указаниям, трудиться в его духе. После кончины его и в Сенате, и в Синоде было заметно отсутствие инициативы царя-преобразователя, эксперта-дельца, сильного волею и одаренного проницательным умом администратора.

 

         Образ действий Петра в отношении к раскольникам, с одной стороны, обнаруживает его религиозную терпимость, с другой — свидетельствует о желании государя во всех отношениях руководствоваться интересами светской политики. Высказанное Петром относительно иностранцев правило, что правительство «охотно предоставляет каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей», по мнению Петра, могло относиться и к раскольникам; Петр в области религии держался либеральных начал. При свидании с польским королем в Биржах, в 1701 году, Петр был в церкви и внимательно приглядывался к католическому богослужению, расспрашивая, чтò значит то или другое действие. Один из польских сенаторов заметил ему, что в его власти соединить церковь греческую с латинскою. Царь отвечал: «Господь действительно дал царям власть над народами, но над совестью людей властен один Христос и соединение церквей может совершиться только с Божией воли».[67]

         В следующем году царю случилось ехать из Архангельска к Финскому заливу через Выг, где жило много раскольников. Когда разнеслась страшная весть о приближении Петра, одни из братьев и сестер начали готовиться к смерти, приготовили смолу и солому в часовне, другие сбирались бежать; но гроза прошла; когда государю доложили, что по Выгу живут раскольники, то он сказал: «пускай живут», и проехал далее. Другой раз он спросил: «каковы купцы из раскольников, честны ли и прилежны ли»? Когда ему отвечали, что честны и прилежны, то он сказал: «если они подлинно таковы, то по мне веруют чему хотят, и когда уже нельзя их обратить от суеверия рассудком, то, конечно, не пособит ни огонь ни меч; а мучениками за глупость быть — ни они той чести недостойны, ни государство пользы иметь не будет». Зато Петр требовал, чтобы раскольники работали усиленно на железных заводах близ Выговской пустыни, объявляя при этом, что «за то царское величество дал им свободу жить в той Выговской пустыне и по старопечатным книгам службы свои к Богу отправлять». Когда раскольники жаловались на некоторые притеснения, Меншиков в 1711 году издал указ, «чтобы никто общежителям Андрею Денисову с товарищи и посланным от них обид и утеснения и в вере помешательства отнюдь не чинили под опасением жестокого истязания». В 1714 году брат Андрея Денисова, Семен, был схвачен в Новгороде духовною властью. Раскольники, поддерживаемые в этом деле начальником олонецких заводов, Геннином, обратились к Петру с просьбою о помощи; Петр велел привести к себе Семена Денисова и, как сказано в современному рассказе об этих событиях, «испытав из тиха та словах и поговоря мало, ни его отпустити, ни испытати жестоко не повеле, такожде митрополиту не повеле, оставил его тако». Семен Денисов просидел четыре года в монастыре, наконец ему удалось уйти из Новгорода. Из переписки Геннина с царем видно, что духовенство относилось к раскольникам гораздо строже, чем царь. Когда был арестован раскольник Давида Викулич, Геннин опять заступился за раскольников и царь велел выпустить Викулича. Основной взгляд Петра на дело заключался в проповедуемом им правиле: «С противниками церкви с кротостью и разумом поступать по апостолу... и не так, как ныне, жестокими словами и отчуждением».[68]

 

Старообрядческая Выгорецкая пустынь в XVIII столетии.

С весьма редкого иконописного рисунка, находящегося в собрании П.Я. Дашкова.

 

         Зато Петр требовал от раскольников двойной подати и этим перенес, так сказать, вопрос о расколе из области церкви на почву государственного хозяйства. Раскольники сделались достойными внимания с точки зрения финансов, бюджета.

         Но в то же время правительство не переставало действовать путем обучения, просвещения, причем некоторая строгость была соединена с кротостью. Для этой цели Петр желал воспользоваться игуменом Переяславского монастыря Питиримом, бывшим прежде раскольником и потому хорошо знавшим своих прежних собратий, для обращения раскольников увещательными средствами.

         В 1722 году вышел синодский указ, или «Пастырское увещание к обращению раскольников в недра православной церкви». В заключение этого указа Синод объявлял: «да всяк, кто-б ни был, ежели в книгах покажется кому некоторое сомнительство, приходил бы с объявлением оного сомнительства в Святейший Правительствующий Синод, безо всякого подозрения и опасения, и таковому в оном Синоде то сомнительство изъяснено будет от Святого Писания и оный сомнитель по тому рассуждению сомнительства своего удовольствуется решением». В другом указе Синод уверял, что не намерен никаким образом раскольников «удерживать и озлоблять», а только «с усердием требует свободного с ними о противности разглагольствия», прося расколоучителей «показаться нескрытно, безо всякой боязни, и в разглагольствии наблюдать надлежащую токмо учтивость и не употреблять невежеских поступков», так что каждый «имел бы в объяснению мнения своего голос свободный». Прибавлено даже следующее: «которые явятся к обращению к святой церкви непреклонны, и останутся при прежнем своем мнении, тем дана будет неудержанная свобода» и пр. Срок для таких объяснений или «разглагольствия» был определен от 1-го марта 1722 до 1-го марта 1723 года. Кто не явится и станет продолжать распространять раскол, будет строго наказан «безо всякой пощады и помилования».[69]

         Едва ли много раскольников откликнулось на приглашение Синода. По всей вероятности, раскольники опасались входить в столь близкие отношения к власти, отважиться на «разглагольствие», которое могло повести чрезвычайно далеко и вовлечь раскольников в беду.

         Склонность правительства к кротким мерам не была, впрочем, общим правилом. До 1744 года и после, много было принято мер довольно строгих в отношении к раскольникам. Петр отличался терпимостью только к догматическим вопросам; но он хорошо знал, что раскольники были самыми отчаянными противниками преобразований, самыми ревностными распространителями учения о новых временах как временах антихриста, знал, что эти люди толпами бегают и кроются в лесах и пустынях, лишая государство рабочих сил, отбывая от службы. Светская власть из-за своих государственных интересов не могла смотреть спокойно и равнодушно на раскольников. Нужно было наблюдать за расколом, усиливать контроль относительно числа раскольников, привлекать их к участию в государственных повинностях. В 1716 году было объявлено Сенатом: «чтоб все люди у отцов своих духовных исповедовались повсягодно». На тех, кто не исполнял этого требования, «класть штрафы против дохода с него втрое, а потом им ту исповедь исполнить же». Переписать всех раскольников [70] было дело чрезвычайно трудное. Раскольники считали, не без основания, опасным делом объявить себя раскольниками; это значило отдаться в руки правительству, которое, если и не будет преследовать, то будет наблюдать, причем нельзя будет тайком распространять свое учение: новоприбылые будут явны. Раскольники стали подкупать священников, которые должны были показать, кто у них в приходах исповедуется и кто нет. Тут начались доносы на укрывающихся раскольников и на неисполняющих свой долг священников. Питирим писал Петру о десятках тысяч раскольников, которые «государственному благополучию не радуются, но паче несчастию радуются, и всегда стремятся возвысить свой злой рог к обладанию на церковь и на гражданство». Требуя весьма строгих мер, Питирим доносил, что «попы едва не все укрыли раскольщиков, то писали исповедующимся, то никак не писали», так что не уплачиваются штрафы от неисповедующихся, ни двойной оклад от раскольников.[71]

         В 1721 году 17 мая Синод приказал отбирать «у кого явились харатейные и старопечатные книги»; далее были приняты разные меры для поимки лжеучителей; в 1722 году возобновляется указ о присылке ведомостей о небывших на исповеди и о раскольниках; о некоторой строгости свидетельствуют разные предписания, как, например, об отдаче конфискованного у раскольников имения в Синод, о православном крещении детей записных раскольников, о запрещении браков «обоих раскол держащих лиц», об отправлении тайных раскольников на каторгу, о запрещении писать иконы «по раскольническому мудрованию» и пр.[72]

         Число наказанных раскольников было весьма значительно, как видно из указа, данного Петром Сенату 16 октября 1722 года. В нем сказано между прочим: «раскольщиков отнюдь в Сибирь посылать не велите, ибо там и без них раскольщиков много; а велите их посылать в Рогервик, где делают новый гавань».[73] В январе 1723 года Синод издал указ о крепком содержании посылаемых в монастыри раскольнических монахов и монахинь. Незадолго до кончины Петра еще были приняты некоторые меры, стеснявшие права и свободу раскольников; в разных местах поставлены были заставы для поимки беглых раскольников и пр.[74]

         Мы видели выше, что уже в девяностых годах XVII века ходил слух о некоторой склонности Петра к католицизму. Мы знаем, однако, что этот слух был лишен основания. Царь соблюдал некоторый нейтралитет между исповеданиями. Из лиц, его окружавших, Гордон был католиком, Лефорт — кальвинистом, Перри — приверженцем англиканской церкви и пр., зато в России строжайше было запрещено действовать в пользу распространения какого-либо исповедания.[75]

         Дипломатические отношения между Россиею и папою при Петре бывали редким исключением. В 1707 году Куракин находился в Риме, имея поручение требовать, чтобы папа не признавал на польском престоле короля Станислава Лещинского. Когда папа при этом случае требовал, чтобы царь дал грамоту о свободном отправлении римского богослужения и построении римских церквей в России, Куракин уклонился от решительного ответа.[76]

         Несколько раз был поднят иностранцами-католиками вопрос о соединении церквей. По случаю отправления Куракина в Рим, в Вене считали вероятным, что ему было поручено действовать именно в пользу соединения церквей.[77] Однако такие слухи были лишены основания. Подобное же предложение, сделанное парижскою Сорбонною в 1717 году, не имело никакого успеха.[78]

         В этом же духе со стороны англиканской церкви была сделана попытка сближения с православною церковью. Двое епископов обратились к Петру с письмом; старались подействовать и на Головкина; но все это осталось без последствий.[79]

         Мы помним, что Василий Васильевич Голицын был покровителем иезуитов. Петр, напротив, не раз выражался довольно резко о иезуитском ордене. В 1719 году 18-го апреля майор Румянцов получил собственноручный царский указ: «ехать в езувитский монастырь, в полночь, осмотреть там и взять все их письма, а как рассвенет, объявить им указ, и потом, дав им убраться, послать с Москвы за рубеж с добрым провожатым; однако велеть их задержать в Можайске, а тем временем письма их через учителей наших школ пересмотреть и буде какие письма явятся подозрительные, то оные перевесть и привезти с собою, а их не отпускать. Понеже слышим, что оные учеников многих в свой закон привели, а наипаче из мещанского, того також освидетельствовать, а кои приличатся в сем или ином, арестовать».[80] В конце 1723 года издан был любопытный указ, чтоб католики, живущие в Петербурге, требовали пасторов только из французов: предпочтение, оказанное галликанской церкви, как более свободно относящейся к папе, понятно; кроме того побуждением могли служить и дружественные отношения к Франции.[81]

         История иностранцев в России в эпоху Петра свидетельствует о мере терпимости его в отношении к разным исповеданиям. Феофан Прокопович разделял воззрения государя. Иностранцы, как, например, Плейер и Гвариент, замечали, что Петр обращал гораздо меньше внимание на внешние обряды, на религиозные церемонии, чем прежние государи.[82] Однако было бы несправедливо обвинять Петра в религиозном индифферентизме. Многие случаи свидетельствуют об истинном благочестии царя. Его попытки преобразований в области церкви в духе прогресса не имели успеха. Достойно внимания, что Фокеродт, вполне одобрявший деятельность Петра в этом направлении, выражает сомнение, можно ли считать особенно «политичным» [83] стремление царя распространить просвещение в духовном сословии. «Разумные люди», замечает Фокеродт, «полагают, что Петр не успел бы провести свои реформы, если бы имел дело с более опытным духовенством,[84] которое пользовалось бы в народе большим уважением и умело бы располагать общим мнением в свою пользу».[85]

 

 

Глава IV. Просвещение

 

         Лейбниц, следя с большим вниманием за мерами Петра для распространения просвещения, считал его благодетелем человечества. Царь, по его мнению, был избранным орудием Провидения для насаждения цивилизации среди «скифов»; он считал Петра чрезвычайно способным извлечь наибольшую пользу из примера культуры Китая, с одной стороны, и из образцов умственного и нравственного развития в Западной Европе — с другой. Для России Лейбниц считал громадною выгодою то обстоятельство, что в ней, пользуясь примерами истории развития других стран и народов, можно избежать многих ошибок, сделанных в разных случаях. «Дворец, построенный совершенно сызнова, замечает Лейбниц, во всяком случае может быть устроен удобнее, чем здание, над которым трудились в продолжение нескольких столетий, постоянно делая перестройки, починки, поправки».[86] Так писал Лейбниц в 1712 году. Два года позже Петр, по

Петербург при Петре Великом. Летний сад и дворец.

С гравюры 1716 года.

 

случаю спуска корабля «Илья Пророк», произнес речь, в которой выразился о месте, занимаемом Россиею в истории просвещения, следующим образом: «кому из вас братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет 30 тому назад, что мы с вами здесь, у Балтийского моря, будем плотничать, и в одеждах немцев, в завоеванной у них же нашими трудами и мужеством стране, воздвигнем город, в котором вы живете; что мы доживем до того, что увидим таких храбрых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлеными; что увидим у нас также множество иноземных художников

Петербург при Петре Великом. Адмиралтейство.

С гравюры 1716 года.

 

и ремесленников, доживем до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времен) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились и по всем европейским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли далее Польши; а поляки, равно как и немцы, пребывали в таком же непроходимом мраке невежества, в каком мы пребываем доселе, и только непомерными трудами правителей своих открыли глаза и усвоили себе прежние греческие искусства, науки и образ жизни. Теперь очередь приходить до нас, если только вы поддержите меня в моих важных предприятиях, будете слушаться без всяких отговорок и привыкнете свободно распознавать и

Петербург при Петре Великом. Гостинный двор.

С гравюры 1716 года.

 

изучать добро и зло. Указанное выше передвижение наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они оставят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и затем снова возвратятся в истинное отечество свое — в Грецию. Покаместь советую вам помнить латинскую поговорку: ora et labora (молись и трудись) и твердо надеяться, что, может быть, еще на нашем веку вы пристыдите другие образованные страны и вознесете на высшую степень славу русского имени».[87]

         Петр сам учился многому и до гроба не переставал учиться. Он был неумолимо строгим наставником своего народа. На войны он смотрел как на полезную для себя и для народа школу. Но среди войн он не переставал заботиться о заведении училищ, бороться с невежеством в русском обществе. Тотчас же после возвращения из-за границы в Россию в 1698 году он стал думать об учреждении школ и переписывался об этом предмете с Виниусом, Курбатовым и пр. С радостью Виниус, уже в 1701 году, писал царю, что «собрано в школы 250 ребят, из которых выйдут хорошие инженеры, артиллеристы и мастера».[88] В 1703 году Курбатов писал Головину,

Петербург при Петре Великом. Александро-Невская лавра.

С гравюры 1716 года.

 

что «прибрано и учатся 200 человек», что наставники — англичане и что к ним приставлен помощником Леонтий Магницкий. Потом Курбатов писал: «прибрано учеников со 180 человек охотников всяких чинов людей и учатся все арифметике, из которых человек с десять учат радиксы и готовы совершенно в геометрию» и пр.[89] Достойно внимания в письме Курбатова следующее замечание: «а ныне многие из всяких чинов и прижиточные люди припознали тоя науки сладость, отдают в те школы детей своих, а иные и сами недоросли и рейторские дети и молодые из приказов подьячие приходят с охотою немалою» и т. д. Особенно Курбатов хвалил учебник арифметики, составленный Магницким.[90]

 

Петербург при Петре Великом. Екатерингоф.

С гравюры 1716 года.

 

         После занятия Мариенбурга, при котором был взят в плен тамошний пробст Эрнст Глюк, царь определил ему ежегодное жалованье в 3000 руб. с тем, чтобы Глюк открыл в Москве первоначальную гимназию для разночинцев. В весьма широкой учебной программе гимназии Глюка мы встречаем, между прочим, философию картезианскую, новые языки, катехизис Лютера, стилистику, астрономию, историю, грамматику, риторику, фехтование, танцевание и пр. Школа эта, впрочем, существовала недолго; тут, однако, учились некоторые известные люди, например, из иностранцев Блюментрост, из русских братья Веселовские и пр.[91]

 

Петербург при Петре Великом. Зимний дворец.

С гравюры 1716 года.

 

         Устроенный в 1706 году в Москве за Яузою гошпиталь, которым заведовал доктор Бидлоо с двумя помощниками-русскими, должен был сделаться в то же время медицинскою школою. В 1712 году Бидлоо доносил царю, что было у него всего 50 учеников и что многие из них приобрели основательные познания в хирургии.[92]

 

Петербург при Петре Великом. Типы домов в Петербурге.

С гравюры того времени.

         В 1714 году явился указ: «послать во все губернии по несколько человек из школ математических, чтоб учить дворянских детей цифири и геометрии, и положить штраф такой, чтоб не вольно будет жениться, пока сему не выучится». В Петербурге были учреждены разные частные школы, инженерное училище, морская академия. Разные иностранцы, например, немец Вурис, француз Сент-Илер (St.-Hilaire), швед Вреех, итальянец Гаджини, — основали разные училища, В Петербурге при оружейной канцелярии, «ради общенародной во всяких художествах пользы, против обычаев государств европейских, зачата была небольшая академия, ради правильного обучения рисования иконного и живописного и прочих художеств».[93] Шведские военнопленные даже в Тобольске устроили учебное заведение по образцам западноевропейской педагогики.[94]

         Книгопечатание при Петре приняло довольно значительные размеры. Учрежденная по предложению царя в Амстердаме типография Тессинга и Копьевского издала множество русских книг, большею частью переводов иностранных сочинений, например, басни Эзопа, сочинение Квинта Курция об Александре Македонском, календари, учебники морских и военных наук. Затем и в России росло число типографий. После Полтавской битвы Петр дал приказание собирать разные материалы для русской истории; также им было выражено желание, чтобы был напечатан перевод истории Троянской войны. Явились переводы сочинений Вобана, Пуфендорфа, разные книги о механике, архитектуре, воспитании детей и пр. Полезными сотрудниками Петра в типографском деле были, между прочим, Поликарпов и Аврамов.

         Петр заботился также о покупке коллекций книг, выписывал их из-за границы, велел перевезти довольно богатое собрание разных сочинений из Курляндии в Петербург и пр.[95] В 1721 году он отправил секретаря медицинской канцелярии по иностранной переписке, Шумахера, за границу с разными поручениями, касавшимися более ученых и наук. Между прочим, Шумахер должен был купить некоторые ученые коллекции. Таким образом и благодаря покупкам, сделанным царем во время его путешествий, устроилась «кунсткамера». Сохранились письма царя к разным лицам, доставлявшим ему предметы для кунсткамеры, а также анекдоты о старании Петра привлечь публику к посещению этой коллекции.[96]

Вид Петербургской набережной при Петре Великом.

С гравюры того времени Зубова.

Вид Петербургской набережной при Петре Великом.

С гравюры того времени Зубова.

         Многие указы свидетельствуют о любознательности царя и его старании содействовать развитию просвещения. В 1720 году повелено: «во всех монастырях, обретающихся в российском государстве, осмотреть и забрать древние жалованные грамоты и другие курьезные письма оригинальные, также книги исторические, рукописные и печатные, где какие

Петербург при Петре Великом. Дом князя Меншикова на Васильевском острове.

С гравюры 1716 года.

 

потребные к известию найдутся». Далее он распорядился, чтобы физические инструменты, картины, статуи, книги и пр. не были обложены никакою таможенною пошлиною.[97] По случаю посещения Петром развалин древнего города Булгара на Волге, по указу его, были списаны точные копии со всех надгробных надписей и переведены на русский язык; им же были приняты меры для сохранения в целости остатков развалин этих замечательных памятников.[98]

         Уже во время первого путешествия Петра за границу зашла речь об учреждении в России Академии Наук. Лейбниц говорил еще в 1697 году о пользе такого учреждения; Ли, в своем проекте реформ, указал на английскую «Royal Society» как на образец Академии Наук. В 1706 году был

Ива в Александровском парке, сохранившаяся от времен Петра Великого.

С рисунка, сделанного с натуры А.П. Норовлевым.

 

представлен проект устройства целой системы научных и учебных учреждений, причем неизвестный автор — быть может, это был вышеупомянутый грек Серафим — обращал особенное внимание на богословские науки.[99] Иван Посошков предлагал устроить в Москве «великую академию, всех наук исполненную», причем даже советовал приглашать учителей «хотя бы из лютерской веры».[100] Лейбниц составил для царя несколько записок, в которых указывал на способы осуществления желания Петра распространить в России просвещение. После Полтавской битвы Лейбниц изъявил готовность сделаться руководителем академии наук и художеств в России. Одновременно с Лейбницом и Гейнрих Фик был занят составлением записок об учреждении академии.

         Осуществление любимого плана Петра состоялось лишь после его кончины. Но уже в начале 1724 года Петр утвердил проект учреждения академии, составленный Блюментростом и Шумахером, а затем началась переписка с разными заграничными учеными, которые изъявляли готовность переселиться в Петербург для занятия мест в академии, открытие которой воспоследовало лишь при Екатерине I.[101]

 

Петербург при Петре Великом. Первоначальный вид Исаакиевского собора.

С гравюры того времени.

 

         Средоточием и выражением главных начал, которыми при своей деятельности руководствовался царь-преобразователь, сделалась новая столица. Здесь, благодаря мерам, принятым Петром, развились оживленные торговые сношения с Западною Европою; сюда приезжало множество иностранцев, с которыми Петр любил беседовать непринужденно о всевозможных предметах, сидя за стаканом вина в устроенной по приказанию царя «австерии». Здесь в 1711 году была устроена первая типография, а в следующих годах последовало открытие еще других типографий. Здесь было построено еще при Петре несколько дворцов, например, великолепный дом Меншикова, в котором было отпраздновано бракосочетание племянницы Петра с герцогом Курляндским, причем в числе увеселений была устроена курьезная свадьба карлика Волкова, на которую собрано со всей России до 70 карликов и карлиц. При заложении Васильевской части города образцом должен был служить Амстердам, однако прорытие предполагаемых каналов на Васильевском острове не состоялось. В новой столице были помещены: библиотека, кунсткамера, здание коллегий; началась постройка биржи, галерной гавани, адмиралтейства, Исаакиевского собора, в Летнем саду был построен небольшой дворец, перед окнами которого Петр посадил собственноручно несколько дубовых дерев. В 1711 году был заложен Зимний дворец, отстроенный впоследствии для дочери Петра, Елизаветы, знаменитым архитектором Растрелли. Ко времени Петра относится еще постройка в Петербурге некоторых протестантских церквей, заложение литейного завода, Невского проспекта, многих фабрик и мануфактур; в окрестностях Петербурга возникли дворцы: Екатерингофский, Петергофский и Ораниенбаумский и др.[102] В Петербурге была учреждена Академия; сюда должен был переселиться из Москвы Сенат; тут, в своем «парадизе», любил пребывать и сам Петр. Возвращение двора в Москву при Петре II оказалось возможным лишь на короткое время. Предсказание Алексея и его приверженцев, что новая столица останется «в пусте», не сбылось. Петербург оставался столицею и в позднейшее время; мало того: новый город должен был сделаться как бы местом воспитания русской публики, знакомившейся ближе и ближе с западноевропейскими приемами общежития. И такому воспитанию русского общества Петр посвятил себя в последние годы своей жизни с обычною ему энергиею и со свойственною ему строгостью. Наравне с сочинениями о военном искусстве, с учебниками по арифметике, географии, истории, переводились на русский язык и чисто дидактические и педагогические сочинения. К таким переводам относится «Юности честное зерцало, или показание к житейскому обхождению», собранное из разных авторов. На заглавном листе этой книги, изданной в 1717 году, сказано, что она «напечатается повелением царского величества». Она издавалась несколько раз и была, как кажется, сильно распространена в русской публике. Главное содержание ее заключается в правилах, как вести себя в обществе. Она касается лишь внешней стороны человека. На первом плане находятся наставления о сохранении в чистоте ногтей, рта, запрещение громко чихать, сморкаться и плевать и т. п. Все это могло быть не бесполезно. Русские, удивлявшие до того времени иностранцев грубостью нравов, неряшливостью, неопрятностью, должны были научиться прилично стоять, сидеть, ходить, есть и пить, кланяться и пр. «Юности честное зерцало» было привозным продуктом наравне с французским вином и брюссельскими кружевами, в которых нуждались высшие классы русского общества.[103]

 

Колымага Петра Великого.

С гравюры того времени.

 

         Совершенно изменилось в эпоху Петра положение женщины в обществе. Вскоре после возвращения из-за границы, в 1698 году, царь приказал, чтобы женщины участвовали в разных увеселениях. Затем, после путешествия 1717 года, появился указ «об ассамблеях», общественных собраниям, зимних увеселениях. Оные были учреждены на первый раз в Петербурге и о времени их открытия объявлялось с барабанным боем на площадях и перекрестках. Ассамблеи распределялись между чиновными лицами, жившими в Петербурге, без соблюдения, впрочем, какой-либо очереди. Сам государь назначал, в чьем доме должно было быть ассамблее. Несмотря на то, у кого бы ни происходила ассамблея, — хотя бы у самого царя, — вход на нее был доступен каждому прилично одетому человеку, за исключением слуг и крестьян. Вследствие этого на ассамблеи собирались: чиновные особы всех рангов, приказные, корабельные мастера и иностранные матросы. Каждый мог являться с женою и домочадцами. Петр приглашал на ассамблеи и духовных лиц. Первым условием ассамблеи государь постановил отсутствие всякого стеснения и принужденности. Так, ни хозяин, ни хозяйка, не должны были встречать никого из гостей, даже самого государя или государыню и членов их семейства. В комнате, назначенной для танцев, или в соседней с нею, должны были быть приготовлены: табак, трубки и лучины для их закуривания. Здесь же стояли столы для игры в шахматы и в шашки, но карточная игра на ассамблеях не допускалась. Главным увеселением на ассамблеях полагались танцы; посредством их должны были сближаться молодые люди и девицы, знакомиться дамы с мужчинами, а потому в глазах русских старого покроя танцы казались сперва увеселением крайне безнравственным.

 

Дворец Петра Великого на Петровском острове в Петербурге.

С гравюры того времени.

 

         Все это прививалось несколько туго к русскому обществу. Дамы и кавалеры на ассамблеях дичились друг друга, не завязывали между собою разговоров, и после каждого танца тотчас же расходились в разные стороны. По словам одного из современников, на ассамблеях «все сидели, как немые, и только смотрели друг на друга». Вообще, если бы на первых порах сам Петр не присматривал за ассамблеями и не распоряжался бы на них своею государскою властью, то они, по всей вероятности, не вошли бы в обычай. Петр иногда сам управлял танцами, становясь в первой паре. По свидетельству одного современника-иностранца, Петр и Екатерина танцевали очень ловко и проворно, как самые молодые люди; также и дочери Петра танцевали очень охотно. Спустя три года по введении ассамблей в Петербурге, они были заведены и в Москве; кроме того были устраиваемы по желанию царя маскарады, концерты и пр. Понятно, что с учреждения ассамблей женщина стала являться в положении, отличном от прежнего. Теперь она, вместо смиренной и молчаливой хозяйки дома, подносившей гостю с глубокими поклонами чарку водку, являлась царицею празднества. При Петре было введено, чтобы хозяин, во время бала, подносил букет цветов, живых или искусственных, той даме, которую он хотел отличить. Дама эта распоряжалась танцами и в конце бала торжественно отдавала букет тому из кавалеров, в доме которого она хотела танцевать следующий раз, и т. п. Одною из главных целей Петра при учреждении ассамблей была — соединить все русское общество в один кружок и сблизить русских с иностранцами. Отчужденность русских от иностранцев выражалась между прочим тем, что русские дамы обыкновенно выбирали себе кавалеров только из русских, обходя иностранцев, чем эти последние очень обижались. Некоторые, однако, из русских дам чрезвычайно были любезны и с иностранцами, мало чем уступали француженкам и немкам в обращении и светскости, а в некоторых отношениях имели даже над ними и преимущество.

         Понятно, что ассамблеи времен Петра не отличались тою утонченностью обстановки, которою, вскоре после него, например, уже при Анне Иоанновне, отличались собрания высшего круга. На Петровских ассамблеях пили лихо. Грубость нравов, однако, исчезала мало-помалу, чему в особенности способствовало присутствие дам в мужском обществе, и в царствование императрицы Елизаветы ассамблеи переродились в такие балы, которые мало чем уступали изящным Версальским собраниям.[104]

         Такого рода явления становились вразрез с прежними нравами и обычаями русских людей. Национальному началу, до того времени господствовавшему в русском обществе, был противопоставлен принцип космополитизма. Коренное изменение положения женщины должно было оказать сильное влияние на нравы и обычаи общества и даже на государственный строй. В последнем отношении довольно значительная доля успеха деятельности Петра, как наставника русских в приемах общежития, принадлежала Екатерине, которая оказалась необычайно способною поддерживать приличие, роскошь и пышность двора, придавать придворным празднествам некоторую прелесть и участвовать с достоинством при разных увеселениях Петра. В последнее время этого царствования при дворе происходили театральные представления, в которых участвовали племянницы государя; Екатерина имела в своем распоряжении полный оркестр. Иностранцы, как, например, Бассевич, Берггольц, герцог Лирийский, Вебер и пр., находили, что нравы и обычаи русского двора не отличались от приемов, господствовавших на западе.

         Для будущности России было важно появление уже при Петре значительного числа иностранных воспитателей и воспитательниц для дочерей и сыновей высших классов русского общества. Петр сам старался дать своим дочерям тщательное образование. В домах некоторых знатных фамилий, например, Трубецких, Черкасских и пр., явились французские гувернантки. Иностранцы хвалили русских за тщательность, с которою они заботились о детском воспитании. Новое поколение вырастало при совершенно иных и довольно благоприятных условиях. Не во всех отношениях, пожалуй, такое подражание иноземным обычаям было полезно и благотворно. Не без основания князь Щербатов в своем сочинении «О повреждении нравов» приписывает Петру важную долю в развитии в русском обществе склонности к чрезмерной роскоши, к разврату и пр. Однако эти явления не представляют собою доводов для отрицания пользы преобразовательной деятельности Петра вообще. Всякого рода эмансипация заключает в себе некоторую опасность употребления во зло новоприобретенной свободы. В конце концов, несмотря на многие неудобства светских приемов, господствовавших в образованном обществе Западной Европы, салонная утонченность, служившая образцом для русского общества, была менее опасною, чем замкнутость византийско-средневекового аскетизма, которая служила правилом до Петра. Сближение с Западною Европою в внешних формах «людскости» способствовало заимствованию у запада лучших идей прогресса, возникавших в Англии, Франции и Германии. И здесь, особенно женщины, оказались способными учиться у запада; женщинам же было предоставлено играть весьма важную роль во время десятилетий, следовавших за эпохою Петра. При императрице Елизавете употребление французского языка сделалось правилом при дворе и в высших слоях русского общества; при Екатерине II восторжествовали многие начала, проповедуемые в литературе просвещения Англии и Франции; Александр I воспитывался под надзором своей бабки, называвшей себя «ученицею Вольтера» и давшей ему в воспитатели швейцарца Лагарпа. Никто не станет отрицать, что исходною точкою всех этих явлений главным образом служит деятельность Петра-Преобразователя.[105]

Заглавный лист издания географии Петровского времени.

С подлинного заглавного листа.

Ассамблея при Петре Великом.

Гравюра Хельма в Штутгарте по картине профессора Хлебовского.

 



[1] Guerrier, Leibniz. Приложения, 131—132.

[2] Соловьев, XV, 86.

[3] Устрялов, II, 40.

[4] Соловьев, XVI, 2—3.

[5] О Сенате см. Соловьева, XVI, гл. I и III. Соч. Петровского о Сенате при Петре Великом, М. 1875 г. и пр.ы

[6] См. мою статью о путешествиях Петра 1711—18 гг. в «Русском Вестнике» CLII, 79.

[7] Guerrier, Leibniz, 181 и след. О записках Фика см. соч. Петровского, 39. О нем упомянуто и в соч. Фокеродта, 32.

[8] Соловьев, XVI, 186.

[9] См Пекарского, «Наука и лит.» II, 564. О всех этих учреждениях см. соч. Петровского, Градовского, Андреевского и пр.

[10] См. мое сочинение об Иване Посошкове, т. II, под заглавием «Мнения Посошкова», Москва 1879 г., 163 и след.; далее соч. Градовского, «Начала рус. гос. пр.», I, 41. Пахмана, — «Ист. кодификации», Спб., 1876 г. I, 244 и след.

[11] Соловьев, XVIII, 137.

[12] Соч. Посошкова, I, 87.

[13] П. С. З., № 4460.

[14] П. С. З., №№ 3290, 3298, 3608.

[15] Штелин, I, 48.

[16] Соч. Крижанича, I, III.

[17] Соловьев, XVIII, 163.

[18] Там же, XVI, 44.

[19] О войске см. соч. Брикса, «Gesch. d. russ. Heereseinrichtungen», Berlin, 1867. О флоте см. соч. Елагина, Веселого и пр.

[20] Соловьев, XV, 90, XVI, 14.

[21] Vockerodt, 117.

[22] Соловьев, XV, 95.

[23] Vockerodt, 118.

[24] Соловьев, XV, 382.

[25] Соч. Посошкова, I, 106.

[26] П. С. З. №№ 2707 и 2727.

[27] Перри, нем. изд., 300, 403. Strahlenberg, «Das nord- und östliche Theil von Europa und Asien», 238.

[28] П. С. З. № 4007.

[29] П. С. З. № 4345.

[30] Vockerodt, 73.

[31] Соловьев, XVI, 194.

[32] См. мое соч. о Посошкове, 91—93.

[33] См. статью Зобова в «Лесном Журнале» 1872 г., август.

[34] Шелгунов, «Ист. р. лесного законодательства», 57.

[35] Vockerodt, 85.

[36] См. мое соч. о Посошкове, I, 132—135.

[37] Weber, «Verändertes Russland., I, 222.

[38] Marperger, «Moscovitischer Kaufmann», Hamburg, 1728, 142.

[39] П. С. З. I, № 3464.

[40] О меркантилизме Петра см. соч. В. Штида, в «Russische Revue», IV, 193—246.

[41] Соловьев, XIV, 309, XV, 91.

[42] Там же, XVI, 210.

[43] Vockerodt, 70—73.

[44] Соловьев, XVIII, 164.

[45] Соловьев, XVIII, 164. Русские купцы в Стокгольме бранились, дрались между собою и пр.

[46] П. С. З. № 3708.

[47] Соловьев, XVIII, 178.

[48] Вероятно, здесь разумеется поход Миниха в Польшу в 1783 году. Vockerodt, 82, 87, 113.

[49] Беляев, «Крестьяне на Руси», 196.

[50] Беляев, 254—255.

[51] См., например, П. С. З. № 3294, 31.

[52] П. С. З. № 3770.

[53] Вебер, «Verändertes Russland», II, 174.

[54] Stuckenberg, «Beschreibung aller Kanäle», Petersburg, 1841, стр. 483. Wittenheim, Ueber Russlands Wasserverbindungen», Mitau und Leipzig 1842, 4 и 5.

[55] Соловьев, XVI, 208.

[56] Там же, XVI, 209.

[57] Wittenheim, 6.

[58] Зап. Миниха, сына фельдмаршала, 19—21. Штелин, анекдоты, II, 123.

[59] Горчаков, «Монастырский приказ», Спб., 1868.

[60] Соловьев, XVIII, 203—204.

[61] См. соч. Чистовича о Феофане Прокоповиче в «Сборнике статей р. отд. Ак. Наук», Спб., 1868, IV, 103, 109, 124, 127.

[62] Соловьев, XV, 125—126, XVI, 26—28. Пекарский «Наука и лит.», I, 378, 418—416.

[63] Пекарский, II, 4.

[64] См. Сол., XV, 119, XVI, 22, 239, 336, 358, и биографию Яворского, составленную Терновским в «Др. и Нов. России» 1879, сентябрь.

[65] Чистович, биогр. Феофана, 29.

[66] Чистович, 136 и след.

[67] Соловьев, XIV, 358.

[68] Соловьев, XVI, 326.

[69] П. С. З. № 3891 и 3925.

[70] П. С. З. № 2991 и 2996.

[71] Соловьев, XVI, 329.

[72] П. С. З. №№ 3183, 3232, 3784, 3854 пункт 13, 3870, 4009, 4113, 4519.

[73] Там же, № 4109.

[74] Там же, №№ 4153, 4467, 4596.

[75] Соловьев, XIV, 321.

[76] Там же, XV, 228.

[77] Guerrier, Leibniz, 99—104.

[78] Толстой, «Catholicisme romain en Russie» I, 159. Соч. Пирлинга «La Sorbonne et la Russie». Paris 1882.

[79] Соловьев, Приложения к XVII тому.

[80] Соловьев, XVI, 346. П. С. З. № 3356.

[81] Там же, XVIII, 217.

[82] Устрялов, III, 622 и 657.

[83] «Ob. Petrus en bon politique gehandelt раре».

[84] «Mit einer habilerent Clescée».

[85] Zeitgenöss, Besichte, 17.

[86] Guerrier, прилож. 207.

[87] Weber, Verändertes Russland, I, стр. 11.

[88] Соловьев, XIV, 357.

[89] Там же, XV, 99—100.

[90] Соловьев, XV, 397.

[91] Пекарский, «Ист. Ак. Наук» Спб., 1870, I, стр. XVIII и след.

[92] Соловьев, XVI, 15—16.

[93] Соловьев, XVI, 201, 307 и след., 321.

[94] Пекарский, «Наука и лит.» I, 133 и след.

[95] Там же, «Наука и лит.» 46 и след.

[96] Там же, «Наука и лит.» I, 48—54, Штелин, анекдоты, М. 1830. I, № 27.

[97] «Осьмнадцатый век», I, 505, IV, 265.

[98] Древние города и другие булгарско-татарские памятники в Казанской губернии, С. М. Шпилевского. Казань, 1878, стр. 239.

[99] Пекарский, «Ист. Акад. Наук», I, XXI.

[100] Рукоп. в библ. Акад. Наук.

[101] См. отзыв Фокеродта об Академии Наук в моей статье о записки Фокеродта в «Журнале Министерства Нар. Просв.» CLXXI, отд. 2, стр. 208 и след.

[102] Reimers, St.-Petersburg am Ende seines ersten Jahrhunderts. St.-Petersburg, 1805, два тома.

[103] См. мою статью «Zur geschichte der didaktischen Literatur in Russland im 18 Jahrhundert», в журнале «Russ. Revue» VIII, 272 и след.

[104] См. статью г. Карновича об ассамблеях в «Др. и Н. России» 1877. I, 77—84.

[105] См. соч. Иконникова, «Русская женщина в эпоху Петра Великого», Киев, 1876, и мое соч. «Die Frauenfrage in Russland im Zeitalter Peters des Grossen. Russ. Revue. XV, 97—130.