БОРИС БАШИЛОВ
МАСОНСТВО И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

“Другие (бесы, более возвышенные в мыслях),
Сидели поодаль на уединенной горе.
Громко между собой беседуя
О Промысле, о предвидении, о воле, о судьбе.
Они определяли, что есть судьба, свобода воли, предвидение,
И не могли наговориться, путаясь в сетях своих умственных построений.
Много они тогда наговорились о добре и зле,
О счастии, и конечном бедствии, о страсти
И об апатии, о славе, о позоре.
Все это было суемудрие и любомудрие ложное”!

Мильтон. “Потерянный рай”. (Перевод прозой).

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

I. РОССИЯ МОЖЕТ СВЕТИТЬ СОБСТВЕННЫМ СВЕТОМ
II. РОЛЬ ГОГОЛЯ В РАЗВИТИИ РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ.
III. БОРЬБА СЛАВЯНОФИЛОВ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ РУССКИХ САМОБЫТНЫХ ТРАДИЦИЙ
IV. ПОТОМКИ БРАТЬЕВ МИСТИЧЕСКОЙ ПЕТЛИ
V. ОРДЕН РЫЦАРЕЙ ЗЛОГО ДОБРА

 

I. РОССИЯ МОЖЕТ СВЕТИТЬ СОБСТВЕННЫМ СВЕТОМ

I

“Многие думают, — пишет бывший французский масон Копен-Альбанселли, — что страну можно покорить только силою оружия, это глубокая ошибка. Есть раны гораздо более чувствительнее, чем те, которые проливают народную кровь: это — раны, наносимые душе народной. Душа народа заключается в его традициях, в его вековых преданиях; эти традиции являются истинными источниками народной жизни”. “Как ищут деревья своими корнями плодородную почву, сплоченную из пластов давно упавших листьев, так и народ живет теми духовными устоями, которые создались от доблести, геройства, стремлений, страданий и надежд предшествовавших поколений. В этом заключается живительная сила, которую исчезнувшие поколения выработали для поколений грядущих...” “Поэтому, когда хотят убить душу народа, а, следовательно, убить и самый народ, стоит только разомкнуть живущее поколение с прошлым, т. е. изгладить из памяти народа его предания и заветы, внушить ему презрение и ненависть к его старине, подобно тому, как достаточно подрубить у дерева корни, дающие ему для питания растительный сок, чтобы умертвить его”.

Тютчев писал однажды “о страшной загадке, в силу которой, столько способностей и энергии, вложенных в нас, обречены судьбой никогда не выйти наружу и не быть употребленными в интересах нашего собственного и чужого счастья”. Тайна этой страшной загадки состоит в том, что органическое развитие русской Церкви, государственности и русской культуры было насильственно прервано революцией Петра I, которому подсказали этот путь масоны (см. гл. “Петр I и масоны” в кн. “Робеспьер на троне”).

Ибо Петр I, как злорадствует в “Социальных контрастах” Жан-Жак Руссо “затеял сотворить из своих подданных немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы сделать русских; он навсегда воспрепятствовал своим подданным стать тем, чем они могли быть, вбив им в головы то, чем они не были. Так иной французский наставник ведет своего воспитанника к тому, чтобы, блистая в детстве, оставался потом навсегда ничем”.

Известный английский богослов Пальмер в письме к Хомякову предрекал России трагическую судьбу в недалеком будущем: “...Наказания за общественные преступления и грехи бывают общественные и личные. Общественное наказание падает на нацию, общество или класс, или чин, или на само учреждение, иногда скоро, иногда после долгого промежутка, поражая и будущие поколения. Это общественное наказание часто падает, по-видимому, на правителя и потомков, которые лично невинны, возможно ДАЖЕ НЕ СОЗНАЮТ ВИНУ СВОИХ ПРЕДШЕСТВЕННИКОВ, как бы показывая различие между личными и общественными актами и между личным и общественными вознаграждениями и наказанием. Так в Англии вина тех Тюдоров, которые в XVI столетии восставали против Бога и Его Церкви и вовлекли целую нацию своим тираническим насилием в схизму и ересь, была наказана, позже в королях другой фамилии, против которых восстал народ, как раньше короли восстали против Бога: они были свергнуты и изгнаны, и один из них даже обезглавлен через последующее развитие той же ереси, которую они сначала навязали народу... Также во Франции честолюбие и гордость, с которой Людовик XIV вел войну и наносил обиды Церкви, и безнравственность регента и Людовика XV были наказаны в ближайшем поколении ужасами атеистической и смертоносной революции, в которой были обезглавлены или умерщвлены с еще большими мучениями невинный и добродетельный Людовик XVI, его королева, его сестра и его сын”.

“...Правительства, — пишет Пальмер, — которые однажды пошли на апостасию, нелегко идут обратно; они идут к разрушению”. Пойдет ли Россия к немецкому материализму и в конце концов к утрате самого имени христианства... или произойдет православная реакция? — спрашивает Пальмер. И возможна ли реакция? Хвост не может вести голову, а ГОЛОВА И ХРЕБЕТ У РОССИИ — НЕМЕЦКИЙ. Православная Церковь привязана к немецкому принципу светского верховенства, как хвост к хребту собаки. Хвост должен следовать за головой. Индивиды, хотя бы они сами, или их отцы, согрешили, могут покаяться, но история не знает примера нации, раз отступившей от более, высокого религиозного положения к низшему, чтобы она восстановила сама себя “СВОИМ ВНУТРЕННИМ УСИЛИЕМ ПОКАЯНИЯ” (Цитируется по тексту, приведенному в “Патриарх Никон”, М. Зызыкина, II, 327).

Путь религиозного возрождения народа, отступившего в лице своих правителей от религиозно-национальных традиций, как правильно указывает Пальмер, очень труден. Религиозно-национальное возрождение возможно только в случае — если представители церковной иерархии, или представители духовной элиты страны, сумеют понять и правильно формулировать основную задачу, без решения которой невозможно национальное возрождение, а правители страны положат их идеи в основу управления государством.

II

Переломная эпоха, в которую правил Николай I, наложила на него неизмеримо тяжелое бремя. Он правил, когда мировое масонство и руководящее им мировое еврейство, окончательно утвердили свое господство в Америке и Европе. Это была эпоха, в которую, по меткому выражению Гоголя, “диавол выступил уже без маски в мир”. “Когда “мир был в дороге, а не у пристани, даже и не на ночлеге, не на временной станции, или отдыхе”.

В это время “на развалинах старого мира”, села тревожная юность. В России это тревожное, родившееся во время наполеоновских войн, поколение избрало своими руководителями не Николая I, Пушкина, Гоголя, славянофилов, а духовных отпрысков русского вольтерьянства и масонства, декабристов, и своим путем — путь дальнейшего подражания Европе.

Николай I избрал более трудный путь: он решил восстановить Самодержавие в России и отказаться от традиций Петровской революции. “Вопрос еще, — сказал он однажды, — хорошо ли сделал Петр I, что отменил некоторые русские благочестивые обычаи. Не придется ли их восстановить?” Прежде всего необходимо было восстановить монархию. “За время от Петра I до Николая I у нас не было монархии. Если мы под монархией будем понимать, прежде всего, арбитраж во всяких внутринациональных трениях, — то мы согласимся с тем, что императрицы, попадавшие на трон на гвардейских штыках, никакими арбитрами быть не могли и основных функций монархии выполнять были не в состоянии. С русской точки зрения Екатерина II была чужеземной авантюристкой, пролезшей на трон путем муже- и цареубийства. Ей оставалось идти по течению этих штыков, дабы они не обратились против нее самой. Русские цари и в особенности царицы, от Петра I до Николая I включительно, были пленниками вооруженного шляхетства, и они не могли не делать того, что им это шляхетство приказывало” (И. Солоневич. Сборник статей. Шанхай 1942 год, стр. 48).

Ключевский называет этот период “дворяновластием”. Известный монархический теоретик Л. Тихомиров пишет про этот период в своем труде “Монархическая государственность”: “Нельзя обвинять монархию за то, что было сделано во время ее небытия”.

Николай I обладал ясным, трезвым умом, выдающейся энергией. Он был глубоко религиозный, высоко благородный человек, выше всего на свете ставивший благоденствие России. Французский дипломат, живший в Петербурге, писал, что “нельзя отрицать, что Николай обладал выдающимися чертами характера и питает лучшие намерения. В нем чувствуется справедливое сердце, благородная и возвышенная душа. Его пристрастие к справедливости и верность данному слову общеизвестны”. Когда маркиз де Кюстин сказал Николаю Первому:

— Государь, Вы останавливаете Россию на пути подражательства и Вы ее возвращаете ей самой.

Николай I ответил ему:

— Я люблю мою страну и я думаю, что я ее понял; я вас уверяю, что когда мне опостылевает вся суета наших дней, я стараюсь забыть о всей остальной Европе, чтобы погрузиться во внутренний мир России”.

— Чтобы вдохновиться из Вашего источника?

— Вот именно. Никто не более русский в сердце своем, чем я.

Николай I, действительно, вместе с Пушкиным и Гоголем, был по духу, одним из наиболее русских людей своей эпохи.

Идеалом русского правителя для Николая I был не Петр I, не Екатерина II, не оба эти “великие правители”, а самый христианский правитель Средневековой Руси, Владимир Мономах. Христианскую настроенность Николая I ярко показывает резолюция, которую он наложил на отчете министерства иностранных дел, составленном к 25-летию его царствования, перед тем, как передать отчет Наследнику: “Дай Бог, чтобы мне удалось тебе сдать Россию такою, какою я стремился ее оставить, сильной, самостоятельной и добродеющей: нам — добро, НИКОМУ — ЗЛО”.

Николай I не был ни тупым доктринером, ни реакционером, как изображают его обыкновенно представители интеллигенции и исполнявшие их политические заказы историки. Он искренне стремился к проведению широких преобразований, которые Пушкин определял, как “организацию контрреволюции революции Петра” (см. Б. Башилов. Враг масонов № 1, стр. 100-101).

“Меня очень мало знают, — сказал Николай I маркизу де Кюстин, — когда упрекают в моем честолюбии; не имея малейшего желания расширять нашу территорию, я хотел бы еще больше сплотить вокруг себя народы всей России. И лишь исключительно над нищетою и варварством я хотел бы одержать победы: улучшать жизненные условия русских гораздо достойнее, чем расширяться”.

III

Россия Петербургского периода являет собой отступление от народного идеала христианского государства — Святой Руси. Несоответствие социальной структуры крепостнической России идеалам Православия понимал Николай I, понимали это несоответствие и Гоголь, славянофилы Хомяков, К. Аксаков и ряд других выдающихся людей Николаевской эпохи.

“Христианин может быть рабом, — писал Хомяков, — но не может быть рабовладельцем”. К. Аксаков писал в записке о “Внутреннем состоянии России”: “Современное состояние России представляет внутренний разлад, прикрываемый бессовестной ложью”. Гоголь писал: “Лучше ли мы других народов, ближе ли по жизни к Христу, чем они?” и отвечал: “Нисколько не лучше, а в жизни еще неустроеннее и беспорядочнее всех. Хуже мы всех”. “Вот, что мы должны твердить всегда себе. Если бы я рассказал все, что я знаю, тогда помутились бы мысли ваши и вы подумали о том, куда бежать из России”.

Крепостная действительность способна была ужаснуть всякого, действительно нравственного человека, своим жутким несоответствием между истинами проповедуемыми Православием и реальными отношениями существовавшими между “христианами” помещиками и христианами же крепостными. Большинство помещиков исповедовало христианство, по меткому выражению Лескова, “лишь одними устами, а сердцем отстояло далече”, не было среди них того духа, “который приличествует обществу, носящему имя Христа”.

Николай I считал крепостное право институтом совершенно не христианским. Он “в разговоре с Пушкиным, по рассказу Смирновой, упрекал Бориса Годунова за прикрепление крестьян к земле, и Лейбница за то, что, совещаясь с Петром Великим относительно “Табеля о рангах”, немецкий ученый не указал ему на несправедливость крепостного права” (Кони. На жизненном пути).

В 1847 году он заявил смоленским помещикам: “...но я не понимаю, каким образом человек сделался вещью. Я не могу себе представить иначе, как хитростью и обманом с одной стороны и невежеством — с другой”. “Этому нужно положить конец”.

И. Бунаков-Фондаминский, раскаявшийся после революции эсер-террорист, принявший православие еврей, в статье опубликованной в “Сов. Записках” (XVIII) пишет: “Как и его старший брат, Николай I не любил дворян. Дворяне убили его отца. Дворяне подняли восстание в день его восшествия на престол. Кроме того, не все в крепостных отношениях между дворянами и крестьянами укладывалось в его государственное понимание... Крестьянское рабство в государственном сознании Николая I никак не укладывалось”. “Киселев (помощник Николая I) в своей земельной политике продолжил вековую традицию Российских Императоров” и Московских Царей. В борьбе за землю между беднотой и богатеями и те, и другие ВСЕГДА СТОЯЛИ ЗА БЕДНОТУ”. “Все работы велись в строгой тайне, о существовании некоторых комитетов никто не знал... По существу это был постоянный военный совет по борьбе с крепостным правом... Вражеская крепость должна быть взятой тихой сапой... без кровопролитий”. Таковы утверждения бывшего заклятого врага Самодержавия.

“Они знают, — сказал Николай I, объясняя причину любви к нему широких слоев крепостного крестьянства, выражения которой он видел всякий раз, когда путешествовал по России, — что не имеют другого защитника кроме меня”.

Николай I провел большинство черновой работы по подготовке отмены крепостного права. Проживи он несколько лет больше — крепостное право отменил бы он сам. Этого не надо никогда забывать. “Он провел огромную подготовительную работу, значимость которой начинают понимать и все больше оценивать специалисты, каждый в своей области”, — пишет проф. К. Зайцев в журнале “Согласие” (Лос-Анжелес, № 44). Через Канкрина он упорядочил финансы. Через Сперанского создал “Свод Законов”. Через Киселева он построил систему управления государственных крестьян. Это все были леса, для сооружения нового здания, вернее для капитального ремонта старого здания, на началах ликвидации крепостничества”. В том, что он не смог оставить Наследнику Россию такой, какой хотел, виноват не столько он, сколько окружавшие его и современное ему общество, про которое он имел право сказать то же, что сказал про современное ему общество Николай II: “Кругом измена, трусость и обман”.

Известный судебный деятель Кони, недолюбливавший Николая I, как и многие представители русской интеллигенции и русского либерализма, тем не менее пишет в “На жизненном пути”, что “Освобождение крестьян было, как известно, искренним желанием Николая I”. Но “Бюрократическая и законодательная рутина, опиравшаяся на УПОРНУЮ НЕПОДВИЖНОСТЬ ОБЩЕСТВА и на страхи, создаваемые “пугливым воображением”, ставили постоянные препятствия для решительных шагов Государя”.

В дневнике Государственного Секретаря Перетца приводятся слова, сказанные однажды Александром II Милютину: “Покойный отец очень любил Павла Дмитриевича (Киселева) и не раз был готов приступить к осуществлению заветной мысли его — освободить крестьян; но беда в том, что большая часть людей, окружавших батюшку, его пугала, обманывала” (стр. 20).

IV

“Он не готовился царствовать, — пишет проф. К. Зайцев, — но из него вырос Царь, равного которому не знает русская история. Николай I был живым воплощением русского Царя. Как его эпоха была золотым веком русской культуры, так и он сам оказался центральной фигурой русской истории. Трудно себе представить впечатление, которое производил Царь на всех, кто только с ним сталкивался лицом к лицу. Толпа падала на колени перед его властным окриком. Люди, ни в какой мере от него не зависящие, иностранцы, теряли самообладание и испытывали вообще трудно объяснимое, а для них и вовсе непонятное, по истине мистическое, чувство робости почтения. Мемуарная литература сохранила бесчисленное количество свидетельств такого рода (“Согласие” №4”, Лос-Анжелес).

Про Николая I можно сказать то же, что сказал Минье про Людовика XVI: “Он, может быть, единственный из государей, который, не имея никаких страстей, не имел и страсти к власти, и который соединял оба качества, характеризующие хороших королей: страх Божий и любовь к народу”.

Настоящий духовный облик Николая I вовсе не таков, каким его представляли, и до сих пор представляют, поверившие в созданные о нем русской интеллигенцией лживые мифы. Только теперь, после убийства русским масонами и интеллигентами русской монархии, они позволяют себе иногда вскользь, глухо говорить о том, что духовный облик Николая I был намеренно искажен. Так, масон В. Маклаков пишет в своих воспоминаниях, что от своих родных и знакомых, знавших лично Николая I, которых никак нельзя было назвать почитателями самодержавия, он никогда не слышал о нем отзывов, подобных отзывам Герцена. Маклаков признается, что, прочитав впервые клеветнические инсинуации Герцена, он не знал кому верить — Герцену, или родным и знакомым, совершенно иначе расценивавшим личность Николая I.

И чем дальше шло время, тем правдивый образ Николая I искажался все больше и больше. Ложь, постоянно и многократно повторяемая, со временем приобретает обличье правды. И тогда большинство “за ослушание истине — верят лжи и ослушанию” “Ибо тайна беззакония УЖЕ В ДЕЙСТВИИ, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды УДЕРЖИВАЮЩИЙ” (Вт. Пос. Ап. Павла Фес. 12, 7).

Николай I и был таким УДЕРЖИВАЮЩИМ. “Император Николай I, — пишет И. Ильин в “Наших задачах” (том II, 554), — удержал России на краю гибели и спас ее от нового “бессмысленного и беспощадного бунта”. Мало того, он дал русской интеллигенции срок, чтобы одуматься, приобрести национально-государственный смысл и вложиться в подготовленные им реформы Александра II. Но она не использовала эту возможность”.

Философ И. Ильин писал в “Наших Задачах” (т. II, стр. 554), что одно из важнейших призваний Государя и Династии состоит в том, чтобы иметь верную, творческую и устойчивую СОЦИАЛЬНУЮ, отнюдь несоциалистическую, идею, т. е. план ведения государственных дел в неуклонном направлении свободной духовности, справедливости и хозяйственной продуктивности. Государь, не имеющий творческой социальной идеи, будет править от случая к случаю, от наущения к наущению, а может быть, по отжившей и государственно вредной традиции, а может быть, от каприза к капризу. А между тем, он призван к своего рода СОЦИАЛЬНОМУ ЯСНОВИДЕНИЮ: его прозорливость и дальнозоркость должна верно видеть, что именно (и именно у его народа) может развязать творческие силы, подвигнуть его к хозяйственному и культурному расцвету и пробудить в нем волю к справедливости.

Для этого Государь призван стоять над всеми сословиями, классами и над всякими партиями: он должен быть свободен от заговорщиков, его выдвинувших, от легионов, его провозглашающих, от банкиров, его финансирующих и от мировой закулисы (т. е. масонов. — Б. Б.), пытающейся связать его государственную волю”.

Николай I был свободен от воли заговорщиков, потому что его выдвинули не заговорщики, не какой-нибудь из классов, а мужество и чувство долго перед Россией. Он стоял над всеми сословиями и классами России и был не сословным, а Народным Царем. Он не зависел ни от гвардии, ни от дворянства, ни от банкиров.

Но Николай I так же, как его предшественник, не понял всей важности восстановления духовной независимости Церкви, без чего не могло быть основного условия необходимого для возрождения идеи Третьего Рима. А только в идее Третьего Рима цари могли приобрести отвечающую стремлениям русской души “верную, творческую и устойчивую” религиозно-социальную идею, цель которой создание Святой Руси — подлинно христианского государства.

В статье “Роковая двуликость Императорской России” (сб. “Прав. Путь”, за 1957 г.) архим. Константин пишет, что величайший идеологический завет прошлого, что Россия должна стремиться стать Третьим Римом, Святой Русью, подлинным христианским государством “...намеренно забыт русскими историками”. “...Возьмем в руки курсы и учебники... С особой внимательностью будет изображено то, на чем есть печать личности в ее противостоянии общему укладу или хотя бы в обособлении от него. Исследователь любезно лобызает то, на чем находит печать духа, ему родственного, и под этим углом зрения воспринимает все прошлое — не в его целостности, ему уже чуждой. Только так можно объяснить, что за пределами его интереса осталось дело жизни митрополита Макария, как нечто официальное, безличное, казенное.

Идеологический стержень нашего прошлого оказался вынут и отброшен в сторону. Все внимание сосредоточено на частных явлениях, а московское “все”, воплотившееся в творении митрополита Макария, осталось вовсе без внимания. Это — пример не исключительный. Вся наша историческая наука проникнута стремлением уложить события в рамки западной историософии. Будем ли мы говорить о пионерах, Татищеве, Щербатове, Болтине, Карамзине, или корифеях последнего времени, Соловьеве, Ключевском, Платонове и их школах, найдем неизменное расхождение, если не полный разрыв, между сознанием историка и сознанием церковно-православным. Русское прошлое воспринимается не как самоценность, а как пройденный этап, поглощенный временем.

Вечное содержание, промыслительно заложенное в нашем прошлом, упраздняется. Не хранение этого вечного сокровища, задача вновь возникающих поколений, а создание новых ценностей, под углом зрения которых получает оценку прошлое”.

Архимандрит Константин верно указывает, что идейной основой русского подлинного консерватизма может быть только идея Третьего Рима. “Что такое — Историческая Россия? Это не просто государство. Это и не особый исторический мир. Это — национально-государственное образование, которое было промыслительно взращено для того, чтобы на его плечи могло быть возложено ответственнейшее послушание: стать Третьим Римом — и которое и стало им, в образе Московского Царства, принявшего наследие Византии. Что может значить понятие консерватизма применительно к такому национально-государственному образованию? Это не сохранение в неприкосновенности тех или иных свойств и начал, особенностей и обыкновений, которые стали традиционной принадлежностью государственной, общественной, народной, даже церковной жизни, ни в отдельности, ни под каким-либо собирательным знаком. ЭТО — СОБЛЮДЕНИЕ ВЕРНОСТИ СВОЕМУ ПРИЗВАНИЮ ТРЕТЬЕГО РИМА. Пред этой задачей относительными показаться могут самые “консервативные” установки, способные превратиться в начало революционное, противленческое, бунтарское, если они противопоставляются, как нечто абсолютное, основной задаче Российского Целого: быть и остаться Третьим Римом.

Совсем, конечно, не обязательно, чтобы именно под этим лозунгом творился этот “консерватизм”. Он может оставаться и никак не формулированным. Но именно он должен ОПРЕДЕЛИТЬ все поведение, и семьи, и общества, и государства — каждого отдельного элемента Российского Целого. Церковь не мыслится отдельно от государства, которое не мыслится, в свою очередь, раздельно от Царя, находящегося в таинственно-благодатной неотрывности от Церкви — и весь народ в целом обнимается началом служения Вере, в этом видя и задачу каждого отдельного человека, спасающего свою душу в этом святом общении и всего Русского Целого, милостью Божией превращенного в Православное Царство, хранящее веру во вселенной до Второго Пришествия Христова. Вот, что такое Историческая Россия”.

Против подобного определения, что должно быть идейной основой истинного русского консерватизма — возражать не приходится. Но приходится возразить против других, неточных формулировок автора. Упрек архим. Константина, который он адресует к русским историкам, что они отбросили в сторону “идеологический стержень нашего прошлого”, в первую очередь, должен быть обращен не к историкам Петербургского периода, а к иерархам Православной Церкви, которые вспоминали об идее Третьего Рима во все время этого периода не чаще, чем историки.

V

Допетровская Русь — не была, конечно, Святой Русью, Святая Русь — это только идеал, к которому стремилась допетровская Русь, которая не хотела быть ни прекрасной, ни богатой, ни сильной, а стремилась стать Святой Русью.

“Ни “Старая Англия”, ни “Прекрасная Франция”, ни “Ученая Германия”, ни “Благородная Испания” — никто из христианских наций не пленился самым существенным призывом церкви, ни более, ни менее как именно к святости, свойству Божественному. А вот неученая, бедная, смиренная, грустная северная страна не обольстилась, гордыми и тщеславными эпитетами и вдруг дерзнула претендовать, если хотите, на сверхгордый эпитет “святой”, посвятила себя сверхземному идеалу святости, отдала ему свое сердце. Психея нации захотела стать невестой Жениха Небесного, и этим выявила свое благородство и свое величие...” (“Владимирский сборник”, Белград).

“...русский человек ничего не знает выше христианства, да и представить не может. Он всю землю свою, всю общность, всю Россию назвал христианством, “крестьянством”. Вникните в православие: это вовсе не одна только церковность и обрядность, это живое чувство, обратившееся у народа нашего в одну из тех основных живых сил, без которых не живут нации” (Достоевский). Подобная оценка Достоевского не есть неумеренное преувеличение. Так же оценивают русский народ и европейские историки и философы, преодолевшие высокомерие европейского шовинизма. Французский историк Леруа Болье пишет:

“Русский народ должен быть поставлен первым среди многих истинно христианских народов. Он христианин не только по своим обрядам, по своей внешности, чему он придает такое большое значение: без форм нет и сущности; он христианин по своему нутру, по своему духу. Евангельское золото в Церкви. В русском народе кроется дух христианства, такой нежный, такой особый, какой не встречается в других народах Европы”.

Немец В. Шубарт пишет в “Европа и душа Востока”: “В противоположность прометеевскому человеку, русский обладает христианскими добродетелями в качестве постоянных национальных свойств. Русские были христианами еще до обращения в христианство”.

“Гармонический дух живет во всем древнейшем русском христианстве. Православная Церковь принципиально терпима. Она отрицает насильственное распространение своего учения и порабощение совести. Она меняет свое поведение только со времен Петра I, когда, подпав под главенство государства, она допустила ущемление им своих благородных принципов”.

Москва всегда смотрела на Константинополь, как на крепость Православия среди латинского и басурманского моря. И взятие Византии турками глубоко потрясло всех жителей Московской Руси. “...с самого покорения Константинополя, — пишет Достоевский в “Дневнике Писателя” (1877 г.), весь огромный христианский Восток невольно и вдруг обратил свой молящий взгляд на далекую Россию, только что вышедшую тогда из своего татарского рабства, и как бы предугадал в ней будущее ее могущество, свой будущий всеединящий центр себе во спасение. Россия же немедленно и не колеблясь приняла знамя Востока и поставила царьградского двуглавого орла выше своего древнего герба и тем как бы приняла обязательство перед всем православием; хранить его и все народы, его исповедующие, от конечной гибели. В то же время и весь русский народ совершенно подтвердил новое назначение России и царя своего в грядущих судьбах всего Восточного мира. С тех пор главное, излюбленное наименование царя своего народа твердо и неуклонно поставил и до сих пор видит в слове: “православный”, “Царь православный”. Назвав так царя своего, он как бы признал в наименовании этом и назначение его, — назначение охранителя, единителя, а когда прогремит веление Божие, — и освободителя православия и всего христианства, его исповедующего, от мусульманского и западного еретичества”.

Еще большее потрясение испытали жители Средневековой Руси, чем от известия от взятия Константинополя басурманами, при получении известия, что Константинопольский патриарх и епископы на восьмом соборе во Флоренции в 1439 году отступились от праотеческого православия и заключили унию с латинянами.

“С 1453 г. суд Божий над Вторым Римом стал уже ясен для всех простецов. Когда агарянская мерзость запустения стала на месте святе, и св. София превратилась в мечеть, а вселенский патриарх в раба султан, тогда мистическим центром мира стала Москва — Третий и последний Рим. Это страшная, дух захватывающая высота историософского созерцания и еще более страшная ответственность! Ряд московских публицистов высокого литературного достоинства, с вдохновением, возвышающемся до пророчества, с красноречием подлинно художественным не пишет, а поет ослепительные гимны русскому правоверию, Белому царю московскому и Белой пресветлой России. Пульс духовного волнения души русской возвышается до библейских высот.

Святая Русь оправдала свою претензию на деле. Она взяла на себя героическую ответственность — защитницы православия во всем мире, она стала в своих глазах мировой нацией, ибо Московская держава стала вдруг последней носительницей, броней и сосудом Царства Христова в истории — Римом Третьим, а Четвертому Риму уже не бывать... Так юная и смиренная душа народа — ученика в христианстве, в трагическом испуге за судьбы церкви, выросла в исполина. Так родилось великодержавное сознание русского народа и осмыслилась пред ним его последняя и вечная миссия. Тот, кто дерзнул, еще не сбросив с себя окончательно ига Орды, без школ и университетов, не сменив еще лаптей на сапоги, уже вместить духовное бремя и всемирную перспективу Рима, тот показал, себя по природе способным на великие, тот внутренне стал великим. Это преданность и верность русской души Православию — породили незабываемую, исторически необратимую русскую культурную великодержавность и ее своеобразие.

Отвержение Московской Русью флорентийской унии, по верной характеристике нашего историка С. М. Соловьева, “есть одно из тех великих решений, которые на многие века вперед определяют судьбу народов... Верность древнему благочестию, провозглашенная вел. кн. Василием Васильевичем, поддержала самостоятельность северо-восточной Руси в 1612 г., сделала невозможным вступление на московский престол польского королевича, повела к борьбе за веру в польских владениях, произвела соединение Малой России с Великой, условила падение Польши, могущество России и связь последней с единоверными народами Балканского полуострова” (“Владимирский сборник”).

Вот как вера в идею Третьего Рима выражалась у отца Петра I — Тишайшего Царя:

“Говорили, что на Св. Пасху (1656 г.) государь, христосуясь с греческими купцами, бывшими в Москве, сказал между прочим к ним:

“Хотите вы и ждете ли, чтобы я освободил вас из плена и выкупил?”. И когда они отвечали: “Как может быть иначе?, как нам не желать этого?” — он прибавил: “Так, — поэтому, когда вы возвратитесь в свою сторону, просите всех монахов и епископов молить Бога и совершать литургию за меня, чтоб их молитвами дана была мне мощь отрубить голову их врагу”. И, пролив при этом обильные слезы, он сказал потом, обратившись к вельможам: “Мое сердце сокрушается о порабощении этих бедных людей, которые стонут в руках врагов нашей веры. Бог призовет меня к отчету в день суда, если, имея возможность освободить их, я пренебрег этим. — Я не знаю, как долго будет продолжаться это дурное состояние государственных дел, но со времени моего отца и предшественников его, к нам не переставали приходить с жалобой на угнетение поработителей патриархи, епископы, монахи и простые бедняки, из которых ни один не приходил иначе, как только преследуемый суровой печалью и убегая от жестокости своих господ; и я боюсь вопросов, которые мне предложит Творец в тот день: и порешил в своем уме, если Богу угодно, что потрачу все свои войска и свою казну, пролью свою кровь до последней капли, но постараюсь освободить их”. На все это вельможи ответили ему: “Господи, даруй по желанию сердца твоего” (Московское государство при царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне, по запискам архидиакона Павла Алеппского. Соч. Ив. Оболенского. Киев, 1876 г. Стр. 90)

VI

Взяв в виде руководящего религиозно-политического идеала — идеал Святой Руси — русский народ выбрал один из самых трудно достижимых идеалов, этим, во многом, объясняется трагичность хода русской истории: реализовать этот идеал трудно, а отказаться от него, русские, по складу своей души, оформленной Православием не могут.

“Светскости, отчужденной от Церкви не знала Москва. Обособленного от Церкви на Москве ничего не найдешь, как ни шарь по самым потаенным закоулкам. Если что и оказалось как бы вне Церкви, то не в смысле действительной вне-церковности, а в плане церковно-окрашенной борьбы. Равнодушной к Церкви самобытности нельзя представить себе на фоне московской жизни”. (Архим. Константин. “Империя Росс. и Св. Русь”. Сб. “Прав. Русь” за 1958 г.).

Западничество Петра было бунтом против московского Православия. “То была драма — не только личная Петра: общенациональная, Европеизация с неотвратимостью рока легла на Россию. Не внешний облик меняла она русской жизни. Она колебала основы внутреннего мира, упраздняя сплошную целостность церковного сознания, которую, как благодатное свойство русского народа, в его позднем, но одновременно-всеобщем принятии христианства распознал перед лицом соблазна европейских ересей, св. Иосиф Волоцкий. Петровская Реформа ни от кого не требовала неверности Православию, но она отменяла всеобщую связанность русских людей церковным сознанием”. (Архим. Константин. “Роковая двуликость Имперской России”. “Прав. путь”, 1957 г.). “Трагедия Императорской России и заключалась в том, что утрачивала она, даже и оставаясь щитом Святой Руси — видеть ее истинную природу. Не отсюда ли разрыв традиций церковного искусства — буквально возникший с началом Петербургского периода? СВОЕЙ жизнью начинала жить Императорская Россия — СВОЕЙ продолжала жить Святая Русь”. (“Империя Россия и Святая Русь”, стр. 19).

Русская душа, в лучших своих чертах, оформлена и отшлифована Православием. Целостный, гармонический склад русской души — дело Православия. Православие — первое и последнее духовное увлечение русского народа. Поэтому судьба русского народа слита с судьбами Православия и вытекающей из него религиозно-национальной идеей о Святой Руси. Цветет Православие и питает своими живительными соками русскую жизнь и русскую культуру — цветет и русская культура. Никнет Православие, вскоре никнет и вянет и русская жизнь. Н. Лосский в книге “Достоевский и его христианское миропонимание” пишет: “Русский человек может совершать великие подвиги во имя Абсолютного идеала, но он может и глубоко пасть, если утратит его”. Между творческой силой русского и его поступками “не стоит, как ограничивающий и направляющий фактор, его эмпирический характер, не помогает устраивать жизнь легко в привычных формах, но зато и не стесняет свободы” (стр. 374). Безмерность, в которой так часто незаслуженно обвиняют русских, не есть постоянная, неизменная черта русского национального характера. Она проявляется только тогда, когда русский, в силу каких-либо причин, утратит веру в Абсолютный идеал, к которому тянется его душа, значительно более сложная и глубокая, чем душа европейца и американца. Только в этом случае русский человек нарушает меру и решает раз: “Нет ничего — тогда и не надо ничего”.

VII

Как обстояло дело с борьбой за возрождение идеи Третьего Рима в царствование Николая I?

Как, например, относился к задаче восстановления патриаршества самый выдающийся иерарх Николаевской эпохи Московский митр. Филарет? Для Филарета, как указывает митр. Антоний даже “не возникал вопрос о неканоничности высшего церковного управления в России и, хотя он по своему авторитету среди других русских иерархов, несомненно был первым из них, являясь как бы русским Патриархом, но он никогда не поднимал вопроса о необходимости восстановления патриаршества в России и о неканоничности Святейшего Синода”. (Еп. Никон. Жизнеоп. Блаж. Антония, т. II, стр. 114).

Не ставили перед Николаем I вопрос о необходимости восстановления духовной независимости Церкви и другие видные иерархи. Может быть и понимали необходимость восстановления, но вопрос этот не поднимали, не желая вступать в конфликт с Синодом, боясь пострадать за свои убеждения.

После того, как в первое десятилетие после учреждения синода большая часть епископов побывала в тюрьмах, были расстригаемы, биты кнутом и т.д. воля к сопротивлению у церковной иерархии была сломлена. “В истории Константинопольской Церкви, — свидетельствует Доброклонский в исследовании “Синодальный период”, — после турецкого завоевания, мы не находим ни одного периода такого разгрома епископов и такой бесцеремонности в отношении церковного имущества”.

Православная Церковь не против активного участия в строительстве мирской жизни в духе заветов Христа. Мы знаем и роль монастырей и роль Сергия Радонежского и других выдающихся деятелей Православия в деле строительства национального государства и русского общества в допетровское время и в деле защиты Руси в допетровское время. В произнесенной в Московской Духовной Академии речи в день 500-летнего юбилея Преподобного Сергия, Ключевский говорил, что имя Сергия Радонежского неразрывно связано с именами его современников — митрополита Алексия и св. Стефана. “Ни одно из этих имен нельзя произнести, не вспомнив двух остальных. Эта присноблаженная троица ярким созвездием блещет в нашем XIV в., делая его зарей политического и нравственного возрождения Русской земли”. “Все три св. мужа, подвизаясь каждый на своем поприще, делали одно общее дело, которое простиралось далеко за пределы церковной жизни и широко захватывало политическое положение всего народа. Это дело — укрепление Русского государства, над созиданием которого по-своему трудились московские князья XIV в.”. “Потому ведь и удалось московским князьям так успешно собрать в своих руках материальные, политические силы всего русского народа, что им дружно содействовали добровольно соединившиеся духовные его силы”.

Лишенная духовной самостоятельности Церковь перестает активно участвовать в развитии духовной и социальной жизни народа”. “...церковная реформа Петра была уничтожением ПРЕЖНИХ ЦЕРКОВНЫХ ОСНОВ РУССКОЙ ЖИЗНИ. После Петра православие перестало быть ОПРЕДЕЛЯЮЩЕЙ СТИХИЕЙ государственного строительства в России; оно продолжало существовать, определяло жизнь, жизнь масс народа, процветало в монастырях, скитах, давало святых, но оно уже не было той связывающей само государство стихией, которое отметало бы влияние любых философских систем, постепенно друг друга сменяющих”. “Все Петровское церковное законодательство есть разрушение основ церковной и царской власти, связанной не только догматами веры, но и вселенскими канонами Церкви. Таким образом, пример нарушения границ должного и допустимого для государства ДАН В РОССИИ ВПЕРВЫЕ не в XX столетии, а в XVII и ОСОБЕННО В НАЧАЛЕ XVIII и также не снизу, а сверху, опередив Францию во времени” (М. Зызыкин. Патриарх Никон).

“...насильственная противоканоническая реформа Петра, — говорил на Предсоборном Присутствии в 1906 году митр. Антоний, — обезличила и ЗАТМИЛА РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ НАРОДА, превратила духовенство в касту. Реформа эта, приведя русскую Церковь под господство государственного чиновника, лишила Церковь ПРИЛИЧЕСТВУЮЩЕГО ЕЙ ОДУШЕВЛЕНИЯ И ДЕРЗНОВЕНИЯ и положила начало отступления от благочестия во исполнение Божьего глагола: “Поражу пастыря и разойдутся овцы”.

Овцы разошлись после того, как СНАЧАЛА были поражены пастыри. Уже в первой трети XVIII века авторитет государства совершенно заслонил авторитет Церкви. Православная Церковь перестала быть определяющей стихией русской жизни. Церковная иерархия почти безропотно выполняла то, что ей приказывала светская власть. В ослабленной расколом церкви почти не было священнослужителей, готовых пойти, как старообрядцы, на муки и смерть, но не освящать авторитетом церкви возникшее на основе крепостной зависимости крепостное право мало чем отличавшееся от рабства.

VIII

“Если до царствования Николая I Церковь была объектом гонений со стороны государства, то в царствования его преследования Церкви прекращаются, но она по-прежнему находится в пленении у светской власти: перестает быть гонимой, но не становится духовно независимой. Количество церквей и монастырей увеличивается, проявляется большая забота по отношению к духовенству и его нуждам, но, основного, что только могло бы вывести Церковь из того глубокого кризиса, в котором она находилась — сделано не было. Патриаршество не было восстановлено.

В церковно-общественной жизни Филаретовской эпохи по определению митр. Антония “продолжалось протестантское влияние, внесенное в русскую церковную жизнь, церковной реформой Петра I, соединенное при этом с духом формализма. В богословско-научной и учебной области было непререкаемым авторитетом “Исповедание Петра Могилы”, находившееся под влиянием католических идей. Такое сочетание протестантских, католических и православных идей и создало тип Московского иерарха сановника (Митр. Филарета. — Б. Б.), надолго подчинившего своему влиянию церковную жизнь не только Москвы, но и всей России.

Благодаря такому направлению в деятельности высшей иерархии в России закреплялось то положение, при котором духовенство было одним из сословий, а Церковь одним из ведомств в государстве и притом ВЕДОМСТВОМ ВТОРОСТЕПЕННЫМ, ПОЧТИ НЕ ИМЕВШИМ ВЛИЯНИЯ НА НАПРАВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ, а священники становились ВТОРОСТЕПЕННЫМИ ЧИНОВНИКАМИ В ГОСУДАРСТВЕ.

Конечно, громадное большинство российских епископов были людьми безупречной жизни и высокого личного религиозного духа, но общая тенденция этой эпохи заключалась в проникновении их казенно-формальным духом. Среди низшего духовенства было большое число самоотверженных пастырей, но в своей духовной жизни они питались не столько влиянием своих архипастырей, сколько неисчерпаемым запасом церковно-народного духа” (Еп. Никон. Жизнеоп. Блаж. Антония, I, стр. 115).

После запрещения масонства Николаем I, во главе Синода не смогли быть уже более масоны и атеисты, как это было ранее, но поскольку Церковь по-прежнему управлялась назначенными царем чиновниками, она по-прежнему не обладала необходимой ей духовной свободой действий в религиозной сфере. Преследования кончаются, но духовное порабощение остается.

Процесс управления Православной Церковью с помощью чиновников, выбиравших членами Синода наиболее покладистых князей церкви, развивался в николаевскую эпоху все дальше, по линии дальнейшего попирания остатков духовной независимости Церкви.

До 1833 года, обер-прокурором был кн. П. С. Мещерский, занимавший эту должность с 1817 года и бывший в эпоху активного наступления русского и мирового масонства на Православие правой рукой министра Духовных дел и Народного Просвещения кн. А. Н. Голицына, которому он, как обер-прокурор подчинялся.

После кн. Мещерского обер-прокурором стал С. Д. Нечаев. Автор книги “Император Николай I — Православный Царь”. Н. Тальберг пишет: “При нем усилилось значение занимавшейся им должности”. После Нечаева обер-прокурором был назначен воспитанник иезуитов... гусарский полковник Протасов. Протасов стал командовать Церковью, как подчиненной ему воинской частью”. “Сказалась и прежняя его служба, — отмечает Тальберг. — ...Им еще более усилено было значение обер-прокурора и налажен административный аппарат Синода”. Протасов был рационалист, поклонник Запада.

За туманными намеками Тальберга скрывается трагедия усиливающегося административного нажима на Православную Церковь в эпоху, КОГДА ОКОНЧАТЕЛЬНО РЕШАЛАСЬ СУДЬБА ПРАВОСЛАВИЯ И ПЛЕНИВШЕЙ ЕГО СВЕТСКОЙ ВЛАСТИ. Ведь годы царствования Николая I, когда еще не окреп духовный отпрыск запрещенного масонства, только что возникший Орден Р. И. — были последними годами, когда Православная Церковь в случае восстановления патриаршества, может быть, смогла бы еще вернуть свою былую духовную силу и свое влияние на народ.

IX

“Несмотря на провозглашение лозунга “Православие, Самодержавие, Народность” в царствование Николая I, — как указывает митр. Антоний, — “церковная жизнь подвергалась все большему порабощению со стороны государства и такое направление жизни последнего подчеркивалось и во внешних символах правительственных действий. Здание Синода было переведено в другое помещение, рядом с совершенно одинаковым зданием Сената”. “...В синодальном зале было поставлено председательское царское кресло. Но еще более унижающий характер имели в этом зале два больших портрета, остававшиеся там до последних дней. Первый — портрет Петра I, указывающего рукою на книгу Регламента со словами: “Для сего постановили мы учредить такую коллегию”, и проч. (Слова кощунственные в отношении Богоучрежденной церковной власти). Левою рукою император грозил заседанию Синода. Наверно во всей Империи нет учреждения, в коем был бы изображен Государь, с угрожающим этому учреждению жестом. Впрочем, дело, конечно, не в символах, а в том, что в это время, а также в следующее царствование, церковная иерархия и церковная жизнь были явлением не покровительствуемым государством, а разве только терпимым с неудовольствием”.

“Мы хотим сказать, — писал в одной из статей митр. Антоний, — что отношение правительства к Церкви с 18-го и 19-го веков было не столько покровительственное, сколько подозрительное, враждебное”. Покровительствовался только известный минимум религиозности, необходимой для сохранения воинами присяги и нравственного благополучия в общественной жизни” (См. “Епископ Никон”. Т. I, стр. 53). “На всякое сильное проявление православного религиозного чувства, — пишет он в другой статье, — в народе и в духовенстве взирали с такою же враждебной опасливостью, как в Регламенте Петра Великого. И в этом трогательно объединились и правительство, и школа, и общество и притом в одинаковой степени общество КОНСЕРВАТИВНОЕ и ОППОЗИЦИОННОЕ”.

Таков был трагический результат того, что в течение 150 лет Православная Церковь жила и действовала согласно неправославного по духу своему Духовного Регламента Петра I. Ибо этот Регламент, как пишет современный богослов, “лишал духовенство первенствующего положения в государстве и делал церковь уже не указательницей идеалов, которые призвано воспринимать и осуществлять государство, а просто одним из учреждений, департаментом полиции нравов”. Церковь уже — не сила нравственно-воспитательная, а учреждение, в котором физическое принуждение возводится в систему. Сама проповедь церковная из живого слова превращается в сухую мораль, регламентированную правительством до мелочей, и Церковь лишается положения свободной воспитательницы народа, свободно отзывающейся на все явления жизни” (М. Зызыкин. Патриарх Никон).

Пламя Православия тихо горело только в “тиши монастырей, и особенно в лице “старцев”, к которым прибегали для поучения и утешения тысячи людей из всех слоев русского народа. Художественное изображение того, как действует “старец”, известно всему миру из романа Достоевского “Братья Карамазовы”, где дан образ старца Зосимы” (Н. О. Лосский. Характер русского народа, стр. 19). “Православие блюлось верующим, но чуждым научной формулировке своей веры народом, в монастырях с учениками Паисия Величковского, в Саровской Пустыни, одним словом там, где истинам веры научились не в богословской школе, а в творениях св.. Отцов и в православном быте” (Прот. Граббе, “А. С. Хомяков и его богословские взгляды”, “Прав. Путь”, 1954 г., стр. 3).

Упадок Православия в его целом, порождал опасные явления: если высшее и низшее духовенство коснело, по определению митр. Антония “в традициях латинской школы и теоретической богословской схоластики” то “народ отстранялся все далее и далее от церковной книги и от церковного клироса, и, что еще печальнее, остался одиноким в своем религиозном быту, в своих постах, богомолениях, паломничестве. Духовенство делалось все ученее, все культурнее, а народ все невежественнее и менее освоенным с православной дисциплиной”.

* * *

Преследования старообрядчества продолжаются и в царствование Николая I. А старообрядцы являлись в это время духовно наиболее стойкой частью русского народа. Еще в 1866 году большой знаток старообрядчества Мельников-Печерский писал министру внутренних дел: “Главный оплот будущего России все-таки вижу в старообрядцах. А восстановление русского духа, старобытной нашей жизни все-таки произойдет от образованных старообрядцев, которые тогда не раскольники будут”. Преследование же старообрядцев, разорение их скитов настраивало их враждебно к правительству. В отчете Ш отделения за 1839 г. Николаю I есть, например, следующая фраза “и в последние годы преследования раскольников вооружило их и против правительства так, что их скиты сделались центром этого зла (осуждения крепостного права. — Б. Б.). Там наиболее пророчеств и толков, основанных на священном писании”.

II. РОЛЬ ГОГОЛЯ В РАЗВИТИИ РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ.

I

Ход идейного развития образованного общества в царствование Николая I двигался в направлении раскола общества на два идейно непримиримых лагеря. Николаевская эпоха — эпоха упорной беспрерывной идеологической борьбы между сторонниками восстановления исконных русских традиций и членами возникшего Ордена Русской Интеллигенции. ЭТО ЭПОХА ТРЕТЬЕГО И ОКОНЧАТЕЛЬНОГО РАСКОЛА РУССКОГО ОБРАЗОВАННОГО ОБЩЕСТВА. Это — эпоха напряженной политической и идеологической борьбы, Николая I и его немногих единомышленников с непримиримыми врагами Православия, Самодержавия и русской самобытной культуры и ее самобытных политических, религиозных и социальных традиций — с масонами и их духовными учениками внутри России и вне ее.

В этой борьбе победить должны были представители того лагеря, в ряды которого вольется большинство жертвенно настроенной молодежи, готовой во имя исповедуемых ею идеалов на любые жертвы во имя блага России. Главных, определявших судьбу России, решения могло быть два. Первое — если бы в исковерканной духовным подражанием Европе России, сторонникам самобытного развития, удалось бы создать Орден Борцов за Святую Русь и вовлечь в ряды его большинство политически активной идеалистически настроенной молодежи. Этот орден, конечно, не должен был бы носить столь высокопарное название, высокопарность не в русском духе, он мог бы носить какое угодно название, но он должен был стать подлинным национально-консервативным слоем, который был разгромлен Петром I и без восстановления которого не могла быть правильно решена задача национального возрождения. Второе решение — вовлечение идеалистически настроенной, политически активной молодежи, идейными выкормышами русского вольтерьянства, в Орден Борцов против Православия и Самодержавия.

“Где же тот, — писал Гоголь во второй части “Мертвых душ”, — кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: ВПЕРЕД? Кто, зная все силы и свойства и глубину нашей природы, одним чародейным мановением мог бы устремить на высокую жизнь? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но века проходят за веками, позорной ленью и безумной деятельностью незрелого юноши объемлется... и не дается Богом муж, умеющий произносить его...”

Нет, уже в эпоху Николая I был тот, кто в огненных словах сказал на русском языке, что наступили последние сроки борьбы за будущее России, что ждать больше нельзя, что все кому дорога судьба России должны вступить в Орден Борцов за Святую Русь. Гоголь, также как и славянофилы, с которыми он был идейно близок, сказал почти все, что было необходимо в основном знать для желающих вступить в Орден Борцов за Святую Русь.

Смерть Пушкина затруднила борьбу за национальное возрождение, но тем не менее борьба продолжалась. Выдающимся борцом за русское мировоззрение был Н. В. Гоголь. Гоголь не только гениальный писатель, творческие устремления которого совершенно лживо, в своих политических целях истолкованы идеологами Ордена Р. И., но и выдающийся религиозный мыслитель. Но это замалчивается до сих пор, как замалчивается, что Пушкин является выдающимся политическим мыслителем национального направления. Вот, где истинные причины плохо скрытой, а иногда и не скрываемой ненависти к Пушкину и Гоголю со стороны доживающих свои последние презренные дни членов Ордена Русской Интеллигенции.

Гоголь так же, как и зрелый Пушкин, отрицательно относился и к заговору декабристов и к масонам. Во второй части “Мертвых душ”, описывая приезд Чичикова к Тентетникову, Гоголь писал: “Андрей Иванович струсил. Он принял его за чиновника от правительства. Надобно сказать, что в молодости своей он было замешался в одно неразумное дело. Два философа из гусар, начитавшиеся всяких брошюр, да не докончивший учебного курса эстетик, да промотавшийся игрок затеяли какое-то филантропическое общество под верховным распоряжением старого плута и масона и тоже карточного игрока, но красноречивейшего человека. Общество было устроено с обширною целью — доставить прочное счастие всему человечеству, от берегов Темзы до Камчатки”.

Члены Ордена Р. И., используя жульническим образом литературное наследство Гоголя в своих политических целях, до наших дней сохранили черную ненависть к Гоголю, как мыслителю. Член Ордена наших дней Н. Валентинов пишет, например, в статье “Европейцы и русские поля” (“Новое русское слово”, август 1957 г.)

“Но я вступаю на Никитский бульвар и иду мимо дома с мемориальной доской: здесь жил и скончался Гоголь. Вот уж поистине черная противоположность светлому Пушкину. Как бы мы ни ценили его “Мертвые Души”, нельзя забыть отвратительную книгу “Выбранные места из переписки с друзьями”. В ней до конца выговариваются идеи, инспирировавшие “Мертвые Души”, все помыслы его последних лет. Эта книга дышит черносотенным, “стрелецким” антиевропеизмом, тупым ультранационализмом и реакцией. Гоголь желал превратить всю Россию в деспотически организованный и управляемый монастырь. Для него церковь и духовенство — орудия для управления крестьянством, которому нужно разными способами вбивать мысль беспрекословно подчиняться помещикам, как власти данной Богом.

Отвратительны его советы не учить мужика грамоте, так как, одолев ее, он начнет читать “пустые книжки европейских человеколюбцев”. Отвратительно вообще его презрение к Европе, его убеждение, что нам русским там нечему учиться, ибо не пройдет и десяток лет и Европа придет к нам “не за покупкой пеньки и сала, а за покупкой мудрости, которую не продают больше на европейских рынках”. Многие страницы из “Переписки с друзьями” без краски стыда читать невозможно”.

А масон М. Алданов, обеляя в книге “Загадка Толстого” Л. Толстого, идет по следам Белинского и обвиняет Пушкина и Гоголя в рассчитанном пресмыкательстве перед Николаем I. В душонках русских европейцев не может зародиться мысль, что можно быть преданным царю без всяких задних мыслей.

В. Белинский писал Боткину, что “Выбранные места”, — это “артистически рассчитанная подлость”, что Гоголь “Это Тайлеран, кардинал Фош, который всю жизнь обманывал Бога, а при смерти надул сатану”. А еще раньше, писал насчет “Рима” в 1842 году тому же Боткину: “Страшно подумать о Гоголе: ведь во всем, что ни писал — одна натура, как в животном. Невежество абсолютное. Что наблевал о Париже-то”.

После появления “Выбранных мест из переписки с друзьями”, Белинский упрекал Гоголя, что он написал эту книгу с единственной целью подслужиться к Царской семье.

Отказывая Гоголю в уме, Белинский не постеснялся написать, что “некоторые остановились было на мысли, что ваша книга есть плод умственного расстройства, близкого к положительному сумасшествию (хорош стиль, неправда ли!? — Б. Б.), но они скоро отступились от такого заключения — ясно, книга писана не день, не неделю, не месяц, а может быть год, два или три; в ней есть связь, сквозь небрежное изложение проглядывает обдуманность, и гимн властям предержащим хорошо устраивает земное положение набожного автора. Вот почему в Петербурге разошелся слух, будто вы написали эту книгу с целью попасть в наставники к сыну Наследника”.

Прием клеветы, — это типичный прием революционных кругов. Не брезгует им и Белинский. Революционная пропаганда в России всегда была связана не только с определенным кругом идей, но и с определенным кругом методов пропаганды этих идей.

А главный из этих методов — клевета, во всем, и во всех возможных видах. По этому масонско-интеллигентскому методу действует и масон Алданов, пишет книгу о Толстом, а лягает своими масонскими копытами Пушкина и Гоголя. “Пушкин, — пишет Алданов, — мог написать “Стансы”, когда кости повешенных декабристов еще не истлели в могиле; одобряя закрытие “Московского Телеграфа”, ибо “мудрено с большой наглостью проповедовать якобинизм перед носом правительства”; после пяти лет “славы и добра” написал “Клеветникам России” и в то же время корил Мицкевича политиканством. Он брал денежные подарки от правительства Николая I, просил об увеличении этих “ссуд”, прекрасно зная, какой ценой они достаются”.

Нужно быть очень подлым человеком, чтобы приписать Пушкину то, что приписывает ему Алданов. А про Гоголя эта иудейско-масонская “гордость” русской эмиграции клевещет уже совсем без стеснений. “Гоголь, — пишет он, — жил в настоящем смысле слова подачками правительства, ходатайствуя о них через Третье отделение” (стр. 107-108).

II

“Замечательно, — пишет проф. Андреев в статье “Религиозное лицо Гоголя”, — что при виде общественно-политических недостатков, Гоголь ни на минуту не склоняется к революционным настроениям, а намеревается личным участием в общественной и государственной жизни страны — содействовать искоренению этих недостатков”.

Один из умнейших людей Николаевской эпохи, после Пушкина — Ф. Тютчев подчеркивал, что “РЕВОЛЮЦИЯ ПРЕЖДЕ ВСЕГО — ВРАГ ХРИСТИАНСТВА. АНТИХРИСТИАНСКОЕ НАСТРОЕНИЕ ЕСТЬ ДУША РЕВОЛЮЦИИ”. Прекрасно понимал антихристианскую настроенность души революции и Гоголь. “Время настанет сумасшедшее, — пишет Гоголь Жуковскому. — Человечество нынешнего века свихнуло с пути только от того, что вообразило, будто нужно работать для себя, а не для Бога”. Гоголь ясно понимал, что темные силы не отказались от своих целей и, что, они во всех странах Европы ведут тайную упорную борьбу против христианства и монархий. Гоголь ясно понимал, что судьба христианства и европейских монархий решается в современную ему эпоху.

Человек XIX столетия, несмотря на кровавый опыт Французской революции, не смирился, а еще более возгордился своим умом. А эта гордость, — по мнению Гоголя, — может принести только еще более страшные плоды. “Гордость ума, с тревогой констатирует Гоголь в статье “Светлое Воскресенье”, — никогда еще не возрастала она до такой силы, как в девятнадцатом столетии”.

Белинский, возлагавший все надежды на европейскую культуру, на силу разума, на социализм, не видел то, что видел Гоголь, писавший в статье “Светлое Воскресение”, что человечество влюбилось в ум свой. “...Но есть страшное препятствие (воспраздновать нынешнему веку светлый праздник), — имя ему — гордость. Обрадовавшись тому, что стало во много лучше своих предков, человечество нынешнего века влюбилось в чистоту и красоту свою”. Но особенно сильна ныне гордость ума. “Ум для современного человечества — святыня: во всем усомнится он — в сердце человека, которого несколько лет знал, в правде, в Боге усомнится — но не усомнится в своем уме”.

Гоголь сильно и остро предвидел то, о чем позже с такой силой писал Достоевский: “Страшны разрушительные действия страстей человеческого ума, получивших свое воплощение в увлечении социализмом — то есть в социальном утопизме”. Для Гоголя, как для подлинного русского философа: “...Ум не есть высшая в нас способность. Его должность не больше как полицейская. Он может только привести в порядок и расставить по местам то, что у нас уже есть”. “...Разум есть несравненно высшая способность, но она приобретается не иначе, как победа над страстями...” “Но и разум не дает полной возможности человеку стремиться вперед, есть высшая еще способность, имя ей — мудрость, и ее может дать нам один Христос”.

“Уже ссоры и брани начались не за какие-нибудь существенные права, не из-за личных ненавистей — нет, не чувственные страсти, но страсти ума начались: уже враждуют лично из несходства мнений, из-за противоречия в мире мысленном. Уже образовались целые партии, друг друга не видевшие, никаких личных сношений не имеющие — и уже друг друга ненавидящие. Поразительно: в то время, когда уже было начали думать люди, что образованием выгнали злобу из мира, злоба другою дорогою, с другого конца входит в мир — дорогою ума, и на крыльях журнальных листов, как всепогубляющая саранча, нападает на сердца людей повсюду. Уже и самого ума почти не слышно. Уже и умные люди начинают говорить, хоть против собственного своего убеждения, из-за того только, чтобы не уступить противной партии, за того только, что гордость не позволяет сознаться перед всеми в ошибке, уже одна чистая злоба воцарилась на место ума”.

“Что значит, что уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божий Помазанники остались в стороне. Люди темные, никому неизвестные, не имеющие мыслей и чистосердечных убеждений, правят мнениями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его неуважающего человека. Что значат все незаконные эти законы, которые видимо, в виду всех, чертит исходящая снизу нечистая сила — и мир видит весь, и, как очарованный не смеет шевельнуться. Что за страшная насмешка над человечеством”. “И не одного дня не хочет привести (в духе святого праздника) человек девятнадцатого века”. “И не понятной тоскою уже загорелась земля; черствее и черствее становится жизнь; все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду у всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила повсюду. Боже. Пусто и страшно становится в Твоем мире”.

“Исчезло даже и то наружное добродушное выражение простых веков, которое давало вид, как будто бы человек был ближе к человеку. Гордый ум девятнадцатого столетия истребил его. Диавол выступил уже без маски в мир”.

Ощущение “холода в пустыне” — таково было основное впечатление Гоголя от родившей социализм и марксизм Европы.

III

“Всякому обществу, чтобы держаться и жить, — писал Достоевский, — надо кого-нибудь и что-нибудь уважать непременно, и, главное, всем обществом, а не то, чтобы каждому, как он хочет про себя”. (Дневник Писателя за 1876 г.)

“И в Московской Руси во всех церквах молились: “Боже, утверди Боже, чтобы мы всегда едины были”.

В послепетровской России все начали молиться разным богам, кто Христу, кто Вольтеру, кто Руссо, кто Гегелю, кто Марксу. Все члены Ордена Р. И. молились своим идолам-идеям: “Мы отдадим свои жизни, но сделайте так, чтобы все русские были не едины, ибо только всеобщая рознь дарует победу нам”.

Распад религиозного сознания в высших и образованных слоях общества в Николаевскую эпоху выражался в усиленном дроблении его на взаимооталкивающиеся группировки. Гоголь заметил начало того процесса, завершение которого мы видим в эмиграции”. “Среди России, — пишет Гоголь в “Авторской исповеди”, — я почти не увидел России. Все люди, с которыми я встречался, большею частью любили поговорить о том, что делается в Европе, а не в России. Я узнавал только то, что делается в английском клубе, да кое-что из того, что я и сам уже знал... Я заметил, что почти у всякого образовалась в голове СВОЯ СОБСТВЕННАЯ РОССИЯ, и оттого бесконечные споры”.

В обществе сорванном насильственно с свойственных его духу органических путей политического, религиозного и социального развития, возможны парадоксы любого рода. Всякого рода парадоксами была богата и умственная жизнь оторвавшегося от народных традиций высшего русского общества. Одним из таких парадоксов является отношение представителей европеизировавшихся слоев крепостников к Православию. Принудив с помощью насилий и высшее и низшее духовенство убеждать закрепощенные слои народа, что крепостнические порядки не противоречат духу учения Христа, денационализировавшиеся слои крепостников сами же стали презирать униженную официальную Церковь и ее лишенное свободы действий духовенство, пришли к “убеждению”, что нет возможности соединения прогрессивных убеждений с Православием. И придя к этому дикому убеждению, стали искать более “прогрессивных” форм религии в разных формах масонства, разных видах сектантства или католичества. Где угодно, и как угодно, — только не в Православии.

“Хотя я еще не стар, — писал Хомяков английскому богослову Пальмеру, — но помню время, когда в обществе оно (Православие. — Б. Б.) было предметом глумления и явного презрения. Я был воспитан в благочестивой семье и никогда не стыдился строгого соблюдения обрядов: это навлекало на меня название лицемера, то подозрение в тайной приверженности к латинской церкви: в то время НИКТО НЕ ДОПУСКАЛ ВОЗМОЖНОСТИ СОЕДИНЕНИЯ ПРОГРЕССИВНЫХ УБЕЖДЕНИЙ С ПРАВОСЛАВИЕМ” (Хомяков Соч. II, 353).

Возникновение взгляда о невозможности соединения Православия с прогрессивностью убеждений — является роковым моментом в истории развития русского образованного общества, а так же и в истории Православия. Одной из основных причин обвала русской государственности было именно то, что во времена юности Хомякова и позже, значительные круги русского образованного общества были убеждены в невозможности сочетать прогрессивные убеждения с верностью Православию. Подобный взгляд вызвал падение религиозности в высших слоях крепостников. Когда А. Хомякова с братом “привезли в Петербург, то мальчикам показалось, что их привезли в языческий город, что здесь их заставят переменить веру, и они твердо решили скорее перетерпеть мучения, но не подчиниться чужой вере”.

Многие из владельцев “крещенной собственности” не шли дальше равнодушного исполнения обрядов, а некоторые просто презирали религию своих “рабов”. Вера их мало чем отличалась от “веры” матери И. С. Тургенева. Б. Зайцев пишет в “Жизни Тургенева”, что мать его “считала себя верующей, но к религии относилась странно. Православие для нее какая-то мужицкая вера, на нее и, особенно, на ее служителей она смотрела свысока, вроде как на русскую литературу. Молитвы в Спасском произносились по-французски. Воспитанница читала ежедневно по главе “Imitation de Jesus Christ... (стр. 14)” ...в Светлое Воскресенье 1846 года Варвара Петровна проснулась крайне раздраженная. В церкви звонили — она отлично знала, что на Пасху всегда бывает радостный звон. Но велела позвать “министра”.

— Это что за звон?

— Святая Неделя! Праздник!

— Какой? У меня бы спросили, какая у меня на душе святая неделя. Я больна, огорчена, эти колокола меня беспокоят. Сейчас велеть перестать...

И колокола умолкли — весь пасхальный парад в доме, праздничный стол, куличи, пасхи — все отменено, вместо праздника приказано быть будням, и сама Варвара Петровна три дня провела в комнате с закрытыми ставнями. Их открыли только в четверг. Пасхи в том году просто не было. Зато еще в другой раз она отменила церковный устав об исповеди: приказала оробевшему священнику исповедовать себя публично, при народе”.

И сколько таких Варвар Петровен обоего пола обитало и раньше, и в царствование Николая I на крепостной Руси? Русские архивы и русская мемуарная литература изобилуют фактами возмутительного отношения крепостников к Православию, православным обрядам и православному духовенству.

Уже в царствование Николая I, всего за восемь лет, до отмены крепостного права, отдельные помещики не боялись травить, собаками осмелившегося противоречить им дьякона (См. очерк “Псовая охота” С. Терпигорева опубликованном в томе VIII “Русс. Бог-ство” за 1883 год).

IV

Гоголь зачислен Белинским в основатели русского реализма. Белинский признавался, что, когда он прочел в первый раз юношеские произведения Гоголя “Арабески”, то не понял их. “Они были тогда для меня слишком просты, а, потому, и недоступно высоки”. “Слишком просты”, а, потому, и “недоступно высоки” оказались для Белинского, и для критиков его школы, и все остальные произведения Гоголя. Истинный философско-мистический смысл их остался непонятным. Гоголь был не реалистом, не сатириком, а мистиком, все литературные образы которого — глубокие символы.

Идейное содержание творчества Гоголя неизмеримо глубже, чем то, каковое приписал ему, не понявший его истинный мистически-философский смысл Белинский, и, следовавшие за ним, критики из лагеря интеллигенции.

Философские рассказы Гоголя предваряют появление философских романов Достоевского. “...В русской литературе, — указывает Л. Шестов в “Преодоление самоочевидностей”, — Достоевский не стоит одиноко. Впереди его и даже над ним должен быть поставлен Гоголь”. “Не в одной России, а во всем мире увидел Гоголь бесчисленное множество “мертвых душ”. “Но Гоголь не о России говорил, — пишет Л. Шестов, — ему весь мир представлялся завороженным царством. Достоевский понимал это: “изображая Гоголя, — писал он, — давят ум непосильными вопросами”. Там, где для Белинского и белинских был “реализм” и “сатира” там, для Достоевского, понимавшего истинный смысл гоголевских образов — была глубокая мистика и философия, которая давила ум, даже Достоевского, — “непосильными вопросами”.

Русская интеллигенция истолковала творчество Гоголя самым примитивным образом, в духе выгодном для политических целей Ордена Р. И.: “Мертвые души”, “Ревизор” и другие произведения — это, де, точное изображение Николаевской России — и ничего больше. Но Л. Шестов правильно отмечает, что “Скучно жить на свете, господа!” — этот страшный вопль, который как бы против воли вырвался из души Гоголя, не к России относится. Не потому “скучно”, что на свете больше, чем хотелось Чичиковых, Ноздревых и Собакевичей. Для Гоголя Чичиковы и Ноздревы были не “они”, не другие, которых нужно было “поднять” до себя. Он сам сказал нам — и это не лицемерное смирение, а ужасающая правда — что не других, а себя самого описывал и осмеивал он в героях “Ревизора” и “Мертвых душ”. Книги Гоголя до тех пор останутся для людей запечатанными семью печатями, пока они не согласятся принять это гоголевское признание... Некоторые, очень немногие, чувствуют, что их жизнь есть не жизнь, а смерть. Но и их хватает только на то, чтоб, подобно гоголевским мертвецам, изредка в глухие ночные часы, вырываться из своих могил и тревожить своих оцепеневших соседей страшными, душу раздирающими криками: душно нам, душно!.. Его сверкающие остроумием и несравненным юмором произведения самая потрясающая из мировых трагедий, как и его личная жизненная судьба”.

В одном письме Гоголь указывает, что первый том “Мертвых душ” — “лишь крыльцу ко дворцу”. Современник Гоголя П. Анненков в книге “Замечательное десятилетие” пишет, что “Гоголь ужаснулся успеха романа МЕЖДУ ЗАПАДНИКАМИ и людьми непосредственного чувства, весь погружен был в замысел разоблачить СВОИ НАСТОЯЩИЕ исторические, патриотические, моральные и религиозные воззрения, что, по его мнению, было уже необходимо для понимания готовившейся второй части поэмы. Вместе с тем все более и более созревали в уме его надежда и план наделить, наконец, беспутную русскую жизнь кодексом великих правил и незыблемых аксиом, которые помогли бы ей устроить свой внутренний мир на образец всем другим народы”.

“Друг мой, — пишет Гоголь А. О. Смирновой в 1895 году из Карлсбада, — я не люблю моих сочинений, доселе бывших и напечатанных, и особенно “Мертвые души”. Но вы будете несправедливы, когда будете осуждать за них автора, принимая за карикатуру, насмешку над губерниями, так же, как прежде несправедливо хваливши. Вовсе не губерния и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет “Мертвых душ”. Это пока еще тайна, которая должна была вдруг к изумлению всех (ибо ни одна душа из читателей не догадалась), раскрыться в последующих томах, если бы Богу угодно было продлить жизнь мою и благословить будущий труд. Повторяю вам вновь, что это тайна и КЛЮЧ ОТ НЕЕ ПОКАМЕСТ В ДУШЕ У ОДНОГО ТОЛЬКО АВТОРА”.

Но Белинский истолковывал все литературные произведения как реалистические и сатирические, превращая творчество Гоголя в орудие борьбы против царской власти. Появление “Выбранных мест из переписки”, в которой Гоголь заявил о своем истинном мировоззрении, было встречено создателями Ордена непристойной руганью и непристойной клеветой. “Еще бы, — писал Б. Ширяев в одной из своих статей. — “Перепиской” Гоголь выбил из-под них почву — самого себя, которого они паразитарно облепили”.

V

“Выбранные места из переписки с друзьями”, несмотря на идейную разбросанность книги — являются тем не менее цельной системой русского религиозного миросозерцания. Основная, пронизывающая ее всю идея та, что, прежде чем браться за улучшение общественный условий, необходимо нравственно исправить самого себя — то есть, традиционная мысль Православия. В книге этой исключительной силой и любовью говорится о женщине и ее роли, как сердца семьи (письма III и XXI), о величии и самобытности русской национальной культуры (письма VII, X, XIV), о высоком назначении писателя и о святости слова (письма IV, X, XIV XV, XVIII), о нравственном самоусовершенствовании каждого человека в духе христианского учения (письма II, VI, XII, XVI, XXII), о подлинном и чистом патриотизме (письма X, XIX, XXVI).

Книга эта, грандиозный кодекс нравственных законов русского народа, должна стать предметом самого внимательного изучения и одним из ценнейших руководств по воспитанию молодежи, ибо мысли Гоголя являются поразительно современными, подлинным откровением для строителей будущей, свободной России” (Г. Сидамон. “Осмеянный Пророк”).

“В переписке с друзьями”, — отмечает Б. Ширяев в статье “Скорбящий Гоголь” (“Знамя России” № 57), — Гоголь призывает своих современников ОСОЗНАТЬ САМИХ СЕБЯ, свою национальную душу, свою русскую сущность, свое православное миропонимание, сделать то, к чему в томительных исканиях и томлениях он шел извилистым путем всю свою жизнь. “Выбранные места” — страшный нечеловеческий вопль русской совести, прозревшей и очистившейся от наваждений рационалистического соблазна”.

В “Выбранных местах из переписки с друзьями”, Гоголь, в гениально-простой, понятной всякому среднему человеку форме, развивает глубокое национальное мировоззрение. Мировоззрение это утверждается не на идеях западной, чуждой русском духу, философии, а утверждается на идеях Православия, то есть древней, наиболее чистой форме Христианства.

Гоголь придерживался православного взгляда, что земное относительное счастье можно обрести только глядя на небо, только вырастив духовные крылья, необходимые для полета над стремлениями к греху, живущими в каждой человеческой душе, обуреваемой страстями и соблазнами. Духовные же крылья могут вырасти только из неустанного подвига совершенствования своей души. “Примите к сведению, — сказал однажды Гоголь А. П. Стороженко, — и на будущее время глядите на небо, чтоб сноснее было жить на земле”.

Без нравственного совершенствования души каждого члена общества никакое общество, по мнению Гоголя, не сможет создать более совершенный строй. В записной книжке Гоголя за 1842 год имеется следующая запись: “А чем же, скажи, хороша религия?” “А тем именно, что подчиняет всех одному закону, что всех соединяет хотя в одном. Без нее общество не может существовать, потому что всякий человек имеет свои идеи, и что ни человек, то и думает инако, и хочет строить по своему плану все общество”.

Гоголь, так же как и Пушкин, как и славянофилы, считал, что Россия может спастись только повышением нравственного уровня всех слоев русского общества, путем большой христианизации русской жизни. В этом отношении Гоголь и славянофилы кардинально расходились во взглядах с идеологами западников придерживавшихся масонских взглядов, что главными препятствиями мешающими создать более современный строй в России являются — Православие и Самодержавие и что нравственный уровень русского общества сразу повысится, после уничтожения монархического строя и Православия.

Гоголь не верит, что люди могут спастись без веры в Бога, заменяя веру в Бога — верой в разум человека, как проповедовали это (то есть чисто масонские взгляды) Белинский и другие организаторы Ордена Р. И. “Без любви к Богу, — пишет Гоголь, — никому не спастись”. (Письмо XIX). Прежде чем получить право спасать других, — необходимо, по мнению Гоголя, — сначала стать почище душой, потом уже стараться, чтобы другие почище стали”. (Письмо XXVI).

Гоголь уверен, что духовно односторонние партийные фанатики типа Герцена и Белинского не смогут быть апостолами любви по отношению к реальному, несовершенному, полному страстей и заблуждений современному им человеку. В письме XIV к гр. А. П. Толстому Гоголь пишет: “Друг мой, храни вас Бог от односторонности: с нее всюду человек произведет зло: в литературе, на службе, в семье, в свете, словом везде! Односторонний человек самоуверен; односторонний человек дерзок, односторонний человек всех вооружает против себя. Односторонний человек ни в чем не МОЖЕТ НАЙТИ СЕРЕДИНЫ. Односторонний человек не может быть истинным христианином: он может быть только ФАНАТИКОМ. Односторонность в мыслях показывает только то, что человек еще на дороге к христианству, но не достигнул его, потому что христианство дает уже многосторонность уму”.

Цель жизни Гоголь видит в служении ближнему, в любви к ближнему, но не в той отвлеченной любви к человеку будущего, который вместе с другими членами Ордена Р. И. пылал В. Белинский. Гоголь призывал любить несовершенных людей своей эпохи. Надо полюбить несовершенных людей, греховных людей живущих сейчас, а не воображаемых, прекрасных людей будущего.

“Но как полюбить братьев? — восклицает Гоголь, — как полюбить людей? Душа хочет полюбить прекрасное, а бедные люди так несовершенны, так мало в них прекрасного... (Письмо XIX). Человек девятнадцатого века отталкивает от себя брата”. “Все человечество он готов обнять, а брата не обнимет”.

“...На колени перед Богом, — призывает Гоголь, — и проси у Него гнева и любви. Гнева против того, что губит человека, любви — к бедной душе человека, которую губят со всех сторон и которую губит он сам”. (Письмо XV).

VI

Гоголь первый, после Петра I, поставил снова вопрос о том, что русская жизнь и русская культура должна строиться на идеалах Православия, потому что в идеях Православия “заключена возможность разрешения вопросов, которые ныне в такой остроте встали перед всем человечеством”.

“...равновесие создается на некоторое историческое мгновение, — отмечает архимандрит Константин в статье “Роковая двуликость Императорской России”, — для которого опять-таки лучшей иллюстрацией является Пушкин”. С окончанием этого краткого равновесия раскрылась трагедия Императорской России, основы которой были заложены революцией Петра. “Мистическая пропасть разверзлась между живым еще, многовековые корни имеющим прошлым, и тем, в чем жило имперское будущее. Эту пропасть ощутил мистическими сторонами своего существа Гоголь, дав своим ощущениям выход, со выспренностью своего публицистического пера, в “Переписке с друзьями”. Со всей силой жизненной правды явлена была эта безвыходность предсмертным сожжением второй части “Мертвых душ”. Многозначительность этого движения души подучила свой подлинный смысл только в свете позднейших событий, нами переживаемых. То не личная была только драма, а переживание чуткой душой Гоголя — того разрыва между господствующими идеалами жизни и Церковной Истиной, который присущ Российской “имперской” действительности”.

Гоголь — первый пророк возврата к целостной религиозной культуре. Гоголя глубоко волновал наметившийся в сороковых годах глубокий идейный разлад русского общества, значительная часть которого, как Белинский, занялись ниспровержением всех основ русского национального государства и национальной культуры. Гоголь первый, раньше Достоевского, поднимает вопрос об оцерковлении жизни.

Основной мыслью Гоголя была мысль, что Церковь до сих пор не вошла в русскую жизнь в нужном масштабе. В “Выбранных местах” Гоголь выступил как защитник основных духовных начал русской жизни, как защитник моральных устоев, без которых невозможна жизнь нормального национального государства. В начале похода возникшей русской интеллигенции на Православие, русскую государственность, духовные начала самобытной русской культуры, Гоголь имел мужество, выступить против тех, кто начал уже рыть могилу русскому народу.

Гоголь видел ту бездну, в которую хотел вести Россию Белинский и его единомышленники. “Выбранные места” подготовлены Гоголем в 1847 году и напечатаны в начале года накануне подготовляемой масонами серии революций в Европе. Эта книга является как бы последним предупреждением складывавшейся именно в эти годы русской интеллигенции. Гоголь писал А. О. Россети в апреле 1847 года, что “Выбранные места из переписки с друзьями” были изданы им с целью выяснить духовное состояние современного русского общества. “Книга моя, — пишет он, — в некотором отношении пробный оселок, и поверьте, что ни на какой другой книге вы не прощупали бы в нынешнее время так удовлетворительно, что такое нынешний русский человек, как на этой”.

Проф. И. В. Андреев правильно отмечает, что эта книга Гоголя — “самая искренняя книга в русской литературе. В основном эта книга о Боге и Церкви, в которой Гоголь так же, как и Ив. Киреевский и Хомяков призывал своих современников к жизни в Церкви”. “Религиозно-политическое значение “Переписки” было огромное. Эта книга появилась в то время, когда в незримых глубинах исторической жизни решалась судьба России и русской православной культуры. Устоит ли Россия в Православии, или соблазнится атеизмом и материализмом? Удержится ли в России православное самодержавие, или восторжествует социализм и коммунизм? Эти вопросы были связаны и с другими, еще более глубокими, касающимися уже судеб всего мира. Что впереди? Расцвет и прогресс безрелигиозной гуманистической культуры, или начало пред-апокалипсического периода мировой истории? Гоголь громко и убежденно заявил, что истина в Православии и в православном русском самодержавии, и что решается историческое “быть или не быть” православной русской культуре, от сохранения которой зависит и ближайшая судьба всего мира. Мир же — при смерти, и мы вступили в пред-апокалипсический период мировой истории”. (“Религиозное лицо Гоголя”).

Вместе с Достоевским Гоголь является одним из самых христианских по духу русских писателей. Как и Достоевский, Гоголь, глубинными истоками своего творчества исходит из Остромирова Евангелия, как правильно указывает Вогюэ.

Гоголь “внес в русскую жизнь ту тему, которая доныне является одной из центральных тем русских исканий, — о возврате культуры к Церкви, о построении нового церковного мировоззрения — о “православной культуре”. По мнению Гоголя вопрос о добре, о необходимости делания добра, неотвратимо стоит перед каждым человеком, но этот вопрос не получает надлежащего ответа благодаря антихристианской настроенности многих людей, ошибочно считающих себя христианами. “Страшно то, — пишет Гоголь в одном месте, — что мы уже в “добре не видим добра”, то есть не в силах воспринимать подлинное, настоящее добро, как добро”.

Взгляд, что прогрессивные воззрения не могут быть органически соединены с Православием, мешал; русским европейцам проникнуть умственным взором в духовную сокровищницу Православия. Люди, придерживавшиеся подобного взгляда, видели только факты внешней деятельности официальной Церкви, которая их не воодушевляла, так как они считали, что вся деятельность современной Православной Церкви направлена только на поддержание крепостного строя и Царской власти. Но за внешней деятельностью официальной Церкви не видели духовных сокровищ Православия хранимых и развиваемых в Оптиной Пустыне и других очагах подлинного Православия.

Вместе с Хомяковым Гоголь был одним из первых образованных людей своей эпохи, который понял, что приверженность Православию может сочетаться с прогрессивностью убеждений. И больше того — правильно и верно понимаемое Православие может быть источником истинного политического и социального прогресса. И в этом плане Гоголь является, вместе с Хомяковым и Киреевским выдающимся борцом против усвоенного образованными слоями крепостнического общества идейного наследства русского вольтерьянства и масонства.

Православная Церковь, утверждал Гоголь, “одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословие, звание и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России, изумить весь мир согласною стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала, — и эта Церковь нами незнаема! И эту Церковь, созданную для жизни, мы до сих пор не ввели в нашу жизнь!

— Нет, храни нас Бог защищать теперь нашу Церковь. Это значит уронить ее. Жизнью нашей должны мы защищать нашу Церковь, которая вся есть жизнь; благоуханием душ наших должны мы возвестить ее истину” (Письмо VIII. “Несколько слов о нашей Церкви и духовенстве”).

Ясно понимая, какую грозную опасность несет идейная неустроенность русского образованного общества и зарождавшегося масонствующего ордена Р. И., Гоголь считал, что Россия может спастись только большой христианизацией русской жизни. “Мне ставят в вину, — пишет Гоголь, — что я заговорил о Боге... Что же делать, если наступает такое время, что поневоле говорится о Боге. Как молчать, когда даже камни готовы завопить о Боге?” “Иконы вынесли из храма — и храм уже не храм: летучие мыши и злые духи обитают в нем”. “Мир уже не в силах прямо встретиться с Христом и в этом его болезнь и ужас”.

Все неустройство русской жизни, по мнению Гоголя, происходит от того, что русский образованный класс перестал ценить великое духовное сокровище, которое всегда ценил раньше русский народ — Православие.

VII

Причины ненависти Алданова к Гоголю, как и причины ненависти к его религиозному и политическому мировоззрению основателей Ордена, вскрывает автор книги изданной в 1957 году в Москве “Гоголь в Николаевской России” М. Гус: “Одновременно с этим погружением в православие, в его сознании углублялась мысль о Самодержавии, как самом Богом созданной для России форме устройства, обеспечивающей русский народ от “страхов и ужасов” Западной Европы. Идея преданности русскому царю соединяется у Гоголя с идеей верности православию. К двум этим “китам” прибавляется и идея “народности” в духе того славянско-российского национализма, который появился уже во второй редакции “Тараса Бульбы” и во вставке в главу XI “Мертвых душ”, сделанной Гоголем в Москве. Наконец, Гоголем овладевает и мысль, что свое будущее Россия “Православия, Самодержавия и Народности” должна искать в своем прошлом”. “Идеи Православия, самодержавия, российско-славянского национализма и поворота вспять, к средневековому прошлому, и составили содержание той проповеди, с которой Гоголь обратился к России в “Выбранных местах из переписки с друзьями”. Эти идеи не были достоянием одного только Гоголя. Конечно, он пришел к таким выводам из своих мучительных раздумий и колебаний самостоятельно, но это вовсе не значит, что взгляды его друзей-славянофилов не оказали на него никакого влияния. Он пристально следил за тем, что делают его московские друзья, и солидаризировался с ними, когда они взяли в свои руки погодинский “Москвитянин”.

Гоголь придерживался взгляда Пушкина, что замена монархического строя республиканским не сможет сразу улучшить жизнь в России. “Прошло то время, — писал Гоголь в наброске статьи “О сословиях в государстве”, — когда идеализировали и мечтали о разного рода правлениях, и умные люди, обольщенные формами, бывшими у других народов, горячо проповедовали: одни — совершенную демократию, другие — монархию, третьи — аристократию, четвертые — смесь всего вместе, пятые — потребность двух борющихся сил в государстве”. “Наступило время, когда всякий более или менее чувствует, что правление не есть вещь, которая сочиняется в голове некоторых, что она образуется нечувствительно, само собой, из духа и свойств самого народа, из местности — земли, на которой живет народ, из истории самого народа”.

На царскую власть Гоголь смотрел так же, как и Пушкин, как на народную власть отвечающую русскому народному миросозерцанию и характеру, как на основную творческую силу русской истории, которая, несмотря на все свои недостатки и ошибки, сумела провести русский народ сквозь все бесчисленные опасности стоявшие на его пути.

На царя Гоголь смотрел глазами человека из народных низов — как на слугу Бога и слугу народа. Уничтожение царской власти, по его мнению, не принесет ничего, кроме новых страданий. Так же, как и Пушкин, Гоголь ясно видит недостатки современной ему России, но так же, как и Пушкин считает, что заговоры и революции не смогут дать счастья народу.

Гоголь, развивая мысль, что здоровое национальное государство должно покоиться на твердом фундаменте социальной гармонии и социальной справедливости. Как Царь должен заботиться о всех сословиях, о всех людях, являясь отцом Отечества, так и все сословия должны стремиться к справедливости.

Справедливость, справедливость и еще раз справедливость. Справедливость ко всем, справедливость во всем, справедливость немедленно, сегодня, а не когда-то в далеком будущем, когда люди станут бескрылыми ангелами.

Борьбу за превращение крепостнической России в подлинно христианское государство, по мнению Гоголя, ни в коем случае нельзя откладывать до того времени, когда будет ликвидировано крепостное право. Борьба за Святую Русь должна начаться немедленно, сейчас же, ибо ждать более нельзя, еще внутри крепостнического общества.

Белинский, Герцен, Чернышевский учили ненавидеть настоящее и любить только ВООБРАЖАЕМОЕ прекрасное будущее: “...будущее светло и прекрасно, любите его, — призывал Чернышевский, — стремитесь к нему, работайте ДЛЯ НЕГО, приближайте его, ПЕРЕНОСИТЕ ИЗ НЕГО в настоящее, сколько можете переносите: настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего”.

Гоголь категорически восставал против этой внешне привлекательной и соблазнительной для молодежи установки, но антихристианской и антиисторической. “Мы должны с надеждой и светлым взором смотреть в будущее, которое в руках Милосердного Бога”. “В руках у Милосердного Бога все: и настоящее, и прошедшее, и будущее. От того вся и беда наша, что мы не глядим в настоящее, а глядим в будущее. От того и беда вся, что иное в нем горестно и грустно, другое просто гадко; если же делается не так, как нам хотелось, мы махнем на все рукой и давай пялить глаза в будущее. От того Бог и ума нам не дает; от того и будущее висит у нас у всех точно на воздухе: слышат некоторые, что оно хорошо, благодаря некоторым передовым людям, которые тоже услышали его чутьем и еще не проверили законным арифметическим выводом; но как достигнуть до этого будущего никто не знает...”

“Безделицу позабыли: позабыли, что пути и дороги к этому светлому будущему сокрыты именно в этом темном и запутанном настоящем, которого никто не хочет узнавать; всяк считает его низким и недостойным своего внимания и даже сердится, если его выставляют на вид всем”.

VIII

Если Пушкин; является восстановителем гармонического духовного склада человека допетровской Руси, то Гоголь стремится восстановить две важнейших традиции Московской Руси — идею Святой Руси и идею Государевой Службы — жертвенного служения всех правящему Государю и национальному государству. Разделяя взгляд своего духовного учителя Пушкина, что “лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые приходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений человеческих, страшных для человечества”. Гоголь пламенно призывал современников сплотиться вокруг Николая I и немедленно начать борьбу за Святую Русь.

Гоголь не верит, что одна только отмена крепостного права молниеносно изменит нравственный уровень общества. Он считал, что нравы необходимо улучшать и во время крепостного строя, всемерно готовясь к тому благословенному времени, когда Цари, выбрав подходящий исторический момент, смогут отменить крепостное право. Чем выше будет нравственный уровень крепостнического общества, тем скорее падет крепостное право, такова излюбленная мысль Гоголя.

Второй излюбленной идеей Гоголя является идея, что жизнь каждого человека, независимо от его положения в обществе — должна быть службой Богу и Государю, а через служение им и всему народу. Эта идея — не что иное как древняя русская идея жертвенной Государевой Службы. Эту идею Гоголь развивает с поразительной силой, с истинным пророческим вдохновением. Гоголь сказал своим современникам все, что было им необходимо знать о значении того времени, в котором они живут, для дальнейшего будущего России, об той ответственности, которая лежит на них перед грядущими поколениями. И если современники, особенно молодежь, не поняли грозный смысл грядущего, разъясненный им Гоголем, в этом вина не Гоголя. Гоголь исполнил свой долг христианина и гражданина.

Нельзя без волнения читать пламенные призывы Гоголя к построению настоящего христианского государства и его истинно пророческие предсказания о грозной судьбе ждущей Россию, если современное Гоголю поколение не найдет в себе духовной силы выступить немедленно на борьбу с антихристианской крепостнической действительностью.

“Остались считанные дни, — предупреждал Гоголь, — еще немного и грехами своих предков и своими, мы отрежем путь России к спасению”.

“...Призваны в мир мы вовсе не для праздников и пирований, — пишет он, — на битву мы сюда призваны; праздновать же победу будем ТАМ. А потому мы ни на миг не должны позабыть, что вышли на битву, и нечего тут выбирать, где поменьше опасностей: как добрый воин, должен бросаться из нас всяк туда, где пожарче битва”.

“...Она теперь зовет своих сынов крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздается крик ее душевной болезни. Друг мой. Или у вас бесчувственное сердце, или вы не знаете, что такое для русского Россия? Вспомните, что когда приходила беда ей, тогда из монастырей выходили монахи и становились в ряды с другими спасать ее”.

“Но я теперь должен, как в решительную священную минуту, когда приходится спасать свое отечество, когда всякий гражданин несет все и жертвует всем, — я должен сделать клич хотя бы к тем, у которых еще есть в груди русское сердце и понятно сколько-нибудь благородства. Что тут говорить о том, кто из нас более виноват. Я, может быть, более всех виноват: я, может быть, слишком сурово вас принял вначале... но оставим в стороне вопрос, кто более виноват”. “Дело в том, что пришло нам спасать свою землю, что гибнет земля наша не от нашествия двунадесяти языков, а ОТ НАС САМИХ, что мимо законного управления образовалось другое правление, гораздо сильнейшее всякого законного... Все будет безуспешно, покуда не почувствует из нас всякий, что он также, как в эпоху восстания народов... должен восстать против неправды”.

“...Не бежать на корабле из земли своей, спасая свое презренное земное имущество; но спасая душу свою, не выходя вон из государства, должен всяк из нас спасать себя в самом сердце государства. На корабле своей должности, службы, должен теперь всяк выноситься из омута, глядя на Кормщика Небесного. Кто даже не на службе, тот должен теперь, вступить на службу и ухватиться за свою должность, как утопающий хватается за доску, БЕЗ ЧЕГО НЕ СПАСТИСЬ НИКОМУ. “Ибо наступило время битвы” не за временную нашу свободу, права и привилегии, но за нашу душу”.

“...назначенье человека — служба, жизнь наша ЕСТЬ СЛУЖБА. Не забывать только нужно того, что взято место в земном царстве затем, чтобы служить на нем Государю Небесному, и потому иметь в виду ЕГО Закон. Только так служа, можно угодить всем: Государю, и народу, и земле своей”.

Без любви к России, к духовным основам национальной культуры, невозможно истинное служение народу. “Каждый русский должен возлюбить Россию. Полюбит он Россию, и тогда полюбит он “все, что ни есть в России”. “Ибо не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши братьев, не возгореться вам любовью к Богу... не спастись вам”.

Идея, что вся жизнь каждого человека — служба Богу и своему народу, эта древняя русская идея является излюбленной идеей Гоголя. “Россия — это монастырь, — пишет он, — и все живущие в ней монахи, которые обязаны ежедневно пещись о помощи ближним и украшении и укреплении своего монастыря”. Такое понимание России — есть не что иное, как восстановление национальной религиозной идеи — идеи о Третьем Риме, призыв к созданию Ордена Борцов за Святую Русь.

Гоголь считал, что все, кто желает счастья России, должны объединиться вокруг царя и помочь последнему покончить с крепостным правом и повести Россию по пути устроения более христианского общественного строя. Он понимал, что Православная Церковь находится в упадке, но в высоте духовного содержания Православия видел залог возможного расцвета Православной Церкви.

IX

Гоголь с ужасом видел, что русские европейцы — поклонники внушаемых вольтерьянством и масонством идей, отказываясь от Православия, влекут Россию в бездну. Он предостерегал, что нельзя любя все чужое и презирая духовные русские традиции — ожидать спасения России от внедрения в нее не свойственных русскому духу европейских идей. “Мне казалось всегда, — пишет он в “Авторской исповеди”, — что прежде, чем вводить что-либо новое, нужно не как-нибудь, но в КОРНЕ узнать старое; иначе применение самого благодетельнейшего в науке открытия не будет успешно... С этой целью я заговорил преимущественно о старом”.

“Вы говорите, — писал еще Гоголь Белинскому, — что спасение России в европейской цивилизации, но какое это беспредельное и безграничное слово. Хотя бы определили, что нужно подразумевать под именем европейской цивилизации. Тут и фаланстеры и красные и всякие, и все готовы друг друга съесть и все носят такие разрушающие, такие уничтожающие начала, что трепещет в Европе всякая мыслящая голова и спрашивает поневоле: где же цивилизация?”

В герое “Мертвых душ” генерале Бетрищеве, считающем, что стоит только одеть половину русских мужиков в немецкие штаны, как “науки возвысятся, торговля подымется, и золотой век настанет в России”, Гоголь высмеивал утопические воззрения основателей Ордена Р. И. — западников. Западники, по мнению Гоголя, принадлежат к числу тех русских умников, про которых Констанжогло метко сказал, что это те умники, “которые, не узнавши прежде своего, набираются дури вчуже”.

Возражая на обвинения Белинского, что он будто бы отвергает вообще необходимость учиться у Европы, Гоголь пишет: “Не менее странно также, — из того, что я выставил ярко на вид наши русские элементы, делать вывод, будто я отвергаю потребность просвещения европейского и считаю ненужным для русского знать весь трудный путь совершенствования человечества. И прежде, и теперь мне казалось, что русский гражданин должен знать дела Европы. Но я, я был убежден, что если при этой похвальной жадности знать чужеземное, упустишь из виду русские начала, то знания эти не принесут добра, собьют, спутают и разбросают мысли, наместо того, чтобы сосредоточить и собрать их. И прежде, и теперь я был уверен в том, что нужно очень хорошо и очень глубоко узнать свою русскую природу, и что только с помощью этого знания можно почувствовать, что именно следует нам брать и заимствовать из Европы, которая сама этого не говорит”.

Гоголь писал в “Авторской исповеди”: “Сколько я себя помню, я всегда стоял за просвещение народное; но мне казалось, что еще прежде, чем просвещение самого народа, полезней просвещение тех, которые имеют ближайшее столкновение с народом, от которых часто терпит народ”.

“Россия не Франция; элементы французские — не русские, — пишет Гоголь в письме XXVII. — Ты позабыл даже своеобразность каждого народа и думаешь, что одни и те же события могут действовать одинаковым образом на каждый народ”.

В заметке “Рассмотренные хода просвещения России” Гоголь пишет, что русский человек после сделанного Петром переворота “позабыл, что Европа развилась от того так, что развилась из своих начал”. В результате стремления подражать Европе: “в науках, искусствах, в образе жизни, а пуще всего в голове русского человека произошло хаотическое смешение. Все пробы заведения, чем долее, тем более становились неудачны. От того русский, чем более входил в европейскую жизнь, тем более позабывал свою землю, и тем менее мог знать, что ей более прилично. От этого все прививки были неудачны и не принимались”.

“Если дом уже состроен по одному плану, нельзя ломать его: можно украсить, убрать отлично, отделать всякий уголок, но ломать капитальные стены строения — это нелепость, почти то же, что поправлять дело рук Божиих. От этого произошло то, что собственно русское в России мало подтянулось, несмотря на 100 лет беспрерывных поправок, переделок, хлопот и возни”.

“Стремление к обезьянству стало так велико, что мы готовы завести железные дороги прежде, чем подумали, откуда взять топливо.

Науки не сделали своего дела уже потому, что множеством своим отвлекли от жизни; набили головы множеством терминов; увлекли их в философию...; стали решать на бумаге то, что совершенно иначе разрешалось в жизни; приучили к строению воздушных замков и сделали людей неспособными к практическому делу, и внешним громоздом своим умертвили ум и способности”.

X

Гоголь выступил как защитник исконных русских традиций, как поборник идеи Святой Руси, как пророк целостной православной культуры. В своей книге Гоголь ничего не говорил о необходимости поставить во главу будущего государственного строительства идею Третьего Рима. Но вся книга — страстный призыв к соблюдению верности идее Третьего Рима.

Гоголь утверждает, что Православие должно “определять все поведение и семьи, и общества, и государства — каждого отдельного элемента. Церковь не мыслится отдельно от государства, которое не мыслится, в свою очередь, раздельно от Царя, находящегося в таинственно-благодатной неотрывности от Церкви — и весь народ в целом обнимается началом служения Веры, в этом видя и задачу каждого отдельного человека, спасающего свою душу в этом святом общении...” Гоголь восстанавливает основные черты идейного завета русского прошлого — “московское все воплотившееся в творении митр. Макария” — Русь должна стремиться стать подлинно христианским государством.

“В эпоху всесокрушающего похода радикализма на Церковь, государство, семью и национальную самобытную культуру — великий писатель имел мужество выступить в защиту ниспровергаемых нравственных и политических традиций русского народа. Он отлично сознавал, что за спиной “передовой” интеллигенции стояли темные силы, с сатанинской злобой рывшие могилу русскому народу” (Г. Сидамон. “Осмеянный пророк).

Такая книга, как “Переписка с друзьями” не могла, конечно, не привести в ярость и негодование всех: врагов Православия и всех псевдохристиан, ханжей и лицемеров, которых антихристианская крепостническая действительность породила в великом изобилии. Лицемерам, ханжам, и мнимым христианам книга была страшным укором, скрытым и открытым врагам Православия — грозным предупреждением.

То что пути и дороги к лучшему будущему России сокрыты именно в ее темном и запутанном настоящем то, что понимал Николай I, Пушкин, Гоголь и другие немногие люди совершенно не понимали и в силу своей идеологии не были способны понять мнимые “спасители России” в виде основоположников Ордена Р. И. и их последователей.

У врагов всего русского “Выбранные места” вызвали взрыв ярости, бурю клеветы.

Белинский, увлекшийся в это время идеями масонского социализма, отказавшись к этому времени от Бога, нашел бога — в социализме. А для Гоголя “Бог” Белинского был новым обличьем диавола, вышедшем в мир для борьбы с Христом. Атака социального утописта и атеиста Белинского на социального реалиста Гоголя, весь ее бешенный, совершенно неприличный характер, — понятны. Ведь Гоголь, выступил в роли борца за религиозное возрождение, призывающего к созданию целостной православной культуры. Ведь, если бы образованное общество восприняло идеи высказываемые Гоголем, и встало на путь религиозно-национального возрождения, то Ордену Р. И. грозила бы смерть.

Нужно было во что бы то ни стало оклеветать книгу Гоголя и его самого. И это было сделано. 16 июля 1847 года Белинский написал Гоголю свое знаменитое письмо, в котором на столетие опорочил Гоголя, принеся его в жертву возникнувшему Ордену Р. И. “Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, что Вы делаете, — писал в бешенной ярости Белинский. Презрев все приличия, он, обрушивается с клеветническими обвинениями и на Гоголя, и на Православную Церковь. “Что Вы делаете, — писал Белинский. — Взгляните себе под ноги — ведь Вы стоите над бездною”

От каждой “прогрессивно-мыслящей личности” во все стороны полетели письма с порочащими Гоголя сведениями. А. Станкевич, например, писал: “Получили мы письма Гоголя к друзьям, — пишет он к Щепкину. Вот, брат, штука. Я даже такого не ожидал. Книжка довольно толстая и ни строки путной. Читать ее тяжело, жалко и досадно, черт знает как. Гоголь сделался Осипом, только резонерствующим в духе отвратительного ханжества. Есть поразительные вещи: в одном месте Гоголь говорил, что в нем такое сцепление мерзостей, какое он не встречал ни в ком. Эти, мерзости, говорит он, отделил только от себя в лицах, им воспроизведенных. Я думаю, что он врет тут на самого себя... Вряд ли после такой книжицы дождемся чего-нибудь путного от Гоголя”.

В ответе, который Гоголь хотел послать сначала Белинскому такое начало: “С чего начать мой ответ на ваше письмо, если не с ваших же слов: “Опомнитесь, вы стоите на краю бездны”. Как далеко вы сбились с прямого пути, в каком вывороченном виде стали перед вами вещи. В каком грубом, невежественном смысле приняли вы мою книгу. Как вы ее истолковали?”

В письме к Н. Я. Прокоповичу Гоголь писал: “Напротив, я, в этом случае обманулся: я считал Белинского возвышенней, менее способным к такому близорукому взгляду и мелким заключениям”. А. П. Толстому Гоголь писал: “Письмо, действительно, чистосердечное и с тем вместе изумительное уверенностью и непреложностью своих убеждений. Он видит совершенно одну сторону дела и не может даже подумать равнодушно о том, что может существовать другая”.

Со времен Белинского интеллигентская критика изображала Гоголя к моменту выхода “Выбранные места из переписки”, как сумасшедшего или религиозного маньяка.

Письмо Белинского произвело потрясающее впечатление на Гоголя, остро переживавшего идейный разброд образованного общества. Впечатление от письма Белинского усиливалось тем, что многие из знакомых Гоголя, после письма Белинского отшатнулись от него: одни из них поверили Белинскому, что Гоголь обыкновенный мракобес и ханжа, а другие более “благородные” решили, что он... сошел с ума.

“Помнится, — вспоминал позже Тургенев, — мы с Михаилом Семеновичем (Щепкиным) поехали к нему, как к необыкновенному гениальному человеку, у которого что-то тронулось в голове... Вся Москва была о нем такого мнения” (И. С. Тургенев. Литературные и житейские воспоминания). Даже такой близкий знакомый Гоголя, как С. Т. Аксаков, писал: “Увы, она превзошла все радостные надежды врагов Гоголя и все горестные опасения его друзей. Самое лучшее, что можно сказать о ней — назвать Гоголя сумасшедшим”.

Эти отзывы доказывают, насколько Гоголь своим христианским сознанием опередил даже выдающихся людей современного ему общества и насколько это общество было ниже Гоголя по религиозному сознанию. Пророческие предсказания Гоголя и его пламенные призывы к большей христианизации жизни России, современники восприняли, как плоды душевного помешательства. Гоголя постигла судьба всех пророков, всех выдающихся людей намного опередившим в своем умственном, религиозном и нравственном отношениях свое время. Только очень немногие поняли истинную причину травли Гоголя и не покинули его. И. С. Аксаков писал отцу, что по его мнению Гоголь в “выбранных местах” “является, как идеал художника-христианина”. Кн. П. Вяземский писал в С.-Петербургских “Ведомостях”, что “Выбранные места” — книга полезная и нужная: “многое в ней, если не все, обращает читателя на самого себя, заставляет его невольно заглянуть в душу, осмотреться, допросить, ощупать себя”. Да А. Григорьев позднее (в 1858 г.) отмечал, что историческая задача Гоголя “заключалась в том, чтобы привести современников к полному христианскому сознанию”.

Среди иерархов Православной Церкви “Переписка с друзьями” не встретила надлежащего понимания. Пророческий, проповеднический, страстный характер книги Гоголя шел вразрез с застывшим духом официальной Церкви. Книга Гоголя не подходила к духу казенного благополучия, царившему в Синоде, к которому принуждены были приноравливаться все иерархи. Современные Гоголю церковные мыслители и иерархи прошли мимо книги Гоголя, не смогли понять, что в его лице они имеют выдающегося пророка целостной православной культуры, выдающегося проповедника идеи третьего Рима. Только немногие церковные мыслители и писатели Николаевской эпохи сумели понять, кого Россия имеет в лице Гоголя. Но поняв, не стали добиваться, чтобы официальная Церковь правильно расценила Гоголя.

* * *

Образ русской тройки, несущейся неведомо куда, не просто поэтический образ, а символический образ:

“Не так ли ты, Русь, — писал Гоголь, — что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановится пораженный Божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это НАВОДЯЩЕЕ УЖАС ДВИЖЕНИЕ и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях?.. Русь, КУДА несешься ты? Дай ответ! НЕ ДАЕТ ОТВЕТА. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что есть на земле, и косясь постараниваются и дают ей дорогу народы и государства”.

Русская тройка, направлена рукой Петра I на запад и уже много поколений она несется туда, вон из родных просторов. Пушкин, Николай I, славянофилы пытались задержать ее наводящее ужас движение, но им удалось только немного задержать ее роковой бег, но они не смогли повернуть ее обратно в родные просторы..

III. БОРЬБА СЛАВЯНОФИЛОВ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ РУССКИХ САМОБЫТНЫХ ТРАДИЦИЙ

I

“Странный вы народ, русские, — сказал однажды одному из западников образованный француз, выслушав его умственные расшаркивания перед Европой, — вы потомки великого исторического рода, а разыгрываете добровольно род безродных найденышей”.

Заслугой славянофилов является то, что они не захотели больше разыгрывать унизительной роли безродных найденышей, которую навязал России Петр. Они много и плодотворно поработали, чтобы понять идейные основы государственного и культурного творчества русского народа до Петра. Славянофилы поняли, что принципы, на которых опирается европейская культура, далеки от идеальных, что Петр I ошибся, когда вообразил что подражание Европе — гарантия здорового государственного и культурного строительства.

Славянофилы поставили вопрос: “Кто такие русские? Младшие дети европейской культуры, или носители иной, другой великой самобытной культуры? На эти вопросы в своих исторических, богословских и философских сочинениях славянофилы отвечали:

“Русские — не европейцы, они носители великой самобытной православной культуры, не менее великой, чем европейская, но в силу неблагоприятных условий исторического развития, не достигшей еще такой стадии развития какую достигла европейская культура.

Заслуги славянофилов, несмотря на романтизм и некоторую утопичность их воззрений на русское прошлое — велики.

Так, Киреевский философски обосновывает идею о самобытности исторического пути русского народа и самобытности русской культуры. А. Хомяков в своих богословских сочинениях поднимает православное богословие на высшую ступень, философски обосновывает идею соборности православной церкви и соборности русского народа. Эти идеи, так же как и многие другие, развиваемые славянофилами, не что иное как древние русские идеи, забытые после Петровской революции.

“Я полагаю, — писал Достоевский в “Дневнике Писателя” за 1876 год, — что для многих славянофилы наши — как бы с неба упали, но ведут свой род еще с реформы Петра, как протест всему, что в ней было неверного и фанатически исключительного”. “Нужно было Пушкина, Хомяковых, Самариных, Аксаковых, — пишет он в другом месте, — чтобы начать толковать об настоящей сути народной (до них хоть и толковали о ней, но как-то классически и театрально). И когда они начали толковать об “народной правде”, все смотрели на них как на эпилептиков и идиотов, имеющих в идеале — есть редьку и писать донесения”. Да, донесения. Они до того всех удивили на первых порах своим появлением и своими мнениями, что либералы начали даже сомневаться: не хотят ли де они писать на них донесения? Решите сами: далеко или нет от этого глупенького взгляда на славянофильство ушли многие современные либералы”.

“Я во многом убеждений чисто славянофильских, — писал Достоевский, — хотя, может быть и не вполне славянофил. Славянофилы до сих пор понимаются различно. Для иных, даже и теперь, славянофильство, как в старину, например, для Белинского, означало лишь квас и редьку. Белинский, действительно, дальше не заходил в понимании славянофильства”.

“Тут главное, — писал Достоевский в “Дневнике Писателя”, — давнишний, старинный, старческий и исторический уже испуг наш перед дерзкой мыслью о возможности русской самостоятельности. Прежде, когда-то, все это были либералы и прогрессисты и таковыми почитались; но историческое их время прошло, и теперь трудно представить себе что-нибудь их ретрограднее. Между тем, в блаженном застое своем на идеях сороковых и тридцатых годов, они все еще себя считают передовыми. Прежде они считались демократами, теперь же нельзя себе представить более брезгливых аристократов в отношении к народу. Скажут, что они обличали в нашем народе лишь темные стороны, но дело в том, что, обличая темное, они осмеяли и все светлое, и даже так можно сказать, что в светлом-то и усмотрели темное, Не разглядели они тут, что светло, а что темно! И действительно, если разобрать все воззрения нашей европействующей интеллигенции, то ничего более враждебного здоровому, правильному и самостоятельному развитию русского народа нельзя и придумать”.

“Идею мы несем вовсе не ту, чем они, в человечество — вот причина, — пишет Достоевский. — И это несмотря на то, что наши “русские европейцы” изо всех сил уверяют Европу, что у нас нет никакой идеи, да и впредь быть не может, что Россия и не способна иметь идею, а способна лишь подражать, и что мы вовсе не азиаты, не варвары, а совсем, совсем как они, европейцы. Но Европа нашим русским европейцам на этот раз, по крайней мере, не поверила. Напротив, в этом случае она, так сказать, совпала в заключениях своих с славянофилами нашими, хотя их не знает вовсе, и только разве слышала об них кое-что. Совпадение же именно в том, что и Европа верит, как и славянофилы, что у нас есть “идея”, своя, особенная и не европейская что Россия может и способна иметь идею”.

II

Славянофилы — плеяда высокоодаренных, высококультурных людей много поработавших над восстановлением русских религиозных и социальных традиций, полузабытых после Петровской революции. Касаясь разделения образованного общества на два непримиримых лагеря — Западников и Славянофилов, академик Платонов пишет, что основной идейный водораздел проходил по линии оценок Петровской революции:

“Славянофилы считали этот перелом несчастным, извратившим естественное развитие народной жизни. Древняя Русь последовательно раскрывала в своих учреждениях и в своем быту свои исконные начала народного духа: оставаясь самобытною, она “желала просвещения”, готова была “взять плоды его, откуда бы то ни было”, но хотела усвоить себе просвещение самостоятельно, свободно”. Петр нарушил естественный ход вещей, захотев “все западное пересадить на русскую почву”, и потому вместо свободного и прочного восприятия получилось принудительное и внешнее, а потому и вредное подражание как в жизни культурной, так и в деятельности государственной. Так как стремление к просвещению на Руси существовало до Петра, то “выходит такое заключение, что все, что было истинного в делах и реформах Петра, — принадлежит не ему, а все остальное принадлежит ему” (К. С. Аксаков).

Академик Платонов, как и все ученые его поколения, выполнявший идейные заказы Ордена Р. И., конечно заявляет себя идейным противником славянофилов и не разделяет основных идейных положений славянофилов, которые, как это кажется академику Платонову, неверно “мыслили историю человечества, как цепь сменявших одна другую национальных цивилизаций, и стремились определить самобытное содержание и “дух” цивилизации русской, которую будто бы извратил своей реформой Петр”.

“Дух” же западников Платонов формулирует так: “Западники верили в единство мировой цивилизации, на вершинах которой ставили культуру современной им Германии (“Иерусалима новейшего человечества”, — как выражался Белинский). Для западников древняя Русь, не знавшая этой германской (или вообще западной) культуры, была страной неисторической, лишенной прогресса, осужденной на вечный застой. Эту “азиатскую” страну из вековой косности вывел Петр. Силою своего гения он сразу приобщил ее к последним достижениям общечеловеческой цивилизации и создал ей возможность дальнейшего прогресса. Роль Петра в русской истории поэтому громадна и благодетельна”.

Идеологи славянофилов считали подобные взгляды западников исторически неверными и оскорбительными для русского народа, носителя самобытной русской культуры по своим духовным устремлениям нисколько не низшей, чем германо-романская цивилизация.

К революционному перевороту, совершенному Петром I, славянофилы отнеслись отрицательно. Одни из них, как Хомяков, осуждали Петра снисходительно, другие как К. Аксаков, более сурово. Но все славянофилы одинаково считали, что государственный строй созданный Петром угашает русский народный дух. Яснее всего понимал роковую роль Петра К. Аксаков (см. его критические отзывы на I и IV тома Истории России Соловьева).

III

К 1840 году взгляды славянофилов приобрели уже характер законченной и цельной системы. Это ясно видно из писем Хомякова, И. Киреевского и Самарина летом 1840 года посланцу министра иностранных дел Франции Тьера (см. Н. Барсуков. Жизнь и труды М. Погодина. т. V, стр. 478).

Главной заслугой славянофилов является пресечение тенденций слепого подражания Европейской культуре. Они показали что Европа, которой хотели подражать, сама переживает духовный кризис, что цивилизация Запада неудовлетворительна, если расценивать ее с точки зрения высших запросов христианства. Славянофилы обратили свой взгляд на самобытные корни русской культуры и доказали, что Россия в целом ряде случаев стоит выше Европы.

Прочное здание просвещения России, — по мнению Киреевского, может быть воздвигнуто только тогда, когда образованный слой народа “наконец полнее убедится в односторонности европейского просвещения; когда он живее почувствует потребность новых умственных начал; когда с разумною жаждою правды, он обратится к чистым источникам древней православной веры своего народа и с чутким сердцем будет прислушиваться к ясным еще отголоскам этой святой веры отечества в прежней, родимой жизни России. Тогда, вырвавшись из-под гнета рассудочных систем европейского любомудрия, русский образованный человек... найдет самые полные ответы на те вопросы ума и сердца, которые больше всего тревожат душу, обманутую последними результатами западного самосознания”.

Блестящий анализ противоречивости русских и европейских принципов дан И. В. Киреевским в статье “О характере просвещения Европы и его отношения к просвещению России”:

“Христианство проникало в умы западных народов через учение одной Римской Церкви, — в России оно зажигалось на светильниках всей Церкви Православной: богословие на западе приняло характер рассудочной отвлеченности, — в православном мире оно сохранило внутреннию цельность духа; там раздвоение сил разума — здесь стремление к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепления понятий — здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения самосознания к сердечной цельности и средоточия разума; там искание наружного, мертвого единства — здесь стремление к внутренне живому; там Церковь смешалась с государством, соединив духовную власть с светской и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера, — в России она оставалась не смешанною с мирскими целями и устройством; там схоластические и юридические университеты, — в древней России молитвенные монастыри, сосредоточившие в себе высшее знание; там рассудочное и школьное изучение всех высших истин, — здесь стремление к их живому и цельному познанию; там взаимное прорастание образованности языческой и христианской, — здесь постоянное стремление к очищению истины; там государственность из наличия завоевания, — здесь из естественного развития народного быта, проникнутого единством основного убеждения; там враждебная разграниченность сословий, — в древней России их естественная совокупность, при естественной разновидности; там искусственная связь рыцарских замков с их принадлежностями составляет отдельные государства, — здесь совокупное согласие земли выражает неразделимое единство; там поземельная собственность — первое основание гражданских отношений, — здесь собственность только случайное выражение отношений личных; там законности формально-логическая, — здесь — выходящая из быта; там наклонность права к справедливости внешней, — здесь предпочтение внутренней...”

“Там законы исходят искусственно из господствующего убеждения, — здесь они рождались естественно из быта; там улучшение всегда совершалось насильственными переменами, — здесь стройным естественным возрастанием; там волнение духа партий, — здесь твердость быта; там шаткость личной самозаконности, — здесь крепость семейных и общественных связей; там щеголеватость роскоши и искусственность жизни, — здесь простота жизненных потребностей и бодрость нравственного мужества; там изнеженность мечтательности, — здесь здоровая цельность разумных сил; там внутренняя тревожность духа, при рассудочной уверенности в своем нравственном совершенстве, — у русского — глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания, при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требовательности нравственного совершения; одним словом, там раздвоение духа, разделение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение сословий, раздвоение общества, раздвоение семейных прав и обязанностей; раздвоение и сердечного состояния, раздвоение всей совокупности и всех отдельных видов бытия человеческого, общественного и частного, — в России, напротив того, преимущественное стремление к цельности бытия внутреннего и внешнего, общественного и частного, умозрительного и житейского, искусственного и частного. Потому, если справедливо сказанное нами прежде, то раздвоение и цельность, рассудочность и разумность будут последним выражением западно-европейской и древне-русской образованности”.

IV

“Борьба между жизнью и иноземной образованностью, — пишет А. Хомяков в статье “Мнение русских об иностранцах” (Московский Сборник. 1846 г.), — началась с самого того времени, в которое встретились в России эти два противоположных начала. Она была скрытою причиною и скрытым содержанием многих явлений нашего исторического и бытового движения и нашей литературы; везде она выражалась в двух противоположных стремлениях: к самобытности с одной стороны, к подражательности с другой. Вообще можно заметить, что все лучшие и сильнейшие умы, все те, которые ощущали в себе живые источники мысли и чувства, принадлежали к первому стремлению; вся бездарность и бессилие — ко второму”.

“...Это не система, а факт исторический. Правда многие, даже даровитые, даже великие деятели нашей умственной жизни, были, слабостью мысли, соблазном жизни общественной и особенно, так называемого, высшего просвещения, увлечены в худшее стремление; но все от него отставали, обращаясь к высшему, к более плодотворному началу. Таково было развитие Карамзина и Пушкина”.

Таково же было развитие и многих других выдающихся деятелей русской культуры; в том числе самих славянофилов. И они, как и Пушкин и Карамзин, в юности прошли через увлечение европейской философией, атеизмом и т.д.

Анализируя неудачи европейского просвещения в России, А. Хомяков пишет: “Прежнее стремление нашей образованности, кончило свой срок. Оно было заблуждением невольным, может быть, неизбежным, наших школьных годов. Я не говорю, чтобы не только все, но дальше большинство получило уже новые убеждения и сознало бы внутреннюю духовную жизнь русского народа — как единственное и плодотворное начало для будущего просвещения; но можно утвердительно сказать, что из даровитых и просвещенных людей не осталось ни одного, кто бы не сомневался в разумности наших прежних путей”. “Ибо, — указывал А. Хомяков, — закон развития умственного — в вере народной, то есть в высшей норме его духовных понятий”. (“Мнение русских об иностранцах”).

В “Разговоре в Подмосковной” (1856 г.) А. Хомякова один из героев, Тульнев, говорит:

“Подите-ка скажите французу или англичанину, или немцу, что он должен принадлежать своему народу: уговаривайте его на это, и вы увидите, что он потихоньку будет протягивать руку к вашему пульсу с безмолвным вопросом: “в своем ли уме этот барин?”

Он в этом отношении здоров и не понимает вас, а мы признаем законность толков об этом вопросе. Почему? Потому что больны”.

“Людей безнародных, — говорит Тульнев, — хотелось бы нам предостеречь от гибельного подражания. Несколько поколений блуждали в пустыне: зачем другим также бесплодно томиться”.

“Все настоящее имеет свои корни в старине, — утверждал А. Хомяков. — Из-под вольного неба, от жизни в Божьем мире, среди волнений братьев-людей книжники гордо ушли в душное одиночество своих библиотек, окружая себя видениями собственного самолюбия и заграждая доступ великим урокам существенности правды”. “Самый ход истории обличил ложь Западного мира, ибо логика истории произносит свой приговор не над формами, а над духовной жизнью Запада”.

“Не жалеть о лучшем прошлом, не скорбеть о некогда бывшей вере должны мы, как Западный человек; но, помня с отрадою о живой вере наших предков, надеяться, что она озарит и проникнет еще полнее наших потомков; помня о прекрасных плодах просвещения нашего в древней Руси ожидать и надеяться, что с помощью Божией та цельность, которая выражалась только в отдельных проявлениях, беспрестанно исчезавших в смуте и мятеже многострадальной истории, выразится во всей своей многосторонней полноте...”

“Русская земля предлагает своим чадам, чтобы пребывать в истине, средство простое и легкое неиспорченному сердцу: полюбить ее, ее прошлую жизнь и ее истинную сущность” (А. Хомяков, том I, 258).

V

Славянофилы, так же как и Гоголь, придерживались взгляда об отрицательности революций для общественного развития. Алексей Хомяков утверждал почти то же самое, что и Пушкин: “Только медленно и едва заметно творящееся полезно и жизненно: все быстрое ведет к болезни”.

Декабристы не являются для славянофилов национальными героями. Славянофилы не верили в революцию, как самый быстрый и верный способ улучшения жизни. Хомяков осуждал декабристов за их намерение поднять вооруженное восстание и считал, что введение европейской формы правления, ничего кроме вреда не принесет. Аксаков писал: “на Западе революционный нигилизм явление не случайное, мимопроходящее... его корни в самой истории, в самой цивилизации Запада... он есть плод от древа культуры, взращенного Западом”. “Проповедники, вожди, вдохновители, даже большая часть практических деятелей анархии и революционного социализма — если не самый цвет европейского просвещения, то все люди обширных знаний... они бесспорно передовые мыслители Западной Европы...”

“Главным двигателем всего этого является идея — и идея вдобавок несомненно возвышенная. Да это идея — свободы, гуманности, справедливости, равномерного распределения всех материальных благ и вообще равенства”. “Как же могло случиться, что высокая и нравственная идея творит дела чудовищно безнравственные, — что... все, чем гордится XIX век, послужило и служит истреблению, разрушению, торжеству грубой силы и одичания? В самом деле, что же такое все эти современные анархисты и революционеры? Это новая порода диких — во всеоружии науки и культуры, это мошенники — во имя честности и правды, это звери ради гуманности, это разбойники прогресса, это демоны проповедующие о рае... Какое зрелище представляет нам современность? Свобода обращается в тиранию, равенство в попрание святейших прав человеческой личности, справедливость в злую неправду, знание — в невежество, ум — в глупость...”

“Во всех речах ораторов прошлого революционного эпоса и во всех новейших революционных, социалистических и иных разглагольствованиях, как бы страстны они ни были, не слыхать ни души, ни сердца — ни одной ноты любви: они продукт головной, сухой, отвлеченной рассудочности. Это... органический недостаток, присущий, во-первых, самим учениям, полагающим в основу... глубокое насилие. Во-вторых, он органически присущ и самой культуре, самому просвещению Запада, по крайней мере в его настоящем фазисе. Ибо в основании, в глубине современных учений Запада, не только революционных, но и философских вообще его “последнего слова” ЛЕЖИТ ОТВЕРЖЕНИЕ БОГА, следовательно отвержение всего, что святит человека и с ним всю природу... обездушение человека и порабощение его плоти, поклонение обездушенной материи, обезбоженному, обездушенному человеку, как Богу”.

Аксаков давал следующую оценку приверженцам социализма вроде В. Белинского, надеявшимся создать на земле рай земной с помощью насилия: “не в науке, конечно, зло и не в цивилизации, а в той их вере в себя, которая отметает веру в Бога и в Божественный нравственный закон... ибо... цивилизация и знание сами по себе не застраховывают человечество от одичания и зверства”. Беда в том, что “духовно зависимого, служебного отношения цивилизации к высшему, нравственному, религиозному христианскому идеалу не хотят признавать теперь многие, едва ли не большинство “передовых мыслителей”. А “цивилизация без христианского религиозного просвещения, а тем более отрицая таковое — неспособна сама по себе создать для человечества высший, лучший, нравственный строй бытия, а логически венчается анархизмом и динамитом”. Основная мысль Аксакова такова: “цивилизация, сама по себе, вне нравственного идеала, не ею порожденного и от нее независимого, бессильна дать общественному бытию ту основу, без которой немыслимо самое ее существование”.

А. Ю. Самарин в сборнике “Революционный консерватизм” дает следующее глубокое определение революции, исходит ли она сверху, как революция Петра I, или снизу, “из подземелий”: “По моим понятиям, революция есть не что иное, как рационализм в действии, иначе: формально правильный силлогизм, обращенный в стенобитное орудие против свободы живого быта. Первою посылкою служит всегда АБСОЛЮТНАЯ ДОГМА, выведенная априорным путем из общих начал, или полученная обратным путем — обобщением исторических явлений известного рода. Вторая посылка заключает в себе подведение под эту догму данной действительности и приговор над последнею, изрекаемый исключительно с точки зрения первой — действительность не сходится с догмой и осуждается на смерть.

Заключение облекается в форму повеления, высочайшего или нижайшего, исходящего из бель-этажных покоев или из подземелий общества и, в случае сопротивления, приводится в исполнение посредством винтовок и пушек, или вил и топоров — это не изменяет сущности операции, предпринимаемой над обществом”.

VI

Вместе с Гоголем Хомяков был одним из первых представителей образованного общества Николаевской эпохи, который вернулся к православному мировоззрению. И в творениях св. Отцов Православной Церкви он нашел глубокие ответы на все вопросы, которые другие представители образованного общества искали обычно только у масонов, масонских мистиков и учениях европейских философов, выросших зачастую под прямым воздействием вольтерьянства и масонства.

Изучая творения св. Отцов Хомяков пришел к мысли, что поскольку Православие содержит особое понимание христианства, оно может стать основой для нового похода к культурному и социальному творчеству. Так же как и Гоголь и другие славянофилы Хомяков видел всю глубину русского своеобразия, и основу этого своеобразия видел в Православии.

Большим знатоком св. Отцов был другой выдающийся представитель славянофильства Иван Киреевский. Путь Киреевского к Православию напоминает путь Пушкина. Отец Киреевского, как и отец Пушкина, был близок к масонам Екатерининской эпохи. Крестным отцом его был никто иной, как виднейший масон И. В. Лопухин. В юности Киреевский был деятельным членом кружка любомудров, а один из любомудров А. И. Кошелев писал в своих “Записках” (стр. 7); “Христианское учение казалось нам пригодным только для народных масс, а не для философов. Мы особенно ценили Спинозу (средневекового еврейского философа. — Б. Б.) и считали его творения много выше Евангелия и других священных писаний”.

Признанный вождь славянофильства И. Киреевский, как и другие славянофилы, прошел через увлечение немецкой идеалистической философией и еще в 1829 году издавал журнал “Европеец” В юности и молодости Киреевский был мало религиозен. Усадьба Киреевских находилась всего в семи верстах от Оптиной пустыни — центра русского старчества. Но молодой Киреевский, как и большинство образованных людей его эпохи, мало интересовался оптинскими старцами. Что могли ему поведать интересного эти старцы по сравнению с Шеллингом, Фихте и другими немецкими философами? Что?

Случилось так, что Киреевский женился на духовной дочери Серафима Саровского, умной хорошо образованной девушке. Глубокая религиозность жены не нравилась Киреевскому и он позволял себе не раз даже кощунствовать в ее присутствии.

Перелом совершился во время совместного чтения сочинений Шеллинга, когда выяснилось, что многое из того, что писал Шеллинг, жене известно из творений св. Отцов Церкви. Это поразило Киреевского, он сам стал читать творения св. Отцов и завязал, сношения со старцами Оптиной Пустыни.

Основная идея славянофилов — только истинное не искаженное христианство — Православие может дать человеку духовную цельность. Только возвращение к Православию устранит ту духовную раздвоенность, которой страдает русское образованное общество со времен Петровской революции. “Для цельной истины, — пишет И. Киреевский, — нужна цельность разума. Главный характер верующего мышления заключается в стремлении собрать все отдельные части души в одну силу, отыскать то внутреннее средоточие бытия, где разум и воля, и чувство и совесть, и прекрасное, и истинное, и удивительное, и справедливое, и милосердное, и весь объем ума сливается В ОДНО ЖИВОЕ ЕДИНСТВО, и таким образом восстанавливается существенная личность человека в ее первоначальной неделимости”.

Спасение России, по мнению И. Киреевского, заключается в освобождении ее умственной жизни “от искажающих влияний постороннего просвещения”. “Глубокое, живое и чистое любомудрие св. Отцов представляет зародыш высшего философского начала: простое развитие его, соответственно современному состоянию науки и, сообразное требованиям и вопросам современного разума, составило бы само собой новую науку мышления”. Киреевский и Хомяков понимали, что русская мысль более глубоко укорененная в христианстве, чем западная, способна выдвинуть новые начала в философии и других областях умственной деятельности. Спасение России — в развитии православного просвещения и православной культуры, а не в подражании культуре европейской. России необходимо, чтобы “православное просвещение овладело всем умственным движением современного мира, чтобы, обогатившись мирской мудростью, истина христианская тем полнее и торжественнее явила свое господство над относительными истинами человеческого разума”.

Хомяков многократно развивает взгляд, что история требует, чтобы Россия “выразила те всесторонние начала, из которых она выросла”. Православие дало русскому духу то, что давно уже утратила Европа — целостность. Основная идея А. Хомякова та же, что и Гоголя: ЦЕЛЬНОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОСТРОЕНО ТОЛЬКО НА ОСНОВЕ ПРАВОСЛАВИЯ.

Борясь за восстановление цельности души образованного русского человека, славянофилы только следовали по следам проложенным выдающимся церковным деятелем Московской Руси, Нилом Сорским, за много веков до нас писавшим: “И самая же добрая и благолепная деланна с разсуждением подобает творити и во благое время... Бо и доброе на злобу бывает ради безвременства и безмерия”.

Учение славянофилов, как и сами славянофилы не имеют ничего общего с учением их идейных противников — западников — “людей потревоженного духа”. Учение славянофилов исходит из основной духовной традиции Православия — борьбы с умственным “безмерием”. Славянофилы не только на словах боролись с душевной раздвоенностью русского образованного человека со времен Петровской революции, но личным примером доказали, что Православие способно вернуть душе образованного человека былую целостность.

Виднейшие из славянофилов достигли той же духовной гармонии и целостности, как и “Непонятый Предвозвеститель — Пушкин”. Эту целостность души они приобрели изучая “духовную философию Восточных Отцов Церкви”, которая осталась почти неизвестной философам XIX столетия, и у которых духовные воспитатели русского народа Сергий Радонежский и другие русские святые приобрели целостность духа, которую они и передали русскому народу.

И. Киреевский достиг редчайшей целостности духа. По словам одного из старцев, он был “весь душа и любовь”. По оценке Н. Арсеньева, автора биографического очерка о Хомякове, жизнь Хомякова — “есть редко встречающееся проявление необычайного и последовательного посвящения себя и своих сил единой высшей цели — проповеди И СЛОВОМ, И ДЕЛАМИ, той высшей Правде, которой он служил всем своим существом”.

Хомяков был убежденным противником крепостного права. “Христианин, — писал он гр. Я. И. Ростовцеву, — может быть рабом, но не должен быть рабовладельцем”. Он был горячим проповедником освобождения крестьян и является идейным вдохновителем виднейших деятелей эпохи Великих Реформ (Ю. Самарина, кн. Черкасского, Кошелева и других).

Вся жизнь К. Аксакова “была безусловным протестом против петровской Руси, против петербургского периода во имя непризнанной, подавленной жизни русского народа”.

VII

Иван Киреевский, Хомяков и другие славянофилы мечтали создать систему новой русской философии, как и система Григория Сковороды, построенной на религиозных идеях Православия. Если это им и не удалось, то тем не менее “они оказались зачинателями, всего оригинального, что дала потом русская философская мысль. Основная их заслуга остается в том, что они круто и убежденно повернулись к Православной Церкви, как к единственному источнику Истины и окончательному судье всех человеческих помыслов и домыслов” (См. К. Зайцев. К познанию Православия. ч. I, 50. Шанхай. 1948 г.).

“Гоголь, Киреевский, Хомяков, Константин Леонтьев (и конечно, Достоевский. — Б. Б.) — вот крупнейшие русские строго церковно-православные мыслители и в то же время яркие религиозные личности, которые глубоко поняли первенствующее значение Русской Православной Церкви в истории русской духовной культуры и которые отдали все свои, полученные от Бога, высокие таланты на служение этой Церкви, — пишет проф. Ив. Андреев в статье “Религиозное лицо Гоголя” (Прав. Путь за 1952 г.).

Некоторые историки Православия считают, что Хомяков является самым выдающимся русским православным богословом, что он лучше выразил дух Православия, чем его современник московский митрополит Филарет, что именно Хомяков является создателем системы подлинного православного богословия в России.

В статье “Историческое место А. С. Хомякова” архим. Константин утверждает, что: “Устами ПЕТРОВСКОЙ России, достигшей зенита культурного развития и политического успеха и, одновременно, ЦЕРКОВНО-ПРАВОСЛАВНО себя осознавшей, воспринимает себя Хомяков” (“Прав. Путь” 1954 г. стр. 32). “Это ошибочное утверждение. Никакими “устами Петровской России” Хомяков не был, он был устами искалеченной Петром Московской Руси. Устами Петровской России является митр. Филарет, богословие которого выросло из “Духовного Регламента” и каковое и опровергает богословие Хомякова. Вот почему богословские произведения Хомякова были запрещены духовной цензурой, считавшей истинным богословием не чисто православное богословие Хомякова, а полуправославное богословие митр. Филарета.

Митр. Антоний указывает, что в направлении Филаретовской эпохи не было твердой уверенности в ПРАВОТЕ ЦЕРКОВНОЙ ИСТИНЫ, вопреки Символа Веры: “Верую во единую Святую, Соборную и Апостольскую Церковь” (Еп. Никон. Жизнеоп. Блажен. Антония, т. I, 116). Митр. Антоний считал, что на мировоззрении Филарета, бывшего как известно воспитанником семинарии “Дружеского общества”, созданного московскими масонами, “как и на всей эпохе, начиная с Петра Первого, отразилось схоластическое влияние, образовавшееся из католических и протестантских идей, возникших на почве римской философии”, что митр. Филарет “не был самостоятельным мыслителем я не проникал в существо философских идей и богословских проблем. Его преподавание сводилось к тщательному обзору состояния богословской и философской науки, имевшей тогда рассудочный, оторванный от жизни характер, схоластического направления. Это направление и положило свой отпечаток и многолетнее влияние на русскую иерархию”. “Митр. Филарет отличался огромным трудолюбием, строгой церковной дисциплиной и своей личной безупречною жизнью, но был типичным церковным сановником, в созвучии с его эпохою. В церковно-административной деятельности для него был непререкаемым авторитетом Духовный Регламент Петра I и в тех случаях, когда положения регламента были в противоречии с апостольскими правилами, ПРЕДПОЧТЕНИЕ ОТДАВАЛОСЬ ИМ РЕГЛАМЕНТУ. Так, например, было при разрешении им вопроса о возможности совершения таинства брака в Православной Церкви лютеран с раскольниками, при определении возраста для принятия монашества и в других случаях”.

Митр. Филарет был типичным представителем того лже-православного направления, которое берет свое начало в Духовном Регламенте Петра I. И в силу этого он никак не может быть ни представителем НОВОГО Направляющего Света, ни святоотечески выдержанным иерархом. В статье “Минувший век” (“Прав. Путь”) архим. Константин сам же утверждал, что “Период Императорской нашей истории являет картину ширящегося и углубляющегося процесса отчуждения от Церкви, как образованного общества, так и народа, к светскому образованию привлекаемого”. А в статье “Профессор-Крестоносец” (“Прав. Путь” за 1951 г.) он не менее справедливо утверждает, что Петербургский период “наложил свой отпечаток на всю Церковь, сделав из нее высоко официальное учреждение, пышное и холодное”. Митрополит Филарет и был как раз типичным представителем пышной, но холодной официальной Церкви, не святоотеческим выдержанным представителем Православия, а наследником западнических соблазнов, как это свидетельствует его богословие.

VIII

Когда Киреевский вместо того, чтобы спасать мир и человечество спас сам себя, и из русского европейца, поклонника философии Баруха Спинозы, стал по примеру предков, снова православным русским, Герцен так характеризовал его: “И этого человека, твердого и чистого, как сталь, разъела ржа страшного времени. Через десять лет он возвратился из своего отшельничества мистиком и православным”. И дальше Герцен с цинизмом признается, что разделяет его и его последователей от Киреевского и других славянофилов: “...Между ним и нами была церковная стена”.

Царский путь русской мысли, духовным подвигом Гоголя и славянофилов, от духовного подражательства шел к сознанию всей огромной ценности Православия и “если он оказался узкой заросшей тропинкой, виной был политический вывих русской жизни”, как это признает духовный потомок Герцена Г. Федотов в статье “Трагедия интеллигенции” (сб. “Новый Град”).

“Огромная идеологическая работа, проведенная русским мыслителями XIX века, — отмечает проф. П. Ковалевский в книге “Исторический путь России”, прошла почти целиком вне жизни и является “сокровищем для будущего”. Но тем не менее славянофилы, частично, все же достигли поставленной перед собою цели. Это признает даже один из самых непримиримых врагов славянофилов Герцен. “Киреевские, Хомяков и Аксаков, — пишет он в “Былое и Думы”,— СДЕЛАЛИ СВОЕ ДЕЛО; долго ли, коротко ли они жили, но, закрывши глаза, они могли сказать себе с полным сознанием, что они сделали то, что хотели сделать, и если они не могли остановить фельдъегерской тройки, посланной Петром и в которой сидят Бирон и колотит ямщика, чтоб тот скакал по нивам и давил, то ОНИ ОСТАНОВИЛИ УВЛЕЧЕННОЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ И ЗАСТАВИЛИ ЗАДУМАТЬСЯ ВСЕХ СЕРЬЕЗНЫХ ЛЮДЕЙ. С них начинается ПЕРЕЛОМ РУССКОЙ МЫСЛИ”. Западники старались всячески исказить духовный облик и идейную направленность славянофилов. Герцен однажды писал: “Когда бы люди захотели, вместо того, чтобы спасти мир, спасти себя, вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освободили — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человека”. Герцен, как видим на этот раз, разделяет основную идею Православия, которой придерживался Пушкин, Гоголь и славянофилы. Но понимая важность пропаганды этой жизнеутверждающей идеи среди молодого поколения, решившего добиваться улучшения жизни России по примеру декабристов с помощью революции, Герцен тем не менее не примкнул к Гоголю и славянофилам, а стал их ожесточенным противником.

Герцен называл славянофилов — “славянобесами, славяноблудниками”. Белинский именовал Хомякова — Хлестаковым. “Хомяков, — писал он Боткину, — это изящный, умный И. А. Хлестаков, человек без убеждений, человек без царя в голове; если он к этому же еще проповедует — он шут, паяц, кощунствующий над священнодействием религиозного обряда. Плюю в лицо всем Хомяковым, и будь проклят, кто осудит меня за это”.

Кн. Одоевский, один из виднейших любомудров, предвосхищая идеи славянофилов, писал: “в святом триединстве веры, науки и искусства, ты найдешь то спокойствие, о котором молились твои отцы”. Выдающиеся славянофилы сумели достичь духовной цельности людей Московской Руси, гармоничности их духовного склада.

Роль славянофилов, несмотря на отдельные идейные срывы в их взглядах, в истории развития русского национального мировоззрения велика. Это не могут не признать даже последние могикане интеллигенции. Так В. Зеньковский пишет и статье “Православие и культура”, что “Славянофильская доктрина о глубочайшей связи русского духа с Православием дает им возможность понять все разрастающуюся драму интеллигенции, и они оформляют давно уже намечавшейся в ней раскол. Он был неизбежен, он был исторически продуктивен, ибо, наконец, было осознано то, что до этого раздвоения не могло быть вполне ясно” (сб. “Проблемы русского религиозного сознания”).

В. Зеньковский не точен: раскол намечался не в интеллигенции, которая только что оформлялась, а раскол намечался между русским образованным обществом и зарождавшейся внутри его интеллигенцией.

IX

В Николаевскую эпоху шли параллельно два процесса — процесс роста национального самосознания нации, представителями которого являются Николай I, Пушкин, Гоголь, славянофилы, и процесс упадка его, нашедший свое выражение в возникновении ордена Русской Интеллигенции.

Идеи Гоголя и славянофилов имели слабый успех среди представителей русского образованного общества и среди духовенства. Журнал славянофилов “Москвитянин” и другие издания имели меньше подписчиков, чем основанный Пушкиным “Современник”, по иронии судьбы ставший органом ордена Р. И., на страницах которого Белинский предавал анафеме все, что было дорого Пушкину, “выжигая, — по определению Герцена, — кругом все, что попадало”. (“Былое и Думы”).

Современники Пушкина, Гоголя, славянофилов, — занимали ли они государственные посты, или не занимали, вели себя так, как всегда ведет себя большинство современников выдающихся людей: они отставали от них в своем идейном развитии. Ни Пушкина, ни Гоголя, ни Хомякова и Киреевского — большинство современников, особенно молодежь не считали выдающимися мыслителями, не интересовались их богатейшим духовным наследством.

Так было всегда, так и будет всегда. Мысли выдающихся людей обычно доступны тоже только выдающимся людям их эпохи. Возвышенные идеи всегда находят мало ценителей. Высокий ум, возвышенная душа тянется к высоким умам и возвышенным душам и их не пугают трудности лежащего на пути реализации возвышенных идей.

Рожденные ползать — летать не могут: таков трагический закон жизни. Стремление все свести к низшим мотивам — характерная черта духовного склада большинства людей. Спуск — всегда легче подъема. Стремление к понижению в идеях и нравственных нормах всегда будет популярнее стремлений зовущих к высокому, но трудному.

Призыв к немедленной революционной ломке существующего всегда встретит больший отзвук в сердцах молодежи, чем призыв добиться улучшения существующего нравственным совершенствованием всех членов общества, опираясь в эволюционной переделке общества на древние национальные традиции страны.

Все эти законы общественного развития действовали и в Николаевскую эпоху, и в силу их действия, молодежь Николаевской эпохи увлеклась второсортными, ложными идеями, родоначальником которых было вольтерьянство и масонство, а не стала идейным наследником сокровищ оставленных Пушкиным, Гоголем и славянофилами.

Пушкин, Гоголь, славянофилы в своих сочинениях дали современному им образованному обществу богатейший материал для восстановления чисто русского православного мировоззрения. Но это был не просто призыв к “новому”, всегда кажущемуся прогрессивным, а к старым, но вечно новым путям Православия.

А призыв к “новизне”, которая слышится в старине, никогда не в почете у молодежи. Хомяков с горечью констатировал пристрастность нарождавшейся интеллигенции ко всякого рода “новизне”. “Мы все новенькие с иголочки, — писал он про образованный слой своей эпохи, — старина у народа”. “Эта старина живет. Нет нужды, чтобы найти ее углубиться в изыскании прошлого, быльем поросшего. Старина — жизненное начало Руси”... “Жизнь наша цела и крепка. Она сохранена, как неприкосновенный залог, тою многострадальной Русью, которая не приняла еще в себя нашего скудного полупросвещения”.

Уровень религиозного сознания высших слоев общества, Николаевской эпохи, не соответствовал тем историческим задачам, которые предстояло ему решить. По путям намеченным Пушкиным, Гоголем и славянофилами пошли только немногие представители дворянства. Помещик Мотовилов стал служкой Серафима Саровского. Помещик М. В. Мантуров по совету Серафима Саровского роздал все свое имущество и ушел из мира. Представитель старинного дворянского рода Брянчанинов с разрешения Николая I ушел из корпуса и стал выдающимся деятелем Церкви. Им написаны “Аскетические опыты”, в которых он на основании опыта св. Отцов изображает путь “внутреннего делания” и другие сочинения. Можно назвать и еще несколько имен.

Но молодежь, в подавляющем большинстве своем пошла, за Герценом и Белинским. Причин тут было несколько. Во-первых, многие из молодежи усвоили взгляд своих отцов, воспитанных масонами и вольтерьянцами, что Самодержавие является властью крепостнического дворянства, всегда поддерживало и всегда будет поддерживать крепостной строй. Если это определение было верно для того периода после Петровской революции, когда Самодержавие фактически не существовало, то это определение совершенно не было верным для Николаевской эпохи, как мы это знаем. Николай I, как теперь мы знаем, а вовсе не основатели Ордена Р. И., был главным борцом против крепостного права.

Пошедшие вслед за Белинским и Герценом верили так же, что Православие, как и все остальные христианские религии, не хочет бороться за создание действительно христианского общества. Веруя, в эти унаследованные от отцов вольтерьянцев и масонов “аксиомы”, молодежь, жаждавшая скорейшей отмены крепостного права и устройства земного рая, видела в Гоголе и славянофилах только защитников крепостничества и призывы их вернуться к исконным русским традициям и на основании их создать истинно христианское государство, расценивала, как призывы апостолов “кнута и религиозного мракобесия”.

И как могла пойти вслед за Гоголем и славянофилами молодежь, когда вслед за ними, не шли отцы — поклонники Вольтера, масонов и масонских мистиков, мнимые консерваторы, мало думавшие о трагическом положении современной им России.

X

Вместе с образованным обществом Николаевской эпохи отставали в понимании идейного наследства Пушкина, Гоголя и славянофилов и правительственные круги. Пушкин и Гоголь и славянофилы были оценены только как писатели, но не как выдающиеся национальные, религиозные и политические мыслители, представители национального возрождения. Но можно ли упрекнуть за это Николая I и его правительство, когда и сейчас, сто лет спустя, только немногие ценят Пушкина, Гоголя и славянофилов, как выдающихся мыслителей? Конечно, — нельзя.

Императора Николая I, историки часто упрекают, что он не узнал в славянофилах своих политических единомышленников. Но дело в данном случае обстоит вовсе не так просто, как это обычно изображают. Дело в том, что в идейных конструкциях славянофилов еще очень явственно проступали пятна немецкой идеалистической философии, которой ряд идеологов славянофилов увлекались в юности.

Пушкин, Гоголь, славянофилы восстанавливают многие черты традиционного русского мировоззрения разрушенного Петровской революцией. Для создания целостного национального мировоззрения им всем не достает только завершающего идейного звена — понимания, что борьба за воплощение идеи Третьего Рима должна начаться с восстановления патриаршества. Пушкин и Гоголь вообще не касались этого вопроса. Славянофилы считали, что Церковь должна быть независимой, Синод должен быть ликвидирован, но в то же время были против восстановления патриаршества. В статье “По поводу брошюры г. Лорана” Хомяков писал, например: “Никакого главы Церкви, ни духовного, ни светского мы не признаем”.

Леонтьев признавал за славянофилами относительную правоту в вопросе о Церкви, в их желании более сильной и свободной Церкви. Но в вопросе о государстве, о национальной политике был по его мнению прав более Николай. Вот как характеризует свое отношение к славянофилам К. Леонтьев: “Оно (славянофильское учение) казалось мне слишком эгалитарно-либеральным, чтобы отделить нас от новейшего Запада” (См. Н. Бердяев. К. Н. Леонтьев).

Повторю то, что я писал в книге “Враг масонов № 1” (стр. 42): “Настороженность Николая I к идеологии славянофилов имела реальные основания. Он, которого так часто обвиняют в недуховности и в нелюбви к “умственности” был умственно достаточно чуток, чтобы понять ложность взглядов славянофилов о происхождении Самодержавия. К. Аксаков, например, развивал совершенно ложную теорию об отношении русского народа к государственной власти и государству. Русский народ, доказывал он, не любит власти и передал всю полноту власти царю с целью отстраниться от грехов, связанных с властвованием. Отстранившись от власти, народ имеет возможность вести более христианскую жизнь, так как все грехи связанные с владением властью падают на душу царя, исполняющего функции главного военачальника, главного полицейского и главного судьи. Теория Аксакова не имеет ничего общего с действительными взглядами русского народа на государство и роль царя в государстве. Народный взгляд на царя важен в многочисленных пословицах и поговорках: Царь от Бога пристав. Сердце царево в руке Божьей. Где царь, там и Правда. На все святая воля царская и т.д.

Русский народ, вплоть до Петра I, принимал весьма активное участие в строительстве национального государства и никогда не гнушался этим участием. Русский народ понимал ценность национального государства, и царской власти, защищавшей независимость национального государства. То, что К. Аксаков считал народным взглядом, на самом деле было взглядом одних только старообрядцев, которые после учиненного Петром I разгрома стали отрицательно относиться к государственной власти, а некоторые секты стали вообще отрицать государство. Да и сам К. Аксаков одно время договаривался до отрицания государства вообще: “Государство как принцип — зло”, “Государство в своей идее — ложь”, — писал, однажды он”.

Как это обычно бывает, в возникавшем непонимании и недоразумениях, виноваты были обе стороны — и славянофилы и Николай I. Одни — высказывали недостаточно продуманные политические и социальные идеи, не считаясь с ненормальной политической обстановкой, создавшейся в России после подавления заговора декабристов, другие — проявляли в ряде случаев, излишнюю осторожность. Так безусловной ошибкой со стороны правительства необходимо признать запрещение диссертации К. Аксакова, за содержавшиеся в ней оценки отрицательных результатов “реформ” Петра I, запрещение ряда произведений И. Киреевского, а самой большой ошибкой — запрещение печатания в России выдающихся богословских произведений А. Хомякова.

Настороженность Николая I к неразработанной до конца идеологии славянофильства, была оправдана. Славянофильство идейно было двойственным: славянофилы не имели такого цельного мировоззрения, какое имели Пушкин и Гоголь. Славянофилы сделали много в области развития православного богословия и в области возрождения древнерусских идей, забытых после Петровской революции. Заслуги их в этом деле несомненны. Но в их мировоззрении было еще много следов европейского миросозерцания, оставшихся от юношеской поры увлечения европейской философией.

XI

Православная реакция, о которой писал Пальмер Хомякову, не произошла ни в царствование Николая I, ни при его преемниках и это было основной причиной разразившейся в 1917 году катастрофы. Духовенство Николаевской эпохи поступало так же, как после поступало духовенство в следующие царствования, вплоть до революции. “Русское духовенство, — писал митр. Антоний, — настолько отвыкло от прямой защиты священных канонов и так освоилось со своим рабским положением за 200 лет существования Синода, что стало относиться довольно безучастно к этому главнейшему и настоятельному своему общецерковному долгу (восстановление патриаршества) как будто бы это дело его, т. е. русского духовенства, мало касалось...”

Все преобразовательные стремления Николая I, и его преемников, иссякали у порога центральной задачи национального возрождения — необходимости возрождения идеи Третьего Рима, каковая не могла быть осуществлена без восстановления патриаршества. Только восстановление патриаршества привело бы к восстановлению одной из важнейших традиций подлинного Самодержавия — “симфонии двух властей”.

Только решение центральной задачи религиозно-национального возрождения создало бы необходимые предпосылки для правильного решения всех остальных задач, цель которых была бы та же самая — реставрация православной сущности души русского человека. Тогда все реформы не носили бы характер временных заплат, а носили бы единый целеустремленный характер проистекавший из идеи, которую Достоевский называет нашим “русским социализмом”.

Тогда бы стало ясным, что после восстановления независимости Церкви важнейшей задачей является уничтожение власти бюрократии, созданной масоном Сперанским, которая уже в царствование Александра II подменила самодержавие царское, самодержавием бюрократии (см. что пишет по этому поводу в “Монарх государственности” Л. Тихомиров, когда анализирует результаты произведенных Александром II реформ), каковое обстоятельство умело было использовано Орденом Р. И. для подрыва нравственного авторитета царской власти и ведения пропаганды и революционной работы. Представители интеллигенции, работавшие в большом числе во всех слоях бюрократии, в городских органах самоуправления и земствах широко использовали самодержавие бюрократии в целях свержения царской власти.

“Всякий великий народ, — пишет Достоевский в “Дневнике Писателя”, — верит и ДОЛЖЕН ВЕРИТЬ, если он только хочет быть долго жив, что в нем-то, и только в нем одном, и заключается спасение мира, что он живет на то, чтобы стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их, в согласном хоре, к окончательной цели, всем им предназначенной”. “Я утверждаю, что так было со всеми великими нациями мира, древнейшими и новейшими, что только эта лишь вера и возвышала их до возможности, каждую, иметь свои сроки огромное влияние на судьбы человечества”.

Русский народ до Петра I верил в то, что ему суждено быть колыбелью и хранителем истинной христовой веры — Православия. Выражением этой веры и была идея Третьего Рима — идея создания наиболее христианской государственности. “Идея справедливости — Божьей Правды на грешной земле, пронизывает всю нашу историю, которая выдвинула русскую монархию, как носительницу Божьей Правды — по народному выражению, и “этического начала” — по выражению Тихомирова” (И. Солоневич).

В летописях, в сборнике древне русского права — Русской Правды, в духовной литературе, задолго до послания инока Филофея, уже звучат ноты православного мессианизма. Идея Третьего Рима — есть идея “русского социализма”, разрешения социальной справедливости на основе создания целостной православной культуры. При такой религиозной настроенности нет места западному социализму, стремящемуся к построению земного рая без Бога и христианства.

Основная ошибка русской интеллигенции, указывал Достоевский, заключается в том, что, увлекаясь идеями западного масонского социализма, она не желала следовать идеям русского “социализма”. “Вся глубокая ошибка их в том, — писал он в “Дневнике писателя”, — что они не признают в русском народе церкви. Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты, я про наш русский “социализм” теперь говорю (и это обратно-противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным) — цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поскольку земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созиждилась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствует. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм”.

И поскольку вариант русского “социализма” во Христе не был осуществлен, то на смену ему неизбежно должен был придти вариант западного социализма во Антихристе, которым была так страстно увлечена русская интеллигенция.

XII

Могут возразить, что идея Третьего Рима могла быть творческой идеей только в русское средневековье, а что, де, для “прогрессивного 19 века” она не годилась, что если бы Николай I и его преемники и восстановили духовную независимость Церкви, и положили в основу государственного строительства вновь идею Третьего Рима, то это не могло бы послужить основой национального возрождения. Это не серьезное возражение. Мы не знаем, погибла ли бы Московская Русь, как это обычно уверяют, если бы ее не “спас” Петр I, но мы знаем трагические результаты этого “спасения”. Точно также — мы не знаем, какие бы результаты дало восстановление патриаршества в царствование Николая I и возвращение к идее построения Третьего Рима, но мы знаем каким трагическим путем пошло развитие России, когда патриаршество восстановлено не было.

Отказ от идеи Третьего Рима есть отказ от русской концепции государственности, которая, как верно утверждает Тихомиров “ставит выше всего, выше юридических отношений, начало этическое. ЭТИМ создана русская монархия, как верховенство национального нравственного идеала, и она много веков вела народ к развитию и преуспеянию, ко всемирной роли, к первой роли среди народов земных, именно на основе такого характера государства. Действительно, если государственная идея русского народа есть вообще фантазия и ошибка, и ему должно усвоить обычную (Римскую) идею государства, как построения чисто юридического, или же если идея русская хотя и высока, но не по силам самому русскому народу, то в обоих случаях — эта идея для России сама собою упраздняется”. “ВМЕСТЕ С ТЕМ, УПРАЗДНЯЕТСЯ И МИРОВАЯ МИССИЯ РОССИИ, ибо в сфере построения государства на основе юридической решительно все народы доказали свое превосходство перед русским”. Это доказывает вся история Петербургского периода, после того как Петр I отказался от русской концепции государственности заменив самодержавие западным абсолютизмом, одним из разновидностей римской идеи государства. В итоге ничего не могло возникнуть кроме государственного материализма, который раньше или позже должен был привести русскую государственность к гибели.

Семнадцать лет спустя после смерти Николая I, характеризуя значение процесса Нечаева, мудрый Тютчев писал: “Зло еще не распространилось, но где против него средства? Что может противопоставить этим заблуждающимся, но пылким убеждениям, власть, лишенная всяких убеждений? Одним словом, что может противопоставить революционному материализму весь этот пошлый ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ МАТЕРИАЛИЗМ?”

Представители монархической власти, не опирающиеся на творческую идею, соответствующую древним религиозным, политическим и социальным традициям народа, которым они управляют, как правильно подчеркнул И. Ильин в “Наши задачи” будут править “от случая к случаю, от наущения к наущению, а может быть по отжившей и государственно вредной традиции, а может быть от каприза к капризу”. В таком именно направлении “случая к случаю” на основе усвоенной от Петра I вредной государственной традиции и шло управление при преемниках Николая I. Все они несомненно желали блага России и искренно желали восстановить отдельные политические и социальные традиции допетровской Руси, но они до конца Империи, не восстановили основную из этих традиций — патриаршество.

Идея Третьего Рима не стала творческой идеей независимой Православной Церкви и вернувшегося к идее “симфонии двух властей” Самодержавия, уделом которого до конца остался правительственный материализм, с помощью которого правительство безуспешно пыталось бороться силами разлагающейся бюрократии против наступающего революционного материализма, ясно сознававшего свои цели, свою стратегию и свою тактику.

Было еще множество других причин, обусловивших падение Самодержавия, но эта причина — забвение основной идейной сущности Самодержавия, была главной и определяющей гибель, первопричиной.

“У нас не верят себе, — писал Достоевский, — да и нельзя, потому что не во что верить. ШАТКОСТЬ ВО ВСЕМ ДВУХСОТЛЕТНЯЯ. Вся реформа наша, с Петра начиная, состояла лишь в том, что он взял камень, плотно лежавший, и ухитрился его поставить на кончик угла, мы на этой точке стоим и балансируем. Ветер дунет и полетим”.

IV. ПОТОМКИ БРАТЬЕВ МИСТИЧЕСКОЙ ПЕТЛИ

I

В странах органически развивающихся на основе исторических традиций, революционный динамизм молодежи обуздывается влиянием консервативно настроенных отцов, организованным противодействием консервативных слоев общества, блюдущих религиозные и политические традиции страны. В России, в момент возникновения Ордена, решившего пойти по пути масонов-декабристов, не было подлинно консервативного слоя, который бы вел борьбу за восстановление исторических традиций разрушенных Петровской революцией. Идейный консерватизм только начал развиваться в лице Пушкина, Гоголя, славянофилов. Псевдоконсерватизм же, довольствовавшийся обрядовой религиозностью, охранением сословных привилегий, крепостного строя и бытового монархизма — не только не мог обуздать политический и социальный радикализм, молодежи, но и был одной из главных причин этого радикализма.

В русском обществе 40-х годов в конце крепостнического периода, было мало явлений, которые могли бы стать путеводными звездами для юных сердец, желавших служить Правде и Добру. Отцы, христианство которых ограничивалось исполнением обрядов, отлично мирившиеся с существовавшей в России нехристианской действительностью, не могли служить примером. Достоевский, сам принадлежавший к поколению 40-х годов, сам бывший одно время членом Ордена Р. И., хорошо знавший характер идейных исканий своего поколения, не однажды заявлял, что молодежь его поколения была столь же беззащитна против влияния чужеземных идей, как и молодежь последующих поколений, потому, что она не видела родной идейной почвы, на которой она могла бы укрепиться. “Если будете писать о нигилистах, — пишет он В. Пунцыковичу в 1879 году, — то ради Бога, не столько браните их, сколько отцов их. Эту мысль проводите, ибо корень нигилизма не только в отцах, но отцы-то ЕЩЕ ПУЩЕ НИГИЛИСТЫ, ЧЕМ ДЕТИ. У злодеев наших подпольных есть хоть какой-то гнусный жар, а в отцах — те же чувства, но цинизм и индифферентизм, что еще подлее”.

Революционность Николаевской эпохи, также как и революционность предшествовавшей эпохи, вырастала на почве равнодушия к идее Третьего Рима церковной иерархии и мнимо-консервативного слоя. Равнодушие церковной иерархии и общества к призывам Николая I сплотиться вокруг него, в целях скорейшей ликвидации крепостного строя и скорейшего проведения политических и социальных реформ, равнодушие к идейным проблемам поставленным Гоголем и славянофилами — не могли не вызвать отрицательной реакции среди наиболее активной части молодежи.

Отсутствие надлежащей реакции общества Николаевской эпохи на призывы Гоголя и славянофилов к созданию целостной православной культуры — свидетельствует о трагическом разрыве, между историческими задачами, стоявшими перед эпохой, и низким уровнем религиозного сознания общества, которое даже в лице князей Церкви оказалось неспособным подняться до взглядов Гоголя и славянофилов, что иных путей к Третьему Риму кроме указанных ими нет, КАК НЕТ И ИНЫХ СРОКОВ. И, поскольку, Орден Борцов за Святую Русь не был создан, вместо него духовными детьми русского вольтерьянства и масонства, не желавшими: мириться, как их отцы, с крепостной действительностью, был создан Орден Русской Интеллигенции — “Орден Борцов против Самодержавия и Православия”, так как по ложному убеждению духовных потомков русского масонства — Православие и Самодержавие были главными препятствиями преграждавшими дорогу к более справедливому социальному строю.

II

Как верно подчеркивает В. С. Варшавский в своей книге “Незамеченное поколение”, — “Настоящая, искренне принятая идея всегда таинственно проста. Тем не менее, вследствие ее трансцендентности интеллектуальному плану, ее трудно высказать. Это несоизмеримость между сущностью идеи и понятиями, при помощи которых ее пытаются определить, часто ведет к трагической путанице. Особенно молодежь в том возрасте, когда душа человека наиболее раскрыта призыву героизма, легко принимает за выражение вдохновляющей ее идеи правды и добра учения, подчас несовместимые с этой идеей. Нет такой, даже самой чудовищной и человеконенавистнической доктрины, которая не могла бы увлечь самых чистых и лучших молодых людей, из породы героев Достоевского, “требующих скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью”. “Впрочем, — пишет митрополит Анастасий в книге “Беседы с собственным сердцем”, — в появлении и утверждении безбожного материалистического коммунизма на Русской почве есть своя диалектика. Наша радикальная интеллигенция, отойдя от Церкви, унесла с собой из христианства высокие начала любви и сострадания к меньшой братии и тесно связанную с ними идею жертвенности, свободы, равенства и братства.

Из этого нравственного материала они хотели создать новый общественный порядок на земле, но уже без религиозного основания. Однако чисто гуманистическое мировоззрение, как доказал это исторический опыт, не может служить твердой базой для человеческой жизни, ибо оно само всегда кажется как бы висящим в воздухе — между небом и землей” (стр. 119).

Создатели Ордена Р. И., подлинные идеалисты, не сразу отказываются от возвещенных Христом истин. Учитель Белинского Станкевич писал: “самоотвержение по внутреннему голосу души... вот жизнь религиозная... Все наше достоинство в приближении к этой жизни”. Белинский, перед тем, как увлечься идеями социализма писал: “Отрешись от себя, подави свой эгоизм, попри ногами твое своекорыстное “я”, жертвуя всем для блага ближнего, родины, для пользы человечества, люби истину и благо не для награды, но для истины и блага и тяжким крестом выстрадай твое соединение с Богом, твое бессмертие, которое должно состоять в уничтожении твоего “я”, в чувстве любви”. Герцен писал: “Не Христа ли любит тот, кто любит Правду? Не Его ли ученик, сам того не ведая, тот, чье сердце отверсто для сострадания и любви. Не единственному ли Учителю, явившему в Себе совершенства любви и самоотвержения, подражает тот, кто готов жертвовать счастьем и жизнью за братьев?”.

Сын нижегородского священника Добролюбов в юности — “чистенький и аккуратный семинарист, верующий в Бога”. Его юношеский дневник свидетельствует о его склонности к аскетизму. Писарев одно время был членом христианско-аскетического “Общества мыслящих людей”.

Желябов заявил на суде: “Крещен в Православии, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю. Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почетное место. Я верю в истинность и справедливость этого учения и торжественно признаю, ЧТО ВЕРА БЕЗ ДЕЛ МЕРТВА ЕСТЬ и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетенных и слабых и, если нужно, то за них пострадать, такова моя вера” (Воронский. Желябов).

На начальном этапе своего идейного развития, эти слова Желябова мог повторить почти каждый из юношей-идеалистов — членов Ордена Р. И. Описывая увлечения утопическим социализмом в конце сороковых годов, Достоевский вспоминает: “Тогда понималось дело еще в самом РОЗОВОМ и РАЙСКИ-НРАВСТВЕННОМ СВЕТЕ. Действительно правда, что зарождавшийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за ПОПРАВКУ И УЛУЧШЕНИЕ ПОСЛЕДНЕГО, сообразно веку и цивилизации. Все тогдашние новые идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения”.

III

“Исторические истоки русского нигилизма восходят к вольнодумному кружку вельмож Екатерины II, т. е. к французскому просветительству 18-го века, — пишет С. Франк в статье “Исторический смысл русской революции”. — Ведь именно это вольнодумное “вольтерьянство” дворянства посеяло первые семена нигилизма в России, и корни от них постепенно проходили во все более глубокие слои русской почвы, захватив во второй половине 19-го века “разночинцев” — единственный в России промежуточный слой между дворянством и народом, — породив в нем нигилизм 60-х годов и революционный радикализм 70-х годов и к началу 20-го века достигнув последних глубин народных масс. Но в известном смысле этот нигилизм имеет еще более отдаленного предшественника в России.

Век Екатерины невозможен был без духа Петра Великого и его реформ. Гениальный (?) государственный реформатор России в каком-то смысле был бесспорно первым русским нигилистом: недаром большевики еще при последнем ограблении церквей с удовольствием ссылались на его пример”. “Сочетание бесшабашной удали, непостижимого для европейца дерзновения святотатства и кощунства, смелого радикализма в ломке традиционных устоев с глубокой и наивной верой в цивилизацию и в рационально-государственное устроение жизни бесспорно роднит, несмотря на все различия, — достаточно очевидные, чтобы о них стоило упоминать, — Петра Великого с современных русским большевизмом.

Но Петр Великий есть русское отражение западного рационализма 17 века, века Декарта и Гуго Греция, восстания Нидерландов и английской пуританской революции. И снова мы чувствуем: в нынешней русской революции подведен какой-то итог общеевропейского духовного развития последних веков.

Мне кажется, что если вдуматься достаточно глубоко и окинуть широким взором общеевропейское (в том числе и русское) историческое прошлое, то мы увидим, что русская революция есть последнее завершение и заключительный итог того грандиозного восстания человечества, которое началось в эпоху ренессанса и заполняет собою всю так называемую “новую историю”... “в русской революции подведен итог более чем четырехвековому духовно-историческому развитию западного человека” (Сб. “Проблемы русского религиозного сознания”, стр. 301 и 317).

Одновременно, скажем мы, это идейный итог многовековой работы европейского масонства по разложению католичества и европейских монархий.

Причины умственного помешательства вольтерьянством, Ключевский объясняет так:

“Дворянство спокойно и беззаботно пользовалось чужим трудом с тех пор, как исправник и предводитель вместе с губернатором обеспечили его сон от призраков пугачевщины. Таким образом дворянство почувствовало себя без серьезного дела: вот важный факт, признаки которого становятся заметны с половины XVIII века. Это дворянское безделье, политическое и хозяйственное, и стало основанием, на котором во второй половине века складывалось любопытное общежитие и своеобразными нравами, отношениями и вкусами. Когда люди отрываются от действительности, от жизни какой живет окружающая их масса, они создают себе искусственное общежитие, которое заполняют призрачными интересами, привыкая игнорировать действительные явления, как чужие сны, а собственные грезы принимая за действительность. ТАКОЕ ОБЩЕЖИТИЕ ЗАВЯЗЫВАЕТСЯ СРЕДИ РУССКОГО ДВОРЯНСТВА С ТЕХ ПОР, КАК СОСЛОВИЕ ПОЧУВСТВОВАЛО СЕБЯ НА ДОСУГЕ”. (Курс Русской Истории. ч. V, стр. 117. Изд. 1922 г.)

В сочинениях французских философов-просветителей (часть которых были масоны. — Б. Б.) “удары направленные против живых и могущественных еще остатков феодальной и католической старины, сопровождались обильным потоком общих идей, общих мест. Эти общие идеи или общие места имели там, на своей родине понятный условный смысл: там никто не забывал настоящего практического значения свободы, равенства и других отвлеченных терминов, которые противопоставляли существующим отношениям. Этими общими местами, возвышенными отвлеченными терминами прикрывались очень реальные и часто довольно низменные интересы обиженных классов общества.

Образованное русское дворянское общество было чуждо этих интересов. Здесь нечего было разрушать, нужно было, напротив, все созидать, чтобы устранить слишком новые, вчерашние злоупотребления, вкравшиеся в русскую жизнь, и эти злоупотребления шли всего более от того самого сословия, верхи которого так опрометчиво увлеклись модными либеральными произведениями французской литературы. В таком положении из всего содержания этой литературы ТОЛЬКО ОБЩИЕ МЕСТА, ОТВЛЕЧЕННЫЕ ТЕРМИНЫ и могли быть усвоены русскими дворянскими умами. Но понятные в связи с живыми местными интересами, эти условные общие места и отвлеченные термины, оторванные от своей почвы, превращались в безусловные политические и моральные догматы, которые заучивались без размышления и еще более отдаляли пропитавшиеся ими умы от окружающей жизни, с которой они не имели ничего общего. Вот почему наплыв этих идей из-за границы сопровождался у нас чрезвычайно важными последствиями, УПАДКОМ ОХОТЫ К РАЗМЫШЛЕНИЮ И УТРАТОЙ ПОНИМАНИЯ ЖИВОЙ РУССКОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

...Чужие слова и идеи избавляли образованное русское общество от необходимости размышлять, как даровой крепостной труд избавлял его от необходимости работать”. (Там же, стр. 117).

“...Осадком этого влияния в русском обществе остался политический и нравственный либерализм, не продуманный и не применимый ни в какой почве. Этот либерализм выражался часто в самых детских формах. Во французской биографии русской дамы, пользовавшейся потом известностью в парижском образованном свете, генеральши Свечиной, биограф, член французской академии гр. де Фаллу, передает такой любопытный случай. Свечина, урожденная Соймонова, была дочь влиятельного частного секретаря Екатерины, имевшего по должности квартиру во дворце. Раз летом, в 1789 году, воротившись вечером, Соймонов застал в своей квартире иллюминацию и спросил семилетнюю дочь, что это значит. “Как же, папа, не признавать падение Бастилии и освобождение бедных французских узников”, — был ответ. Можно понять, о чем толковали взрослые, среди которых вращалась девочка. Но господство этого либерализма ни к чему не обязывало и ничему не научало: под новыми словами, новыми вкусами и понятиями скрывалась прежняя черствость и грубость гражданского и нравственного чувства, и эта черствость иногда обнаруживалась в самых отталкивающих формах. Кн. Дашкова, в молодости так увлекавшаяся французской литературой, блиставшая на директорском кресле Академии Наук, под старость, поселившись в Москве, очерствела до того, что все свои чувства сосредоточила на крысах, которых сумела приручить: она почти никого не принимала, равнодушно относилась к судьбе своих детей, дралась с прислугой, но несчастье с крысой трогало ее до глубины души. Начать Вольтером и кончить ручной крысой умели только люди Екатерининского времени”.

“Словом, у нас никогда не было такого цивилизованного варварства, какое царило во второй половине XVIII в. Равнодушие к окружающему и утрата чутья родной действительности были последним результатом умственного и нравственного движения в дворянском обществе”.

IV

“Непонимание действительности, — указывает О. Ключевский, — постепенно развилось в более горькое чувство, и чем успешнее русский ум XVIII и XIX столетий усваивал себе плоды чужих идей, тем скучнее и непригляднее казалась ему своя родная действительность. Она была так непохожа на мир, в котором выросли его идеи. Он никак не мог примириться с родной обстановкой, и ему ни разу не пришло в голову, что эту обстановку он может улучшить упорным трудом, чтобы приблизить ее к любимым идеям, что и на Западе эти идеи не вычитаны в уютном кабинете, а выработаны потом и политы кровью.

Так как его умственное содержание давалось ему легко, так как он брал его за деньги, как брал все из магазина, то он не мог подумать, что идея есть результат упорного и тяжелого труда поколений. Почувствовав отвращение к родной действительности, русский образованный ум должен был почувствовать себя одиноким. В мире у него не было почвы. Та почва, на которой он срывал философские цветки, была ему чужда, а та, на которой он стоял, совсем не давала цветов. Тогда им овладела та космополитическая беспредельная скорбь, которая так пышно развивалась в образованных людях нашего века”.

Вот откуда идут декабристы, а раньше их течения, возглавляемые Радищевым и Новиковым, а за ними Обломовы, Онегины, Печорины, Тентениковы, Бельтовы и пр. Оценка русской истории из хода европейской истории и европейских идей поставила русского интеллигента в нелепое отношение к русской действительности. “Для нас важно, — пишет В. Ключевский, — в какое отношение к действительности ставили русского человека заграничные идеи. Между первой и последней не было ничего общего! Русская действительность создавалась без всякой связи с действительностью Западной Европы. Русские народные понятия текли не из тех источников, из которых вытекали идеи французской просветительной литературы. Русский образованный человек вращался в русской действительности, на его плечах тяготели факты русского прошлого, от которого он никуда уйти не мог, ибо эти факты находились в нем самом, а ум его наполнен был содержанием совсем другого происхождения, совсем другого мира.

Это очень неестественное положение. Обыкновенно общество и отдельные лица, вращались среди внешних явлений и отношений, для оценки их имеют и свои понятия и чувства. Но эти понятия и чувства родственны по происхождению с окружающими явлениями и отношениями. Это просто осадок житейских наблюдений. Значит, в каждом правильно сложившемся миросозерцании факты и идеи должны иметь одно происхождение, и только при таком родстве могут помогать друг другу, — ибо факты умеряют идеи, а идеи регулируют факты. Русский образованный ум в XVIII в. стал в трагикомическое положение: он знал факты одной действительности, а питался идеями другой. Начала у него не сходились и не могли сойтись с концами. Вот когда зародилась умственная болезнь, которая потом тяготела над всеми нисходящими поколениями, если мы только не признаемся, что она тяготеет над нами и по сие время. Наши общие идеи не имеют ничего общего с нашими наблюдениями — мы плохо знаем русские факты и очень хорошо нерусские идеи”.

V

“Я, как ваятель, как золотых дел мастер, старательно леплю и вырезываю и всячески украшаю тот кубок, в котором сам же подношу себе отраву”. Приведя это признание Тургенева, митр. Анастасий замечает в своей книге “Беседы с собственным сердцем”: “Вот исповедь русского интеллигента, типичным воплощением которого был сам автор этих слов — Тургенев. Утонченная отрава — это роковой удел нашей интеллигенции. Ей не дано ощутить цветение и аромата жизни, которыми наслаждаются люди цельного духа. Так паук извлекает яд из цветка, дающего пчеле нектар”.

Отец Павел Флоренский в книге “Столп и утверждение истины” противопоставляет православное жизнепонимание “брезгливому интеллигентскому мирочувствию или, скорее, интеллигентскому миробесчувствию”. Масонство преследует цель превратить людей в духовных роботов. Добиться этого оно может только создав тип человека духовно оторванного от мира сверхъестественного и мира естественного, вполне удовлетворяющего пребывание в искусственном мире созданном человеческим разумом.

Внушая неверие в мир сверхъестественный, масоны, и их духовные помощники, выдают себя за поклонников мира естественного. Но это только очередная ложь. Человек, находящийся во власти иллюзий, созданных в масонских идейных лабораториях, не любит ни сверхъестественный, ни естественный мир, а любит неестественный, искусственный мир, созданный разумом.

Таково жестокое наказание гордыни всех, поставивших человеческий разум выше Бога. Отказавшись от сверхъестественного, они лишаются возможности быть и органической частью естественного мира, обрекаются на веру в неестественное, и на прозябание в неестественном мире, созданном религиозными, политическими и социальными фантастами.

Характеризуя духовный облик русского интеллигента, о. П. Флоренский пишет: “Рассудочник интеллигент на словах “любит” весь мир и все считает “естественным”, но на деле он ненавидит весь мир в его конкретной жизни и хотел бы уничтожить его, — с тем, чтобы вместо мира поставить понятие своего рассудка, т.е., в сущности, свое самоутверждающееся Я; и гнушается он всем “естественным”, ибо естественное — живое и потому конкретно и невместимо в понятия, а интеллигент хочет всюду видеть лишь искусственное, лишь формулы и понятия, а не жизнь, и притом свои. Восемнадцатый век, бывший веком интеллигентщины по преимуществу и не без основания называемый “веком просвещения”, конечно, “просвещения” интеллигентского, сознательно ставил себе целью: “Все искусственное, ничего естественного”. “Искусственная природа в виде подстриженных садов, искусственный язык, искусственные нравы, искусственная революционная государственность, искусственная религия. Точку на этом устремлении к искусственности и механичности поставил величайший представитель интеллигентщины — Кант, в котором, начиная от привычек жизни и кончая высшими принципами философии, не было — да и не должно было быть по его же замыслу — ничего естественного. Если угодно, в этой механизации всей жизни есть своя — страшная — грандиозность, веяние Падшего Денницы; но все эти затеи, конечно, все же держаться лишь тем творчеством, которое они воруют у данной Богом жизни”.

А падший Денница — ведь ангел Зла. Вольтерьянцы, масоны и их духовные чада и были всегда во власти веяний исходивших от Падшего Денницы. В духовных тенетах духа Зла оказываются и духовные потомки русского вольтерьянства и масонства — члены Ордена Р. И.

VI

“Масонство есть антицерковь, церковь ереси”, — такое утверждение можно прочесть во французском масонском журнале “Акация”, в номере за октябрь 1902 года.

“Торжество Галилеянина продолжалось двадцать веков, — говорил масон Дельпеш на масонском конвенте в 1902 году, — ныне и Ему настала очередь сгинуть”. “Он уходит в предания веков вслед за божествами Индии, Египта, Греции и Рима. Франкмасоны! Мне приятно здесь отметить, что мы не беспричастны к этой гибели лжепророков. С того дня, как образовалось масонское общество, римская церковь, основанная на галилейском мифе, стала быстро приходить в упадок”.

В декларации Совета Ордена Великий Восток Франции написано: “Масонство не признает никаких истин кроме тех, которые основаны на разуме и науке”.

В книге масона Клавеля “Красочная история франкмасонства” указывается: “Рыцарь Солнца (28 степень) имеет задачей установление натуральной религии на развалинах существующих ныне христианских религий”.

В масонском журнале “Символизм”, в номере за январь 1922 года (стр. 13) указывается, что основная цель масонства — “Трехугольник — взамен креста: Ложа — взамен Церкви”.

На состоявшемся в 1900 году в Париже международном конгрессе масонов, одним из выступавших ораторов было заявлено: “...Недостаточно победить влияние духовенства и лишить Церковь авторитета... необходимо разрушить самую религию” (см. стр. 102 Отчета конгресса).

В бюллетене Великого Востока Франции (за ноябрь 1893 года, стр. 372) можно прочесть следующее заявление: “Ни один масон не может быть членом Совета Ордена, если он предварительно письменно не обязуется за себя и за своих несовершеннолетних детей не исполнять христианских обрядов”.

“Борьба между Церковью и масонством, — заявил на конгрессе Великого Востока в 1900 г. в Брюсселе гроссмейстер бельгийских масонов Коега, — есть борьба не на жизнь, а на смерть”.

Тактика масонства в насаждении атеизма такова. Сначала вступившим говорят, что масонство не есть Церковь, ни религия. Имя Христа масоны не упоминают только в силу своей веротерпимости. Но впоследствии вступившим в ложу осторожно внушается мысль, что “Масонство шире любой церкви, так как оно включает в себя все религии и является единой, всеобщей религией”. “Для тех, которые не могут отрешиться от веры в Христа, — писал иллюминат Книгге иллюминату Цваку, — мы установим, что Христос также проповедовал религию природы и разума, мы прибавим, что эта простая религия была извращена, но что мы являемся ее преемниками через франк-масонство и единственными последователями истинного христианства, тогда останется добавить несколько слов против духовенства и монархов”.

В 1912 году масон Лебе так объяснял цель, которую преследует масонство по отношению к религии: “Вы чувствуете необходимость раз и навсегда покончить с церковью, со всеми Церквами. Пока мы этого не добьемся, мы не сможем ни продуктивно работать, не построить чего бы то ни было прочного” (Конвент Великого Востока Франции, стр. 270).

В следующем году масон Сикар де Плозель заявил: “Есть один мир, который мы не можем заключить, одно разоружение, на которое мы не можем согласиться, есть одна война, которую мы неустанно должны продолжать, до победы или смерти, это — война против сегодняшних врагов масонства и республики, свободы совести, врагов разума, науки и человеческой справедливости, и эти враги суть все догматы, все Церкви” (Конвент Великого Востока Франции в 1913 году, стр. 393).

“Я глубоко убежден, — писал немецкий масон К. фон Гагерн в “Фреймауэр Цейтунг” (№ от 15 дек. 1866 года), — что время наступит и должно наступить, когда атеизм станет общечеловеческим принципом”. Редактор этой газеты масон — пастор Цилле — однажды написал, что “Одни лишь идиоты и слабоумные мечтают еще о Боге и бессмертии души”.

В отчете конвента Великого Востока Франции, состоявшегося в 1902 году, имеется следующий призыв одного из масонов: “Разрушим этот символ ужаса и мерзости, этот очаг мирового злодеяния и возобновим ВСЕГДАШНЮЮ БОРЬБУ... будем же вести войну со всеми религиями, так как они настоящие враги человечества”.

Признаниями масонов о том, что главная цель масонства уничтожение христианства и других религий можно заполнить обширный том. Масоны хотят уничтожить все религии, кроме одной, которую исповедуют творцы и настоящие организаторы масонства — иудаизма.

В книге “Взгляд на историю еврейского народа”, написанной евреем Д. Дарместером, указывается, что “Национальное тайное общество евреев является источником всех религиозных споров, которые веками создают рознь в христианстве”.

Эти характерные признания вносят ясность в вопрос, кто и для какой цели создал масонство и кто управляет в действительности им.

VII

Ко времени запрещения масонства Николаем I, часть русского образованного общества окончательно оторвалась от русской духовной почвы и привыкла мыслить категориями европейской философии, совершенно не считаясь с русскими духовными традициями. Поэтому запрещение масонства мало что могло изменить. После запрещения масонства денационализировавшаяся часть дворянства продолжала развиваться духовно в направлении, подсказанном ему вольтерьянством и масонством, следуя тенденции превращать все новые западные философские и политические учения в “религиозные догмы”. Оно было настолько умственно порабощено вольтерьянством и масонством, что могло развиваться в русле масонских идей уже самостоятельно, могло обойтись и без руководства со стороны открыто существующих масонских лож.

Идейное влияние масонства на деятельность членов Ордена Р. И. продолжало осуществляться, но иными, скрытыми путями. Оно шло через нелегальные ложи, продолжавшие существовать все время в России, через русских масонов вступивших в иностранные ложи, через общение идеологов Ордена и руководителей тайных революционных организаций с иностранными масонами и руководителями иностранных революционных организаций Запада, усвоивших политические и социальные доктрины масонства и руководимые тайно масонством, усваивая, часто того и не сознавая, масонскую тактику и стратегию борьбы против религии и монархий.

Основную массу членов Ордена первого призыва составили духовные отпрыски русских вольтерьянцев и масонов. Воспитанные на масонских идеях, сделавшие своими святыми масонов-декабристов, они шли дальше по проложенной русскими вольтерьянцами и масонами дороге. Отвернувшись от Православия, они придали усвоенными ими западным учениям характер религиозных догматов.

“Оставьте стариков и взрослых, — говорится в масонских директивах, — идите к молодым”. Масоны хорошо знали специфические черты, свойственные молодежи. Еще Пушкин указывал на то, “как соблазнительны для развивающихся умов, мысли и правила, отвергаемые законом и преданиями”. Молодежь никогда не довольна существующим, ибо по природе революционна. Она всегда ищет самых последних политических и социальных идей, ей, не имеющей жизненного опыта, скажется, что единственного, чего ей не хватает, чтобы немедленно изменить мир к лучшему — это свободы.

Ф. Степун верно отмечает в своих мемуарах “Бывшее и несбывшееся”, что “молодежь особо утопична потому, что она живет с закрытыми на смерть глазами. В, так называемые, “лучшие” годы нашей жизни, смерть представляется нам бледной, безликой тенью на дальнем горизонте жизни, к тому же еще тенью поджидающей наших отцов и дедов, но не нас самих. Этим чувством здешней бессмертности и объясняется прежде всего революционный титанизм молодежи, ее жажда власти и славы, ее твердая уверенность в возможность словом и делом, огнем и мечем изменить мир к лучшему — одним словом все то, что характерно для вождей, диктаторов, героев-революционеров, чувствующих себя не смертными человеками, а бессмертными полубогами”.

Таковы характерные черты всякой молодежи во все времена. Но русская молодежь кроме того обладала еще особыми специфическими чертами, которые еще более усиливали ее революционный динамизм. Эти черты — религиозный склад души, чуткость ко всякого рода социальной дисгармонии, искренность в увлечениях, готовность жертвовать всем, в том числе и собой, во имя истины, показавшейся подлинной правдой. Отталкиваясь от Православия, молодежь из числа бескорыстных идеалистов, сохраняла религиозный строй души, полученный в наследство от предыдущих поколений предков, воспитанных Православием. В этом то и таилась та взрывчатая сила, тот революционный динамизм, та страстность, которой ознаменовалась деятельность членов Ордена Р. И. Свойственный русской душе религиозный максимализм, воспитанный в ней Православием, отрываясь от православной религиозности придает характер религиозных верований политическим и социальным доктринам, которыми заменяется вера в Бога.

Возникает вопрос, а почему члены Ордена Р. И., сохранившие сформированный Православием религиозный строй души и воспринимавшие всякую нерелигиозную идеологию догматически, то есть религиозно, не удовлетворясь слабым религиозным горением современного им Православия и крепостной действительностью, не встали на тот путь, к которому звал всех, Император Николай I, призывавших всех сплотиться вокруг него во имя скорейшей ликвидации крепостного права, Гоголь, звавший своих современников к самоотверженной борьбе за восстановление былой духовной мощи Православия, указывавший, что наступило время решающей битвы за будущее России, что все “пути и дороги к светлому будущему скрыты именно в этом темном и запутанном настоящем”.

Ответ таков: путь, на который звали Николай I, Пушкин, Гоголь, славянофилы, а позже Достоевский, Данилевский, К. Леонтьев и другие выдающиеся представители русского образованного общества, требовал больших усилий для нравственного самоусовершенствования, чем путь фальшивых, но внешне ослепительных истин, на который звали идеалистически настроенную молодежь идейные выученики масонства: Белинский, Герцен и Бакунин.

Путь, на который звали молодежь выдающиеся умы русского образованного общества, казался молодежи уже окончательно дискредитировавшим себя, неспособным дать быстрых пышных всходов и ценных результатов. Кроме того, он требовал длительных сроков, обещал медленные результаты, а молодежь нетерпелива и не склонна ждать, ее прельщает не путь эволюции, а путь поспешной революционной ломки.

VIII

“Русские масоны, — утверждает В. Зеньковский в “Истории русской философии”, — были, конечно, западниками, они ждали ОТКРОВЕНИЙ И НАСТАВЛЕНИЙ ОТ ЗАПАДНЫХ “БРАТЬЕВ”, вот отчего очень много трудов положили русские масоны на то, чтобы приобщить русских людей к огромной религиозно-философской литературе Запада” (т. I, 106).

Родимые пятна масонских идей весьма явственно проступают в миросозерцании основателей Ордена Р. И. и их последователей. В законодательстве всех стран, самым верным признанием считается добровольное признание самого подозреваемого в каком-либо преступлении. Есть такие добровольные признания членов Ордена о наличии духовной зависимости русской интеллигенции от русского масонства? Да, такие добровольные признания, есть. Н. Бердяев, Кропоткин, В. Зеньковский и другие выдающиеся члены Ордена неоднократно утверждали, что русская интеллигенция духовно оформлена русским вольтерьянством и масонством. Вольтерьянство же своими истоками тоже уходит к масонству. По свидетельству венерабля ложи “Лаланд”, Вольтер был членом ложи “Девять Сестер”, в которую вступил в 1726 году. Секретарь ложи Великого Востока Франции Базе, в одной из своих речей заявил: “Не было и не могло быть борьбы между масонством и великими философами (Гельвеций, Вольтер, Руссо, Кондорсе), так как их цель — цель тех и других”. И русское вольтерьянство было, по существу, тоже разновидностью масонства, цель которого было разлагать души тех, которых нельзя было уловить на приманку в виде “всеобщей и естественной религии”.

“В общем, — пишет В. Зеньковский, — можно отметить следующие основные течения в философском движении в России в XVIII веке: 1) То, что можно назвать “русским вольтерьянством” и в чем надо различать скептицизм и “вольнодумство” от более серьезного “вольтерьянства”. Термин этот, утвердившийся в русской литературе (в жизни), очень недостаточно и односторонне выражает сущность этого течения, из которого впоследствии оформились, как идейный радикализм, так и существенно отличный от него “нигилизм”. 2) Второе течение определялось потребностью создать новую идеологию национализма, в виду крушения церковной идеологии. Одни искали нового обоснования национализма в “естественном праве”, другие — в линиях “просветительства” (русский гуманизм XVIII века). 3) Третье течение, тоже идущее по линии секуляризации,<1> ищет удовлетворения религиозно-философских запросов вне Церкви — сюда относится русское масонства”.

“Обратимся прежде всего к тому, что принято называть “русским вольтерьянством”. Уже одно то, что именем Вольтера сами русские люди обозначали целое течение мысли и настроений, является очень характерным. Действительно, имя Вольтера было знаменем, под которым объединялись все те, кто с беспощадной критикой и часто даже с презрением отвергали “старину” — бытовую, идейную, религиозную, кто высмеивал все, что покрывалось традицией, кто стоял за самые смелые нововведения и преобразования. На почве этого огульного отвержения прошлого, развивается постепенно вкус к утопиям” (Т. I, стр. 85).

Русское вольтерьянство с одной стороны стремилось к крайнему политическому радикализму, а с другой, по свидетельству Фонвизина “идейные” занятия в кружках вольтерьянцев заключались главным образом в “богохульстве и кощунстве”. Верную характеристику русскому вольтерьянству дает Ключевский: “Потеряв своего Бога, — замечает он, — заурядный русский вольтерьянец не просто уходил из ЕГО храма, как человек, ставший в нем лишним, но подобно взбунтовавшемуся дворовому, норовил перед уходом набуянить, все перебить, исковеркать, перепачкать”.

В этой характеристике вольтерьянства не трудно увидеть первые ростки того нигилизма, который, прочно, со времен вольтерьянства вошел в русский духовный быт. “...Новые идеи, — констатирует Ключевский, — нравились, как скандал, подобно рисункам соблазнительного романа. Философский смех освобождал нашего вольтерьянца от законов божеских и человеческих, эмансипировал его дух и плоть, делал его недоступным ни для каких страхов, кроме полицейского” (Ключевский, Очерки и речи. т. II, стр. 256).

“Этот отрыв от всего родного кажется сразу мало понятным и как-то дурно характеризует русских людей XVIII века (явление такого отрыва встречается еще задолго до середины XIX века.) Это, конечно, верно, но факт этот по себе более сложен, чем кажется. Весь этот нигилистический склад ума слагался в связи с утерей былой духовной почвы, отсутствием, в новых культурных условиях, дорогой для души родной среды, от которой душа могла бы питаться. С Церковью, которая еще недавно целиком заполняла душу, уже не было никакой связи, — жизнь резко “секуляризировалась”, отделяясь от Церкви, — и тут образовалась целая пропасть. И если одни русские люди, по-прежнему пламенно жаждавшие “исповедовать” какую-либо новую веру, уходили целиком в жизнь Запада, то другие уходили в дешевый скептицизм, в нигилистическое вольнодумство”. “Русское вольтерьянство в своем нигилистическом аспекте оставило все же надолго следы в русском обществе, но оно принадлежит больше русскому быту, чем русской культуре. Гораздо существеннее то крыло вольтерьянства, которое было серьезно и которое положило начало русскому радикализму как политическому, так и идейному. Тут же, конечно, значение Вольтера не было исключительным, русские люди увлекались и Руссо, и Дидро, энциклопедистами, позднейшими материалистами”.

“Из рассказа одного из виднейших масонов XVIII века И. В. Лопухина, мы знаем, что он “охотно читывал Вольтеровы насмешки над религией, опровержения Руссо и подобные сочинения”. “Русский радикализм, не знающий никаких авторитетов, склонный к крайностям и острой постановке проблем, начинается именно в эту эпоху. Но как раз в силу этого экстремизма, в русских умах начинает расцветать склонность к: мечтательности, то есть к утопиям”.

“Так, петровский дворянин, артиллерист и навигатор, превратился в елизаветинского петиметра, а этот петиметр при Екатерине переродился в homme de Lettres’a, из которого к концу века выработался дворянин-философ, масон и вольтерьянец. Этот дворянин-философ и был типическим представителем того общественного слоя, которому предстояло вести русское общество по пути прогресса. Поэтому необходимо обозначить его главные черты. Его общественное положение покоилось на политической несправедливости и венчалось житейским бездельем. С рук сельского дьячка учителя он переходил на руки француза-гувернера, довершал образование в итальянском театре или французском ресторане, применял приобретенные познания в петербургской гостиной и доканчивал дни свои в московском или деревенском кабинете с книжкой Вольтера в руках. С этой книжкой Вольтера где-нибудь на Поварской или в Тульской деревне он представлял странное явление. Все усвоенные им манеры, привычки, вкусы, симпатии, самый язык — все было чужое, привозное, а дома у него не было никаких живых органических связей с окружающим, никакого серьезного житейского дела. Чужой между своими, он старался стать своим между чужими, был в европейском обществе каким-то приемышем. В Европе на него смотрели, как на переодетого татарина, а дома видели в нем родившегося в России француза” (В. Ключевский).

IX

Радищев, которого интеллигенты признают родоначальником Ордена, был масоном. “Таинственность их бесед, — пишет Пушкин в статье о Радищеве, — воспламенила его воображение”. Результатом этого “воспламенения” было “Путешествие из Петербурга в Москву” по определению Пушкина “сатирическое воззвание к возмущению”.

Ближайшие предшественники интеллигенции, наиболее выдающиеся идеологи и вожди декабристов, также были масонами. Когда русские войска, после изгнания Наполеона пошли в Европу, многие из декабристов вступили во французские и немецкие ложи. Масонка Соколовская в книге “Русское масонство” сообщает, что “в 1813 году берлинской ложей “Трех Глобусов” была основана военная ложа “Железного Креста” для прусских и русских офицеров при главной армии союзников”. Также известно, что 4 мая 1814 года в честь возвращения короля “Людовика Желанного” в ложе La Pafaite Union в Париже присутствовали масоны английские, русские и всех наций. В 1817 году в Мобеусе была основана ложа “Георгия Победоносца”, в которой участвовало 35 русских офицеров и три француза, которые очевидно являлись руководителями, ибо занимали первенствующие должности. <2>

“Когда пробил последний час пребывания во Франции, — читаем в “Записке декабриста” изданной в Лейпциге в 1870 году, — цвет офицеров гвардейского корпуса вернулся домой с намерением пересадить Францию в Россию. Так образовались в большей части лучших полков масонские ложи с чисто политическим оттенком”. После запрещения масонства, декабристы, используя конспиративный опыт масонства и связи по масонской линии, создают тайные революционные общества. Цель этих обществ та же самая, которая была и у масонских военных лож, существовавший в полках — “пересадить Францию в Россию”, то есть совершить в России революционный переворот.

В книге “Идеалы и действительность в русской литературе” анархист кн. Кропоткин утверждает, что “несмотря на правительственные преследования и мистические христиане и масоны (некоторые ложи следовали учению Розенкрейцеров) оказали глубокое влияние на умственную жизнь России”.

В. Зеньковский в первом томе “Истории Русской Философии”, что “русское масонство XVIII и начала XIX веков сыграло громадную роль в духовной мобилизации творческих сил России. С одной стороны, оно привлекало к себе людей, искавших противовеса атеистическим течениям XVIII века, и было в этом смысле выражением религиозных запросов русских людей этого времени. (Вернее: сказать оно ловило своей мнимой религиозностью в свои сети отошедших от Православия русских европейцев. — Б. Б.). С другой стороны, масонство, увлекая своим идеализмом и благородными мечтами о служении человечеству, само было явлением внецерковной религиозности, свободной от всякого церковного авторитета. С одной стороны, масонство уводило от “вольтерьянства” (мнимо. — Б. Б.), а с другой стороны — от Церкви: (это основная цель. — Б. Б.) именно поэтому масонство на Руси служило основному процессу секуляризации, происходившему в XVIII веке в России” ( Т. I, стр. 105).

В “Русской идее” Н. Бердяев утверждает, что духовное значение масонства на европеизировавшиеся слои общества “было огромно. Первые масонские ложи возникли еще в 1731-32 гг. Лучшие русские люди были масонами. Первоначальная русская литература имела связь с масонством. Масонство было первой свободной самоорганизацией общества в России, только оно и не было навязано сверху властью”. “В масонстве произошла формация русской культурной души, оно вырабатывало нравственный идеал личности. Православие было, конечно, более глубоким влиянием на души русских людей, но в масонстве образовались культурные души петровской эпохи и противопоставлялись деспотизму власти и обскурантизму... В масонской атмосфере происходило духовное пробуждение...

Наиболее философским масоном был Шварц, он был, может быть, первым в России философствующим человеком. Шварц имел философское образование. Он в отличие от Новикова интересовался оккультными науками и считал себя розенкрейцером”.

“Масон Новиков был главным деятелем русского просвещения XVIII века”. “Первым культурным свободолюбивым человеком был масон и декабрист, но он не был еще самостоятельно мыслящим... Декабристы прошли через масонские ложи. Пестель был масон. Н. Тургенев был масоном и даже сочувствовал иллюминатству Вейсгаупта, то есть самой левой форме масонства... Кроме масонских лож, Россия была покрыта тайными обществами, подготовлявшими политический переворот... Пестеля можно считать первым русским социалистом; социализм его был, конечно, аграрным. Он — предшественник революционных движений и русской интеллигенции... Масоны и декабристы подготовляют появление русской интеллигенции XIX века, которую на Западе плохо понимают, смешивая ее с тем, что там называют intellectuels. Но сами масоны и декабристы, родовитые русские дворяне, не были еще типичными интеллигентами и имели лишь некоторые черты, предваряющие явление интеллигенции”.

X

Лучшие, наиболее патриотически настроенные декабристы, как С. Волконский, как М. И. Муравьев-Апостол, после разгрома заговора декабристов, поняли, какой опасностью он грозил России в случае осуществления, и осуждали его. Муравьев-Апостол признавался, что “всегда благодарит Бога за неудачу 14 декабря” и говорил, что по идеям это было не русское движение. Когда однажды в годовщину восстания декабристов, члены Ордена Р. И. преподнесли ему, как одному из последних декабристов, лавровый венок, он страшно рассердился и заявил:

“В этот день надо плакать и молиться, а не праздновать”.

Но организаторы Ордена Р. И. и их последователи сделали из масонов-декабристов политических Кумиров. “Мы мечтали о том, — пишет А. Герцен, — как начать новый союз по образцу декабристов”. Декабристы создали свои тайные политические союзы по масонским идейным и организационным образцам. Поэтому и все, кто создавал новые политические союзы по образцам декабристов, фактически создавали их по образцам масонства.

Русские университеты, как и многие другие высшие учебные заведения России, давно уже были превращены русскими масонами в центры масонской революционной пропаганды. Бывший масон Жозеф де Местр еще при жизни Александра I предсказал, что Россию погубит “Пугачев, который выйдет из Университета”. Вспоминая ученье в университете, Герцен пишет: “Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет та фаланга, которая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем в ней”.

А друг Герцена Огарев пишет в “Исповеди лишнего человека”:

Я помню комнату аршинов пять,
Кровать да стул, да стол с свечею сальной...
И тут втроем мы, дети декабристов
И мира нового ученики, ученики Фурье и Сен-Симона...
Мы поклялись, что посвятим всю жизнь
Народу и его освобожденью,
Основою положим социализм.
И, чтоб достичь священной нашей цели,
Мы общество должны составить втайне...

Предсказание Жозефа де Местра к несчастью для России исполнилось. Герцен, Бакунин, Белинский, создатели масонствующего Ордена Р. И. и были “Пугачевыми из университета”. Основатели Ордена в идейном отношении шли за масонами. Это проглядывает во всем и в симпатии масонским идеям, масонским символам, в следовании масонской тактике и стратегии. Масон-декабрист Рылеев называет свой журнал именем ложи масонов-иллюминатов — “Полярной Звездой”. Когда Герцен начинает издавать в Лондоне журнал он, тоже называет его... “Полярная Звезда”. Еще более откровенно выражает свою симпатию к масонству Герцен, вместе с Огаревым, в приветственном письме к декабристу Н. Тургеневу, члену самого революционного масонского ордена Иллюминатов (см. стр. 199). Может быть, Герцен, Огарев, Бакунин и Белинский и не состояли членами тайной русской или какой-нибудь иностранной ложи, но, исповедуя масонские идеалы, они были духовными учениками русского и иностранного Братства Мистической Петли, как именуют свою организацию масоны. Они добровольно захлестнули вокруг своей шеи идейную петлю масонства и, с яростным фанатизмом, стремились набросить подобную же идейную петлю на весь русский народ, что, в конце концов, и удалось сделать их последователям.

XI

“Западная жизнь, — завидует член Ордена Андреевич в “Опыте философии русской литературы”, — переходила от одного “безумия” к другому: от крестовых походов к грандиозной борьбе с чертом, с колдунами и ведьмами, к религиозно-социальным революциям XIV—XVI веков. Безумие религиозного фанатизма, упрямая и настойчивая борьба городов и сословий за свои права, рыцарство, империя и папство в их сложных взаимных отношениях, наполняют своим шумом историю Запада, обращая ее в процесс постоянного брожения”.

Все эти безумия, фанатизм, религиозные перевороты и социальные революции, процесс постоянного умственного брожения (подогреваемый все время масонством. — Б. Б.), страшно нравится Андреевичу, и он с негодованием пишет: “Наша история знает мало безумий, мало массовых увлечений. Она не пережила ни одной умственной эпидемии, ни одного периода окрашенного фанатизмом, ни одной идеи, которая заставила бы двигаться массы. Даже в расколе и беспорядках Смутного времени русскому человеку не удалось проснуться” (Андреевич. Опыт философии русской литературы. С. П. 1905 г. Стр. 127).

Умственные безумия и фанатизм появились на Руси только после того, как Петр I постарался превратить Россию в нечто среднее между Голландией и Германией, а русских превратить с помощью указов в европейцев. Эти идеи приняли у Петра навязчивую форму и носили явный характер умственного поветрия.

А увлечение масонством и вольтерьянством носили уже совсем отчетливый характер умственной эпидемии.

Когда умственно нормальный человек знакомится с “идейными исканиями” членов Ордена Р. И., он сразу по горло погружается в трясину философской и политической патологии. От философских и политических теорий и политической практики членов Ордена несет патологической атмосферой сумасшедшего дома, в который навек заключены неизлечимые безумцы. “Вспоминая прошлое, — пишет в “Бывшее и несбывшееся” Ф. Степун (т. I, стр. 62), — иной раз трудно удержаться от мысли, что все наше революционное движение было каким-то поветрием, сплошным бредом, не объяснимыми ни социально-политической отсталостью русской жизни, ни особой чуткостью русской души к несчастьям ближнего, а скорее всего поветрием, некоторой эпидемической болезнью сознания, которая заражала и подкашивала всех, кто попадался ей на пути”.

Порвав с Православием, члены Ордена Р. И., только недавно ушедшие из-под власти религиозного просвещения, продолжали воспринимать всякую идеологию религиозно, то есть догматически. Расставшись с церковной верой, они создали себе суррогат ее в виде верований философских и политических. В статье “Наша университетская наука” Писарев утверждал, что “Сильно развитая любовь ведет к фанатизму, а сильный фанатизм есть безумие, мономания, идея фикс”. Такого рода фанатизмом, доходившего часто до настоящего умопомешательства и обладали многие из Ордена. Бакунин признавался в своей “Исповеди”, что в его “природе была всегда любовь к фантастическому, к необыкновенному, неслыханным приключениям, к предприятиям, открывающим горизонт безграничный”.

История русского западничества и история “идейных исканий” Ордена Р. И. — беспрерывная цепь, сменяющих друг друга идейных эпидемий. После запрещения масонства, увлечение масонством сменяется увлечением германской идеалистической философией, которая усвоила многие идеи европейского масонства. В тридцатых годах представители нарождающейся русской интеллигенции увлекаются пантеистической философией Шеллинга. Затем пантеистической же философией Гегеля, который смотрел на христианство, как на временную форму раскрытия в человеческом сознании Абсолютной Идеи. В сороковых годах начинается преклонение перед позитивной философией Спенсера, Канта и Маркса, рассматривавших религиозное мировоззрение как уже устаревшую форму умственного развития, которая сменится почитанием высшего положительного познания.

Чтобы понять почему Гоголь так тревожился за судьбы России, необходимо вспомнить духовную атмосферу первой половины девятнадцатого века.

XII

Увлечение Гегелем в девятнадцатом веке было равно по силе увлечению Вольтером в восемнадцатом. Духовная и душевная атмосфера русских философских кружков сороковых годов — странная смесь: философских идей, энтузиазма, романтизма и фантастики. Эпоху увлечения немецкой идеалистической философией, по словам Д. И. Чижевского, автора исследования “Гегель в России”, изданного на немецком и русском языках, характеризует: беспокойство, философская тоска, “анархия духа” и философская страсть, но прежде всего — стремление к осмыслению мира, истории и человека, к осмыслению всего конкретного. Но еще больше эпоху сороковых годов характеризует духовная неуравновешенность — духовная истеричность, увлечение философией, философский энтузиазм незаметно вырождавшийся в философскую истерию”.

“...Философские понятия распространялись у нас весьма сильно, — писал Киреевский, — нет почти человека, который не говорил бы философскими терминами, нет юноши, который не рассуждал бы о Гегеле, нет почти книги, нет журнальной статьи, где незаметно было бы влияние немецкого мышления; десятилетние мальчики говорят о конкретной объективности...”

“...Имя Гегеля, — вспоминает Фет, — до того стало популярным на нашем верху, что сопровождавший временами нас в театр слуга Иван, выпивший в этот вечер не в меру, крикнул при разъезде вместо: “коляску Григорьева” — “коляску Гегеля!” С той поры в доме говорилось о том, как о Иване Гегеле...” Этот комический эпизод очень верно передает атмосферу увлечения Гегелем в России в сороковых годах. Можно было себе представить, сколько было крику о Гегеле, если даже пьяный слуга кричит, чтобы подавали коляску Гегелю.

“...Люди, любившие друг друга, расходились на целые недели, — сообщает Герцен, — не согласившись в определении “перехватывающего духа”, принимали за обиду мнения об “Абсолютной личности и ее по себе бывшие”. Все ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались, зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней... как... заплакали бы все эти забытые Вердеры, Маргейнеке, Михелете, Отто, Башке, Шиллеры, Розенкранцы и сам Арнольд Руге, если бы они знали, какие побоища и ратования возбудили они в Москве, между Маросейкой и Моховой, как их читали и как их покупали”...

Увлечение Гегелем приняло форму общественной истерии, форму, напоминавшую своей силой общественные истерии в Европе, в Средние века. “Я гегелист, как он, как все”, — высмеивал это увлечение немецким идеализмом, Григорьев в своей пьесе “Два эгоизма”.

Прав Чижевский, когда говорит, что душевную атмосферу русских философских кружков можно назвать: энтузиастической, “эсхатологической”, “романтической” и “фантастической”. Это была, действительно, фантастическая эпоха. Новоявленные философы желали немедленно воплощать свои философские идеалы в жизнь. И. С. Тургенев однажды несколько часов яростно спорил с Белинским о бытии Божьем. Улучив минуту, он предложил прекратить временно спор и идти поесть.

— Как, — закричал в возмущении Белинский, — мы еще не решили вопроса о бытии Божьем, а вы хотите есть.

В. И. Оболенский после издания “Платоновых разговоров”, целую неделю играл на флейте без.. сапог. Друг Герцена Огарев, решивший жить “под знаком Гегеля”, решил подавлять все чувства любви: “я не должен поддаваться любви, — пишет он, — моя любовь посвящена высшей универсальной любви... я принесу свою настоящую любовь в жертву на алтарь всемирного чувства”.

Неистовый Бакунин проповедовал философию Гегеля всем знакомым дамам. На одном благотворительном балу провозглашались тосты за категории гегелевской логики.

Московские салоны стали “философскими салонами”.

Гегельянские кружки существовали не только в обоих столицах, но даже и в провинциальных городах. Был гегельянский кружок даже в Нежине. Увлечение немецким идеализмом шло широко, чисто по-русски:. “от соленых нежинских огурчиков прямо... к Гегелю”.

В “Былом и Думах”, характеризуя книжное отношение к жизни, царившее в московском гегельянском кружке 1840-х годов, Герцен писал: “Все в самом деле живое, непосредственное, всякое простое чувство было возведено в отвлеченные категории и возвращалось оттуда без капли живой крови, бледной алгебраической тенью”.

Философия Гегеля подобного восторженного поклонения совершенно не заслуживала. Выдающийся русский мыслитель К. Ф. Федоров дает следующую, верную оценку Гегелю: “Гегель, можно сказать, родился в мундире. Его предки были чиновниками в мундирах, чиновники в рясах, чиновники без мундиров — учителя, а отчасти, хотя и ремесленники, но, тоже, цеховые. Все это отразилось на его философии, особенно же на бездушнейшей “Философии Духа”, раньше же всего на его учении о праве. Называть конституционное государство “Богом” мог только тот, кто был чиновником от утробы матери”.

XIII

“Франкмасонство является организацией космополитической”, — указывается в уставах всех масонских ритуалов. Организацией космополитической был по своему духу и Орден Р. И. Члены его любили все общечеловеческое и отворачивались от всего русского. Так же как и масоны, члены Ордена Р. И. являются космополитами.

Белинский в короткий период своей идейной трезвости (в эпоху “примирения с действительностью”) утверждал, что “Космополит — есть какое-то ложное, бессмысленное, странное и непонятное явление, какой-то бледный, туманный призрак, существо безнравственное, бездушное, недостойное называться священным именем человека”. “...Без национальностей человечество было бы логическим абстрактом... В отношении к этому вопросу я скорее готов перейти на сторону славянофилов, нежели оставаться на стороне гуманистических космополитов”. Но стоило Белинскому увлечься политическими и социальными идеями масонства, как он со свойственным ему спокойствием совести стал всюду пропагандировать мысль, что он “гражданин Вселенной”.

“Чтобы покорить умы, — говорится в “Наставлении для получения степени Руководителя Иллюминатов”, — надо проповедовать с великим жаром интересы всего человечества и внушать равнодушие к интересам отдельных групп его”. Вот этой масонской идеи и придерживались основатели Ордена и всегда ее с жаром проповедовали. По пути космополитизма шли и духовные потомки Герцена, Белинского и Бакунина: национальные интересы России их не интересовали.

“Уменьшайте, уничтожайте в сердцах людей чувство патриотизма, наставляют иллюминаты членов своего ордена. — Посредством работы тайных философских школ монархи и национальности исчезнут с лица земли. Тогда разум будет единственным законодателем”.

И вот уже Печорин приветствует грядущий космополитизм жуткими стихами:

Как сладостно отчизну ненавидеть

И жадно ждать ее уничтоженья...

Вот несколько примеров деятельности организаторов Ордена Р. И. во славу масонского космополитизма: участник многих революций в Европе Бакунин, на всех митингах призывает к борьбе с “главным оплотом тирании — Россией”. Тем же самым занимается во все время своей жизни заграницей и Герцен. Во время Севастопольской войны он, например, печатает подложные письма от имени Пугачева и св. Кондратия и с помощью этих агентов распространяет среди стоящих в Польше русских войск. В этих прокламациях он призывает воспользоваться тем, что идет война и восстать против царской власти. Во время восстания в Польше в 1861 году призывает создать в польской повстанческой армии русский революционный батальон.

Гнусная пропаганда организаторов Ордена дала уже в царствование Николая I обильные гнусные плоды. А. И. Кошелев, бывший ранее масоном, пишет, что многие обрадовались, услышав о высадке иностранных войск в Крыму: “Казалось, что из томительной мрачной темницы мы как будто выходим, если не на свет Божий, то, по крайней мере, в преддверие к нему, где уже чувствуется освежающий воздух. Высадка союзников в Крыму в 1854 г., последовавшие затем сражения при Альме и Инкермане и обложение Севастополя нас не слишком огорчили; ибо мы были убеждены, что даже поражение России сноснее и полезнее того положения, в котором она находилась в последнее время”.

В воспоминаниях Н. В. Шелгунова находим следующее признание: “Когда в Петербурге сделалось известным, что нас разбили под Черной, я встретил Пекарского, тогда он еще не был академиком. Пекарский шел, опустив голову, выглядывая исподлобья и с подавленным и худо скрытым довольством; вообще он имел вид заговорщика, уверенного в успехе, но в глазах его светилась худо скрытая радость. Заметив меня, Пекарский зашагал крупнее, пожал мне руку и шепнул таинственно в самое ухо: “Нас разбили”.

А Герцен писал 19 июня 1854 года итальянскому революционеру А. Саффи: “Для меня, как для русского, дела идут хорошо, и я уже (предвижу) падение этого зверя Николая. Если бы взять Крым, ему пришел бы конец, а я со своей типографией переехал бы в английский город Одессу... Превосходно”. (Литературное Наследие т. 64, стр. 330).

Русская действительность, конечно, не могла удовлетворить Герцена. Как только Герцен получше познакомился с Европой, его перестала удовлетворять и европейская действительность. Да и вообще Герцена, как и всех других основоположников Ордена Русской Интеллигенции, не удовлетворила бы никакая действительность. “Герцен, — пишет С. Н. Булгаков в книге “Душевная драма Герцена”, — не удовлетворился бы никакой Европой и вообще никакой действительностью, ибо никакая действительность не способна вместить идеал, которого искал Герцен”. Никакая действительность не удовлетворила бы и Бакунина и Белинского.

XIV

Изумительна оценка Герцена и Белинского сделанная Достоевским в “Дневнике Писателя”: “Герцен не эмигрировал, не полагал начала русской эмиграции; — нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами, хотя большинство их и не выезжало из России. В полтораста лет предыдущей жизни русского барства, за весьма малыми исключениями, истлели последние корни, расшатались последние связи его с русской почвой и русской правдой. Герцену, как будто сама история предназначила выразить собою в самом ярком типе этот разрыв с народом огромного большинства образованного нашего сословия. В этом смысле это тип исторический. Отделяясь от народа, они естественно потеряли и Бога. Беспокойные из них стали атеистами; вялые и спокойные — индифферентными. К русскому народу они питали лишь одно презрение, воображая и веруя в то же время, что любят и желают ему всего лучшего. Но они любили его отрицательно, воображая вместо него какой-то идеальный народ, каким бы должен быть, по их понятиям, русский народ. Этот идеальный народ невольно воплощался тогда у иных передовых представителей большинства в парижскую чернь девяносто третьего года. (Год начала Французской революции. — Б. Б.). Тогда это был самый пленительный идеал народа. Разумеется, Герцен должен был стать социалистом и именно как русский барин, то есть безо всякой нужды и цели, а из одного только “логического течения идей” и от сердечной пустоты на родине. Он отрекся от основ прежнего общества; отрицал семейство и был, кажется, хорошим отцом и мужем. Отрицал собственность, а в ожидании успел устроить дела свои и с удовольствием ощущал за границей свою обеспеченность. Он заводил революции, и подстрекал к ним других, и в то же время любил комфорт и семейный покой. Это был художник, мыслитель, блестящий писатель, чрезвычайно начитанный человек, остроумец, удивительный собеседник (говорил он даже лучше, чем писал) и великий рефлектор. Рефлекция, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собою, поклониться ему, и сейчас же, пожалуй, и надсмеяться над ним, была в нем развита в высшей степени. Без сомнения это был человек необыкновенный, но чем бы он ни был — писал ли свои записки, издавал ли журнал с Прудоном, выходил ли в Париже на баррикады (что так комически описал); страдал ли, радовался ли, сомневался ли, посылал ли в Россию, в шестьдесят третьем году, в угоду полякам свое воззвание к русским революционерам, в то же время не веря полякам и зная, что они его обманули, зная, что своим воззванием он губит сотни этих несчастных молодых людей; с наивностью ли неслыханною признавался в этом сам в одной из позднейших статей своих, даже и не подозревая, в каком свете сам себя выставляет таким признанием — всегда, везде и во всю свою жизнь, он, прежде всего был gentil homme Russe et Citoyen du Monde (русский барин и гражданин мира), был попросту продукт прежнего крепостничества, которое он ненавидел и из которого произошел, не по отцу только, а именно через разрыв с родной землей и с ее идеалами”.

“Никакой трагедии в душе, — дополняет Достоевского В. Розанов. — ...Утонули мать и сын. Можно было бы с ума сойти и забыть, где чернильница. Он только написал “трагическое письмо” к Прудону”. “Самодовольный Герцен мне в той же мере противен, как полковник Скалозуб...” “Скалозуб нам неприятен не тем, что он был военный (им был Рылеев), а тем, что “счастлив в себе”. “Герцен напустил целую реку фраз в Россию, воображая, что это “политика” и “история”... Именно, он есть основатель политического пустозвонства в России. Оно состоит из двух вещей: I) “я страдаю”, и 2) когда это доказано — мели, какой угодно, вздор, это будет “политика”.

В юношеский период, когда Герцен еще не отвернулся от христианства, в религиозные идеи его, как утверждает В. Зеньковский, уже “врезаются в чистую мелодию христианства двусмысленные тона оккультизма” (т. I, стр. 288). “Вслед за романтиками Франции и Германии Герцен прикасается не к одному чистому христианству, но и к мутным потокам оккультизма. Существенно здесь именно то, что христианство, религиозный путь, открывается Герцену не в чистоте церковного учения, а в обрамлении мистических течений идущих от XVIII века” (т. I, стр. 289).

Оккультному “христианству” Герцена скоро приходит конец и он превращается в открытого атеиста. Философию Гегеля Герцен, по его признанию, любит за то, что она разрушает до конца христианское мировоззрение. “Философия Гегеля, — пишет он в “Былое и Думы”, — алгебра революции, она необыкновенно освобождает человека и не оставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий, переживших себя”. Когда читаешь высказывания Герцена о христианстве и Православии, сразу вспоминаются высказывания о христианстве масонов.

XV

В статье, помещенной в “Новом Русском Слове”, Ю. Иваск, считающий себя интеллигентом, утверждает: “Белинский не только критик. Он еще интеллигент. Первый беспримесный тип этой “классовой прослойки” или этого ордена, как говорил Бунаков-Фондаминский... Можно даже сказать, что он отчасти создал интеллигенцию. Если Герцен был первым ее умом, то Белинский — ее сердце, ее душа и именно потому он так дорог каждому интеллигенту”.

“Самый ужасный урод, — говорит герой повести “Вечный муж” Достоевского Ельчанинов, — это урод с благородными чувствами: я это по собственному опыту знаю”. Таким именно ужасным уродом с благородными чувствами и был Белинский — “всеблажной человек, обладавший удивительным спокойствием совести”. “Если бы с независимостью мнений, — писал Пушкин, — и остроумием своим соединял он более учености, более начитанности, более уважению преданию, более осмотрительности, — словом более зрелости, то мы имели бы в нем критика весьма замечательного”. Но Белинский до конца своей жизни никогда не обладал ни осмотрительностью, ни уважением к традициям, ни тем более независимостью мнений.

“Голова недюжинная, — писал о нем Гоголь, — но у него всегда, чем вернее первая мысль, тем нелепее вторая”. Подпав под идейное влияние представителей денационализировавшегося дворянства (Станкевича, Бакунина, Герцена), которое, по определению Ключевского, давно привыкло “игнорировать действительные явления, как чужие сны, а собственные грезы принимая за действительность”, Белинский тоже стал русским европейцем, утратил способность понимать русскую действительность. Так с русской действительностью он “мирится” под влиянием идеи Гегеля, “все существующее разумно”, отрицает ее — увлекшись идеями западного социализма. Так всегда и во всем, на всем протяжении своего скачкообразного, носившего истерический характер, умственного развития.

Сущность беспримесного интеллигента, которым восхищается Ю. Иваск, заключается в фанатизме его истерического идеализма. “Белинский решительный идеалист, — пишет Н. Бердяев в “Русской Идее”, — для него выше всего идея, идея выше живого человека”. Выше живого человека была идея и для всех потомков Белинского. Во имя полюбившейся им идеи они всегда готовы были принести любое количество жертв.

Белинского Достоевский характеризует так: “Семейство, собственность, нравственную ответственность личности он отрицал радикально. (Замечу, что он был тоже хорошим мужем и отцом, как и Герцен). Без сомнения, он понимал, что, отрицая нравственную ответственность личности, он тем самым отрицает и свободу ее; но он верил всем существом своим (гораздо слепее Герцена, который, кажется, под конец усомнился), что социализм не только не разрушает свободу личности, а напротив — восстанавляет ее в неслыханном величии, но на новых и уже адамантовых основаниях”.

“При такой теплой вере в свою идею, это был, разумеется, самый счастливейший из людей. О, напрасно — писали потом, что Белинский, если бы прожил дольше, примкнул бы к славянофильству. Никогда бы не кончил он славянофильством. Белинский, может быть, кончил бы эмиграцией, если бы прожил дольше и если бы удалось ему эмигрировать, и скитался бы теперь маленьким и восторженным старичком с прежнею теплою верой, не допускающей ни малейших сомнений, где-нибудь по конгрессам Германии и Швейцарии, или примкнул бы адъютантом к какому-нибудь женскому вопросу.

Это был всеблаженный человек, обладавший таким удивительным спокойствием совести, иногда впрочем, очень грустил; но грусть эта была особого рода, — не от сомнений, не от разочарований, о, нет, — а вот почему не сегодня, почему не завтра? Это был самый торопившийся человек в целой России”.

Отойдя от Православия, в русло масонского атеизма плывут вслед за Герценом Бакунин и Белинский. Бакунин уже в 1836 году заявляет: “Цель жизни Бог, но не тот Бог, которому молятся в церквах..., но тот, который живет в человечестве, который возвышается с возвышением человека”. Бакунин уже договаривается до того, что “Человечество есть Бог, вложенный в материю”, и “назначение человека — перенести небо, перенести Бога, которого он в себе заключает... на землю... поднять землю до неба”. А в 1845 году Бакунин уже заявляет: “Долой все религиозные и философские теории”. В программой статье журнала “Народное Дело”, издаваемого Бакуниным читаем: “Мы хотим полного умственного, социально-экономического и политического освобождения народа”: умственное освобождение состоит в освобождении от “веры в Бога, веры в бессмертие души и всякого рода идеализма вообще”; “из этого следует, что мы сторонники атеизма и материализма”.

“Белинский, — пишет Достоевский, — был по преимуществу не рефлективная личность, а именно беззаветно восторженная, всегда и во всю свою жизнь... Я застал его страстным социалистом, и он начал со мной с атеизма. В этом много для знаменательного, — именно удивительное чутье его и необыкновенная способность проникаться идеей. Интернационалка, в одном из своих воззваний, года два тому назад, начала прямо с знаменательного заявления: “мы прежде всего общество атеистическое”, то есть, начала с самой сути дела; тем же начал и Белинский. Выше всего ценя разум, науку и реализм, он в то же понимал глубже всех, что один разум, наука и реализм могут создать лишь муравейник, а не социальную “гармонию”, в которой бы можно ужиться человеку. Он знал, что основа всему — начала нравственные. В новые нравственные основы социализма (который, однако, не указал до сих пор ни единой кроме гнусных извращений природы из здравого смысла) он верил до безумия и без всякой рефлексии; тут был лишь один восторг. Но как социалисту ему прежде всего, следовало низложить христианство; он знал, что революция непременно должна начинать с атеизма. Ему надо было низложить ту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества”.

“...нужны не проповеди, — пишет Белинский Гоголю, — (довольно она слышала их), не молитвы (довольно она твердила их), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, — права и законы) сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью...”

“Метафизику к черту”, — восклицает Белинский в другом случае, — это слово означает сверхнатуральное, следовательно нелепость. Освободить науку от признаков трансцендентализма и теологии: показать границы ума, в которых его деятельность плодотворна, оторвать его навсегда от всего фантастического и мистического, — вот что сделает основатель новой философии”. Установка, как видим чисто масонская.

Ознакомившись с статьями Маркса и Энгельса, помещенными в изданном в 1844 году в Париже сборнике “Немецко-французская Летопись”, Белинский пишет Герцену: “Истину я взял себе — и в словах Бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут, и люблю теперь эти два слова, как последующие за ними четыре”.

XVI

Живший в царствование Екатерины II масон Щербатов написал сочинение “Путешествие в землю Офирскую”. Это первый составленный в России план социалистического, тоталитарного государства. Вся жизнь офирян находится под тщательной мелочной опекой государственной власти, в лице санкреев — офицеров полиции. “Санкреи” заботятся о “спокойствии”, о “безопасности”, о “здоровье” и т.д. Князь Щербатов с восторгом живописует, что в государстве офирян (так же, как в СССР) “все так рассчитано, что каждому положены правила, как кому жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки, даже содержание скота, дров и освещение положено в цену; дается посуда из казны по чинам; единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная, и определенное число денег на поправку и посему каждый должен жить, как ему предписано”.

Второй проект тоталитарного государства составлен масоном-иллюминатом Пестелем. В “Русской Правде” Пестеля начертаны уже все основные черты устройства социалистического государства. После захвата власти и истребления всех членов династии, Пестель считал необходимым, чтобы все люди, как и в Офирии, жили не так, как хотят, а так, как им предписано властью. Не только жить, но и думать так, как предписано. В 40-х годах на смену увлечению Гегелем приходит столь же фанатическое увлечение идеями утопического социализма, который некоторые коноводы Ордена, как это свидетельствует Достоевский (см. стр. 94) одно время, может быть, искренне “сравнивали с христианством” и который “и принимался лишь за поправку и улучшение последнего”. А, может быть, они только делали вид, что верят, что социализм лишь “поправка и улучшение” христианства, на каковую версию успешно ловились идеалисты вроде Достоевского, Н. Данилевского и им подобные. Может быть, это было циничное следование масонской тактике. (См. письмо Книгге на стр. 131).

В “Дневнике Писателя” за 1873 год Достоевский вспоминал:

“Все эти тогдашние новые идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего человечества. Мы еще задолго до Парижской революции 48-го года были охвачены обаятельным влиянием этих идей. Я уже в 1846 году был посвящен во всю ПРАВДУ этого грядущего “обновленного мира” и во всю СВЯТОСТЬ будущего коммунистического общества еще Белинским. Все эти убеждения о безнравственности самых оснований (христианских) современного общества, о безнравственности права собственности, все эти идеи об уничтожении национальностей во имя всеобщего братства людей, о презрении к отечеству, как тормозу во всеобщем развитии, и проч., и проч., — это все были такие влияния, которых мы преодолеть не могли, и которые захватывали, напротив, наши сердца и умы во имя какого-то великодушия. Во всяком случае, тема казалась величавою и стоявшею далеко выше уровня тогдашних господствующих понятий, — а это-то и соблазняло. Те из нас, то есть не то что из одних петрашевцев, а вообще из всех тогда зараженных, но которые отвергли впоследствии весь этот мечтательный бред радикально, весь этот мрак и ужас, готовимый человечеству, в виде обновления и воскресения его, — те из нас, тогда еще не знали причин болезни своей, а потому и не могли еще с нею бороться. Итак, почему же вы думаете, что даже убийство а ла Нечаев остановило бы, если бы не всех, конечно, то, по крайней мере, некоторых из нас, в то горячее время, среди захватывающих душу учений и потрясающих тогда европейских событий, за которыми мы, совершенно забыв отечество, следили с лихорадочным напряжением”.

“Социализм, — как правильно замечает И. Голенищев-Кутузов в “Мировом моральном пастыре”, — даже полукорректный, полуеврейский, претендует, как и религия, на руководство всей жизнью, и, следовательно, всякий записывающий в ряды социалистов, отвергает другое руководство”. “Надо, наконец, понять, что религия и социализм не могут сосуществовать, они исключают друг друга, и потому не может быть христианских социалистов, так же как не бывает ангелов с рогами”.

“Один коготок увяз — всей птичке пропасть”. Переживание социализма, как улучшение христианства, вскоре сменяется отвержением христианства. Увлечение пантеизмом Шеллинга и Гегеля сменяется позитивной философией О. Конта и Спенсера, рассматривавших религиозное мировоззрение как устаревшую форму, которая должна замениться научным мировоззрением. В короткий срок члены Ордена проходят всю программу обучения атеизму: от отвержения божественности Христа, к уничтожению личности Бога (пантеизм) и, наконец, к чистому атеизму, отрицающему Божие бытие.

Увлечение социализмом развивается в направлении поклонения самым радикальным формам атеистического социализма, в котором нет места ни историческому христианству, ни Христу.

Итог этот заранее определен испытанной тактикой масонства в деле борьбы против христианства. Тактика эта намечена еще иллюминатом Книгге, в его письме к Цваку: “Для тех, которые не могут отрешиться от веры в Христа, мы установим, что Христос также проповедовал религию природы и разума. Мы прибавим, что это простая религия была извращена, но что мы являемся ее преемниками через франк-масонство и единственными последователями истинного христианства. Тогда останется добавить несколько слов против духовенства и монархов”. Следы подобных масонских внушений явственно проглядывают и в воспоминании Достоевского о том, что молодежь 40-х годов переживала утопический социализм, сначала только как поправку и улучшение христианства, и в письме Белинского к Гоголю.

XVII

Китами масонской идеологии, как известно, являются идеи “прогресса”, “равенства”, “демократии”, “свободы”, “революционного переустройства мира”, “республиканской формы правления, как наиболее соответствующей идее демократии”, как формы общественного строя наиболее отвечающей идее политического равенства и “социализма”, наиболее соответствующего идее экономического равенства. Все эти масонские идеи являются одновременно и идейными китами, на которых держится идеология интеллигенции.

“Для задержания народов на пути антихристианского прогресса, для удаления срока пришествия Антихриста, т. е. того могущественного человека, который возьмет в свои руки все противохристианское, противоцерковное движение, — предупреждал К. Леонтьев, — необходима сильная царская власть”. Это же прекрасно понимали и руководители мирового масонства. Поэтому они предпринимали все меры к тому, чтобы все политические течения Ордена Р. И. непрестанно вели борьбу, направленную к полному уничтожению Самодержавия.

После христианства масонство сильнее всего ненавидит монархическую форму правления, так как она органически связана с религиозным мировоззрением. Президент республики может быть верующим — может быть и атеистом. В настоящей же монархии монарх не может быть атеистом. Ненавидя монархию за ее религиозную основу, евреи и масоны ненавидят ее также за то, что в монархиях ограничены возможности развития партий, — этого главного инструмента, с помощью которого масонство и еврейство овладевает властью над демократическим стадом.

В демократических республиках, основанных на искусном сочетании политической и социальной лжи, а эта ложь покоится на идеях-химерах созданных масонством — истинными владыками в конечном смысле всегда оказываются масоны и управляющие масонами главари мирового масонства. Вот почему всегда и всюду, масоны, независимо от того к какому ритуалу они принадлежат, всегда проповедуют республику, как лучшую форму государственного устройства.

“Каждая ложа, — читаем мы в Бюллетене Великого Востока Франции за 1885 год, — является центром республиканского мировоззрения и пропаганды”. Брат Гадан заявлял на Собраниях Конвента, начиная с 1894 г., что: “Франкмасонство не что иное как республика в скрытом виде, так же как Республика не что иное, как масонство в открытом виде”. Еще раньше, в 1848 году, член возникнувшего во Франции Временного правительства масон еврей Кремье открыто заявил: “Республика сделает то же, что делает масонство”.

Выдающиеся представители европейской культуры, уже насладившиеся прелестями республиканского образа правления, не считали, что республика есть высший образ правления. “Мысль, что республика вне всяких споров, — писала Ж. Занд, — стоит веры в “непогрешимость Папы”. “Республиканцы всех оттенков, — писал в 1846 году Флобер Луизе Коле, — кажутся мне самыми свирепыми педагогами в мире”. Один из главных организаторов Союза Благоденствия М. Н. Муравьев, говорил, про составленный иллюминатом Пестелем проект Русской Республики — “Русскую Правду”, — что “он составлен для муромских разбойников”.

Но никакие доводы, никакие доказательства не могли убедить членов Ордена в том, что республика, основанная на не русских политических принципах, может оказаться худшей формой власти, чем Самодержавие.

Русское самодержавие было избрано самым демократическим путем, теперь это признают даже раскаявшиеся в своих революционных “подвигах” члены Ордена. “Западные республики, — утверждает эсер-террорист Бунаков-Фондаминский, — покоятся на народном признании. Но ни одна республика в мире не была так безоговорочно признана своим народом, как самодержавная Московская монархия...” “Левые партии изображали царскую власть, как теперь изображают большевиков. Уверяли, что “деспотизм” привел Россию к упадку. Я, старый боевой террорист, говорю теперь, по прошествии времен — это была ложь. Никакая власть не может держаться столетиями, основываясь только на страхе. Самодержавие — не насилие, основа его — любовь к царям”. А английский профессор Г. Саролеа, утверждает: “Совершенно неверно, что русский строй был антидемократичен. Наоборот, Русская Монархия была по существу демократической. Она была народного происхождения. Сама династия Романовых была установлена волей народа. Если мы заглянем глубже, то увидим, что Русское Государство было огромной федерацией сотен тысяч маленьких крестьянских республик, вершивших собственные дела, подчиняясь собственным законам, имевшим даже собственные суды”.

Но демократия русского типа, не переходящая в абсурд, в издевательство над здравым смыслом, была не нужна членам Ордена. Они признавали только демократию западного типа. А это тип демократии, как признаются сами масоны — есть политическое изобретение масонства и политическим орудием масонства. “Масонство и демократия — это одно и то же, — заявляет масон Панница, — или же больше — масонство должно быть рассматриваемо, как армия демократии” (см. Обозрение масонства, 1892 г., стр. 221).

Демократия в теории является народовластием, но это только гениальная политическая химера, созданная и усиленно поддерживаемая всеми разветвлениями и духовными отпрысками масонства. Убеждая человека массы, что он выбирает правителей и правит через них, масонство нагло обманывает толпу. Как правильно писал Муссолини: “Демократия есть режим без короля, но с весьма многими королями, которые иногда более недоступны, более тираничны и более расточительны, чем единственный король, когда он становится тираном”.

Каждый может выбирать, каждый может вступить в партию, непременную принадлежность всякой демократии, каждый может быть выбран в парламент, но и выборщики, и члены партий, и члены парламента, — все будут тайно направляться так, чтобы служить интересам масонства, и истинными властителями являются только масоны и управляющие ими евреи.

О том, что Россия будет существовать только до тех пор, пока в ней будет существовать самодержавие, предупреждали многие выдающиеся представители русского образованного слоя. Но масонский миф о республике, как лучшей форме правления, навсегда засел в сектантских головах русских интеллигентов. Уже Герцен признавался, “что слово “республика” имела для него “нравственный смысл”, точнее, это был идеал, заключающий в себе “магические” силы. Здесь лежит корень той безоглядной веры в магию всяческого прогресса, в магию революционного “деяния”... (В. Зеньковский. История русской философии. т. I, стр. 294).

Республику Герцен ценит за то же, за что ее ценят и масоны, за то, что в ней нет “ни духовенства, ни мирян, ни высших, ни низших, ВЫШЕ ЕЕ НЕТ НИЧЕГО, ее религия — человек, ее Бог — человек. Без человека нет Бога”. Трудно более сжато выразить масонские корни идеологии Герцена, что сделал это он сам в приведенной выше фразе.

Начиная с момента возникновения Ордена, все члены его, всегда, непоколебимо верили в масонский миф о превосходстве республиканского правления перед монархическим. Им всегда казалось, что все беды и трудности русской жизни являются не результатом революции Петра I и тех реальных возможностей, которые имело правительство в сложнейшей политической обстановке, вызванной антиправительственной деятельностью членов Ордена, а только результатом монархической формы правления. Они всегда верили, что стоит только сбросить Самодержавие, как сразу, всюду, у всех заборов, вместо крапивы, расцветут алые розы.

XVIII

Возьмем идею бесконечного прогресса, так полюбившуюся членам Ордена Р. И. В первой статье Конституции Великого Востока Франции говорится: “Франкмасонство является организацией, главным образом, филантропической и ПРОГРЕССИВНОЙ, имеет целью изыскание правды и изучение мировой морали, науки и искусства и выполнение благотворительности. Имеет собственными принципами свободу совести и международную солидарность. Никого не исключает по причинам его верования; его девиз: СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО”.

В одной из деклараций Совета Великого Востока Франции указывается, что: “...масоном не может быть также человек или апатичный, или несклонный видеть смысл в прогрессе человечества”. “Если вникнуть в смысл принципов исповедуемых масонством, — говорится в той же декларации, — то следует признать, что оно является исповеданием культуры, т. е. верою в прогресс человеческой цивилизации, проявляющейся в мыслях, делах и словах каждого масона, сообразно его индивидуальности — свободно и нестесненно”.

Идея о бесконечности прогресса человеческого Разума и человеческой культуры, и отождествление прогресса с добром — чисто масонские идеи. Эти обе идеи, являются самой характерной чертой идеологии всех группировок интеллигенции. “Масонство, — указывает В. Зеньковский в “Истории Русской Философии” (т. I, стр. 106), — так же, как и вся секуляризированная культура (т. е. культура не связанная с религиозным миросозерцанием. — Б. Б.) верила в “золотой век впереди”, прогресс, призывала к творчеству, к “филантропии”. В русском масонстве формировались все основные черты будущей “передовой” интеллигенции”.

Можно ли высказаться более определенно и категорично о зависимости идеологии интеллигенции от масонской идеологии. И говорит это, не противник масонства и русской интеллигенции, а автор книг, написанных в духе угодном мировому масонству, которые печатаются масонским издательством.

Члены Ордена Р. И. признавали только одну мистику на свете — мистику бесконечного, “всеисцеляющего” прогресса. Всех, кто не разделял их наивной веры в прогресс, зачисляли автоматически в лагерь “мракобесов” и “реакционеров”. Члены Ордена независимо от разницы политических взглядов все попались на заброшенный масонством крючок, к которому была прикреплена идеологическая наживка: “Прогресс — это добро”. Понятие добра было подменено масонством понятием прогресса, зло — понятием регресса и реакции.

Какова цель подобных идейных подмен? Цель одна — запутать, сбить с толку всех, кто не способен самостоятельно мыслить, а таких людей, как известно, большинство. Добро назвать злом, зло добром, истинный прогресс назвать регрессом, так смешать добро со злом, чтобы рядовой человек не был способен отличить одно от другого. Добро подменяется фальшивыми идеями всеобщего равенства, демократии, прогресса и т.д. Масоны в борьбе со злом прибегают к дьявольской игре полуистинами, всегда прикрывая “величайшие преступления благородными, но откладываемое на отдаленное будущее целями”.

Прогресс же, сам по себе, не может быть добром уже только потому, что и добро, и зло, тоже прогрессируют: и добро и зло могут совершенствоваться и развиваться, переходя от низших ступеней к высшим. На известных стадиях развития прогресс может превратиться в регресс и перейти в категорию зла.

“Интеллигенцией было названо “прогрессом” то, что на практике было совершеннейшей реакцией, — например, реформы Петра, и было названо “реакцией” то, что гарантировало нам реальный прогресс — например, монархия. Была “научно” установлена полная несовместимость “монархии” с “самоуправлением”, “абсолютизма” с “политической активностью масс”, “самодержавия” со “свободою” религии, с демократией и прочее и прочее — до бесконечности полных собраний сочинений. Говоря несколько схематично, русскую научно почитывающую публику науськивали на “врагов народа”, — которые на практике были ее единственными друзьями...” (И. Солоневич).

XIX

Одним из основных идейных обманов, на который масонство уловило множество душ, была идея всеобщего равенства. Всеобщее равенство также выдавалось за полноценное добро. На этот примитивный обман, кроме масонов всевозможных ритуалов и политических течений, направляемых масонством, попался и Орден Р. И. Сколько ни пытались убедить выдающиеся русские образованные люди идеологов Ордена Р. И. о нелепости идеи всеобщего равенства, все их идеи не дали никакого практического результата, и члены Ордена остались яростными приверженцами этой фантастической масонской идеи.

Взгляни на звезды! Ни одна звезда
С другой звездою равенства не знает.
Одна сияет, как осколок льда,
Другая углем огненным пылает.
И каждая свой излучает свет,
Таинственный, зловещий или ясный.
Имеет каждая свой смысл и цвет
И каждая по-своему прекрасна.
Но человек в безумии рожден,
Он редко взоры к небу поднимает,
О равенстве людей хлопочет он,
И равенство убийством утверждает.

Да, равенство всегда утверждалось насилием. На заседании якобинских “мудрецов” всерьез обсуждался однажды вопрос о том, что необходимо уничтожить все башни на соборе Парижской Божией Матери, и всех остальных церквей во Франции, так как “бесстыдное стремление их вверх — явная насмешка над принципом равенства” (Шер). Всякая гора, — это вечный протест против равенства. Таким же протестом против равенства является море по отношению к луже, слон по отношению к бацилле, пальма по отношению к лишайнику.

“Равенства нет, — писал Ибсен, — оно противно природе, а потому непостижимо”. “Конечно, — замечает О. Уайльд, — очень жаль, что часть нашего общества фактически находится в рабстве, но разрешать этот вопрос обращением в рабство всего общества в целом, было бы, по меньшей мере, наивностью”.

Философ Вышеславцев указывает, что “Самой нефилософской формулой, как известно, является формула “утилитаризма”: “Наибольшее счастье наибольшего количества людей”. Ведь совершенно неизвестно, а что такое счастье”.

“Жизнь происходит, — писал В. Розанов, — от “неустойчивых равновесий. Если бы равновесия везде были устойчивы, не было бы и жизни... Какая же чепуха эти “Солнечный город” и “Утопия”: суть коих ВЕЧНОЕ СЧАСТЬЕ. Т. е. окончательное “устойчивое равновесие”. Это не “будущее”, а смерть”. (“Опавшие листья”).

“Современное равенство, развившееся сверх меры в наши дни, — пишет Бальзак в романе “Беатриса”, — вызвало в частной жизни, в соответствии с жизнью политической, гордыню, самолюбие, тщеславие — три великие и составные части нынешнего социального “я”. Глупец жаждет прослыть человеком умным, человек умный хочет быть талантом, талант тщится быть гением; а что касается самих гениев, то последние не так уж требовательны: они согласны считаться полубогами. Благодаря этому направлению нынешнего социального духа, палата пополняется коммерсантами, завидующими государственным мужам, и правителями, завидующими славе поэтов, глупец хулит умного, умный поносит таланты, таланты поносят всякого, кто хоть на вершок выше их самих, а полубоги — те просто грозятся потрясти основы нашего государства, свергнуть трон и вообще уничтожить всякого, кто не согласен поклоняться им, полубогам, безоговорочно. Как только нация весьма неполитично упраздняет признанные социальные привилегии, она открывает шлюзы, куда устремляется целый легион мелких честолюбцев, из коих каждый хочет быть первым; аристократия, если верить демократам, являлась злом для нации, но, так сказать, злом определенным, строго очерченным. Эту аристократию нация сменила на десяток аристократий, соперничающих и воинственных — худшее из возможных положений.

Провозглашая равенство всех, тем самым, как бы провозгласили “декларацию прав зависти”. Ныне мы наблюдаем разгул честолюбия, порожденного революцией, но перенесенного в область внешне вполне мирную — в область умственных интересов, промышленности, политики, и поэтому известность, основанная на труде, на заслугах, на таланте, рассматривается, как привилегия, полученная в ущерб остальным. Вскоре аграрный закон распространится и на поле славы. Итак, еще никогда, ни в какие времена, не было стремления отвеять на социальной веялке свою репутацию, от репутации соседа, и притом самыми ребяческими приемами. Лишь бы выделиться любой ценой: чудачества, притворной заботой о польских делах, о карательной системе, о судьбе освобожденных каторжников, о малолетних преступниках — младше и старше двенадцати лет, словом, о всех социальных нуждах. Эти разнообразные мании порождают поддельную знать — всяких президентов, вице-президентов и секретарей обществ, количество которых превосходит ныне в Париже количество социальных вопросов подлежащих разрешению. Разрушили одно большое общество и теперь создают на его трупе и по его же образцу тысячи мелких обществ. Но разве эти паразитические организации не свидетельствуют о распаде? Разве это не есть кишение червей в трупе? Все эти общества суть детища единой матери — тщеславия”.

Когда наступает срок реализации всеобщего равенства, то, немедленно, возникает чудовищный, небывалый деспотизм. Во имя равенства убивают свободу, убивают людей, ибо, “да погибнет мир, да возникнет равенство”. “Без деспотизма, — пишет Достоевский, — еще не было ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство”. Герой “Бесов”, Шигалев, “гениальный человек”, он выдумал равенство”... У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем и все каждому. ВСЕ РАБЫ И В РАБСТВЕ РАВНЫ. “Мы пустим неслыханный разврат, мы всякого гения потушим в младенчестве. Все К ОДНОМУ ЗНАМЕНАТЕЛЮ: полное равенство” (Достоевский).

Достижим только один вид равенства в человеческом обществе — равенство в рабстве, как это показывает многолетний опыт большевизма. Реализация масонской идеи всеобщего равенства, пошла по пути указанному Достоевским, по пути насильственного уравнения всех до низших форм, а не по пути прекраснодушных, масонских мечтаний основателей Ордена Русской Интеллигенции.

XX

Еврей Ю. Гессен, в статье “франкмасонство” (Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, полутом 72) утверждает, что основная цель масонства — нравственное усовершенствование и филантропия и что оно не имеет ничего общего с “крамолой”.

Но вот, что пишет мартинист высоких степеней посвящения Папюс в своей книге “Генезис и развитие масонских символов”, напечатанной в 1911 году в Петербурге в типографии... Петербургской одиночной тюрьмы (?). Главная цель масонства, по его утверждению, — “месть всем виновникам разрушения Храма Соломона”. Про Орден Тамплиеров Папюс говорит, что он не что иное, как Орден Храма, “который продолжает собою Храм Соломона. Об истинных целях масонства узнают только посвященные высших степеней. “Только на степени Рыцаря Храма (перешедшей отчасти в Кадош), — пишет Папюс, — вступающий в общество был НАСТОЯЩИМ ОБРАЗОМ посвящаем в Мстители Ордена. Таким образом, посвящение преобразовывали в политическую войну, в которой мартинисты всегда отказывались участвовать”. “Подробности посвящения в степень Кадош... указывают, что эта степень является синтезом всех мщений и осуществлением на земле той ужасной кровавой книги, которая очень часто невидимо раскрывается, когда Бог разрешает заявить о Себе адским силам” (стр. 27).

“Франк-масонство, — признается Папюс, — всегда было великим инициатором политических и социальных реформ. Для своих членов оно разрушает границы и предрассудки относительно рас и цветов кожи, оно уничтожает привилегии личные и корпоративные, которые душат несостоятельную интеллигенцию, оно поддерживает вековую борьбу с обскурантизмом во ВСЕВОЗМОЖНЫХ ВИДАХ” (стр. 14).

Признания Папюса, как мы видим, полностью опровергают лживое утверждение Ю. Гессена о том, что масонство будто бы не имеет никакого отношения к революционным движениям и революциям. Всемирная революция, и создание в результате ее всемирного государства, власть в котором принадлежала бы внешне масонам, а на деле тем, кто мстят за разрушение Храма Соломона — вот истинная цель мирового масонства. Ибо, как говорил 26 дек. 1864 г. масон Ван Гумбек: “Революция... вырыла могилу, чтобы столкнуть туда труп прошлого. И так как революция только мировая формула масонства, то все, что справедливо относительно революции, то справедливо и относительно масонства”.

Идея Свободы и идея Революции — неразрывны в сознании масонов. Неразрывны идеи Свободы и Революции и в сознании членов Ордена Р. И, независимо от характера их политического миросозерцания.

Порочность веры в то, что революция может быть источником истинной свободы, понимал уже ясно Пушкин, писавший в “Анри Шенье”:

Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство!
И мы воскликнули: Блаженство!
О горе! О безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор!
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари; о ужас, о позор!

В стихотворении Лермонтова “Пир Асмодея” бес говорит Сатане:

На стол твой я принес вино свободы,
Никто не мог им жажды утолить,
Его земные опились народы
И начали в куски короны бить.

Выдающиеся представители национального направления много раз указывали, что “пока свобода смешивается с революцией ничего путного не выйдет”. “...Прав мой старый вопрос Соловьеву (“О свободе и вере”), — пишет В. Розанов в “Опавших листьях”, — “Да зачем ВАМ свобода? Свобода нужна СОДЕРЖАНИЮ (чтобы ему РАЗВИВАТЬСЯ), но какая же и зачем свобода БЕССОДЕРЖАТЕЛЬНОМУ? А русское общество бессодержательно. Русский человек не бессодержателен, — но русское общество бессодержательно” (“Опавшие листья”).

Русское общество стало бессодержательным в национальном смысле после Петра, когда вся идеология, и правящей бюрократии, и революционной бюрократии, как, и все идеологические схемы русских историков, были сшиты из лоскутков европейских, в основе своей масонских идей.

“Достоевский, — пишет Н. Бердяев, — сделался врагом революции и революционеров из любви к свободе, он увидел в духе революционного социализма отрицание свободы и личности. Что в революции свобода перерождается в рабство. Его ужаснула перспектива превращения общества в муравейник”. Достоевский понимает, что вне человеческого общества, в природе — нет свободы, а есть только необходимость. Что ни наукой, ни разумом, ни естественными законами, действующими в мире обосновать свободы нельзя, ибо свобода “укоренена в Боге, раскрывается в Христе. Свобода есть акт веры”.

Орден Р. И. был одержим идеей революции для завоевания свободы. Эту навязчивую идею мы встречаем уже у основоположников Ордена — Герцена, Бакунина и Белинского. “Так же, как мистики XVIII века от теоретического вживания в “тайны природы” и истории, — пишет Б. Зеньковский, — переходили к “магическим” упражнениям, к “действиям”, — так у Герцена от того же оккультизма, который вообще является псевдоморфозой (подражанием. — Б. Б.) религиозной жизни, легла потребность “действия”, “деяния”, невозможность остановиться на одном теоретизировании. Мы потому подчеркиваем зависимость темы “деяния” у Герцена от оккультизма, что мы много еще раз будем встречать рецидивы темы “деяния” на почве оккультизма...” (История Русской Философии. т. I, 289).

“Тема “деяния”, как мы видели выше, стояла перед Герценом уже в ранний период его творчества, — но тогда она была связана с религиозными идеями и притом в их оккультическом обрамлении. В этом обрамлении “деяние” в сущности равносильно магии, — и под этой формой развивалось в “теургическое” беспокойство! — тот, уже секуляризованный, оторвавшийся от былой (XVI век) идеи “священного царства” мотив, который ставил вопрос об ответственном участии в историческом процессе. У Герцена больше, чем у кого-либо другого, это преобразуется в утопию, насыщенную историософическим магизмом. Мы слышали уже его собственное свидетельство, что слово “республика” имела для него “нравственный смысл”, точнее, это был идеал, заключающий в себе “магические” силы. Здесь лежит корень той безоглядной веры в магию всяческого прогресса, в магию революционного “деяния”, которая от Бакунина и Герцена (в раннюю пору) продолжает зажигать русские сердца” (История Русской Философии. том I, 294).

Благодаря материальной помощи Герцена, Бакунин уезжает в Германию. Сблизившись с левыми гегельянцами, Бакунин все более и более левеет. В 1842 году им была напечатана в журнале левых гегельянцев статья “Реакция в Германии”, в которой он уже утверждал, что “радость разрушения есть творческая радость”, “...у Бакунина, — замечает В. Зеньковский, — впервые выступает утопизм с чертами революционного динамизма. У некоторых декабристов, правда, уже прорывался революционный утопизм, но по-настоящему он впервые проявляется именно у Бакунина, — и с тех пор он не исчезает у русских мыслителей и время ют времени вспыхивает и пылает своим жутким пламенем” (стр. 258-9). “В Бакунине и бакунизме, — как правильно подчеркивает В. Зеньковский, — мы находим уже много “семян” того, что в последствии развернулось с чрезвычайной силой, например, в философии Ленина и его последователей”.

Герцен, на средства, получаемые от своих многочисленных крепостных, создал в Париже политический салон, в котором встречались самые блестящие представители европейской революционной швали, как Бакунин, Карл Маркс, Энгельс, итальянский масон Гарибальди, один из главных организаторов Французской революции в 1848 году масон Луи Блан. “Парижский салон Герцена, — с восторгом пишет Роман Гуль в посвященной Герцену книге “Скиф в Европе”, — в эту “революцию (революцию 1848 г.) был самым блестящим. Сборище всесветных богемьенов, бродяг, вагабундов, революционеров, весельчаков, страдальцев съехавшихся со всего света в Париж. Это было — “дионисиево ухо” Парижа, где отражался весь его шум, малейшие движения и волнения, пробегавшие по поверхности его уличной и интеллектуальной жизни. Приходили сюда друзья и незнакомые, завсегдатаи и случайные гости, богатые и нищие, никаких приглашений, даже рекомендаций не требовалось; приходили кто попало и две венки-эмигрантки, за неимением собственной квартиры разрешились здесь от бремени. По-московски хлебосолен хозяин; завтракали тут, обедали, ужинали — беспрерывно; шампанское лилось в ночь до рассвета; за стол меньше 20 человек не садилось — немцы, поляки, итальянцы, румыны, французы, венгры, сербы, русские кто ни перебывал в доме Герцена. Мишле и Тургенев, Прудон и Гервег с женой Эммой, Ламартин и Маркс, Луи Бланк, Энгельс, Гарибальди, Маццини, Флекон, Мюллер-Трюбинг, Зольгер, фон Борнштадт, фон Левенфельс, Ворцель, Сазонов, Бернацкий, Жорж Занд, Толстой, Головин. <3>

В книге “С того берега”, Герцен, так же, как и его друг М. Бакунин, призывает к беспощадной расправе со всеми, кто против разрушения существующих форм правления. Герцен пишет, что необходимо “разрушить все верования, разрушить все надежды на прошлое, разбить все предрассудки, поднять руки на прежние идеалы, без снисхождения и без жалости”. В число революции Герцен зачисляет также и Петра I. “Петр I, конвент, — пишет он Бакунину, — научили нас шагать семимильными сапогами, шагать из первого месяца беременности в девятый и ломать без разбора все, что попадется на дороге”.

XXI

“Я жид по натуре, — писал Белинский Герцену, — и с филистимлянами за одним столом есть не могу”. “Самая революционная натура Николаевского времени, — подчеркивает Герцен в “Былое и Думы”, — Белинский”.

“Отрицание — мой Бог, — пишет Белинский Боткину. — В истории мои герои — разрушители старого — Лютер, Вольтер, энциклопедисты, террористы, Байрон (“Каин”) и т.п. Рассудок для меня теперь выше разумности (разумеется — непосредственной), и потому мне отраднее кощунства Вольтера, чем признание авторитета религии, общества, кого бы то ни было. Знаю, что Средние века — великая эпоха, понимаю святость, поэзию, грандиозность религиозности Средних веков; но мне приятнее XVIII век — эпоха падения религии: в Средние века жгли на кострах еретиков, вольнодумцев, колдунов; в XVIII — рубили на гильотине головы аристократам, попам и другим врагам Бога, разума и человечности”.

Вот еще несколько жутких признаний Белинского, заимствованных из его писем: “Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастью. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданиями миллионов”. “Но смешно и подумать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови”. “Я все думал, что понимаю революцию — вздор — только начинаю понимать”.

Когда большевики зачисляют в число своих духовных предков Белинского, они говорят правду. Они имеют все основания считать Белинского родоначальником большевизма. В “Русской Идее” Бердяев дает следующую верную оценку идейного облика Белинского: “Белинский, как типичный русский интеллигент, во все: периоды стремился к тоталитарному миросозерцанию”. “Белинский говорит про себя, что он страшный человек, когда ему в голову заберется мистический абсурд”. “Белинский решительный идеалист, для него выше всего идея, идея выше живого человека”. “У Белинского, когда он обратился к социальности, мы уже видим то сужение сознания и вытеснение многих ценностей, которое мучительно поражает в революционной интеллигенции 60-х и 70-х годов”. (Н. Бердяев. Русская Идея)

Дух ненависти столь характерный для масонов и всех апостолов масонского социализма горел неугасимым пламенем в душе Белинского с того мгновения, как он слепо уверовал в магическую силу социализма.

“Я считаю Белинского, — пишет Герцен, — одним: из самых замечательных лиц николаевского периода...” Герцен хвалит Белинского за то, что “В ряде критических статей он кстати и некстати касается всего, везде верный своей ненависти к авторитетам”. Сокрушая все авторитеты, Белинский следовал традиционной тактике масонства и его духовных спутников. Давая оценку одного из современников Белинского (Н. Полевого) Герцен писал: “Он был совершенно прав, думая, что всякое уничтожение авторитета есть революционный акт и что человек, сумевший освободиться от гнета великих имен и схоластических авторитетов, уже не может быть ни рабом в религии, ни рабом в обществе” (“О развитии революционных идей в России”).

Этим, выгодным для масонства, сокрушением всех авторитетов и занимался с фанатической яростью Белинский. Разлагательская деятельность Белинского встречала большой отклик в душах молодежи завороженной масонскими идеями о всеобщем братстве, равенстве и социалистическом рае. “Тяжелый номер “Отечественных Записок” переходил из рук в руки”, вспоминает Герцен: “Есть Белинского статья? Есть, и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами... и трех-четырех верований, уважений, как не бывало”. “Нигилизм, как понимает его реакция, — свидетельствует Герцен, — появился не со вчерашнего дня, — Белинский был нигилист в 1838 году — он имел все права на этот титул” (“Новая фаза русской литературы”).

С такой же силой, с какой Бакунин, уверовал в спасительность магии анархизма, Белинский уверовал в спасительность магии социализма. “Увы, друг мой, — пишет Белинский в июне 1841 года Боткину, — я теперь забился в одну идею, которая поглотила и пожрала меня всего”. “Во мне развилась какая-то дикая, бешенная фанатическая любовь к свободе и независимости человеческой личности, которые возможны только при обществе, основанном на правде и доблести”. “Я понял и Французскую революцию и ее римскую помпу, над которой прежде смеялся. Понял и кровавую любовь Марата к свободе, его кровавую ненависть ко всему, что хотело отделяться от братства с человечеством хоть коляскою с гербом”. “Итак, — пишет он в другом письме Боткину, — я теперь в новой крайности, — это идея социализма, которая стала для меня идеей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и в ней. Она вопрос и решение вопроса. Она (для меня) поглотила и историю, и религию, и философию”.

Н. И. Сатин писал Белинскому в 1837 году из Ставрополя: “Не я ли говорил тебе, что польза, сделанная без любви, не есть добро положительное. Жалки те люди, которые сомневаются в этом”. Белинский и был одним из таких людей.

В другом письме, написанном в том же году, Сатин пишет ответившему на его первое письмо Белинскому: “Во многих твоих истинах проглядывают давно знакомые, родные истины, но ты воображаешь их гиперболически, с фанатизмом дервиша, а не со смирением философа. Я убежден, мы верим в одну истину, мы стремимся к одной цели, но ты, Белинский, извини, ты — Марат философии...

...У тебя все (да, все, и немецкие философы включительно) — призраки; у меня есть — избранные. Ты не подозреваешь, может быть, что ты со своей маратовской фразою уравнял всех, всех выслал на гильотину падения.

...Мудрено ли после этого, что тебе всюду мечтаются призраки, говорят, это случалось иногда и с Маратом...

...Я уже сказал тебе: будет Един Бог, Един Дух, но не будет человек — Бог, человек — Дух. Я мог бы умножить примеры твоей необычайной гиперболичности, которую не оправдает никакая философия. Да, Белинский, фанатизм всегда дурен, а ты немножко фанатик, покайся!

....Нет, нет! Не делайте для человека всего; оставьте жизнь развиваться, оставьте Бога действовать, оставьте человека свободным... Человек сам заслужит благодать Божию”.

Эта заслуженная отповедь Белинскому была вызвана тем, что Белинский в тогдашнем периоде своего идейного развития напомнил Сатину непримиримость и фанатическую страстность Марата. Сатин очень тонко почувствовал в Белинском Марата философии. Через три года после того, как Сатин так назвал Белинского, Белинский писал Боткину: “...дело ясно, что Робеспьер был не ограниченный человек, не интриган, не злодей, не ритор и что тысячелетнее царство Божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и простодушной Жиронды, а террористами — обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьера и Сен-Жюстов” “Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я кажется, огнем и мечом истребил: бы остальную”. “Социальность, социальность или смерть”. “Знаешь ли, — пишет он в другом письме, — что я теперешний болезненно ненавижу себя прошедшего. И если бы имел силу и власть, — то горе было бы тем, которые теперь то, чем я был год назад”.

Эта фраза, вместе с фразой о готовности отправить на гильотину тысячи, во имя блаженства всех, и дала повод философу С. Франку сравнить Белинского с Дзержинским, сказать, что Белинский — это Дзержинский, не имевший силы и власти карать тех, которые сегодня верят так, как вчера верил сам Белинский. А Дзержинский — это тот же самый духовный тип русского фанатика-утописта, имеющего силу и власть карать всех, кто думает не так как он.

Гончаров, в статье “Заметки о личности Белинского” свидетельствует, что Белинский “всматриваясь и вслушиваясь в неясный еще тогда и новый у нас слух и говор о коммунизме, он наивно, искренне, почти про себя, мечтательно произнес однажды: “Кончено, будь у меня тысяч сто, их не стоило бы жертвовать, — но будь у меня миллионы, я отдал бы их”. Кому, куда отдал бы? В коммуну, для коммуны, на коммуну? Любопытно было бы спорить, в какую кружку положил бы он эти миллионы, когда одно какое-то смутное понятие носилось в воздухе, кое-как перескочившее к нам через границу, и когда самое название “коммуны” было еще для многих ново. А он готов был класть в кружку миллионы — и положил бы, если бы они были у него и если бы была кружка”.

Насильственное приведение глупых людей к социалистическому счастью, которое развивал в своих письмах Белинский — это готовая программа героя “Бесов” Шигалева, и будущая программа члена Ордена Р. И. — Ленина, Дзержинского и всех остальных членов Ордена, принявших активное участие в строительстве социализма на руинах Российской Империи.

Комментируя заявление Белинского, что он готов любить человечество “по-маратовски; чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечем истребил бы остальную”, Бердяев пишет: “Белинский предшественник большевистской морали”. “В Белинском был уже потенциальный марксист”. “Белинский — центральная фигура в истории русской мысли XIX века. И он более других должен быть поставлен в идейную генеалогию русского коммунизма, как один из его предшественников, гораздо более чем Герцен и др. люди 40-х и даже 60-х годов. Он близок к коммунизму не только по своему моральному сознанию, но и по социальным взглядам”. “По Белинскому можно изучать внутренние мотивы, породившие миросозерцание русской революционной интеллигенции, которое долго будет господствовать и в конце концов породит русский коммунизм”. “Он прямой предшественник Чернышевского и, в конце концов, даже марксизма”. А в статье “Кошмар Злого добра” Бердяев заявляет: “Уже у Белинского в последний его период можно найти оправдание “чекизма”. От Белинского до Дзержинского лежит прямая столбовая дорога маратовской любви к человечеству.

XXII

Согласно интеллигентского мифа, петрашевцы — такие же невинные овечки, как и декабристы. Но это лживый миф. Салтыков-Щедрин, бывший петрашевец, признается в “За рубежом”, что кружок Петрашевского прилепился идейно “к Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана (масона — Б. Б.) и в особенности Жорж Занда”. “Мы не могли без сладостного трепета помыслить о “великих принципах 1789 года”, “и с упоением зачитывались “Историей десятилетия” Луи Блана”. По получении сообщения о начале революции 1848 года “молодежь едва сдерживала восторги”, — свидетельствует Щедрин.

Наиболее радикально настроенные из членов Ордена, от увлечения утопическим социализмом, перешли к увлечению Фейербахом и Марксом. В 40-х годах, гегелевский идеализм переживал у себя на родине глубокий кризис. Левые гегельянцы, во главе с Фейербахом и Марксом, порвали с метафизикой гегельянства и заложили основы материалистического социализма, истолковывая идеи Гегеля, как призыв к социальной революции.

Герцен и Бакунин, были знакомы с Марксом. Начинается пропаганда идей Фейербаха и Маркса в России. “Это ирония судьбы, — писал позже Маркс, — что русские, против которых я НЕПРЕРЫВНО, В ПРОДОЛЖЕНИЕ 25 ЛЕТ БОРОЛСЯ, не только по-немецки, но и по-французски, и по-английски, всегда были моими “благожелателями”. От 1843 до 1844 г. в Париже тамошние русские аристократы носили меня на руках. Моя работа против Прудона (1847), она же у Дункера (1859), нигде не нашла большего сбыта, чем в России”. Уже в 1847 г., в XI томе “Энциклопедического Словаря”, члены Ордена Р. И. знакомят русского читателя с идеями Маркса и Энгельса.

В 1848 году юный Чернышевский пишет в своем дневнике: “Мне кажется, что я стал по убеждениям и конечной цели человечества решительно партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев, монтаньяр решительно”.

Производивший следствие по делу петрашевцев чиновник Министерства Внутренних Дел Липранди, так характеризует настроение петрашевцев: “В большинстве молодых людей, очевидно какое-то радикальное ожесточение против существующего порядка вещей без всяких личных причин, единственно по увлечению “мечтательными утопиями”, которые господствуют в Западной Европе и до сих пор беспрепятственно проникали к нам путем литературы и даже училищного преподавания. Слепо предаваясь этим утопиям, они воображают себя призванными переродить всю общественную жизнь, переделать все человечество и готовы быть апостолами и мучениками этого несчастного самообольщения”.

“Достоевский во время допросов говорил неправду, когда заявлял следственной Комиссии, что он не знает “доселе в чем меня обвиняют”. Мне объявили только, что я брал участие в общих разговорах у Петрашевского, говорил “вольнодумно” и, наконец, прочел вслух литературную статью “Переписка Белинского с Гоголем”. Достоевский скрывал свое участие в кружке Дурова. А Дуров и дуровцы были настроены не так, как Петрашевский и петрашевцы. Это была явная революционная организация. Эта организация возникла из петрашевцев, недовольных умеренными политическими взглядами большинства членов Кружка”.

Следователь Липранди, производивший следствие по делу петрашевцев, в своем заключении пишет, что часть петрашевцев можно назвать заговорщиками. “У них видны намерения действовать решительно, — пишет он, — не страшась никакого злодеяния, лишь бы только оно могло привести к желанной цели”. Эту характеристику можно без оговорок отнести к членам кружка Дурова. А Достоевский был членом этого кружка.

Цель организации Дурова — готовить народ к восстанию. Следственная Комиссия охарактеризовала Дурова “революционером”. Кружок Дурова решил создать тайную типографию. Проект устава кружка напоминал отдаленно знаменитый “Катехизис революционера” Нечаева. В одном из параграфов кружка предусматривалось “угроза наказания смертью за измену”. Член кружка Григорьев в составленной им брошюре “Солдатская беседа” призывал солдат к расправе с Царем.

Достоевский был одним из наиболее революционно настроенных членов кружка. Член кружка Пальм указывает, что когда однажды зашел спор, допустимо ли освободить крестьян с помощью восстания, Достоевский с пылом воскликнул:

— Так хотя бы через восстание!

Аполлон Майков, в письме к Висковатому, рассказывает, что к нему приходил Достоевский, который говорил, что Петрашевский “дурак, актер и болтун и что у него не выйдет ничего путного, и что люди подельнее из его посетителей задумали дело, которое ему неизвестно и его туда не примут”.

Достоевский сообщил Майкову, что участники “дела” будут печатать революционные материалы. “И помню я, — пишет Майков, — Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти отечество и т.д.”

“Впоследствии я узнал, что типографский ручной станок был заказан в разных частях города и за день за два до ареста был снесен и собран на квартире одного из участников, М-ва, которого я кажется и не знал. Когда его арестовали и делали у него обыск, на этот станок не обратили внимания, у него стояли в кабинете разные физические и другие инструменты и аппараты, но двери опечатали.

По уходе Комиссии, домашние его сумели, не повредив печатей снять дверь с петель и выкрали станок. Таким образом улика была уничтожена”.

XXIII

Кроме утопических социалистов среди петрашевцев были уже и коммунисты, последователи Маркса. Вот почему Маркс, находившийся возможно в связи с Спешневым, писал в 1848 году: “....подготовлявшаяся в Петербурге, но вовремя предотвращенная революция...” (К. Маркс и Ф. Энгельс, т. IV, стр. 256).

Наиболее значительными личностями Кружка Дурова были: Достоевский и Николай Спешнев. Николай Спешнев, богатый красавец, человек с дурным романтическим прошлым. Не закончив лицея, Спешнев уехал в Европу и жил в ней многие годы. Располагая хорошими средствами, Спешнев все свое время посвящал разработке лучшего типа революционной организации, писал сочинение о тайных обществах. Спешнев одним из первых русских познакомился с коммунистическим манифестом Карла Маркса.

Николай Спешнев был всегда холоден, молчалив, замкнут. Литературные критики считают, что Достоевский вывел Спешнева в образе Николая Ставрогина в “Бесах”. Монбелли, член Кружка Дурова показывал на следствии: “Спешнев объявил себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держал себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому”. На одном из собраний петрашевцев Спешнев прочитал лекцию, в которой проповедовал “социализм, атеизм, терроризм, все, все доброе на свете”.

При аресте Спешнева у него найден был текст обязательной подписки. Первый пункт этой подписки гласил: “Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства, и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке”. По сообщению К. Мочульского, автора монографии “Достоевский”, под одной такой подпиской стояла подпись Федора Достоевского.

К. Мочульский высказывает догадку, что именно до инициативе Н. Спешнева, наиболее революционно настроенные члены Кружка Петрашевского, составили особую тайную группу. К. Мочульский называет Спешнева вторым злым гением Достоевского. Первым, как известно, был Виссарион Белинский. “Спешнев толкает его на грех и преступление, он его темный двойник”.

Правильность вывода подтверждается высказываниями доктора С. Яновского, близко знавшего Ф. Достоевского. В своих воспоминаниях он пишет:

“Незадолго до ареста, Достоевский сделался каким-то скучным, более раздражительным, более обидчивым и готовым придраться к самым ничтожным мелочам, стал особенно часто жаловаться на дурноты. Причиной этого, по собственному сознанию Достоевского, было сближение с Спешневым, или точнее сказать, сделанный у него заем”.

Однажды Яновский стал утешать Достоевского, что со временем его дурное настроение исчезнет. На это Достоевский ответил:

“Нет, не пройдет, а долго и долго будет меня мучить, так как я взял у Спешнева деньги (при этом он назвал сумму около 500 рублей). Теперь я с ним и его. Отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад, такой уж он человек. Понимаете ли Вы, что у меня с этого времени свой Мефистофель”.

Комментируя это место воспоминаний доктора Яновского, К. Мочульский пишет: “Достоевский мучится, потому, что он продал душу “дьяволу”. “Теперь я с ним и его”. С этого времени у него есть свой Мефистофель, как у Ивана Карамазова свой черт”.

Достоевский тяготится тем, что он стал слугой дьявола — атеиста и коммуниста Николая Спешнева, но, во время следствия по делу кружка, не говорит все же всю правду. Когда власти узнали о существовании среди петрашевцев особого кружка заговорщиков и о его составе, Достоевскому было предложено дать соответствующие объяснения. Он не сказал всей правды, а изобразил дело так, что “Кружок знакомых Дурова есть чисто артистический и литературный”.

Это была ложь. На собраниях Дуровского кружка, по данным следственной Комиссии, “происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, крестьян против помещиков, против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, которые они сами из себя уже совершенно изгнали”.

Не раскаиваясь всходит Достоевский и на эшафот. “Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте, и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния, — писал Достоевский в “Дневнике Писателя” за 1873 год. Если не все мы, то, по крайней мере, чрезвычайное большинство из нас почло бы за бесчестие отречься от своих убеждений, за которые нас осудили, те мысли, те понятия, которые владели нашим духом, представлялись нам не требующими раскаяния, но даже чем-то очищающим, мученичеством, за которое многое простится... И так продолжалось долго. Не годы ссылки, не страдания сломили нас. Напротив, ничто не сломило нас и наши убеждения лишь поддерживали наш дух сознанием исполненного долга”.

На каторгу Достоевский ушел человеком находившимся под идейным влиянием коммуниста Спешнева — одного из первых почитателей “коммунистического манифеста” Карла Маркса. Перед лицом смерти Достоевский был еще “дитя неверия и сомнения”.

После возвращения с каторги, вспоминая настроения петрашевцев, Достоевский писал: “Почему же вы думаете, что петрашевцы не могли стать нечаевцами, то есть стать на нечаевскую же дорогу, в случае, если бы так обернулось дело. Конечно, тогда и представить нельзя было, как бы это могло обернуться. Но позвольте мне про одного себя сказать. Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может быть и мог бы”.

В дневнике жены Достоевского записано следующее признание Достоевского: “Социалисты произошли от петрашевцев, петрашевцы посеяли много семян. Тут были задатки, из которых могли выработаться и практические социалисты-нечаевцы”. Достоевский признался однажды Д. Аверчиеву, что он “петрашевцев, и себя в том числе, полагает начинателями и распространителями революционных учений”. Свой революционный этап жизни Достоевский считал грехом против русского народа, и когда, однажды, кто-то сказал Достоевскому:

— Какое, однако, несправедливое дело ваша ссылка.

Достоевский с раздражением заявил:

— Нет, справедливое: нас бы осудил народ.

* * *

Славянофил Ю. Самарин, встретившись в 1864 году заграницей с Герценом, упрекал его в том, что его “революционная пропаганда подействовала на целое поколение, как гибельная противоестественная привычка, привитая к молодому организму не успевшему сложиться и окрепнуть. Вы иссушили в нем мозг, ослабили нервную систему и сделали его неспособным к сосредоточению и энергичной деятельности... Причина всему этому — отсутствие почвы, заставляющее вас продолжать без веры какую-то революционную чесотку по старой памяти”.

“Чтобы ни случилось, — пишет со злорадством Герцен в первой книге “Полярной Звезды”, — разломится ли Россия на части, или Европа впадет в византийское ребячество — одна вещь сделана и искоренить ее невозможно, — это сознание, более и более приобретаемое юным поколением России, что социализм — смутный и неопределенный идеал русского народа, разумное и свободное развитие его быта”.

“Семена, которые достались в наследство небольшому числу наших друзей, и нам от наших великих предшественников (вольтерьянцев, масонов и масонов-декабристов. — Б. Б.), мы бросили в новые борозды к ничто не погибло”.

“Россия, — писал В. Розанов в “Опавшие листья”, — представляется огромным буйволом, съевшим на лугу траву-зелье, съевшим какую-то “гадину-козюлю” с травою: и отравленный ею он завертелся в безумном верченье”. Таких гадин-козюль Россия проглотила много со времени Тишайшего Царя. <4> Одной из таких гадин-козюль была масонская революционная чесотка, которою заразили русскую молодежь Герцен, Белинский и Ко.

V. ОРДЕН РЫЦАРЕЙ ЗЛОГО ДОБРА

I

“Орден Русской Интеллигенции” — не моя выдумка, я ставлю только точки над “i”. Этот термин уже давно вошел в обиход и широко применялся авторами различных книг до Февральского переворота и после него. Орден Русской Интеллигенции — более точный термин, чем термин “интеллигенция”, под которым многие в настоящее время ошибочно подразумевают весь русский образованный слой.

В изданной несколько лет назад книге “Незаслуженная слава” я доказывал, что “Творцы русской культуры — не интеллигенты, а интеллигенты — не творцы русской культуры”. На одной из страниц этой книги, возражая автору статьи “Беспредметная дискуссия”, помещенной в “Нашей Стране”, считавшему, что если “о вкусах не спорят, то о терминологии тем более не стоит”, я писал: “Неужели Александр Невельский действительно не понимает, какую громадную роль играют термины во всех областях человеческого знания. Неужели он не отдает себе отчета, что неточная терминология несет за собой в конечном итоге комплекс ложных идей, вытекающих из ложного понимания термина”. “Без ясного представления о том, каким образом русская интеллигенция довела русский народ до большевизма — невозможно выйти из того идеологического кризиса, в котором находится сейчас русский образованный слой и здесь и там”.

“А о каком выходе из идеологического кризиса можно говорить, когда верхушка националистов не готова даже к правильному пониманию термина интеллигенция (оставлять ли его для толпы, это совсем особый вопрос) и вместо того, чтобы серьезно спорить по существу, отделывается отговорками, вроде того, что спор, де, беспредметен или что о терминах не спорят (?)”.

То, что не в силах понять Невельский и подобные ему “националисты”, понимал Николай II. В своих воспоминаниях граф Витте пишет: “Когда за столом кто-то произнес слово “интеллигент”, — Государь заметил: “как мне противно это слово” и добавил, — что следует приказать Академии Наук вычеркнуть это слово из русского словаря” (т. I, 295). Витте пишет, что в этом пожелании явно звучала саркастическая нотка.

Выяснение вопроса о том, “что такое русское масонство”, автоматически приводит к вопросу о том, какую роль сыграло масонство в формировании в России того уродливого противоестественного слоя в недрах русского образованного слоя, которого не существует в остальных странах и которых стал известен под именем русской интеллигенции. Русская интеллигенция, космополитическая по своим идейным устремлениям, враждебно настроенная ко всем основам русской культуры — духовно есть дитя европейского масонства. В каждом номере эмигрантских газет и журналов даже национального направления, встречаешь неправильное употребление понятий “интеллигенция” и интеллигент”, когда интеллигенцией называют русский образованный слой, творивший русскую культуру, а выдающихся деятелей русской культуры и всякого образованного русского человека именуют “интеллигентом”.

На самом же деле русский образованный класс ни в коем случае не является интеллигенцией и никто из творцов русской культуры, за редчайшим исключением не был интеллигентом. Не был и не мог быть!

Из всей суммы вопросов идеологического порядка, есть два самых важных. Первый, это вопрос о распространении правильных представлений о русском историческом прошлом, создание подлинно русской концепции русской истории. И второй, не менее важный, — это вопрос о том, почему только в России появился слой, известный под именем “интеллигенция” и каким образом он разрушил плоды творчества русских образованных людей, создавших величественное здание русской государственности и русской культуры.

Без ясных представлений о действительном (а не выдуманном историками-норманистами и русскими интеллигентами) ходе русской истории и без того, каким образом русская интеллигенция довела русский народ до большевизма — невозможно выйти из того идеологического кризиса, в котором находится сейчас весь русский образованный слой.

Творцы русской культуры не являются интеллигентами. Интеллигенты же не являются основными торцами великой русской культуры. Подтасовка понятия “русское образованное общество” понятием “интеллигенция”, нанесло неисчислимый вред русскому национальному сознанию и продолжает ему наносить до сих пор.

То, что русская интеллигенция не совпадает с русским образованным слоем, истинным творцом самобытной русской культуры, легко понять, обратив внимание на три момента.

  1. Если для обозначения интеллигенции потребовалось особое обозначение — значит, интеллигенция это вовсе не образованный слой, который существовал с момента зарождения Руси, а какая-то особая группа, имеющая свои специфические особенности.
  2. Образованный слой существует во всех странах мира, специфическое понятие интеллигенция появилось только в России, когда после совершенной Петром I революции, в России появилась особая космополитическая прослойка, которую пришлось обозначить позднее особым именем.
  3. Образованный слой всякой страны в своем культурном творчестве опирается на духовные основы своей национальной культуры. Русская же интеллигенция с момента появления с яростной ненавистью отрицает все основы русской самобытной культуры и принципиально отрицает возможность существования русской самобытной культуры.

Спрашивается, как же люди, отрицающие возможность создания русской самобытной культуры, то есть интеллигенция, могут составлять русское образованное общество, создавшее русскую культуру?

Ведь сколько бы ни твердили русские интеллигенты, что никакой русской самобытной культуры нет, ведь великая самобытная русская культура тем не менее существует. Наличие совершенно своеобразной русской культуры, резко отличающейся от европейской культуры — неоспоримый факт, это давным-давно признано величайшими русскими и иностранными мыслителями. Духовную непохожесть русского ярко чувствуют все другие народы. Даже русских интеллигентов, как они ни корчат из себя европейцев — европейцы никогда не признают за своих. Это ли не есть неоспоримое признание того, что даже европеизированные русские по своему духовному складу принадлежат к иному, не европейскому миру.

Некоторое время назад на страницах “Нашей Страны” развернулась оживленная полемика по вопросу о том “Что такое интеллигенция?” Дискуссия, к сожалению, кончилась ничем. Как Аму-Дарья без следа уходит в пески, так и в результате дискуссии идеологические работники народно-монархического движения не пришли к выводу, к которому давно бы уже надлежало прийти сторонникам национального мировоззрения: что интеллигенция — это одно, а русское образованное общество, против которого всегда вело яростную войну интеллигенция — это совсем другое.

В вышедшем в 1960 году в Нью-Йорке сборнике “Воздушные пути” новый эмигрант Н. Ульянов известный публицист и исторический романист (автор романа “Атосса”) в своей статье о русской интеллигенции “Ignorantia est” дал Ордену Русской Интеллигенции столь же беспощадную оценку, какую дал я в своей книге “Незаслуженная слава”. Живущие заграницей члены Ордена немедленно набросились на Н. Ульянова с целью всячески дискредитировать его утверждения и его самого лично, и всячески затемнить сущность спора. Подобная тактика членов Ордена вполне понятна.

“Такая подмена, — писал Н. Ульянов в статье “Интеллигенция”, опубликованной в “Новом Русском Слове” (от 7 февраля. 1960 г.), — наблюдается в отношении термина “интеллигенция”. Его стараются употреблять не в традиционно русском, а в европейском смысле. Нет нужды объяснять, зачем понадобилось такое растворение революционной элиты во всей массе образованного люда и всех деятелей культуры. Мимикрия — явление не одного только животного мира. По той истеричности, с которой публицисты типа М. В. Вишняка кричат о “суде” над интеллигенцией, можно заключить, что суда этого боятся и заранее готовят почву, чтобы предстать на нем в обществе Пушкина и Лермонтова”.

“Невозможно спастись, — пишет Н. Ульянов, — в статье “Интеллигенция” (“НРС”, от 7 февраля 1960 г.) и от плоской болтовни, вызванной путаницей в употреблении и понимании самого слова “интеллигенция”... В одних случаях это делают по недоразумению, в других — сознательно. Не могу, например, допустить, чтобы М. В. Вишняк заблуждался и не понимал, почему имена Пушкина, Лермонтова, Лобачевского нельзя объединить, в одну группу с именами Желябова, Чернышевского и Ленина. Если у него, тем не менее, такая тенденция есть, то тут — определенный умысел. Ни сам он в прошлом, ни люди дореволюционного поколения, не употребляли слово “интеллигенция” в таком всеобъемлющем духе. Оно имело довольно узкое значение, и лет пятьдесят тому назад, когда веховцы выступили с развенчанием интеллигенции — терминологических споров почти не было. Обе стороны знали, о ком идет речь. Путаница началась после революции, когда пробил час исторического существования той общественной группы, что именовала себя интеллигенцией. С этих пор и в Советском Союзе и в эмиграции слово это стало произноситься, чаще, в общеевропейском понимании”.

“Совершенно очевидно, что оценка исторической роли интеллигенции возможна только в свете событий, служившего конечной целью ее борьбы. Это сознавали ее враги и друзья. До революции они, несмотря на жаркие споры, воздерживались от пророчеств и окончательных приговоров; чувствовали, что совершение ее судеб еще не наступило. Вдруг да и в самом деле русскому Прометею удастся принести огонь на землю! Вдруг да “справедливейший” политический строй восторжествует! Эти сомнения и относительность тогдашних суждений выразил Д. С. Мережковский: — “Когда свершится “великое дело любви”, когда закончится освободительное движение, которое они начали и продолжают, только тогда Россия поймет, что эти люди сделали и чего они стоили”. Все, как известно “свершилось” сорок три года назад. По всей логике, России давно бы пора понять что-нибудь в “великом деле любви”. Но как это, оказывается, трудно! В СССР всем генералам идейного штаба русской революции поставлены памятники, низшее офицерство занесено в святцы, и горе тому, кто усомнится в непорочности этих подпольных страстотерпцев, террористических угодников, социалистических заступников земли русской! Соловки! Колыма! Расстрел! Оно и понятно: сомнение в их святости равно сомнению в святости революции. Вот миф, стоящий на пути к нашему духовному освобождению. На Западе он давно разоблачен. Там, во всех этих прометеевых огнях и аннибаловых клятвах видят зарницы тоталитарных режимов”.

Хотя Ульянов свое понимание интеллигенции уточнил лишь в ответе Вишняку, все построение его статьи в “Воздушных путях” не оставляет сомнения в том, что он уже и раньше понимал под интеллигенцией “орден” Анненкова или, согласно Иванову-Разумнику, “штаб русского революционного движения”. А сторонник Н. Ульянова в своем письме в редакцию “НРС” З. Аспальф (.№ 17154) пишет: “Критики Н. Ульянова не опровергли, нового не указали, а постарались главным образом по причинам пристрастия, замутить вопрос о существовании “закрытого ордена русской интеллигенции” своеобразной природы, с душком особого НАПРАВЛЕНИЯ”.

Скажем открыто то, на что З. Аспальф только туманно намекает — “своеобразная природа” ордена и его “особое направление” — определяются масонским происхождением Ордена. Сознавали или не сознавали рядовые члены Ордена, но с момента возникновения Ордена они были никем иным, как духовными и политическими лакеями мирового масонства.

II

Русская интеллигенция, как это много раз подчеркивали выдающиеся ее представители, несмотря на разнородность входящих в нее политических образований представляет из себя все же нечто в политическом отношении целое, напоминая собой подобие некоего ордена, имеющего одни и те же основные верования. Впервые орденом интеллигенцию назвал Анненков, который характеризуя западников писал, что все они составляли “как бы воюющий орден, который не имел никакого письменного устава, но знал всех своих членов, рассеянных по лицу пространной земли нашей, и, который все-таки стоит по какому-то соглашению, никем в сущности не возбужденному, поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться, ненавидимый одними и страстно любимый другими”.

“Когда во вторую половину XIX века, — пишет в “Русской Идее” Н. Бердяев, — у нас окончательно сформировалась левая интеллигенция, то она приобрела характер сходный с монашеским (вернее сказать, с масонским орденом. — Б. Б.) орденом”.

В книге “Истоки и смысл русского коммунизма” он опять утверждает: “Интеллигенция скорее напоминала монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой, со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами, и даже со своеобразным физическим обликом, по которому всегда можно было узнать интеллигента и отличить его от других социальных групп”.

Да, члены Ордена имели даже особый, своеобразный физический облик. В “Истории моего современника”, в главе “В розовом Тумане”, Короленко, например, пишет, что его внимание поразила интеллигентное выражение лицо одного из пассажиров, разговаривавшего с другим пассажиром: “Я насторожился, ожидая дальнейшего разговора этих двух симпатичных людей, которые сразу нашли друг друга в безличной толпе”. “Точно члены одного ордена, — опять нашел я литературную формулу”. “Сам человеческий облик известной категории людей, идейных, изъеденных интеллигентской идеологией, носил печать этого удушливого, безотрадного “антиэстетизма”. Нечесаные волосы, перхоть на потертом воротнике, черные ногти, неряшливая одежда, вместо платья (со словом туалет был сопряжен некоторый одиум), неопределенного цвета блузы, вместо прически — либо по-студенчески остриженные волосы, либо забранные на затылке неряшливо в чуб — подобного вида публика в фойе театров, где шли “идейные” пьесы, залы с лекциями и определенного типа клубы” (Кн. С. Щербатов. Художник в ушедшей России”, стр. 236).

Утверждения Н. Бердяева, что русская интеллигенция представляет собою особый Орден, разделяют и многие другие видные представители этого Ордена. Г. Федотов утверждает в “Новом граде”: “Сознание интеллигенции ощущает себя почти, как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписанный кодекс — чести, нравственности, — свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе и связанного с ней, как интеллигенция с классом работников умственного труда”.

Особым духовным Орденом, а отнюдь не русским образованным слоем считал интеллигенцию и бывший эсер-террорист И. Бунаков-Фондаминский. Однажды он сделал в Париже даже доклад “Русская интеллигенция, как духовный орден”. Считал, что интеллигенция является своеобразным духовным орденом и Д. Мережковский.

Русский марксист Валентинов (Е. Юрьевский) писал в статье “Воспоминания В. А. Маклакова”, напечатанной в июне 1954 года в “НРС”: “Русская интеллигенция, неповторимое историческое явление, появление которой всего правильнее датировать началом 40-х годов — была неким орденом. Нечто вроде средневекового рыцарства, имевшая, как полагал Федотов, но к этому следует сделать важные поправки, — свой неписанный кодекс чести, “свои обеты”. К Ордену в какие-то годы несомненно принадлежала значительная часть и руководящая часть партии к. д. — Милюков, Винавер, Д. Шаховской и другие”.

В возникшей в 1960 году полемике между Н. Ульяновым давшем суровую, но справедливую оценку Ордену Р. И. и члены Ордена, и сторонники взглядов Н. Ульянова одинаково прибегают к термину — “Орден Русской Интеллигенции”. Несомненный член Ордена проф. Ф. Степун, например, пишет в своей статье “Суд или расправа?” (“НРС” № 17174); “Ссылаясь на Иванова-Разумника, на Федотова и на английского профессора Хербера Баумена он (Ульянов. — Б. Б.) приходит к пониманию интеллигенции весьма близкому к тому, которое я защищал уже в 20-х годах и которое подробнее обосновал в моей последней статье “Пролетарская революция и революционный орден русской революции” (“Мосты”, 3). В основе этого понимания, лежит формула Анненкова, по мнению которого, интеллигенция есть как бы “воюющий орден, который не имея никакого письменного устава, но зная всех своих членов, рассеянных по лицу пространной земли нашей, стоял по какому-то соглашению поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться, ненавидимый одними и страстно любимый другими”.

III

По своей организационной структуре Орден Русской Интеллигенции (будем называть его сокращенно — Орден Р. И.) является точной копией организационной структуры масонства: это то же самое “единство в разнообразии”. Почему масонство разделено на множество ритуалов? Да только потому, что масоны стремятся вовлечь в орбиту своего духовного влияния всех, кто отходит от религии своих предков и национальных традиций. Масонство — это идейный универмаг, рассчитанный на удовлетворение вкусов отходящих от веры в Бога и национальных традиций. Масонство предлагает “идейные” товары на всякий вкус. “В масонстве, — как правильно указывает Селянинов в “Тайная сила масонства”, — не брезгуют ничем, стараясь использовать даже отвратительные человеческие наклонности”.

Масон Маклей пишет: “...ясно, что нет единства в ритуалах, но это различие не мешает всеобщности масонства. Ритуал является только внешней формой. Доктрина масонства всюду одна и та же. Это неизменное тело, остающееся повсюду одинаковым... по меньшей мере нас утешает тем, что в то время как церемония или ритуал в разные периоды менялись и все еще изменяются в разных странах, наука, философия, символизм и религия франкмасонства продолжает оставаться той же повсюду, где исповедуется настоящее масонство”. Масонство, утверждает он, “объединяет людей самых противоположных мнений в одно братское общество (братский оркестр), которое дает один и тот же язык людям всех наций и один алтарь людям всех религий”, поэтому с правом эта связь называется “Мистический Аркан” и масоны, будучи объединены под его влиянием, или пользующиеся его выгодами, называются “Братьями Мистической Петли”. <5>

А вот, что пишет про состав русского масонства меньшевик Г. Аронсон в статье “Масоны в русской политике”, опубликованной 8 октября 1959 года в еврейской газете “Новое Русское Слово”: “Вот несколько имен из списка масонской элиты, которые на первый взгляд кажутся совершенно не укладывающимися в одну организацию, на деле, однако, тесно связанных между собой: на политическом поприще: князь Г. Е. Львов и А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов и Н. С. Чхеидзе, В. А. Маклаков и Е. Д. Кускова, великий князь Николай Михайлович и Н. Д. Соколов, А. И. Коновалов и А. Я. Браудо, М. И. Терещенко и С. Н. Прокопович.

Что поражает в этом списке, ЭТО БУКВАЛЬНО ЛЮДСКАЯ СМЕСЬ, в которой так неожиданно сочетаются социалисты РАЗНЫХ МАСТЕЙ с миллионерами, представителями радикальной и либеральной оппозиции с лицами, занимающими видные посты на бюрократической лестнице, — вплоть до... бывшего Директора Департамента Полиции. Что за странное явление, особенно непривычное в русской общественной жизни, для которой всегда были характерны полярность воззрений, сектантское начало во взаимоотношениях, взаимные отталкивания”.

“Братьями Мистической Петли” являются и все интеллигенты, связанные духовно с русским и мировым масонством через исповедание политических и социальных доктрин, пущенных в обиход масонством. Орден Р. И.— по существу не что иное, как замаскированное масонство, выполнявшее после окончательного запрещения русского масонства Николаем I ту же самую роль, которую выполняло бы масонство, если бы оно не было запрещено.

Орден Р. И., как и масонство, разветвлялся на множество различных ритуалов, политических сект и партий, часто враждовавших между собой, но преследовавших все одну и ту же цель — уничтожение Самодержавия. Несмотря на очень страстную борьбу между собой, все, составлявшие в совокупности Орден Р. И, политические группировки всегда ощущали свое духовное родство и видели друг в друге братьев по конечным стремлениям.

Нормальные сообщества объединяют всегда чувство патриотизма, любви к чему-нибудь, стремление к творческой деятельности. Братство же Мистической Петли, мировое масонство, во всех ритуалах объединяется не любовью к существующему, а ненавистью. Ненавистью к существующим религиям, к монархиям и так далее.

Ненависть объединяла и сплачивала воедино в особый политический орден и русскую интеллигенцию. Ненависть к Самодержавию, к Православию, к русскому историческому прошлому, ненависть к самобытным традициям русской культуры — таков идейный цемент скреплявший различные интеллигентские секты в одно духовное целое.

Как и масонство, Орден Р. И. объединял две группы деятелей — работавших в области подготовки революции духа, критиковавших религию, политическую власть, общественное устройство и подготавливавших насильственное свержение Самодержавия. И про первых и про вторых можно сказать то же самое, что писали про деятельность современного им масонства авторы “Всеобщей истории Церкви”, изданной в 1853 году в Мадриде: “Однако увлеченные внутренними разногласиями эти общества не оставались меньше объединенными против предмета своей ненависти. Если не были согласны в средствах разрушения, то все были согласны разрушить. Основным правилом их политики было пользоваться всеми убеждениями, всеми интересами хотя бы и противоположными между собой, только бы они были под каким-нибудь видом враждебны религии и обществу” (т. VII, 318, 319).

Если политические взгляды эсеров, октябристов, большевиков, меньшевиков, кадетов и разнились друг от друга, но все они были согласны, что царскую власть надо разрушить. “В самой пасти чудовища, — пишет Герцен, — выделяются дети, не похожие на других детей; они растут, развиваются и начинают жить... совсем другой жизнью”. Главная черта во всех их — глубокое отчуждение от официальной России, от среды их окружающей, и с тем вместе стремление выйти из нее, — а у некоторых и порывистое желание вывести и ее самое”. Героиня романа Лескова “Некуда” нигилистка Лиза, говорит своим родным: “...с теми у меня хоть общая ненависть, а с вами — ничего”.

В характере интеллигенции с первых дней ее зарождения была ужасная черта. Ее девизом был девиз Екатерины Медичи: “НЕНАВИДЬТЕ И ЖДИТЕ!”

IV

В “Лекциях по русской истории” академик Платонов пишет: “Знакомясь с правительственной деятельность Николая I, ...мы приходим к заключению, что первые десятилетия царствования Императора Николая I были временем доброй работы, поступательный характер которой, по сравнению с концом предшествующего царствования очевиден. Однако позднейший наблюдатель с удивлением убеждается, что добрая деятельность не привлекла к себе ни участия, ни сочувствия лучших интеллигентных сил тогдашнего общества, и не создала Императору I той популярности, которою пользовался в свои лучшие годы его предшественник Александр”.

Эта оценка Платонова является опровержением интеллигентского мифа поддерживаемого членом Ордена евреем Л. Дейчем в книге “Роль евреев в русском революционном движении”, что “лица, желавшие так или иначе содействовать прогрессу, всегда начинали с мирных приемов и, только убедившись в невозможности достигнуть ими чего-нибудь, наталкиваясь на запрещения и преследования со стороны предержащих властей, переходили на насильственный путь. То же произошло и у нас” (т. I, 48).

Нет, у нас, как указывает Платонов, произошло совсем — “не то же”. Конфликт между Николаем и членами возникнувшего Ордена Р. И. состоял не в том, что члены Ордена стремились к прогрессу, а Николай был противником его. Сущность конфликта совершенно иная: в вольтерьянствующем, масонствующем и европействующем дворянстве, вошедшем в Орден, Николай имел не представителей нормальной политической оппозиции, а врагов ВСЯКОЙ ЦАРСКОЙ РОССИИ, стремившихся уничтожить всякую царскую Россию и консервативную, и либеральную, и прогрессивную. ВСЯКУЮ! Как отмечал бывший член ЦК “Земли и Воли” Л. Тихомиров в своем труде “Монархическая государственность”: “Эта интеллигенция — не только в своих крайних проявлениях, — но и в умеренных, так называемых либеральных, отрицала не частности строения, а самую строящую силу, требовала от нее не тех или иных мер, а того, чтобы она устранила самую себя, отдала Россию им”.

Уже Пушкин, еще на заре зарождения Ордена отметил, что в России очень много людей “стоящих в оппозиции не к правительству, а к России”. Духовное равновесие, создавшееся в начале царствования Николая I, впервые после Петровской революции, после подавления заговора масонов-декабристов и запрещения масонства, совершенно не устраивало западнически настроенные круги дворянства, находившиеся во власти идей вольтерьянства и масонства: этим кругам, поставившим организаторов Ордена, нужна была не социально и политически прогрессирующая Царская Россия, а Россия без царской власти, которую они могли бы калечить по полюбившимся им масонским рецептам. Члены Ордена Р. И. — были не представителями нормальной политической оппозиции, которых можно было умилостивить какими-либо уступками и привлечь их к сотрудничеству с властью, как ошибочно думали все цари, начиная с Николая I. Вместо того, чтобы выжечь дотла возникнувший Орден принципиальных убийц Самодержавия, Православия и всех русских традиций, они расценивали членов Ордена, как заблудившихся русских, которых мягкостью наказаний (вспомним, как отнесся Николай I к Герцену, Бакунину) и рядом уступок (как на это надеялись Александр II и Николай II) можно привлечь к работе по преобразованию России. Но это была роковая ошибка, приведшая Россию к гибели.

Указывая, что интеллигенция требовала от царей не частных уступок, не радикальных реформ в духе своей идеологии, а того, чтобы цари отдали Россию ей. Л. Тихомиров замечает: “Но на такой почве возможна только борьба, полное торжество победителя, полное уничтожение побежденного. Тяжкий смысл этого положения едва ли у нас сознавался властью, которая, будучи основана на нравственном единении с нацией, с трудом представляла себе, чтобы среди “своих” могли перед ней стать принципиальные враги. Но за то сама революционная интеллигенция, как “мирная”, так и “боевая”, вполне понимала положение и систематически направляла все свои усилия к тому, чтобы все устроительные меры власти, всякий шаг развития страны, обратить в орудие борьбы против данного строя”.

Всякая уступка со стороны власти, всякое снисхождение к политическим преступникам расценивалась только как слабость власти и основание для нового наступления и требования новых уступок. Трагизм положения состоял в том, что царская власть видела в своих будущих убийцах лишь непокорных, но все же “своих”, с которыми надеялась рано или поздно, но все же придти к соглашению о совместном сотрудничестве. Немецкий историк Миллер, в книге “Россия” (Лейпциг. 1940 г.) пишет, что “Ни в одной европейской стране никогда не бывало “интеллигенции”, образованного слоя, все устремления которого были бы посвящены социальной революции; в России же социальная революция была целью жизни образованных людей... Ни нигилисты, ни большевики, не удовлетворялись конституционными реформами: они хотели революции и только революции”. Как голодного тигра не удовлетворишь тем, что позволишь откусить ему кусок своего тела, так не было способов удовлетворить политическими уступками политическое бешенство членов Ордена. С момента возникновения Ордена в России возникла атмосфера непрерывной гражданской войны. “Эти люди, — по оценке Достоевского, — ничего не понимали в России, не видели ее своеобразия и ее национальных задач. Они решили политически изнасиловать ее по схемам Западной Европы “идеями”, которыми они, как голодные дети, объелись и подавились”.

“Русские революционеры не понимали величайших государственных трудностей, создаваемых русским пространством, русским климатом и ничтожной плотностью русского населения. Они совершенно не разумели того, что русский народ является носителем порядка, христианства, культуры и государственности среди своих многонациональных и многоязычных сограждан. Они не желали считаться с суровостью русского исторического бремени (на три года жизни — два года оборонительной войны) и хотели только использовать для своих целей накопившиеся в народе утомление, горечь и протест. Они не понимали того, что государственность строится и держится живым народным правосознанием, и что русское национальное правосознание держится на двух основах — на Православии и на вере в Царя. Как “просвещенные” неверы, они совершенно не видели драгоценного своеобразия русского Православия, не понимали его мирового смысла и его творческого значения для всей русской культуры”. “На этой политической близорукости, на этом доктринерстве, на этой безответственности — была построена вся программа и тактика русских революционных партий. Они наивно и глупо верили в политический произвол и не видели иррациональной органичности русской истории и жизни” (И. Ильин. “Наши Задачи”).

Герой “Бесов” Петр Верховской так определяет задачи поставленные себе: “...я знаю, что прежде всего надо уметь разрушать и в этом моя задача: ни о каких будущих благах я не думаю”.

V

Многие видные идеологи Ордена подчеркивают, что интеллигенция, это вовсе не синоним понятия образованное общество. И они правы. Образованный слой существовал и существует во всех странах. Существовал образованный слой и в России, начиная со времени Киевской Руси, почти за тысячу лет до появления интеллигенции, он-то и является творцом русской культуры. Этот же образованный слой продолжает существовать и после появления в России интеллигенции или, как мы уже указывали, — точнее — Ордена Русской Интеллигенции.

Орден Р. И. — прямой результат Петровской Революции, результат ненормального духовного развития части русского образованного общества, трагические итоги отрыва европеизировавшихся слоев образованного общества от русских духовных традиций. В помещенной в сборнике “Вехи” статье П. В. Струве, например, пишет: “Интеллигенция есть результат таких особенностей, которых не знали остальные страны, органически развивавшиеся на основе своей культуры”. Орден Р. И. — результат той части Петровской революции, “которая угасила русский дух во имя голландского кафтана, которая поставила русскую национальную идею в учебное и подчиненное положение по отношению к национально и государственно отсталым идеям тогдашнего Запада”. Только в результате Петровской революции, подорвавшей основы самобытной русской культуры, смог появиться противоестественный слой образованных и полуобразованных людей, который поставил целью своего существования окончательное разрушение русской государственности и русской культуры.

Интеллигенция — это “народ в народе” — европейцы русского происхождения. “Реформа Петра Великого, — пишет Достоевский в программной статье журнала “Время”, — нам слишком дорого стоила, она разъединила нас с народом”. “Наша оторванность именно и началась с простоты взглядов одной России на другую. Началась она ужасно давно, как известно еще в Петровское время, когда выработалось впервые необычайное упрощение взглядов высшей России на Россию народную, и с тех пор, от поколения к поколению, взгляд этот только и делал у нас, что упрощался”. “А простота — враг анализа. Очень часто кончается ведь тем, что в простоте своей вы начинаете не понимать предмета, даже не видите его вовсе, так что происходит уже обратное, то есть ваш же взгляд из простого сам собою и невольно переходит в фантастический”.

“С другой стороны, — пишет Достоевский Победоносцеву, касаясь упрощенного взгляда на европействующих интеллигентов, — мы говорим прямо: это сумасшедшие, и между тем, у этих сумасшедших своя логика, свое учение, свой кодекс, свой Бог даже, и так крепко засело, как крепче нельзя. На это не обращают внимания: пустяки, дескать, не похоже ни на что, значит пустяки. Культуры нет у нас (что есть везде), дорогой Константин Петрович, а нет через нигилиста, Петра Великого. Вырвана с корнем. А как не единым хлебом живет человек, то и выдумывает наш безкультурный поневоле что-нибудь по-фантастичнее, да по-нелепее, да чтоб ни на что не похоже было, потому что хоть все целиком у европейского социализма взял, а ведь и тут переделал так, что ни на что не похоже”. “...Оказывается, — пишет Достоевский, в “Дневнике Писателя”, — что мы, то есть интеллигентные слои нашего общества, — теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность, и вот, оказывается даже и желанием собственной веры”.

С течением времени русская интеллигенция, соединившись в особый идейный орден, сумела внедрить много лживых исторических, политических и социальных предрассудков и мифов.

Одним из наиболее распространенных и наиболее вредных мифов является миф о том, что понятие интеллигенция обозначает лучшую, самую культурную часть русского образованного общества и что русская интеллигенция была той частью русского образованного общества, которая творила русскую культуру. Одним словом, что интеллигент значит образованных человек, принадлежащий к слою творцов русской культуры. На самом же деле русский интеллигент, выросший в результате совершенной Петром революции, есть уродливое, противоестественное смешение двух противоположных в своих духовных истоках, культур: европейской и русской. Он — олицетворение дисгармонии, всякого рода крайностей. Один из “творцов Февраля”, проф. Ф. Степун, пишет в наши дни в альманахе “Мосты”: “Кто же осуществил русскую революцию? Правилен только один ответ: революционная интеллигенция, рожденная духом петровских преобразований”.

VI

Бердяев утверждает в “Русской Идее”: “Русская интеллигенция есть совсем особое, лишь в России существующее, духовно-социальное образование”. Бердяеву вторит Г. Федотов: “...Говоря о русской интеллигенции, мы имеем дело с единственным, неповторимым явлением истории. Неповторима не только “русская”, но и вообще “интеллигенция”. Как известно, это слово, т. е. понятие, обозначающее им, существует лишь в нашем языке. Разумеется, если не говорить об inteligentia философов, которая для Данте, например, значила приблизительно то же, что “бесплотных умов естество”. В наши дни европейские языки заимствуют у нас это слово в русском его понимании, но не удачно: у них нет вещи, которая могла бы быть названа этим именем” (стр. 10). “Западные люди впали бы в ошибку, — пишет Н. Бердяев в “Истоки и смысл русского коммунизма”, — если бы они отождествили русскую интеллигенцию с тем, что на Западе называют Intellectuels — это люди интеллектуального труда и творчества, прежде всего ученые, писатели, художники, профессора и педагоги и пр. Совершенно другое образование представляет собою русская интеллигенция, к которой принадлежат люди не занимающиеся интеллектуальным трудом и вообще не особенно интеллектуальные. И многие русские ученые и писатели совсем не могли быть причислены к интеллигенции в точном смысле этого слова”.

“Термин “интеллигенция” изобретен и пущен в ход в 1876 году Боборыкиным. Слово это было выдумано Боборыкиным, потому что назрела необходимость обозначить как-то тот особый слой людей, духовно отличавшихся от всех остальных людей, который возник в России и похожего которому не было ни в одной из стран, культура которых развивалась органическим путем, не знала такого катастрофического разрыва с национальными духовными традициями, который возник в России после Петровской революции. Если бы слой похожий на “интеллигенцию” существовал в какой-нибудь из стран, то он имел бы уже соответствующее наименование. Но такого слоя нигде до того не существовало и для того, чтобы отличить интеллигенцию от существовавшего в России нормального образованного слоя, пришлось выдумать специальное название.

Интеллигент, — по мнению Боборыкина, — не образованный, высокоразвитый человек, а “передовой” и “прогрессивный” человек. А в понятие прогрессивности в то время вкладывались определенные понятия, совершенно определенные точки зрения на “прогресс”, эволюционное и революционное развитие человечества. “Интеллигент” — человек “прогрессивного мировоззрения”, преданный революционно-якобинским идеям в той или иной степени — верноподданный идеи революционного развития общества. “Мы должны исходить из бесспорного, — указывает Г. Федотов, — существует (существовала) группа, именующая себя русской интеллигенцией, и признаваемая за таковую и ее врагами. Существует и самосознание этой группы, исконни задумывавшейся над своеобразием своего положения в мире над своим призванием, над своим прошлым. Она сама писала свою историю. Под именем “истории русской литературы”, “русской общественной мысли”, “русского самосознания” много десятилетий разрабатывалась история русской интеллигенции, в одном стиле, в духе одной традиции. И так эта традиция аутентическая (“сама в себе”), то в известном смысле она для историка обязательна. Мы ничего не сможем понять в природе буддийской церкви, например, если будем игнорировать церковную литературу буддистов”.

VII

Самой характерной чертой оделяющей членов Ордена от представителей русского образованного слоя является тоталитарность их миросозерцания. Отмечая характерные признаки миросозерцания основателя Ордена, Н. Бердяев писал: “Белинский, как типичный русский интеллигент, во все периоды стремился к тоталитарному миросозерцанию”. “Он был нетерпим и исключителен, как все увлеченные идеей русские интеллигенты и делил мир на два лагеря” (“Русская Идея”, страница 60-61).

Белинский однажды заявил: “Мы люди без отечества — нет хуже, чем без отечества; мы люди, которых отечество — призрак, — и диво ли, что сами мы призраки, что наша дружба, наша любовь, наши стремления, наша деятельность — призрак”. Беспочвенность, как самую характерную черту интеллигенции, отмечает и Бердяев во многих своих книгах. Вот несколько его таких высказываний: “Раскол, отщепенство, скитальчество, невозможность примирения с настоящим, устремленность к грядущему, к лучшей, более справедливой жизни — характерные черты интеллигенции”. “Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем”. “Интеллигенция была идеалистическим классом, классом людей целиком увлеченных идеями и готовыми во имя своих идей на тюрьму, каторгу и на казнь”.

Интеллигенты в своих наиболее радикальных слоях не имели почти точек соприкосновения ни с русским прошлым ни с настоящим. “Для интеллигенции, — указывает Бердяев, — характерна беспочвенность, разрыв со всяким сословным бытом и традициями”. “Интеллигенция жила в расколе с окружающей действительностью, которую считала злой, и в ней выработалась раскольничья мораль. Крайняя идейная нетерпимость русской интеллигенции, была самозащитой: только благодаря своему идейному фанатизму она смогла выдержать преследования и удержать свои черты”.

Точно такую же характеристику дает интеллигенции и Г. Федотов в статье “Трагедия интеллигенции” (“Новый Град”): У интеллигенции “Идеал коренится в “идее”, в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемые к жизни, как ее норма и канон. Эта “идея” не вырастает из самой жизни, из ее иррациональных глубин, как высшее ее рациональное выражение. Она как бы спускается с неба, рождаясь матерью землей”. “Говоря простым языком, русская интеллигенция “идейна” и “беспочвенна”. Это ее исчерпывающие определения. Они не вымышлены, а взяты из языка жизни: первое, положительное, подслушано у друзей, второе, отрицательное, у врагов (Страхов). Постараемся раскрыть их смысл. Идейность есть особый вид рационализма, этически окрашенный”.

“К чистому познанию он предъявляет, по истине, минимальные требования. Чаще всего он берет готовую систему “истин”, и на ней строит идеал личного и общественного (политического) поведения. Если идейность замещает религию, то она берет от нее лишь догмат и святость: догмат, понимаемый рационалистически, святость — этически, с изгнанием всех иррациональных, мистических или жизненных основ религии. Догмат определяет характер поведения (святость), но сама святость сообщает системе “истин” характер догмата, освящая ее, придавая ей неприкосновенность и неподвижность. Такая система не способна развиваться. Она гибнет насильственно, вытесняемая новой системой догм, и этой гибели идей обыкновенно соответствует не метафорическая, а буквально гибель целого поколения”.

“Русское слово “интеллигенция”, — пишет известный меньшевик Дан в “Прохождении большевизма”, — обозначает не профессиональную группу населения, а особую социальную, объединенную известной политической солидарностью” (стр. 32).

“Интеллигент, — пишет проф. В. Вейдле в “Три России”, — одинаково не признавал своим человеком, не разделявшего его политических идей и человека безразличного к политическим идеям. У Врубеля, Анненского или Скрябина могли быть (как впрочем, и, у любого бюрократа) интеллигентские черты, но классический интеллигент не счел бы этих людей своими и окончательно отшатнулся бы от них, если бы мог поставить им на вид малейшую политическую ересь — подобно тому, как достаточно было профессору не высказать одобрения студенческой забастовке, чтобы его отчислили от интеллигенции... К духовной свободе относилась враждебно, как большая часть бюрократии, так и большая часть интеллигенции”. Инакомыслие со времен Герцена, Бакунина и Белинского всегда считалось интеллигенцией самым злейшим преступлением из всех существующих на свете”.

VIII

Что является самой характерной чертой членов Ордена, которая отделяет его от русского образованного слоя, и на основании которой сами члены Ордена отделяют себя от русского образованного общества? Вот что пишут на этот счет идеологи Ордена:

“Попробуем сузиться, — пишет Г. Федотов. — Может быть, епископ Феофан, Катков, не принадлежат к интеллигенции, как писатели “реакционные”, а интеллигенцию следует определять, как идейный штаб русской революции? Враги, по крайней мере, единодушно это утверждают, за это ее и ненавидят, потому и считают возможным ее уничтожение — не мысли же русской вообще, в самом деле? Да и сама интеллигенция в массе своей готова смотреть на себя именно таким образом”.

Г. Федотов то же самое говорит, что утверждал в своей двухтомной “Истории русской общественной мысли” Иванов-Разумник, писавший, что все разветвления Ордена, несмотря на ожесточенную борьбу зачастую между собой, роднила их и объединяла между собой “борьба за освобождение”. То есть борьба за освобождение от Православия, Самодержавия и традиций русской самобытной культуры.

Интеллигенция была не профессиональной группой работников умственного труда, не особой экономической группой общества, а особой идеологической группой, образовавшейся из самых различных социальных слоев русского общества. Бердяев в книге “Истоки и смысл русского коммунизма” считает, что самой характерной чертой интеллигенции была ее революционность: “Для русской интеллигенции, в которой преобладали социальные мотивы и революционные настроения, которая породила тип человека, единственной специальностью которого была революция, характерен крайний догматизм... Интеллигенция всегда была увлечена какими-либо идеями”. “После подавления восстания декабристов русская интеллигенция окончательно сформировалась в раскольничий тип. Она всегда будет говорить про себя “мы”, про государство, про власть — “они”. По мнению Г. Федотова “в истории русской интеллигенции основное русло — от Белинского, через народников к революционерам наших дней”.

Члены Ордена Р. И. всегда страдали манией известной у немецких психиатров под названием “вельт-фербессер”, то есть страстью изменять мир. Признаки этой мании: недовольство всем существующим, осуждением всех, кроме себя и раздражительная многоречивость не считающаяся с реакцией слушателей. Характеризуя идейную настроенность перед революцией, С. Франк пишет в “Падении кумиров”: “Преобладающее большинство русских людей из состава, так называемой, “интеллигенции” жило одной верой, имело один “смысл жизни”: эту веру лучше всего можно определить, как веру в революцию”.

“Весь XIX век, — пишет Н. Бердяев, — интеллигенция борется с Империей, — исповедует безгосударственный, безвластный идеал, создает крайние формы анархической идеологии. Даже революционно-социалистическое направление, которое не было анархическим, не представляло себе, после торжества революции, взятия власти в свои руки и организации нового государства”.

Как видим и Н. Бердяев, и Г. Фетодов, и Дан, и С. Франк — разными словами все подтверждают определение Г. Федотова, что интеллигенция считала себя штабом революции и действительно таким штабом была. Члены Ордена независимо от своих политических и социальных взглядов все сходились в убеждении, что жизнь в России может быть улучшена не путем эволюционного, постепенного развития, а только путем революционной перестройки. Масштабы и размеры этой революционной перестройки каждая интеллигентская секта определяла уже по-своему.

“В. А. Маклаков, — писал как-то в “НРС” член Ордена Юрьевский, — представитель высокой интеллигентности, член интеллигентской профессии, всю жизнь вращавшийся главным образом среди интеллигенции, не принадлежал к “русской интеллигенции”. С первого взгляда это кажется абсурдом или просто надуманным парадоксом. Русский интеллигент вне “русской интеллигенции”. Однако это факт...” Разъясняя свою точку зрения, Юрьевский пишет: “...Слой образованных людей и русская интеллигенция — понятия не совпадающие. Образованный человек, ученый, профессор, мог быть в рядах русской интеллигенции. Мог и не быть. Л. Толстого, с его отрицанием государства, цивилизации, вероятно, нужно к ней причислить, но в нее уж никак нельзя вставить Ключевского или Чичерина. Определить физиономию, характер ордена “русской интеллигенции” — проблема далеко не простая, хотя о ней, и в связи с нею, написано множество страниц и среди них материалы Охраны и жандармских допросов. Она сама о себе постоянно вопрошала — кто она, зачем она, и правильно замечено, что иной раз под видом русской литературы, русской общественной мысли, русской философии (отчасти это относится к недавно опубликованной солиднейшей “История русской философии” В. В. Зеньковского) писались история русской интеллигенции.

Природа русской интеллигенции крайне сложна и разнородна. На одном полюсе ее подвижники, мечтавшие о царстве любви и принуждаемые ненавидеть, на другом — все повально ненавидевшие без малейшего стремления что-либо. На одной стороне — Герцен, Лавров, Михайловский, Перовская, Александр Ульянов (брат Ленина), Каляев, Сазонов, на другом — Чернышевский, Бакунин (за его спиной Нечаев!), Ткачев, Ленин. В ордене различные психологические типы”.

Что же сближает различных людей, членов Ордена интеллигенции? На этот вопрос Е. Юрьевский дает следующий верный ответ:

“...Авторы, судившие русскую интеллигенцию, призывавшие ее к самопознанию, самокритике, не делали никакого различия между группами и направлениями, входившими в орден. Для них это единый блок. Различия в нем стерты общим, что по их мнению, объединяло всею интеллигенцию. Но в этом общем они с минимумом внимания остановились на том, что действительно является общим знаменателем у самых разнородных групп “ордена”. Имею в виду их отношение к сложному понятию, сложному явлению, особому течению жизни, определяемому словом эволюция. Умственное и чувственное ее приятие было абсолютно чуждо всей русской интеллигенции. Это самая характерная основная черта ее физиономии, в тот или иной момент, в акте или рассуждении, у всех видов интеллигенции проявлявшаяся. Нельзя, например, в народоправцах, народных социалистах, близких к ним интеллигентах-трудовиках — видеть максималистов. Все же они — бесспорно члены ордена, и как все оттенки с максималистическими программами, психологически, нутром, не принимали путь эволюции. В ней все всегда видели нечто, “применительно к подлости”, скверно ползучее. Представление об эволюции, “медленным шагом, робким зигзагом” (слова из стихотворения, кажется, Мартова) вызывало чувство омерзения, тошноты.

Никакая “дарвинистическая” теория эволюции, входившая у большинства интеллигенции необходимой частью в “цельное мировоззрение”, не могла побороть эту тошноту. Самое слово эволюция было изгнано из политического словаря интеллигенции, а когда о ней говорилось, она появлялась с неизбежной эсхатологической начинкой, с революционным “скачком” чрез исторический барьер, с той диалектической “алгеброй революции, которая, по убеждению Герцена, “необыкновенно освобождала человека и не оставляла камня на камне от мира христианского”. Эволюция требует известных компромиссов, соглашений, уступок. “Принцип” интеллигенции их отвергал.

Хотели не ремонта здания, даже не капитального ремонта, а сноса всего общественного здания и постройки на его месте совершенно нового, без единого кирпичика от прежнего.

Приходится сказать, что именно это крайнее антиэволюционное умонаправление и умонастроение и нашло себе выражение и осуществление в действительности: ни на что непохожий тоталитарный строй в России, построенный “с преобразованием природы” коммунистами...”

IX

Если употреблять термин “интеллигент” в точном значении с его истинным смыслом, то есть тем смыслом, который в него вкладывала сама интеллигенция, то слово “интеллигент” означает образованного человека из среды интеллигенции. Интеллигенты и полуинтеллигенты считались внутри Ордена интеллигенции людьми политически равноценными, разница была только в степени образования, их уравнивало принципиально одинаковое отношение к революции, к самодержавию, к русской истории, к отрицанию возможности улучшения русской жизни эволюционным путем, весь тот сложный комплекс идеалов, который китайской стеной ограничивал русского образованного и русского необразованного человека от русского интеллигента и полуинтеллигента.

Полуинтеллигент увеличив запас своих знаний мог превратиться в интеллигента, то есть в образованного человека особого духовного типа. Но человек обычного, нормального духовного типа, получив образование не становился интеллигентом, и интеллигенты его своим не считали. И, в силу того, что критерием для определения интеллигента или не интеллигента является не степень его образованности, а тип его миросозерцания, один и тот же человек мог быть одно время интеллигентом, а мог и перестать быть им. Самые яркие примеры тому — духовный путь знаменитого Льва Тихомирова, из члена “Народной Воли” ставшего автором “Монархической Государственности”, или духовная эволюция Ф. Достоевского, из интеллигента, увлеченного взглядами Фурье и Сен-Симона, ставшего гениальным противником идеи революционного изменения русской жизни (излюбленной идеи русской интеллигенции, которая резко расчленяла верхи русского общества на два непримиримые лагеря — образованное общество и русскую интеллигенцию).

Существует и такая точка зрения, что интеллигенция — левая, революционно настроенная часть духовной элиты страны. Поэтому когда хотят подчеркнуть разрушительную, революционную роль русской интеллигенции, то говорят о левом, революционном крыле интеллигенции. Тут происходит путаница — с терминологией — проистекающая из неясности мышления.

Да, русская интеллигенция имела свое левое крыло, но она имела и свое правое крыло. Но деление на правую и левую интеллигенцию происходит внутри Ордена интеллигенции (или духовно социального образования, как указывает Н. Бердяев). Левая интеллигенция является левой частью интеллигенции, а не левой частью русского образованного класса.

Правильнее будет вкладывать в термин “интеллигенция” такое же содержание, какое в него вкладывают общепризнанные идеологи русской интеллигенции. Если понимать интеллигенцию так, как понимают ее крупнейшие идеологи интеллигенции, то не нужно будет проделывать ту совершенно ненужную работу, которую зовет проделывать Б. Ширяев, когда он пишет:

“Мы должны установить также и ступенчатость, иерархию интеллигенции в самой себе”.

И “ступенчатость” и “иерархия” интеллигенции самой в себе давным-давно уже установлена самими интеллигентскими кругами. Е. Юрьевский, который считает себя членом Ордена интеллигенции совершенно прав, когда пишет в своей рецензии о мемуарах В. Маклакова:

“Природа русской интеллигенции крайне сложна и разнообразна. На одном полюсе ее подвижники, мечтавшие о царстве любви и принуждаемые ненавидеть, на другом — все повально ненавидевшие без малейшего стремления что-либо любить”.

Да Орден объединял в своих рядах различные психологические типы, но превалировали в нем — “все повально ненавидевшие без малейшего стремления что-либо любить”. Целый ряд идеологов Ордена детально расшифровывал ступенчатость строения Ордена. Основным критерием для зачисления в Орден они брали не степень образования и интеллектуальный уровень, а отношение лица к идее эволюционного изменения русской жизни и тоталитарность его мировоззрения. Поэтому деление интеллигенции на “правую” и “левую”, “либеральную”, “радикальную” и “революционную” должно производиться не в пределах русского образованного слоя, в который механически включается интеллигенция, как органическая составная часть его, а только в пределах Ордена.

“В свои пределы группа эта, — пишет видный меньшевик Дан в “Истории большевизма”, — вмещает довольно широкую гамму миросозерцаний, философий, взглядов и партий. Но общим для зачисляемых в нее образованных (и необразованных. — Б. Б.) людей является их политический и социальный радикализм”.

Русских образованных людей от интеллигентов отличает не только разница политических идеалов, но главным образом — разница мировоззрений и вер. Уже в 1850 году Герцен писал про Орден Р. И.: “У них учреждена своя радикальная инквизиция, свой ценз идей. Идеи и мысли, удовлетворяющие их требования, имеют права гражданства и гласности, другие объявляются еретическими и лишены голоса. У них образовалось свое обязывающее предание, идущее с 1789 года (т. е. Французской революции, организованной мировым масонством. — Б. Б.), своя религия, религия исключительная и притеснительная” (“С другого берега”). В своем ответе эсеру Вишняку Н. Ульянов писал: “Взять, хотя бы, известную “Историю русской общественной мысли” Иванова-Разумника, написанную типичным “интеллигентом”. Там, на протяжении обоих томов, упорно проводится мысль об интеллигенции, как особой группе, отнюдь не совпадающей с всей массой образованных людей, тем более людей науки, литературы, музыки, техники. Напротив, старательно подчеркивается, что ни талант, ни знание, не делают еще человека двигателем прогресса. Интеллигенция, по его словам, “есть этически — антимещанская, социологически — внесословная, внеклассовая, преемственная группа, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов и активным проведением их в жизнь в направлении к физическому и умственному, общественному и личному освобождению личности”.

Можно соглашаться или не соглашаться с таким определением, но нельзя не вывести из него заключения об особом назначении и особой направленности “интеллигенции” каковые не имеют ничего общего с природой науки и искусства. “Активное проведение в жизнь” идеалов может соблазнить, но может и не соблазнить художника и ученого (чаще всего оно их не соблазняет, а отталкивает, особенно, если “идеал” рождается не из их собственного творчества, а навязывается им извне). В зависимости от этого ученый, художник могут либо быть, либо не быть “интеллигентами”.

Категория эта, во всяком случае, лежит за пределами их творчества, о чем сам Иванов-Разумник твердит неустанно. Чтоб не оставить в этом сомнений, он с особой силой подчеркивает: “Для интеллигенции характерен не акт творчества самого по себе, но главным образом направление этого творчества и активность в достижении; сами же по себе ни наука, ни искусство не составляют прогрессивного процесса”. Трудно выразиться яснее, пишет Н. Ульянов.

Анненков был прав, отмечая, что Орден Р. И. стоит — “поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться”. Орден своей фанатичной антинациональной деятельностью замораживал нормальное политическое и социальное развитие России, беспрерывно провоцируя Царскую власть на всевозможные ограничения.

В 1924 году проф. Степун писал: “В России революционная идеология была не только отсталою, но тою революционною силою, которая десятилетиями расстреливала из приземистых крепостей толстых журналов и газетных траншей все самые талантливые явления русской духовной жизни: русскую религиозную философию, русский символизм, все передовое анти-передвижнеческое искусство, Розанова и даже... Достоевского”.

X

Миросозерцанию и творчеству представителей русского образованного слоя не характерны ни тоталитарность мировоззрения, ни фанатизм и утопичность политических взглядов, ни тенденциозность и предвзятость творчества: русский образованный человек и русский интеллигент — это антиподы во всем: в психологии, миросозерцании, мироощущении и т.д. Да это и вполне понятно, если вспомнить, какие цели преследует русский образованный слой и члены Ордена Р. И.: цель первых — творить русскую самобытную культуру, цель вторых — любой ценой добиться уничтожения русского национального государства, на почве которого только и может развиваться и цвести русская культура.

Все наиболее ценное во всех областях русской культуры создано отнюдь не интеллигентами, а теми образованными русскими людьми, которых ни Бердяев, ни Федотов, ни другие идеологи русской интеллигенции никогда не причисляли к Ордену Р. И. Творчество членов Ордена — Белинского, Чернышевского, Писарева, Герцена, Михайловского, Салтыкова-Щедрина, Успенского, Горького — в литературе, Перова и ему подобных тенденциозных “белинских от живописи” — это, как ни преувеличивай, все же задворки русской культуры. То, что внесла русская интеллигенция со времени своего возникновения в русскую культуру, все отмечено печатью второсортности: она не столько является творцом, сколько фактором, задерживавшим и затруднявшим развитие русской культуры, и в конечном итоге своего развития — в большевизме — явилась беспощадным разрушителем русской культуры.

С момента своего возникновения Орден Р. И. находился в беспрерывной гражданской войне с верховной русской властью и со всем русским образованным классом, со всеми творцами русской культуры, со всеми русскими образованными людьми, отказывавшимися от сомнительной чести принадлежать к Ордену политических фанатиков и изуверов.

Плоский уровень мышления, унаследованный членами Ордена от Белинского, отталкивал от себя всех подлинных носителей русского духа и подлинных создателей русской культуры. Видный деятель Ордена в царствование Николая II П. Струве признается, что “чем подлинее был талант, тем ненавистнее ему были шоры интеллигентской общественной утилитарной морали, так что силу художественного гения у нас почти безошибочно можно было измерить степенью его ненависти к интеллигенции: достаточно назвать гениальнейших — Достоевского, Тютчева и Фета”.

По мнению Бердяева, которое разделяют и многие другие идеологи интеллигенции, тоталитарность миросозерцания является главным признаком, по которому “можно даже определить принадлежность к интеллигенции. Многие замечательные ученые специалисты, как, например, Лобачевский или Менделеев, не могут быть в точном смысле причислены к интеллигенции, как и наоборот, многие, ничем не ознаменовавшие себя в интеллектуальном труде, к интеллигенции принадлежат”.

“Беспочвенность, — пишет Г. Федотов в “Трагедия интеллигенции”, — есть отрыв от быта, от национальной культуры, от национальной религии, от государства, от класса, от всех органических выросших социальных и духовных образований”. “Только беспочвенность, как идеал (отрицательный) объясняет, почему из истории русской интеллигенции справедливо исключены такие, по своему тоже “идейные” (но не в рационалистическом смысле) и, во всяком случае прогрессивные люди (либералы), как Самарин, Островский, Писемский, Лесков, Забелин, Ключевский, и множество других. Все они почвенники — слишком коренятся в русском национальном быте и в исторической традиции. Поэтому гораздо легче византисту-изуверу Леонтьеву войти в Пантеон русской интеллигенции, хотя бы одиночкой — демоном, а не святым, — чем этим гуманнейшим русским людям: здесь скорее примут Мережковского, чем Розанова, Соловьева, чем Федорова. Толстой и Достоевский, конечно, не вмещаются в русской интеллигенции. Но характерно, что интеллигенция с гораздо большей легкостью восприняла рационалистическое учение Толстого, чем православие Достоевского. Отрицание Толстым всех культурных ценностей, которым служила интеллигенция, не помешало толстовству принять чисто интеллигентский характер. Для этого потребовалось лишний раз сжечь старые кумиры, а в этих богосожжениях интеллигенция приобрела большой опыт. В толстовстве интеллигенция чувствовала себя на достаточно “беспочвенной почве”: вместе с англо-американцами, китайцами и индусами. Век Достоевского пришел гораздо позднее и был связан с процессом отмирания самого типа интеллигентской идейности”.

Александр Блок писал в статье “Судьба Апполона Григорьева”: “Грибоедов и Пушкин заложили твердое основание зданию истинного просвещения. Они погибли. На смену явилось шумное поколение сороковых годов во главе с В. Белинским, “белым генералом” русской интеллигенции. Наследие Грибоедова, Пушкина, Державина и Гоголя было опечатано: Россия “Петровская” и “допетровская” помечены известным штемпелем. Белинский служака исправный, торопливо клеймил своим штемпелем все, что являлось на свет Божий”.

На докладе в Париже И. Бунакова-Фондаминского, бывшего террориста, после революции раскаявшегося и перешедшего из иудаизма в православие, Мережковский утверждал:

“Вспомните, как началась интеллигенция. Типичный интеллигент, — Белинский, встретился с Гоголем. Как Белинский отнесся к великой религиозной трагедии русского духа? Ему просто показалось, что Гоголь крепостник. Он даже не понял, о чем идет речь. Я считаю Белинского крупным и значительным человеком, но с большим легкомыслием к трагедии Гоголя нельзя было отнестись.

Или Писарев и Пушкин. Пушкин был понят, принят вопреки интеллигенции. То же самое было с Достоевским, да и с Толстым. Толстой, Достоевский, В. Соловьев — это все представители русского духа, русской культуры. И с ними у интеллигенции была сильная непрерывная борьба. Не было цензуры жестче цензуры интеллигентской. Я знал лично Михайловского и я знал его цензуру. А ведь он при этом, еще все время говорил о свободе”.

Еще Лавров в “Исторических письмах” утверждал: “...Профессора и академики, сами по себе, как таковые, не имели и не имеют ни малейшего права причислять себя к интеллигенции”. “Что же, быть может, интеллигенция избранный цвет работников умственного труда? — задает вопрос Федотов. — Людей мысли по преимуществу? И история русской интеллигенции есть история русской мысли без различия направлений? Но где же в ней имена еп. Феофана Затворника, Победоносцева, Козлова, Федорова, Каткова, — беру наудачу несколько имен в разных областях мысли”.

Конечно, никого из пересчисленных в состав разношерстного по идейным взглядам Ордена зачислить нельзя. Не зачисляли еп. Феофана Затворника и Победоносцева в состав Ордена до Г. Федотова, не зачисляет их и он. “Идея включить Феофана Затворника в историю русской интеллигенции, — пишет Федотов, — никому не приходила в голову по своей чудовищности. А между тем влияние этого писателя на народную же жизнь было несомненно более сильным и глубоким, чем любого из кумиров русской интеллигенции”.

А вот утверждение из книги известного меньшевика Дана “Происхождение большевизма”: “...самые ученые и образованные люди, всецело поглощенные умственным трудом, стоят вне этой группы, если они настроены консервативно или реакционно. На иностранных языках нет выражения адэквантного русскому слову “интеллигенция” потому, что в иностранной жизни не было и нет обозначаемого этим словом понятия”. (Страница 32).

XI

Н. Ульянов в статье “Интеллигенция” пишет: “Писателей и поэтов, вполне преданных своему искусству, к интеллигенции не причисляли. В шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых годах, когда это слово возникло и пользовалось наибольшей популярностью, они служили примером того, чем не должен быть интеллигент. Имена Пушкина и Лермонтова, как раз считались самыми одиозными. Отметали и “кабинетных ученых”. За ничтожным исключением, вся русская литература, наука, весь артистический мир были отлучены от “интеллигенции” ее учителями и вождями. С своей стороны и деятели русской культуры платили ей столь же неприязненными, брезгливыми чувствами. Особенно не терпел ее Чехов: “— Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется”.

Недавно умерший масон М. Алданов утверждает в “Ульмской Ночи”, что все самые выдающиеся представители русского образованного общества, которые творили русскую культуру, не обладали политическим максимализмом свойственным русской интеллигенции. “Заметьте, — пишет он, — все большие русские писатели могли знать западно-европейские крайние революционные учения. Начиная от Гоголя, они могли бы и даже собственно должны были бы знать и о марксизме. Между тем ни одного из них (не причислять же к большим писателям Горького) марксизм ни малейшего влияния не оказал. Один “невежественный” Лев Толстой читал “Капитал” и даже делал на полях пометки. Но он причислял Маркса к тем ученым, которые ставят себе целью “удержать большинство людей в рабстве меньшинства...” “Да еще Владимир Соловьев, на этот раз проявил весьма неуместную “бескрайность”, косвенно сравнивая марксизм (как впрочем и некоторые другие экономические учения) с порнографией. “Я разочаровался в социализме, — пишет он, — и бросил заниматься им, когда он сказал свое последнее слово, который есть экономический материализм, но в ортодоксальной политической экономии ничего принципиального и не было, кроме этого материализма”.

“А все другие наши писатели, художники, композиторы? Они и в политике, и в своем понимании мира, были умеренные люди, без малейших признаков максимализма.

Ломоносов, Крылов, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Грибоедов, Гоголь, Тургенев, Гончаров, Лесков, Фет, Чайковский, Мусоргский, Бородин, Рубинштейн, Брюллов, Суриков, Репин, Левитан, Лобачевский, Чебышев, Менделеев, Павлов, Мечников, Ключевский, Соловьев были в политике самые умеренные люди, либо консерваторы, либо либералы, без малейших признаков бескрайности. Такими все они были и в своем творчестве”.

Достоевский был в юности интеллигентом, учеником Белинского, но потом понял ложность идей исповедуемых Орденом Р. И. и стал непримиримым врагом Ордена. “В политике он был умеренный консерватор, — пишет Алданов, — в “Дневнике Писателя” вы, пожалуй, не найдете ни одной политической мысли, которую не мог бы высказать рядовой консервативный публицист” (“Ульмская Ночь”).

Подобную же точку зрения развивает Алданов и в предисловии, написанном к книге М. Осоргина “Письма о незначительном”: “Почти все классические русские писатели, композиторы, художники, за одним (или может быть двумя) исключениями ни в политике, ни в своем общем понимании мира, ни в личной жизни “марксизма” не проявляли... Достоевского должно считать исключением в жизни, можно — с оговорками — считать исключением в философии и уже никак нельзя в политике: автор “Дневника Писателя” был все-таки “умеренный консерватор”. Толстой поздних лет, Толстой “Воскресения” и философских работ конечно, был исключением”.

“...народные сказители представляются нам забавной диковиной, — писал А. Блок, — начала славянофильства, имеющие глубокую опору в народе, всегда были роковым образом “помехой интеллигентским” началам; прав был Самарин, когда писал Аксакову о “недоступной черте существующей между “славянофилами” и “западниками”. На наших глазах интеллигенция, давшая Достоевскому умереть в нищете, относилась с явной и тайной ненавистью к Менделееву. По-своему она была права; между ними и была та самая “недоступная черта” (Пушкинское слово), которая определяет трагедию России. Эта трагедия за последнее время выразилась всего резче в непримиримости двух начал — менделеевского и толстовского: эта противоположность даже гораздо острее и тревожнее, чем противоположность между Толстым и Достоевским”.

Между тоталитарной по своему мировоззрению интеллигенцией и мировоззрением выдающихся представителей русского образованного общества, между мировосприятием одних и других, лежит непроходимая пропасть: это были два мира, обреченные на вечную борьбу, до уничтожения одного из них.

М. Цейтлин в статье “Восьмидесятые годы” (“Нов. Журнал”, XIV) вспоминал про редактора прогрессивного “Северного Вестника” А. Волынского “яркого и очень необычного человека, критика, философа, эстета и немного пророка”, который “мог говорить часами, как одержимый, вдохновенно и самозабвенно. Говорят, что случались с ним при этом ляпсусы: “Небо вверху”, — возглашал он, предваряя антитезу Мережковского, и при этом указывал на пол, и “небо внизу”, — и он возводил руки к потолку”.

Философ, эстет и “немножко пророк” Волынский напоминает всю русскую интеллигенцию, которая во все периоды своего существования, от Белинского и до Ленина, тоже всегда ошибочно указывала, где находится земля, а где небо.

Лесков писал однажды художнице Бем: “Лев Николаевич очень весел. Рассказывает, как его дочери “пошили порток ребятам” и потом спрашивает: “хороши ли портки?” А ребята отвечают: “Портки-то хороши, только в них никуда бечь нельзя”.

Так и члены Ордена Р. И. Пошили они для России “портки” по самым наилучшим масонским выкройкам. И “портки” получились лучше некуда. Одна беда — в них, как, и в штанах, пошитых дочерями Л. Толстого, России “никуда бечь нельзя”.

* * *

“Я думаю, — пишет Н. Бердяев в статье “О смене поколений и о вечном возвращении” (“Новый Град” № 5), — что коллективность мышления, коллективность суждений, коллективность, совести — характерный признак той русской интеллигенции, которая под старость и после потрясений революции готова признать себя борцом за индивидуума против уничтожающего индивидуума коммунизма. Индивидуальное, личное мышление свойственно только одним одиночкам, как К. Леонтьеву или В. Розанову. Сейчас не любят философии, но это совсем не ново, философию никогда не любили в широких кругах интеллигенции. Коллективное общественное мнение русской интеллигенции было очень деспотическим. Черт общих с коммунизмом было очень много. Интеллигенция очень походила на секту, довольно нетерпимую, со своими коллективными моральными и социальными догматами. От этого интеллигентного коллектива легко отлучали за индивидуальные, личные суждения и мысли. Коммунисты совсем не так оригинальны, как это кажется. Откуда они взяли свой материализм, свою вражду к религии, к метафизике, к эстетике и красоте, исключительно социальный характер своего миросозерцания, свое исключительное поклонение наукам естественным и экономическим за счет наук гуманитарных и философских, свою идеализацию трудящихся классов, рабочих и крестьян, как единственных, настоящих людей, свою сектантскую нетерпимость? Все это взято от Чернышевского, от старой интеллигенции. Но дети и внуки этой старой интеллигенции, превратившиеся в отцов и дедов, враждующие с коммунизмом, сами забыли свое прошлое, свои истоки. Если бы русский нигилизм и русские крайние народнические направления в свое время могли осуществить свою программу, реализовали бы ее в жизни, то, вероятно, получился бы строй и быт, мало отличный от советского”.

XII

Всякая попытка установить и вскрыть несомненно существовавшие тайные связи между главарями политических и революционных движений, членами которых были интеллигенты, и масонством, до революции всячески дискредитировалась и объявлялась злостным вымыслом антисемитов и черносотенцев. Глухие признания о существовании таких связей появились только после того, как черная мечта членов Ордена была выполнена, — когда в 1917 году Царская Россия была убита участниками масонско-интеллигентского заговора.

Русским историкам, решившим расшифровать связи между руководителями Ордена Р. И. и русским и мировым масонством, придется проделать большие, кропотливые исследования. Масонство умеет хранить и скрывать свои тайны. В первой, из четырех опубликованных в еврейской газете “Новое Русское Слово” статей “Масоны в русской политике” (см. № от 9 октября 1959 г.) видный меньшевик, еврей Г. Арансон, подчеркивает особое уменье масонов хранить свои секреты: “Существовала, — пишет он, — в России, может быть и немногочисленная, но политически влиятельная организация, представители которой играли весьма видную роль в переломные годы русской истории, — в 1915-1917 годах, в эпоху Первой мировой войны, и Февральско-Мартовской революции. Особенностью этой организации была, прежде всего, ее засекреченность, доходящая до того, что спустя много десятилетий ни один из ее участников не разгласил ни тайны ее состава, ни тайны ее деятельности”.

Точно так же была засекречена и деятельность русских масонов и в царствование Николая I, Александра II и Александра III, после запрещения масонства Николаем I. Масоны в России, как и тайные масонские ложи, были все время. Вспомним, что писала в книге “Русское масонство” незадолго до Первой мировой войны масонка Т. Соколовская: “Уголовные дела, возникавшие после запрещения масонства, свидетельствуют о продолжавшейся масонской пропаганде” (стр. 20).

Е. А. Масальская, сестра гениального русского филолога Шахматова, в своих воспоминаниях “Повесть о моем брате А. А. Шахматове” пишет о событиях происходивших в 1873 году: “...дядя был масон; дядя был вольтерьянец; дядя был поклонник Запада XVIII века и французских классиков” (стр. 39).

Масонка Т. А. Бакунина в своей книге “Русские вольные каменщики” (Париж. 1934 г.) пишет: “Сведений о русских вольных каменщиках позднейшего времени в печатной литературе почти не встречается. И о масонстве вообще можно найти только упоминания: даже в записках лиц, заведомо принадлежавших к ложам, встречаются лишь иносказания или отрицательные оценки масонства. Тем не менее оно продолжало существовать, хотя и не как самостоятельная организация, а в лице отдельных членов иностранных лож, главным образом французских; но, по условиям внутренней жизни масонства не могло проявить настоящую жизненность...” (стр. 8).

Тайну, о которой умалчивает Бакунина, о том, что отдельные масонские ложи существовали в России и после запрещения, раскрывают русские масоны, приютившиеся после Февральского переворота в Англии. В “Заметках о масонстве”, изданных в Лондоне кружком русских масонов (стр. 40), указывается: “Известно, однако, что отдельные группы масонов, особенно розенкрейцеры, продолжали свою работу и даже посвящали новых членов в течение всей остальной части XIX века, причем в отдельных русских губерниях, особенно на Украине, существовали и секретные ложи”.

Записки масона И. В. Лопухина были изданы в 1860 г. в Лондоне и ввозились, конечно, тайно в Россию, как все время ввозились и сочинения иностранных масонов.

XIII

Герцен, Бакунин, Огарев, Нечаев, Лавров, Ткачев и другие руководители революционного движения, жившие заграницей, находились в идейной связи с европейским масонством. И не могли не находиться, потому что все революционные учения и революционные движения в разных странах Европы, в той или иной степени, развивались по инициативе мирового масонства.

До государственного переворота в ноябре 1852 г., превратившего ставленника масонов племянника Наполеона — принца Луи Наполеона в Императора Наполеона III, масоны обращаются к нему с заявлением, в котором обещают ему свою помощь, советуют объявить себя Императором. Но, как только он стал, с помощью масонов, Императором, масоны начинают подготавливать провозглашение во Франции республики. “В течение этого времени, — пишет бывший видный французский масон Копен-Альбанселли в книге “Тайная сила против Франции”, — Германия, не переставая, увеличивала мощь своей военной машины. Тайные силы проповедовали пацифизм и гуманизм во Франции посредством французского масонства, в то время как немецкими масонами проповедовался в Германии патриотизм”.

5 ноября 1862 года, в парижской газете “Ле Монд” была напечатана следующая информация: “В Гамбурге существует тайное общество с масонскими формами, подчиненное неизвестным руководителям. Члены его большей частью евреи. В Лондоне, где, как говорят, находится очаг революции, под руководством Великого Мастера Пальмерстона, существуют две еврейские ложи, через порог которых никогда не переступал христианин. Там-то соединены все нити революционных элементов, действующих в христианских ложах... В Риме ложа, составленная из одних евреев, является высшим трибуналом революции”.

Герцен, Огарев, Кропоткин и другие — не случайно жили подолгу в Лондоне, — центре мирового масонства. “Дабы лучше уяснить размеры и природу русских революционных влияний, — пишет в брошюре “Правда о царизме” английский проф. Ч. Саролеа, — надо припомнить поразительный парадокс, что в течение XIX века консервативная Англия делила с законопослушной Швейцарией сомнительную честь быть главной квартирой международной революции. Ведь из Лондона, как центра, Маццини и Гарибальди, Кошут и Орсини, Маркс и Энгельс, Бакунин и Кропоткин плели свои разрушительные интриги и цареубийственные заговоры. Ни в одной другой стране не смотрели так благожелательно на русских революционеров. В то время как князя Кропоткина, главаря анархистов, посадили в тюрьму в республиканской Франции, в монархической Англии из него сделали героя. Причины этого политического парадокса никогда не были должным образом изучены, хотя изучение привело бы ко многим неожиданным разоблачениям”. Эти неожиданные разоблачения выяснили бы, что русских революционеров поддерживало не только английское, но и все мировое масонство. Если не принадлежность Герцена и Огарева к Ордену Иллюминатов, самому революционному из масонских орденов, то идейную зависимость их мировоззрения от иллюминатства показывает письмо их в марте 181 года декабристу Н. Тургеневу, который, как и Пестель, был иллюминатом. Письмо это, опубликованное в книге гр. С. Д. Толь, имеет такое содержание:

“Милостивый Государь Николай Иванович. Вы были одним из первых, начавших говорить об освобождении Русского народа; вы, недавно растроганные, со слезами на глазах — праздновали первый день этого освобождения. Позвольте же нам, питомцам Вашего Союза, сказать Вам наше поздравление и с чувством братской, или лучше сыновьей любви — пожать Вам руку и обнять Вас горячо от полноты сердца. Тот же наш привет просим передать князю Волконскому. С живым умилением мы писали эти строки и подписываем наши имена с той глубокой, религиозною преданностью, которую мы на всю жизнь сохранили к старшим деятелям русской свободы.

Александр Герцен, Николай Огарев”.

XIV

“Масонство не занимается... гражданскими конституциями государств... должно уважать и уважает политические симпатии своих членов... следовательно, всякие дискуссии по этому поводу, остаются ясно и формально запрещенными”. Подобные параграфы в масонских уставах — обычная масонская ложь. “В течение 150 лет, — пишет Копен-Альбанселли, — франкмасонство утверждало, объявляло в своих статутах, как мы уже сказали, что не занимается политикой и что даже запрещает в ложах всякую дискуссию, которая могла бы относиться к этому предмету. Ну что же, действительно экстраординарное явление со стороны общества, которое не занимается политикой. Оно проявилось теперь во владении этим обществом всех государственных постов в течение революции, и в наши дни мы его видим повторяющим это чудо. Добавим, что понадобились бы тома, чтобы цитировать все документы, которые доказывают, что собрания этих лож полны политических дискуссий, несмотря на утверждения существующие в статутах”.

Когда положение масонства в Европе снова укрепилось, масоны отменили те пункты своих уставов, в которых говорилось, что масоны не занимаются вопросами политики и религии. Так, на заседании 21 октября 1854 года ложа Великого Востока Бельгии было решено отменить 135-й пункт устава, в котором говорилось: “Ложи ни в коем случае не могут заниматься вопросами политическими и религиозными”. <6> Тридцать лет спустя Великая Ложа Франции постановила отменить “за ненадобностью пункт конституции, по которому Великая Ложа отказывается от обсуждения политических вопросов”. А в постановлении Ложи Великого Востока Франции сказано: “Одно время существовало не столько правило, сколько формальность заявлять, что масонство не занимается ни вопросами религии, ни политики... Под давлением полицейских предписаний мы принуждены были скрывать то, что является нашей единственной задачей”. <7>

Создать “марксизм” Карлу Марксу было не трудно. Все основные положения, так называемого, “научного социализма” были давно уже разработаны масонами “...теоретики коллективизма, — пишет исследователь французского масонства Бидегайн, — имели предшественников во французском масонстве. Социализм наших дней был сформулирован между 1753 и: 1760 г. г. масоном Морелли в его “Плавающих островах” и “Кодексе природы”. <8>

Первый Интернационал — детище мирового масонства. Это ясно доказывают работы европейских исследователей, изучавших взаимоотношения международных пролетарских организаций и масонства. Простых пролетариев в “буржуазные” масонские ложи не пускают, их вовлекают в специально созданные для них политические и “профессиональные” организации руководимые масонами и идейными подголосками масонства в виде Герцена, Кропоткина, Бакунина и т.д.

Марксовский интернационал и международное объединение анархистов, созданное Бакуниным, — суть организации “простейшего”, пролетарского масонства. Идейная зависимость этих организаций очень явственно проступает и в идеологии, и в тактике, и в морали. И для бакунинцев и для марксистов во имя сокрушения религии и монархий так же “все позволено”, как и масонам.

Первый Интернационал, основанный Карлом Марксом, как свидетельствует один из основателей его, Фрибург (см. его книгу “Ассоасиацион Интернационале”, стр. 31) всегда опирался на масонство. “Существует один проект организации мира, о котором много говорят за последние годы, — пишет бывший французский масон Копен-Альбанселли, — в пользу которого ведется горячая пропаганда среди народных масс и к которому современное французское правительство толкает страну. Мы говорим о социально-коллективной организации, которая наиболее подходит к характеру, способностям и средствам евреев и благодаря которой они смогут подчинить себе все христианские нации”. “Пропаганда социал-коллективизма (при надобности его заменяют другим наименованием, дабы труднее было разобраться в вопросе), имеет те выгоды для еврейской тайной силы, что отлично ее маскирует и в то же время пресекает всякую возможность сопротивления; естественным последствием этого режима будет — приведение человечества в состояние пыли, путем рассеивания тех компактных масс, из которых человечество ныне состоит. Социально-коллективная пропаганда так же прикрывает собой тайную силу, как слова “свобода, равенство, братство” прикрывали собою масонство в глазах непосвященного мира, который, думая, что отдается возвышенному идеалу, в действительности отдавался этому коварному, лицемерному сообществу”.

“Весь коллективизм сводится в сущности к следующей формуле: “все должны принадлежать народу”. Рабочий люд воображает, что тогда все земное достояние будет равномерно распределено между всеми людьми и идет к этому идеалу, не подозревая, что скоро “народ” очутится в руках у евреев и лозунгом его станет: “все должны принадлежать евреям”. <9>

1-й, 2-й и 3-й интернационалы — это все различные виды “простейшего масонства”, рассчитанного на вовлечение в революционные движения широких масс рабочих всего мира. “Пролетарии всех стран”, возмущаемые тайными революционными обществами, подстрекаемые на демонстрации, восстания, разного вида стачки, как указывает Элло, “проливать кровь свою за масонскую шайку, о существовании которой даже не подозревают” (стр. 20).

“Вопросы масонский и рабочий, — указывает Элло в своем исследовании “Франк-масонство и рабочий”, — ныне настолько тесно связаны, что нельзя выяснить одного, не зная другого. Корень и сила социализма во всех его формах лежит в масонстве” (стр. 3). ““Масонские ложи, — утверждает Клодио Жанне в книге “Франк-масонство”, — суть лишь кадры регулярной армии революции и антихристианской масонской секты. Ниже лож стоят многочисленные народные сообщества, кружки, союзы с различными названиями, но все они представляют лишь упрощенные формы масонства”.

Во французском масонском журнале “Акация” в одном из номеров за 1910 год напечатано: “Масонство, подготовившее политическую революцию в 1789 году должно теперь подготовить социалистическую. Масоны обязаны идти рука об руку с пролетариями. На стороне первых — интеллектуальные силы и творческие способности, у вторых — численное превосходство и разрушительные средства. Единение их осуществит социалистическую революцию”. Еще более откровенно высказывание о том, что именно масонство руководит интернациональными организациями пролетариата встречаем в отчете международного конгресса масонов, состоявшегося в 1910 году в Брюсселе. “С того дня, когда союз пролетариата и масонства, под руководством масонства скреплен, — мы стали армией непобедимой”. Выступая в масонской ложе “Свободная Мысль”, существовавшей в Орильяке (4 марта 1882 года), масон П. Рок, напомнив, что революция 1789 года — дело рук масонства, сказал: “Это прошлое является залогом тому, чем вы будете в будущем. Роль масонства далеко еще не закончена: закончив революцию политическую, оно должно работать над революцией социальной”.

Как уже указывалось, члены Ордена ухватились за марксизм сразу после его появления, и уже в 1843 году, по свидетельству Карла Маркса, жившие в Париже русские аристократы-революционеры “носили его на руках”. К. Маркса почитают все основатели Ордена (Бакунин стал врагом его только впоследствии).

XV

Тайные политические общества и партии, создаваемые интеллигенцией, копировали организационную структуру масонства. В момент возникновения Ордена Р. И. в США и в Англии масонство одержало уже окончательную победу и необходимость в тайных масонских революционных обществах в этих странах отпала.

“Время тайных обществ, — пишет Герцен в “Былое и Думы”, — миновало только в Англии и Америке. Везде, где есть меньшинство, предварившее понимание масс и желающие осуществить ими понятую идею, если нет свободы речи, ни права собрания, будут составляться тайные общества”.

Этой масонской тактике Орден Р. И. и следовал всегда. Тайна и конспирация составляют самую сущность масонства. В манифесте Великой Ложи Германии, от 1794 года, говорится: “Цель Ордена должна быть его первой тайной: мир не достаточно силен, чтобы перенести открытие цели”. В параграфе 5, Манифеста Ордена Тамплиеров говорится: “Власть в Ордене Тамплиеров Востока сосредоточена у Верховного Главы Ордена. Имя особы, которая занимает этот пост, никогда не открывается никому, кроме его непосредственных представителей”.

“Можно было бы воображать, — пишет в своих разоблачениях французский масон Копен-Альбанселли, — что я должен был бы прекрасно знать сущность масонства, так как я в течение шести лет был в “мастерских вдовы” (так называется масонство). Несмотря на это, я знал мало”, “...я был последовательно учеником, товарищем, учителем и розенкрейцером. Я занимал должность секретаря, оратора, и первого охранителя в моей ложе... Я также был назначен секретарем капитула Ла Климента Амистад с момента вступления в этот капитул. Я был, таким образом, капитулярным лучом (светом). Одно обстоятельство, о котором я скажу позже, мне позволило подозревать, что за масонским миром существует еще один мир, еще более тайный, чем этот, не подозреваемый ни миром масонским, ни миром профанов...”

В низших и средних ступенях масонства проповедуется демократизм: на вершинах же главенствует личная диктатура, окруженная непроницаемой тайной. Истинные цели и настоящую деятельность русских тайных революционных обществ, и явных революционных партий, входивших в Орден Р. И., тоже знали только одни главари. Рядовой член тайных обществ и революционных партий, действовавших явно, тоже, на каждом шагу, был отгорожен тайнами и секретами, то есть происходило то же самое, что и в любой масонской ложе.

“Масонство, — говорил один из масонов на масонском Конвенте 1893 года, — не имеет намерения применять в собственной среде полностью учение об индивидуальной свободе и независимости, необходимость которых оно проповедует в мире непосвященных. Масонство есть организм борьбы, и, как таковой, оно принуждено подчинить своих членов правилам дисциплины необходимой для борьбы”. <10>

Борясь против монархий идеей народовластия, сами масоны управляют масонскими организациями при помощи единоличной диктатуры. Политические партии, и особенно тайные революционные организации, создаваемые отдельными политическими направлениями Ордена Р. И., в преобладающем большинстве случаев, преследуя — на словах — борьбу за установление демократии, на деле, в большинстве случаев, управлялись или единолично “вождями” и “идеологами”, или небольшой группой главарей, навязывавших свою волю большинству членов организации. Никаким демократизмом среди революционных организаций никогда и не пахло.

Рядовые члены интеллигентских тайных обществ, легальных и полулегальных партий, знали только то, что считали им нужным сообщить Чернышевские, Нечаевы, Милюковы и Ленины. И никогда не знали истинных целей, которые на самом деле преследуют главари организации. В “Общих правилах” “Катехизиса революционера”, составленного, по мнению одних исследователей, Бакуниным, а, по мнению других, — Нечаевым, говорится, что исполнители революционных заданий “отнюдь не должны знать сущность, а только те части дела, которые выполнять пало на их долю”. А в пункте 5 указывается: “У каждого товарища должно быть несколько революционеров 2-го и 3-го разрядов, то есть не совсем посвященных”.

Рядовые члены никогда ничего не знали, что именно делает партия в данный момент и что она предполагает делать в дальнейшем. Руководители партийных организаций обычно всегда исполняли завет из “Катехизиса революционера”: “Для возбуждения же энергии необходимо объяснить сущность дела в превратном виде”.

Все эти указания почти буквальное повторение масонских указаний, которые мы встречаем в масонских уставах. Пике, один из знатоков масонского тайнознания, пишет: “Часть символов объясняется новичку, но он является намеренно обманутым ложными объяснениями. Не стремятся, чтобы он их понял, но только чтобы он вообразил, что их понимает. Их настоящая интерпретация предназначена для адептов, для принцев масонства”. Пике считается одним из самых выдающихся знатоков масонского тайнознания. “Масонство, — пишет он же, — как все религии, все мистерии, герметизмы и алхимии, скрывают свои секреты от всех, кроме адептов, ученых или избранных и употребляют ложные объяснения и интерпретации своих символов, чтобы обмануть тех, кто заслуживает быть обманутым; чтобы скрывать от них истину и отдалить их от нее”. <11>

Даже практика употребления в тайных и партийных организациях псевдонимов и кличек, к чему всегда широко прибегали интеллигенты-революционеры, — метод чисто масонского происхождения. “Будет замечено, что существует неизменяемая тенденция в этой мировой конспирации, употреблять псевдонимы, частично, без сомнения, по причинам безопасности, а также чтобы увеличить тайну, что всегда имеет эффект на общественное воображение, а также чтобы скрыть слишком заметные следы расового происхождения. Так как мы уже показали, тайные директора французской революции скрывали свои имена, и это — редкость найти русского большевика, который не был бы известен под вымышленным именем, чтобы скрывать свою семью и свое расовое происхождение “обычно-еврейское”. <12>

XVI

Тактика действий Ордена Р. И., на всем протяжении его существования, вплоть до осуществления в 1917 году военного переворота, была заимствована у масонства. Характеристика действий европейского масонства, сделанная авторами “Всеобщей истории Церкви”, вышедшей в 1853 году в Мадриде, целиком может быть отнесена и к действиям Ордена Р. И. Орден действовал точно так же, как действовало всегда европейское масонство в своей работе против религии и монархий. “Чтобы получить точное понятие об организации тайных обществ и понять их влияние, — пишут Беркастоль и М. Барон Хенрион, — их необходимо разделить на два класса имеющих различный характер. Один класс тайных обществ существующих уже много времени, заключал в себе, под покровом франк-масонства, различные общественные группировки, которые занимались, более или менее, критикой религии, морали и политики, атаковали общественные взгляды; другой — под именем “карбонариев” — тайные организации уже вооруженные, готовые по первому знаку выступить против государственной власти. Первый разряд тайных обществ (масоны) производил революцию в области духа; второй разряд (карбонарии) был предназначен разрушать существующий порядок вещей с помощью насилия. На собраниях тайных обществ первого разряда сидели апостолы философии, пророчествуя и предвещая возрождение порабощенных народов. На собраниях второго разряда действовали заговорщики и наемные убийцы... Эти два класса тайных обществ, система тайных обществ не была вполне закончена: общества, занимавшиеся критикой религии и существующего порядка, — были революцией в теории, но им недоставало средств для ведения революционной работы. С другой стороны, если бы существовали только общества, предназначенные для революционной борьбы, члены которых набирались из образованных классов, чьи убеждения уже обработаны в объединениях философского характера, то члены этих обществ ускользали бы от влияния революционных идей. Но благодаря комбинированию двух типов тайных обществ, было достигнуто совершенство в искусстве составлять заговоры. Так что, хотя эти общества казались разделенными и имеющими каждое из них свое устройство, управление и свои частные собрания, они управлялись той же самой властью, которая скрывалась за спиной второстепенных правителей в глубокой темноте” (т. VII, стр. 318).

Орден Р. И., как и масонство, занимался одновременно с “легальной”, открытой борьбой против религии и самодержавия также и тайной революционной деятельностью.

Принцип: “цель оправдывает средства”, столь ярко нашедший свое воплощение в революционной деятельности интеллигенции, а позже в деятельности большевизма — есть чисто масонский принцип. Во имя победы масонства, каждый масон имеет право поступать как ему угодно, совершенно не считаясь с обычной моралью.

В приведенном масоном Рагон тексте клятвы “Рыцаря Кадоша”, например, говорится: “Вы клянетесь и обещаете делать, говорить и писать во всякое время и на всяком месте, во всякий раз то, что вам будет предписано приказами законной власти, каковой власти вы клянетесь повиноваться, хотя она вам до сей поры и неизвестна и может оставаться неизвестною еще долгое время”. (См. Рагон. Ортодоксальное масонство).

Философ, масон Дидро, утверждал: “Ложь так мало достойна порицаниям, как таковая, и по существу она стала бы добродетелью, если бы она могла быть полезна” (Дидро. “Социальная система”, ч. I, гл. 2).

Масон Лермит в докладе, прочитанном на масонском конвенте 1912 года, заявляет: “Двуличность есть необходимый моральный элемент. Без нее социальная жизнь невозможна” (см. журнал французских масонов “Акация”, сентябрь 1912 г., стр. 589). Масон Рейналь говорит: “быть добродетельным, это значит быть полезным; быть порочным, это значит быть вредным — вот вся мораль”. <13>

Моральные установки большинства политических течений интеллигенции всегда, с начала возникновения Ордена и вплоть до возникновения большевизма, исходили из приведенных выше масонских принципов. Для членов Ордена политические цели их секты — всегда выше велений совести.

Принципа, что в борьбе с Самодержавием — “Позволено все”, придерживалось большинство главарей Ордена, задолго до Ленина.

Добролюбов, так же, как Герцен, Белинский, Бакунин считает, что во имя уничтожения царской власти “Все позволено”. Он также следует завету иллюмината Вейсгаупта: “Издевайтесь, издевайтесь, Вам ничего не остается делать”. Вот что он пишет накануне освобождения крестьян в 1860 году члену Ордена Славутинскому: “Вы напрасно думаете, что я не понял вашей мысли, я ее именно понял так, как вы объясняете, и именно с этой точки смотрел на все обозрение. А в обозрении вышло вот что: везде говорится о реформах и улучшениях, заводимых или производимых правительством, нигде не говорится... о мерзостях по этой части. А во вступлении говорится о пробуждении и пр. общества: значит правительство идет в уровень с общественным сознанием. Выходит к читателям воззвание в таком виде: “Вы хотите нового, лучшего. Вы серьезно вникаете в неудобства старого порядка; Ваши стремления удовлетворяются. Правительство заботится об улучшении и переменах по всем частям. А затем, если остаются еще мерзости, то нельзя же все переделать вдруг, нельзя, чтобы все было хорошо в переходное время. Значит “спите” — совсем противное тому, что бы хотели. Вот почему я не только вступление выкинул, но даже из середины выбросил три-четыре фразы о светлых надеждах и преобразовательной деятельности правительства”.

Добролюбов, как и многие до него и после него, во сне и наяву мечтал о скорейшей гибели России и писал:

Ликуй же смерть страны унылой

Все в ней отжившее рази
И знамя жизни над могилой
Над грудой трупов водрузи!

Памятуя наказ Вейсгаупта, Добролюбов дает следующую аморальную установку Славутинскому: “Нам следует группировать факты русской жизни... Надо колоть глаза всякими мерзостями, преследовать, мучить, не давать отдыху, — для того, чтобы противно стало читателю все царство грязи, чтобы он, задетый за живое, вскочил и с азартом вымолвил: “Да что же, дескать, это за каторга: лучше пропадай моя душонка, а жить в этом омуте я не хочу больше”.

Завет Добролюбова был принят к исполнению большинством членов Ордена. С сладострастной любовью Щедрины в литературе, Добролюбовы в критике, Перовы в живописи, Стасовы в области музыкальной критики, Соловьевы, Ключевские в истории, так группировали факты, все отрицательные черты русского прошлого и настоящего, — чтобы изобразить их в самом отрицательном свете.

XVII

Про революционное движение в 60-х годах Достоевский писал в “Дневнике Писателя” за 1873 год: “Что до движения, то это было тяжелое, болезненное, но роковое своею историческою последовательностью движение, которое будет иметь свою серьезную страницу в петербургском периоде нашей истории”.

Руководителем этого рокового движения был Н. Г. Чернышевский, ставший в 50-х годах руководителем Ордена Р. И. вместо А. Герцена, умершего Белинского и находившегося в заключении Бакунина. Интеллигентские круги всегда распространяли слухи, что прекраснодушный идеалист Чернышевский был осужден правительством совершенно безвинно, как ранее безвинно были осуждены петрашевцы. На самом деле Чернышевский был такой же фанатик-революционер, как и Белинский, как и Бакунин, считавший, что во имя сокрушения царской власти “Все позволено”. “Вы сделали, что могли, — писал он А. Герцену в письме, опубликованном последним в № 64 “Колокола”, — чтобы содействовать мирному разрешению дела, перемените же тон, и пусть ваш “Колокол” благовестит не к молебну, а звонит набат. К топору зовите Русь”.

В своей революционной деятельности Чернышевский исходил из того, что в борьбе с царями “Все позволено”. Вот штрих, хорошо характеризующий моральный уровень этого “святого” от топора. Найдя однажды утром у дверей своей квартиры прокламацию “К молодому поколению”, Достоевский решил поехать к Чернышевскому. На квартире у последнего произошел следующий разговор:

“— Николай Гаврилович, что это такое? — вынул я прокламацию.

Он взял ее, как совсем незнакомую ему вещь, и прочел. Было всего строк десять.

— Ну, что же? — спросил он с легкой улыбкой.

— Неужели они так глупы и смешны? Неужели нельзя остановить их и прекратить эту мерзость? Он чрезвычайно веско и внушительно отвечал: — Неужели вы предполагаете, что я солидарен с ними и думаете, что я мог участвовать в составлении этой бумажки?

Достоевский просит Чернышевского осудить прокламацию и этим воздействовать на революционные круги. “Ваше слово для них веско, — сказал Достоевский, — и уж, конечно, они боятся вашего мнения”.

— Я никого из них не знаю, — сказал Чернышевский”.

Чернышевский лгал Достоевскому. Прокламация была написана его другом Шелгуновым и напечатана Герценом. “Если для осуществления наших стремлений, — писал Шелгунов, — для раздела земли между народом — пришлось бы вырезать сто тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого. И это вовсе не так ужасно”. “Нам нужен не император, помазанный маслом в Успенском соборе, а выборный старшина, получающий за свою службу жалованье”.

В 1905 году, когда невыгодно было расшифровывать связи руководителей революционных тайных обществ 60-х годов с масонством, деятель тайного общества “Земля и Воля” (1864-68 г. г.) А. Ф. Пантелеев, писал в своих воспоминаниях: “В конце беседы господин в пенсне (А. Слепцов) вошел в некоторые конспиративные детали и между прочим сообщил рецепт химических чернил для переписки: “Его дал Маццини”. Если ссылкой на знаменитого заговорщика, он хотел в финале усугубить эффект, то сильно ошибся”.

Читатели дореволюционного издания воспоминаний Пантелеева оставались в убеждении, что Слепцов говорил о своих связях с знаменитым масоном своего времени без всяких оснований. Но в новом издании воспоминаний Пантелеева, выпущенных в 1958 году Гослитиздатом, указанное выше место в воспоминаниях Пантелеева сопровождается следующими примечаниями: “Ссылка на Маццини отнюдь не была пропагандистским ходом Слепцова. Связь с ним действительно поддерживалась как непосредственно Слепцовым, так и через Огарева. Маццини же принадлежит идея “пятерок”. (Герцен, т, XVI, 77; “Звенья”, вып. 1933, 534 и “Литературное Наследство”, № 62, 552). “Формы и степень связи Лондона и Петербургского Центра “Земли и Воли” до сих пор окончательно не определены, но несомненно были очень значительны” (см. стр. 748).

Чернышевский, изображаемый невинным агнцем, стоял во главе центрального комитета “Земли и Воли”. “В настоящее время, — пишет в комментариях к воспоминаниям А. Пантелеева С. А. Рейснер, — можно считать установленным, что Чернышевский принимал руководящее, хотя и строго законспирированное, участие в оформлении петербургского подполья в революционной организации”. Герцен в письме к Н. И. Утину 13 дек. 1864 г., писал про арест Чернышевского:

“На одной сильной личности держалось движение, а сослали — где продолжение” (“Литературное наследство”, № 61,275).

“Земля и Воля” подготавливало восстание. В Общество было вовлечено около 1.000 человек. Особенно интенсивно шла вербовка военных. Н. А. Энгельгарт пишет в “Давние эпизоды”, что Н. Утин и Пантелеев предлагали его отцу портфель военного министра. Премьером правительства назывался Чернышевский. (“Исторический вестник”, 1910, № 2, 550).

В разгар студенческих волнений сотрудник “Современника”, руководителем которого был Чернышевский, Елисеев и Антонович пытались вовлечь студентов в дело похищения Цесаревича. В заметке “К биографическим материалам о М. А. Антоновиче” Пантелеев пишет: “что сущность террористического замысла сотрудников “Современника” состояла в том, что они хотели с помощью студентов-революционеров осуществить “захват в Царском Селе наследника (Николая) и требование по телеграфу от царя, находившегося в Ливадии, немедленного обнародования конституции, иначе он должен проститься с сыном”. (Воспоминания, стр. 536).

Польское восстание 1863 года, как и первое восстание 1830 года, в значительной степени было подготовлено польскими масонскими ложами при активном участии мирового масонства. Центральный комитет по подготовке восстания находился в Лондоне, живущие заграницей поляки-эмигранты сосредоточиваются в трех центрах европейского масонства — Лондоне, Париже и Швейцарии. Лондонским Революционным Комитетом, во главе с гр. Замойским, руководят масоны Маццини, Саффи, де-Тур и Кошут. Общее руководство восстанием осуществлял тайный комитет в Польше “Ржонда Народова”, в состав которого входило много польских масонов. В состав. Лондонского Комитета входили и принимали активное участие в его работе и Герцен и Огарев.

Герцен, Огарев, Бакунин и польские масоны, чтобы затруднить русскому правительству борьбу с польскими восстаниями, решают вызвать смуту и беспорядки в России. С этой целью в Россию направляются специальные агитаторы. В программе восстания, составленной Л. Мерославским, найденной во время обыска у Гр. Замойского, говорится: “Пусть там распространяют казацкую гайдаматчину против попов, чиновников и бояр, уверяя мужиков, что они стараются удержать их в крепостной зависимости (крестьяне в момент польского восстания еще не были окончательно освобождены, а находились еще на положении временно-обязанных. Б. Б.). Должно иметь в полной готовности запас смут и излить его на пожар, зажженный уже во внутренности Москвы. Вся агитация малороссианизма пусть перенесется за Днепр; там обширное пугачевское поле нашей запоздавшей числом хмельничевщины. Вот в чем состоит вся наша панславистическая и коммунистическая школа. Вот весь польский герценизм. Пусть он издали помогает польскому освобождению, терзая современные внутренности царизма. Пусть себе заменяют вдоль и поперек анархией русский царизм”.

23 ноября 1862 года было заключено соглашение “Земли и Воли” с Падлевским, что пропагандисты последней усилят пропаганду среди расквартированных в Польше войск, будут агитировать за соединение русских войск с частями повстанцев. Пропаганда эта имела значительный успех. Руководителю комитета русских офицеров А. А. Потебне удалось вовлечь в члены “Земля и Воля” около 200 офицеров. Разговоры о том, что польские патриоты будут бороться не только за свободу Польши, но и за свободу русских были рассчитаны только на легковерных русских идеалистов, взвинченных масонской демагогией Герцена и польских эмиссаров. “Пусть обольщают себя девизом, — цинично пишет в плане восстания Мерославский, что этот радикализм послужит “для вашей и нашей свободы (слова из статьи Герцена). Перенесение его в пределы Польши будет считаться изменой отчизне и будет наказываться смертью, как государственная измена”.

Когда правительство разгромило и “польский” и “русский” герценизм, в основе которого было одно и то же масонское начало, то масон Наполеон III и британский премьер-министр Биконсфильд (урожденный еврей Дизраэли) потребовали созыва европейской конференции для обсуждения польского вопроса. Но Александр II приказал министру иностранных дел сообщить Англии и Франции, что они не имеют права вмешиваться во внутренние дела России.

XVIII

Если когда-то все пути вели в Рим, то в XIX столетии все пути ведут в Лондон — тогдашний центр мирового масонства. Сбежавший в 1861 году из Сибири в Америку Бакунин при первой возможности переезжает в Лондон. Бакунин вступает в организованный К. Марксом Интернационал. В прокламации “Начало революции”, Бакунин пишет: “Не признавая другой какой-либо деятельности, кроме дела истребления, мы соглашаемся, что формы, в которых должна проявляться эта деятельность могут быть чрезвычайно разнообразны. Яд, кинжал и т.п. Революция все равно освящает в этой борьбе”. Масонский дух бакунинских деклараций ясно виден в каждой фразе.

9 сентября 1867 года в Женеве состоялся Конгресс “Лиги мира и свободы”. Это было время, когда прогрессивные недоросли всего мира возлагали преувеличенные надежды на Первый Интернационал. На Конгрессе “Лиги мира и свободы” присутствовали две революционные знаменитости: Гарибальди и Бакунин, объявившие войну всему буржуазному миру. Посетил заседания Конгресса и бывший в то время в Женеве Достоевский.

Ф. М. Достоевский написал о полученных на Конгрессе впечатлениях два письма: одно Майкову, а другое Ивановой. Майкову Ф. Достоевский писал: “Писал ли я Вам о здешнем мирном конгрессе? Я в жизнь мою не видывал и не слыхивал подобной бестолковщины, но я не предполагал, чтоб люди были способны на такие глупости. Все было глупо — и то, как собрались, и то, как дело повели и то, как разрешили. Начали с предложения вотировать, что не нужно больших монархий и все поделать маленькие, потом, что не нужно веры. Это было четыре дня крику и ругательств. Подлинно мы у себя, читая и слушая рассказы, видим все превратно. Нет, посмотрели бы своими глазами, послушали бы своими ушами”.

Письмо Ивановой еще более яркое: “Я сюда попал прямо на конгресс мира, на который приезжал Гарибальди, — пишет Достоевский 29 сентября 1867 года. — Гарибальди скоро уехал, но что эти господа, которых я в первый раз видел не в книгах, а на яву, социалисты и революционеры, врали с трибуны, перед 5.000 слушателей, то невыразимо. Никакое описание не передаст этого. Комичность, слабость, бестолковщина, несогласие, противоречие себе — это вообразить нельзя. И эта-то дрянь волнует несчастный люд работников. Это грустно. Начали с того, что для достижения мира на земле нужно истребить христианскую веру, большие государства уничтожить и поделать маленькие, все капиталы прочь, чтобы все было по приказу и т.д. Все это без малейшего доказательства, все это заучено еще двадцать лет тому назад наизусть, да так и осталось. И главное — огонь и меч и после того как все истребится, тогда, по их мнению, и будет мир”.

Конгресс “Лиги мира и свободы” был смотром европейского революционного подполья перед подготовленным масонством разрушением монархии во Франции.

Выслушав произнесенную на конгрессе Бакуниным речь, Достоевский написал свою знаменитую характеристику “великого анархиста”: “Бакунин старый, гнилой мешок бредней, ему легко детей хоть в нужник нести”.

Бакунин звал молодежь проповедовать разрушение существующего политического” и социального строя. Анархическое учение Бакунина еще более заостряет Нечаев, открыто провозгласивший, что во имя всесокрушающей революции — “Все позволено”. Нечаев основал тайное общество “Народная расправа” и призывал убивать всех, кто в той или иной форме поддерживает существующий строй. Императору Александру Второму Нечаев обещал в своих прокламациях “казнь мучительную, торжественную, перед лицом всего освобожденного люда, на развалинах государства”.

В “Катехизисе революционера” (составленном, по мнению одних исследователей, Бакуниным для Нечаева, а, по мнению других, — самим Нечаевым) даются следующие советы:

“Необходимо, чтобы он (кандидат в революционеры. — Б. Б.) был атеистом... и был бы... врагом принципа всякой власти и чтобы он ненавидел все ее применения и последствия как в области интеллектуальной и моральной, так и в политической, экономической и социальной... Он должен, следовательно, ждать уничтожения церкви, постоянных армий, нейтрализованной власти, бюрократии, правительств, парламентов, университетов и государственных банков... Необходимо уничтожить, так называемый, принцип национальности, принцип двусмысленный, полный лицемерия... необходимо ненавидеть идеи величия и славы нации, годных лишь для монархии и олигархии, а в наше время и для крупной буржуазии, потому что эти идеи применяются ими для обманывания народов и для натравливания их один на другой для наилучшего их порабощения. Патриотизм должен отойти на задний план, ибо необходимо, чтобы революционеру были ближе к сердцу справедливость и свобода и, в случае, если его собственное отечество будет иметь несчастие от них отойти, он должен без колебаний выступить против него... Надо, чтобы он был социалистом и во всем следовал нашему катехизису революционера...

Согласно параграфу 3-му революционер “...презирает общественное мнение, он презирает и ненавидит во всех побуждениях и проявлениях общественную нравственность; нравственно для него все то, что способствует торжеству революции; безнравственно и преступно все, что мешает ей”. “...Товарищество, — читаем мы в “Катехизисе”, — всеми силами и средствами будет способствовать развитию тех бед и зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и понудить его к поголовному восстанию”.

Таковы “моральные” и тактические приемы, рекомендуемые русским карбонариям. Таковых же аморальных приемов придерживались и интеллигенты, работающие в области теории революции, и легального расшатывания русской монархии, при помощи критики русской действительности, при каждом удобном случае (в каждой статье, каждой книге, каждой рецензии на книгу национального содержания, на каждом уроке в школе, на каждой лекции в университете, в каждом разговоре).

Нечаев был одним из главных виновников студенческих волнений в Петербурге в 1869 году. Когда один из членов созданного Нечаевым кружка заговорщиков стал возражать против практикуемых Нечаевым аморальных методов работы, то Нечаев, желая связать всех заговорщиков “кровью”, настоял на его убийстве. Процесс нечаевцев послужил темой для “Бесов” Достоевского.

О том, что волнения студенческой молодежи и усиление роста революционного движения в 60-70-х годах имеют в основе своей не русское происхождение, ясно понимал Достоевский, писавший в письме к обратившимся к нему за разъяснением московским студентам, что русская молодежь “теперь несомненно попала в руки какой-то совершенно внешней политической руководящей партии, которой до молодежи уж ровно никакого нет дела и которая употребляет ее как материал и Панургово стадо, для своих внешних и особенных целей”.

XIX

“Не будем делать никаких иллюзий, — говорил Наполеон III, сначала возведенный братьями-масонами в императоры Франции, а по миновании надобности низложенный ими, — мир управляется тайными обществами”. “Государственные мужи нашего времени, — сказал премьер-министр королевы Виктории лорд Биконсфильд (Дизраэли) 20 сентября 1876 г., — имеют дело не только с правителями, императорами, королями и министрами, но также и с тайными обществами: с этим элементом приходится считаться. Эти общества могут свести на нет всякое политическое соглашение. У них везде есть агенты, беззастенчивые подстрекатели убийств; там, где нужно, всегда могут они устроить кровавую баню”.

Парижская коммуна — дело рук масонов и связанных с ними революционных организаций. “Но нигде, — пишет Фара в своем исследовании “Масонство и его деятельность”,— оно не выступает так ярко в своей обычной антихристианской и революционной работе, как во время Парижской Коммуны 1871 года. Я не буду останавливаться на работе масонства по подготовке свержения Второй Империи, на его первенствующей роли во Франко-Прусской войне, на деятельности маршала Базена, этой игрушки в руках Великого Востока, на неудачных маршах Мак-Магона, в коих такую значительную роль сыграл племянник бывшего гроссмейстера ордена лейтенант-полковника Маньян, и укажу лишь на открытые выступления масонства после крушения Второй Империи и провозглашения коммуны”. “Ни один государственный строй никогда не был таким таинственным, как Третья республика, — пишет Жак Бидеген, одно время бывший секретарем ордена Великий Восток Франции. — Учреждения, служащие ей фасадом, суть лишь лживые декорации, за которыми происходят вещи, неизвестные толпе”. <14> В 1872 году в одном салоне в Стокгольме зашла однажды речь о причинах поражения французов. “Я не хотел первый подымать этого щекотливого вопроса, — сказал присутствовавший здесь русский посланник Николай Карлович Гире, — но раз об этом заговорили, то я не могу не отметить ту роль, которую играло в этой войне масонство”. “Я в то время был посланником в Берне (в Швейцарии); в этом городе находилось превосходно организованное агентство, собиравшее все сведения относительно французских войск, их расположения, передвижений, боевых запасов, провианта и проч. Эти сведения исходили из французских масонских лож, которые в свою очередь получали их от французских офицеров-масонов и передавались с необычайной быстротою шифрованными депешами прусско-масонскому агентству в Берне. Я тогда основательно изучил эту колоссальную организацию и представил подробный отчет о ней своему правительству...” “Как оказывается, Франция была заранее осуждена верховным международным масонством, и никакая военная организация, никакая стратегия, никакая храбрость ее войска не могла спасти ее от поражения. Это была война слепых против зрячих...” Вот что сорок лет назад говорил русский дипломат и о чем предупреждал он свое правительство. (А. Селянинов. Тайная сила масонства, 257).

В первой же прокламации Коммуны говорится: “Мы атеисты потому, что человек не станет свободным, доколе он не изгонит Бога из своего разума... В коммуне нет места священнику, всякая религиозная организация или религиозное проявление должны быть запрещены. Расстреливаются и арестовываются как заложники главным образом лица духовного звания, среди которых парижский епископ Дарбуа, за ним следуют видные священники Сеньере, Микель, Ольмер, Оливье и др., смело можно сказать, что в течение 73 дней Коммуны не было ни одного, прошедшего без ареста или убийства священников. Одновременно с этим закрываются храмы, срываются кресты — например 31 марта крест на Пантеоне заменяется красным флагом, при неистовых криках толпы и при пушечной стрельбе — и грабеж церковных ценностей становится “вполне узаконенным действием”.

В официальном журнале Коммуны 27 мая сообщается о торжественном приеме в городской ратуше депутации масонов. “Все сердца бьются в унисон”, — сказано в отчете о приеме масонов. Член Коммуны масон Тирифок утверждал, что “масонство понимает Коммуну, как базу всех социальных реформ”. Член Коммуны и член масонской ложи № 133 Лефрансе заявил, что он “давно увидел, что цели Коммуны те же, что и цели масонства”. Член Коммуны Алике сказал: “Парижская Коммуна на практике и в новой форме проводит то, что масонство издавна провозглашало”. Торжество закончилось заявлением одного из масонов, что “Коммуна есть новый храм Соломона” и что цели Коммуны и масонства одинаковы”.

В газете, издававшей Коммуной, 24 мая было помещено следующее воззвание: “К масонам всех ритуалов и всех степеней! Коммуна — защитник наших священных принципов, призывает вас к себе. Вы ее услышали и наши почтенные знамена были разорваны пулями и сломаны снарядами наших врагов. Вы геройски ответили на наш призыв, так продолжайте же при поддержке всех лож.

Воспитание, которое мы получили в наших почтенных ложах, продиктует, всем и каждому, тот священный долг, который мы обязаны выполнить. Счастливы те, которые восторжествуют, слава тем, кто погиб в этой священной борьбе. К оружию! Все для республики! Все для Коммуны!”

Интеллигенты отлично знали о кровавых буйствах революционной черни во время Парижской Коммуны, но тем не менее курили ей фимиам на каждом шагу. Так, “народолюбец” Некрасов не постеснялся написать в честь погибших “героев” Коммуны стихотворение: “Смолкли честные, доблестно павшие...”

XX

После уничтожения монархии во Франции следующей своей целью масонство ставит — свержение монархии в России. После поражения Парижской Коммуны К. Маркс уверенно утверждал, что следующая крупная революция произойдет в России. “Россия, писал он в 1877 году Энгельсу... давно уже стоит на пороге больших переворотов”. Приветствуя митинг славянских революционеров в 1881 году, Маркс уверял: “...в конце концов должно будет неизбежно привести, хотя бы и после длительной и жестокой борьбы, к созданию Российской Коммуны”.

После разгрома Парижской Коммуны, масоны, и их идейная агентура, продолжают работать во всех странах по пропаганде масонских идей: атеистической культуры, социализма, всеобщего равенства и бесконечного прогресса. В России, роль идейных агентов масонства выполняют различные группировки членов Ордена и члены Ордена, живущие в эмиграции.

Парижская Коммуна — идейное и революционное детище масонства — оказало огромное влияние на направление революционной деятельности членов Ордена Р. И. Интеллигенты-революционеры начинают мечтать об организации Русской Коммуны. “С Парижской Коммуной, — свидетельствует в “Подпольной России” Степняк-Кравчинский, — грозный взрыв потряс цивилизованный мир, русский социализм вступил в воинственный фазис своего развития, перейдя из кабинетом и частных собраний в деревни и мастерские”.

В книге Л. Дейча “Роль евреев в русском революционном движении” читаем: “Пребывание Гольденберга с товарищами в петрозаводской тюрьме совпало с Парижской Коммуной 1871 г., которая, как известно, наряду с первым Интернационалом, имела огромное влияние на развитие нашего революционного движения. В Петербурге и в других университетских городах стали возникать более или менее значительные тайные организации, задававшиеся целью распространять социалистические взгляды среди учащейся молодежи, а также между трудящимися слоями населения” (82).

Возникает тип “русского коммунара” изображенный Достоевским в лице Версилова в романе “Подросток”. “Это дворянин древнейшего рода, — пишет Достоевский, —и в то же время парижский коммунар. Он истинный поэт и любит Россию, но зато и отрицает ее вполне. Он без всякой религии, но готов почти умереть за что-то неопределенное, чего и назвать не умеет, но во что-то страстно верует, по примеру множества русских европейских цивилизаторов петербургского периода русской истории”.

Семидесятники, как и шестидесятники, поддерживают связи с Интернационалами Маркса и Бакунина Эмигрировавший Лавров вступает в члены Интернационала К. Маркса. Видные члены “Народной Воли”, убившей Александра II, расценивают К. Маркса, как выдающегося представителя революционной идеологии. В пропагандной брошюре “Мудрица Наумовна” народоволец Степняк-Кравчинский писал: “Но которая же из книжек была мой Мудрицей Наумовной?” И отвечает: “Имя этому человеку — Карл Маркс, а называется эта книжка “Капитал”. Степняк-Кравчинский, Н. Морозов, Л. Гартман лично встречались с Марксом. Один из выпусков революционной библиотечки “Народной Воли” был посвящен “Коммунистическому манифесту”.

“Увлекались” учением Маркса и члены Ордена, не принимавшие участия в революционной работе, а работавшие в области легального расшатывания идейных основ самодержавия. В статье “Встречи с Марксом” проф. Московского университета М. Ковалевский признается, что он в течение двух лет еженедельно посещал Маркса. Маркс специально изучил русский язык и следил за русской революционной литературой. Он наградил Чернышевского званием “великого ученого”, писал поощрительные письма в редакции русских прогрессивных журналов травивших все русское. Прочитав письмо Маркса, написанное им редакции “Отечественных записок” в ноябре 1877 г., Г. Успенский пришел в телячий восторг. “Как это письмо меня тронуло, — пишет он. — Ведь это Маркс. Не Лев Толстой, не Вышеградский, не Катков”.

Элло, французский исследователь взаимоотношений масонства с первым Интернационалом, пишет, что после раскола Интернационала в 1873 году, когда он разделился на “социал-коллективистов” и “социал-анархистов”, руководимых Марксом и Бакуниным, оба эти сообщества, подобно первому Интернационалу, от которого они ведут свое происхождение и свой дух, получали (и продолжают получать) внушения от масонских лож. Тайные общества управляли анархистским движением, как и всеми прочими отраслями коллективизма”. (43). “Сильно ошибаются те, — пишет Клодио Жанне в “Франк-масонстве” (стр. 641), — кто думает, что разделения тайных обществ или социалистов ослабляет их: они всегда соединяются, когда нужно будет совместное выступление (как это было, например, в 1917 году. — Б. Б.). Таким образом, какая бы ни существовала рознь между последователями Маркса и Бакунина, или между различными революционными группами, — все они одинаково горячо сочувствуют убийству Императора Александра II, как сочувствовали покушению Гартмана”. Обоими видами социализма: “социализма коллективного” и “социализма социалистического” управляют масоны.

Вождь мирового анархизма Кропоткин считал, что революционному движению выгодно иметь связь с масонством. Кропоткин сказал однажды большевику Бонч-Бруевичу: “...революционное движение много потеряет от того, если так или иначе не будет связано с масонством, имеющим свои нити в России в самых разнообразных сферах”. Кропоткин, как и Герцен, многие годы жил в Лондоне. Есть веские основания предполагать, что Кропоткин и Бакунин, так же как Герцен и Огарев, в той или иной форме были связаны с мировым масонством и с русскими масонами и тайными ложами продолжавшими существовать в России.

“Статуты анархистского сообщества, — сообщает Элло, — были захвачены у одного из членов и опубликованы в марте 1880 года в берлинском “Рейхсботе”, в венском “Фатерланд” и парижском “Универс”.

Сообщество это имело три степени: I) “Международные братья”, 2) “Национальные братья” и 3) “Братья полутайной организации международной демократии”. Поступление в тайные группы сопровождалось различными церемониями схожими с масонскими” (стр. 53, 60). “Вот та огромная организация, которая со второй половины XIX века стала обслуживать масонские интересы, так как само масонство стало уже подозрительным для многих правительств. Ей было предписано волновать христианские страны, начиная с Франции и России” (стр. 61).

Все бежавшие за границу русские революционеры и террористы находят мощных защитников в лице масонства. Самое безопасное место для русских революционеров — центр мирового масонства — Лондон.

Когда Гартман, после неудачного покушения на Александра II, скрылся заграницу, то выяснилось, что он находится под покровительством какой-то могущественной тайной международной организации. “Обнаружилось это, — указывает автор книги “Франк-масонство и рабочий” Элло, — когда русское правительство обратилось к французскому с требованием выдачи Гартмана, скрывавшегося в Париже под именем Мейера. Едва Гартман, по просьбе русского посла, был арестован, как французские радикалы подняли невообразимый шум. Депутат-масон Энгельгарт взял на себя его защиту, доказывая, что Мейер и Гартман суть разные лица. Русский посол, князь Орлов, стал получать угрожающие письма. Наконец, левые депутаты готовились внести запрос и устроить падение министерства. Последнее испугалось и, не дожидаясь прибытия обещанных Орловым документов, могущих установить личность Гартмана-Мейера, поспешно согласилось с заключениями брата Энгельгарта и помогло Гартману бежать в Англию... В Лондоне Гартман торжественно “был принят в масонскую ложу “филадельфов” (Элло. “Франк-масонство и рабочий”, стр. 6).

Масоны Пиа (француз) и Гарибальди (итальянец) обменялись, по случаю требования выдачи Гартмана, следующими многозначительными письмами: “Мой старый друг, — писал Пиа из Лондона 1-го марта 1880 года, — последнее покушение на всероссийского деспота подтверждает Вашу легендарную фразу: “Интернационал есть солнце будущего”. Все от первого монарха, до последнего президента республики, должны исчезнуть волей или неволей. Теперь Вам нужно присоединить Ваш голос против выдачи НАШЕГО храброго Гартмана. Французская территория должна быть неприкосновенна для изгнанников, которые, подобно Вам, стремятся силою оружия установить мировую демократическую и социалистическую республику.

Жму Вашу руку.

Ваш искренний друг Феликс Пиа”.

Гарибальди ответил Пиа еще более многозначительным письмом:

“Дорогой друг, — писал он, — благодарю Вас, популярного героя парижских баррикад, за ласковое письмо... Гартман, храбрый молодой человек, и все честные люди должны относиться к нему с уважением и благодарностью. Я твердо убежден, что министр Фрейсине и президент Греви не замарают своего имени честных республиканцев выдачей политического беглеца; такой бы поступок был бы достоин версальских гиен. Политическое убийство есть секрет благополучного осуществления революции. Монархи называют друзей народа убийцами... Отеро и Гартман суть провозвестники правительства будущего — социалистической республики. Истинные убийцы это — прелаты, которые с помощью лжи убивают совесть людей. Не товарищам Гартмана место в Сибири, а христианскому духовенству.

Жму Вашу руку, преданный Вам Гарибальди”.

Когда в августе 1881 года Гартман прибыл в Нью-Йорк, на международной конференции анархистов его приветствовали восторженной овацией.

XXI

Семидесятники тоже исповедуют, что во имя революции “Все позволено”.

В “Нашей программе” (1878 г.) Лавров отрицает, что ложь может быть средством распространения истины. “Люди, утверждающие, что цель оправдывает средства, должны бы всегда сознавать: кроме тех средств, которые подрывают самую цель” (Соч. т. II, 26). Это “официальная” установка. Установки же, даваемые устно участникам революционных обществ, не совпадали с “официальной”. “Но припоминаю, — пишет в своих воспоминаниях один из основателей первого тайного общества “Земля и Воля” Л. Пантелеев, что раз в прямой связи с разговорами о наших внутренних делах я высказал Петру Лавровичу (Лаврову. — Б. Б.) свое недоумение и сожаление, что сами по себе пустые университетские истории со стороны намерению разжигаются, и в результате получаются десятки и даже больше выброшенных недоучек, ни к какой серьезной работе не подготовленных”. “Что делать, — отвечал Петр Лаврович, — революционная партия так численно слаба, что для увеличения своих рядов она должна пользоваться всяким подходящим случаем, который ей представляется”. Скажите, чем это отличается от масонской установки формулированной масоном-философом Дидро: “Ложь так мало достойна порицания, как таковая, и по существу, она стала бы добродетелью, если бы могла быть полезна”.

В “Истории моего современника” Короленко описывает следующий, весьма характерный для революционных кругов 70-х гг., эпизод. На большой сходке в частной беседе обсуждались нравственные вопросы в связи с растущим революционным настроением. Поставили вопрос: может ли цель оправдывать средства?.. Между прочим, в тот же раз кто-то поставил вопрос конкретно: предстоит, скажем, украсть “для дела”. Можно это или нельзя?” После обсуждения вопроса “Один за другим, одни легко, другие с некоторым усилием отвечали:

— Взял бы...

— Взял бы...

— Взял бы...

Когда очередь дошла до Гортынского, румянец на его щеках загорелся сильнее. Он подумал еще и сказал:

— Да, вижу: надо бы взять... Но лично про себя скажу: не мог бы. Рука бы не поднялась”.

К несчастью России и в семидесятые годы, и раньше и позже, в силу аморальной деятельности Ордена Р. И. Гортынских было мало.

Клевета и провокация всегда были излюбленным методом членов Ордена. Майор Павленков, в изданной им книге ученого астрофизика аббата Секки “Единство физических сил” выбросил все места, в которых аббат говорил о непосредственном влиянии Бога на основные свойства материи. Когда Короленко спросил о причине искажения книги, Павленко, усмехнувшись, ответил:

— Еще бы! Стану я распространять иезуитскую софистику!

А вот масонскую софистику Павленков, как и все члены Ордена, распространял, не считаясь ни с чем.

Примеров подобного безнравственного поведения членов Ордена можно привести тысячи.

Орден Р. И. победил русское правительство с помощью своей аморальности. Белинский писал, что “мошенники тем сильны, что они с честными людьми поступают, как с мошенниками, а честные люди с мошенниками, как с честными людьми”. Русские интеллигенты и были такими мошенниками. Русское правительство поступало с ними, как с заблудившимися морально, но с еще могущими исправиться нравственно людьми, а члены Ордена поступали с правительством, как мошенники. Вот почему сам бывший революционер Ф. Достоевский, хорошо знавший психологию революционеров, сказал в “Бесах”: “Русская революция сделана мошенниками”.

“Моральные директивы” Ленина: “С нашей точки зрения нравственно и морально все то, что помогает победе нашего дела и, наоборот, все, что мешает этой победе, — все это мы расцениваем, как противное нашей коммунистической морали”, ничем не противоречат подобным же “моральным директивам” Чернышевского, Нечаева, Добролюбова, Ткачева, главарей партии эсеров Гоца, Савинкова, Зензинова, Керенского, вождя кадетов П. Милюкова и вождя “октябристов” А. Гучкова. Точно так же, как Ленин, Сталин и Лавров, задолго до большевизма действовали и народовольцы и эсеры, и кадеты, и октябристы, черпавшие свою революционную мораль и тактику из “Катехизиса революционера”, в основу которого положена масонская мораль.

Утилитарная, масонская по существу, мораль членов Ордена, напоминала циничную поговорку: “А хоть бы и пес, лишь бы яйца нам нес”.

Подобная “моральная установка” пронизывает всю историю Ордена, от Нечаевцев до большевиков. Цель этой “морали” было освобождение членов революционных группировок от всякой морали создание нового типа человека — вернее “нечеловека” — для которого было бы все позволено. И такую породу Ордену удалось создать в лице Нечаевых, Каракозовых, Савинковых, Керенских, Лениных и Сталиных, для которых “преступления нет, потому что они ни через что не преступают. Они свободны от той инфернальной свободы, которая есть свобода во зле. Страшная свобода. Это даже не сатанинская свобода, это внечеловеческая свобода, это — “нет человека”. Нет человека, а есть кто-то другой, во всем отличный от того, кого мы до сих пор называли “человек”, есть какое-то особое существо, иначе воспринимающее жизнь и иначе понимающее смерть”.

XXII

Не исчезают после официального масонства и различные мистические учения, насаждавшиеся русскими масонами в пору легального существования масонства. “Княжны Шаховские, — пишет Тютчева в своем дневнике “При дворе двух Императоров”, — все принадлежат к учению Свенденберга и горячие приверженцы той фантастической религии, которую сами себе создали”.

Княжны Шаховские не были отнюдь единственными поклонницами учения Свенденберга. Были и другие поклонники и поклонницы учения Свенденберга и других мистиков. Широкое развитие в царствование Александра II в высших кругах общества получил спиритизм. Придворные круги, связанные в прошлом с масонством и учениями европейских мистиков, организовали устройство сеансов известного спирита Юма в царском дворце.

“Между тем Юм, — сообщает Тютчева, — и его духи имели такой огромный успех, что сеанс был повторяем на другой день у великого князя Константина в Стрельне; кроме того, состоялось еще много сеансов, которыми страстно увлекся Государь”. Увлечение спиритизмом у Александра II прошло быстро у “высших же кругов” увлечение спиритизмом осталось вплоть до Февральского переворота, то стихая, то усиливаясь. “С точки зрения Православия, — пишет Тютчева, — я считаю, что черт при этом ничего не теряет по существу, делая все-таки вид, что интересуется религиозными вопросами. Факты слишком очевидны, чтобы можно было их оспаривать, и так как я верю в дьявола, я говорю, что этот дьявол хочет овладеть доверчивыми людьми, устраивая для них по своему образцу мир невидимый и мистический, грубо материализованный, в который можно проникнуть не очищенными душами, а посредством разного рода манипуляций, магнетических флюидов и лжи...”

Тютчева верно характеризует сущность спиритизма, указывая, что “черт при этом ничего не теряет по существу, делая все-таки вид, что интересуется религиозными вопросами”. Видный масон Освальд Вирт в своем докладе “Посвящение в спиритуализм” говорил, что связь “масонства с Люцифером, главой восставших ангелов вполне приемлема”. По мнению Вирта, Люцифер восстал против Бога из-за “вопиющих несправедливостей божественной администрации. В сущности ангел Света (Люцифер) представляет собой дух свободы. В этом смысле масонство вполне приемлет люциферианство”. <15>

Спиритизм, как социализм и марксизм, все, разными методами делают одно и то же дело — разрушают религию и религиозную мораль. В своем докладе о масонской морали масон Лермент говорил: “Таким образом я попытался разрушить или расшатать ваши моральные принципы. Это роль сатанинская и христиане не так ошибаются, обвиняя философов и особенно нас (т. е. масонов) в сатанизме”. <16>

Достоевский в “Дневнике Писателя” неоднократно пишет о распространении спиритизма. Менделеев, участвовавший в комиссии по расследованию действий медиумов, написал книгу против спиритизма. Достоевский выступает против лиц, считавших необходимым бороться против распространения спиритизма одними административными мерами, доказывая, что одни административные меры не смогут искоренить спиритизм. Бюрократическими методами и административными взысканиями спиритизм не побороть, как не удалось искоренить ими революционное движение. “Обособление” ли спириты? — спрашивает Достоевский и отвечает: — Я, думаю, что да. Наш возникающий спиритизм, по-моему, грозит в будущем чрезвычайно опасным и скверным “обособлением”. “Обособление” есть ведь разъединение; я в этом смысле и говорю, что в нашем молодом спиритизме заметны сильные элементы к восполнению и без того уже все сильнее и прогрессивнее идущего разъединения русских людей. Ужасно мне нелепо и досадно читать иногда, у некоторых мыслителей наших, о том, что наше общество спит, дремлет, лениво и равнодушно; напротив, никогда не замечалось столько беспокойства, столько метания в разные стороны и столько искания чего-нибудь такого, на что бы можно было нравственно опереться, как теперь. Каждая самая беспутная даже идейка, если только в ней предчувствуется хоть малейшая надежда что-нибудь разрешить, может надеяться на несомненный успех. Успех же всегда ограничивается “обособлением” какой-нибудь новой кучки. Вот так и с спиритизмом”.

В царствование Александра II масонство пускает в обиход новое орудие по разложению существующих религий — теософию. Теософия “уравнивает” все религии, то есть снижает все высшие религии до низших. Основной девиз теософов — “Нет религии выше Истины”. Иисуса Христа теософы считают учеником “великих посвященных”, научившегося “мудрости” у оккультистов Востока.

Создателями Теософии были английский масон Генри С. Олкотт и русская Е. П. Блаватская, основавшие в 1875 году Теософское общество. Теософия имела большой успех среди отходивших от религии людей. Отделения Теософского общества с 1883 года до 1892 года были созданы во множестве стран Европы, Америки, Азии, Австралии и Африки. Работой всех теософских обществ руководила Е. П. Блаватская, бывшая покорным, слепым орудием масонства. Между 1887 и 1892 г.г. последовательницей Блаватской — А. Каменской были созданы отделения Теософического общества в России: в Петербурге, Киеве, Москве и других городах. Отделения Теософского общества в России были источниками распространения масонских идей о равенстве всех религий, восхвалении Кабалы, как источника высшей мудрости и т.д.

Цель теософии та же что и у масонства, — оторвать всех колеблющихся и потерявших веру в традиционные религии, заставить их уверовать в нового Мессию индуса Кришнамурти, который будто бы является воплощением Христа в наши дни. Кришнамурти, глава Ордена Звезды Востока, является, по утверждению теософов, “Христом от теософии”, “грядущим спасителем мира”. Истинная, тайная цель теософии ясно видна из следующего ответа Е. Блаватской г. Генненфельду, написанному ею 25 марта 1884 года: “Вы спрашиваете, верим ли мы, теософы, в Христа. В Христа безличного — да. Кришна или Айа — тот же Христос.... но не в Иисуса Назаретского”.

Переселившись в Лондон, Е. Блаватская стала издавать теософический журнал под характерным названием... “Люцифер”.

XXIII

Исповедуя доктрины масонского происхождения, находясь в деятельном общении с созданным масонством политическими организациями, пользуясь различными видами помощи со стороны масонства, исполняя фактически подлую роль идейного лакея мирового масонства, интеллигенция всегда замалчивала подлинную роль масонства по организации революций, всегда отрицала, что масонство является таким же идейным лакеем еврейства, каковым Орден Р. И. является и по отношению к масонству и по отношению к еврейству. Все попытки разоблачить истинную роль масонства расценивались интеллигенцией как лживые вымыслы взбесившихся реакционеров. И в конце концов в широких кругах бюрократии и образованного общества утвердилось недоверчивое отношение к обвинению масонства в том, что оно ведет планомерную работу по разрушению христианских государств в интересах еврейства, которое является создателем и руководителем масонства.

Попытки немногих дальновидных людей, понимавших какою опасностью грозит России деятельность духовного потомка русского вольтерьянства и масонства. — Ордена Р. И., главари которого работали в тесном контакте с мировым масонством и еврейством, обратить внимание царей на эту опасность — не достигали цели. Подаваемые ими докладные записки о использовании масонством интеллигенции обычно застревали в недрах министерств и до царей не доходили. Министры самовольно решали, что подобные записки показывать царю не стоит из-за их “тенденциозности” и “пессимизма”. Так, после организованного в феврале 1917 года масонской пятеркой военного переворота в архиве Департамента полиции была обнаружена докладная записка, автор которой, охарактеризовав цели, которые преследует масонство и еврейство, писал:

“В России, где монарх одновременно и носитель неограниченной политической власти и мистический: глава Церкви, разрушительные усилия всемирного тайного общества естественно централизуются против престола. Поэтому первая непосредственная задача тайного общества в России — это поднять революционную волну. Политическая революция признана масонством единственным верным ключем, открывающим путь к дальнейшей и главной цели: расхристианизированию Православной Восточной Церкви.

Революционные веяния, присущие русской интеллигенции несомненно представляют отправную точку опоры всей масонской тлетворной деятельности в России. Каков бы ни был оттенок возникающего вновь противоправительственного течения — каждое из них охотно поддерживается, как отвечающее иудо-масонским целям. Испытанным боевым оружием масонства уже послужил на Западе новейший экономический фактор — капитализм, искусно захваченный в руки еврейством. Решено применить его и в России, так как детище капитала — буржуазия всегда тяготеет к революционному либерализму”.

“Проводником пропаганды теперь служит мятущаяся русская интеллигенция, искусно двинутая в народ иудо-масонством. Возможность, что такая грозная волна захлестнет и смоет целиком и эту самую либеральную интеллигенцию, которая ныне неразумно бросилась ее вздымать — не остановит масонство на полпути.

Русское духовенство, мало авторитетное, некультурное и пассивное — иудо-масонством, в противоположность католическому клиру, — ни как не помеха, ни как пособник, серьезно не расценивается.

Надо заметить, что в основной революционной политике иудо-масонства в России кроется любопытная двойственность, а именно: — солидарность одновременно с обоими идейно непримиримыми между собой антиподами противоправительственного движения: а) умеренным либерально-буржуазным; б) крайними социалистическими — и только с ними одними. Незримая масонская рука одинаково рачительно (старательно) верховодит обеими названными группами, несмотря на полное, казалось бы, противоречие конечных целей таковых: тогда как помыслы первой клонятся всего лишь к скромной конституции, вторая бредит кошмарной катастрофой полной ломки всего существующего социального строя.

Революционные организации покровительствуются только до той поры, пока стихийная народная волна не хлынула. В критическую минуту еврейское тайное общество не постесняется бросить их на произвол судьбы. (Что и произошло в 1917 году. — Б. Б.). Чем всеобъятнее и катастрофичнее будет протекать русская революция, тем труднее будет еврейскому масонству безошибочно разрешить вопрос: — кто из двух, — умеренный еврействующий либерал или крайний социалист окажется пригоднее и полезнее для масонской деятельности на развалинах Российской Империи.

Сегодня разрушительный натиск еврейского масонства в самом зародыше. Революционный тлен пока что коснулся народной массы лишь весьма поверхностно. Интеллигенция, правда, бродит, но это брожение не выходит за пределы теоретических исканий. Поэтому Российское Правительство, чувствуя себя не в пример прочнее любого западно-европейского, склонно, к сожалению, взирать с беспечной пренебрежительностью великана на теперешние бесформенные и робкие революционные потуги. Между тем: пройдет каких-нибудь десять-двадцать лет — спохватятся, да будет поздно; революционный тлен уже всего коснется. Самые корни векового государственного уклада окажутся подточенными.

Правительству поневоле придется стать тогда на скользкий путь компромиссов, повторив этим непоправимую ошибку западно-европейской государственности которая вовлекла страны христианской Европы одну за другой, в роковые сети всемирного иудо-масонского заговора. Каков бы ни был общий курс внутренней политики нового Царствования, Правительству во всяком случае было бы небесполезно:

1. Отныне же сосредоточить бдительность соответствующих государственных органов, главным образом на обоих полюсах революционного движения памятуя, что именно эти группы предназначены иудо-масонством для нанесения государственному организму решающих ударов.

2. Неотложно раскрыть глаза благомыслящим элементами русского общества как на зловредную тайную силу, так и на первенствующую роль последнего в русском революционном движении.

Осуществить это было легче всего, осветив печатно в популярном изложении — тайные еврейские замыслы против всего христианского мира и России в частности”.

10 февраля 1895 года.

Как видно из отметок на докладной записке, автор послал ее какому-то сановнику, а сановник направил ген. П. А. Черевину, одному из самых близких к Александру III людей. На записке имеется резолюция, видимо Министерства внутренних дел того времени: “Докладывать Его Величеству не усматриваю необходимым ввиду излишнего неосновательного пессимизма”. Видимо, Черевин не захотел сам читать записки, передал ее в Министерство внутренних дел, а там ее сочли “неосновательно пессимистичной” и похоронили в архивах. Подобные результаты могли быть результатом бюрократического отношения, а могли быть и актом сознательного предательства агентов еврейства и масонства, проникнувших в Департамент полиции. Если десять лет спустя во главе Департамента полиции стоял масон Лопухин, как это выяснилось после революции, то почему агенты масонства не могли находиться внутри Департамента полиции за несколько лет до Лопухина?

XXIV

Г. Аронсон был отнюдь не первым социалистом признавшим, что масоны сыграли значительную роль в подготовке военного переворота в Феврале 1917 года. То же самое раньше его утверждали и другие русские интеллигенты-социалисты.

Комментируя, приведенное нами ранее признание Кропоткина, что революционные движения много теряют, если они не связаны в той или иной форме с масонством, большевик Бонч-Бруевич писал: “Он был прав, оппозиционная деятельность русских либералов имела непосредственную связь с масонством, через них проникала всюду и везде, в самые потаенные места самодержавного организма”.

Эта выдержка из воспоминаний Бонч-Бруевича (брат его генерал работал в штабе... Рузского) заимствована из книги... народного социалиста — С. Мельгунова “На путях к дворцовому перевороту” (Заговоры перед революцией 1917 года). В этой книге автор исследует роль русских масонов, “масонской пятерки”, во главе с Керенским в организации заговора. Факты, приводимые С. Мельгуновым о том, что организацией Февральского переворота руководили две группы русских масонов (во главе одной стоял Гучков, а во главе другой — Керенский) — не могут быть опровергнуты. Ценно то, что наличие этих фактов признает именно С. Мельгунов, потомок старой масонской семьи, которого самого, как он пишет, пытались вовлечь в масоны, знаток русского масонства и истории переворота, опубликовавший до революции серьезное исследование по истории русского масонства, а после Февральского переворота несколько наиболее объективных исследований по истории этого переворота.

С. Мельгунов признается, что он раньше не верил, что “под “черносотенной романтикой”, под всем этим “вздором” может оказаться реальная подкладка. Прочитав еще воспоминания Бонч-Бруевича в “Звезде” о Кропоткине, автор нашел новое подтверждение тому, чему раньше верилось с трудом. Значит, интерес Департамента полиции к масонским делам был не праздный и не случайный. То, что раньше встречалось с насмешкой, получило ныне серьезный смысл” (стр. 181).

С. Мельгунов доказывает в своей книге, как русские масоны Керенский и Гучков примирили непримиримое, сплотили в единый “прогрессивный блок” самые разнообразные русские политические группировки от левых до монархистов типа Шульгина. Так, на старости лет народный социалист С. Мельгунов стал сторонником “черносотенных вымыслов” об активной роли масонов в деле разрушения России.

А в 1959 году достоверность “черносотенных вымыслов” свидетельствует и еврей — меньшевик Г. Аронсон. В октябре 1959 года он опубликовал в еврейской газете “Новое Русское Слово” четыре статьи под заглавием “Масоны в русской политике”. В одной из этих статей имеется следующее признание: “О деятельности масонов по общественно-политической линии до сих пор ничего неизвестно. Вполне возможно, что они сами и их деятельность растворилась в бурном море политической активности, которую в эти годы представляла собой Россия особенно в ее интеллигентской части, и очень трудно будет будущему историку установить, что именно специфически-масонского было внесено в оживленную работу Земского и Городского Союзов, Военно-Промышленного Комитета, в Государственную Думу и в Особые совещания при Думе, которые привлекали к себе общественное внимание. В конце концов, цели масонов совпадали с целями политических деятелей не-масонов, да и методы работы были те же, если не считать конспиративности организации, созданной масонами”.

Это утверждение Г. Аронсона целиком совпадает с основным тезисом, который я доказываю в настоящей книге, что Орден Р. И. — является идейным потомком русского и мирового масонства и его политическим заместителем, в течение всего периода между запрещением масонства Николаем I и самовольным появлением его на политической арене в царствование Николая II.

Политические обстоятельства в настоящее время складываются так, что еврейским политическим деятелям выгодно откреститься от русского масонства и взвалить на него всю вину за организацию предательского Февральского переворота. Сначала эти деятели отрицали активную роль русского и мирового еврейства в создании большевизма, активное участие русских и иностранных евреев в большевистском геноциде против населяющих Россию народов, а, теперь считают тактически полезным, откреститься и от участия в предательских действиях русского масонства, и, свалить всю вину за февральский переворот только на головы масонов — русских по происхождению. Но все, знающие, какую роль сыграл в нелегальном возрождении русского масонства в царствование Николая II, масон высокого посвящения Маргулис — член Ордена Великого Востока Франции, одновременно с Гучковым ездивший в Константинополь изучать технику военного переворота турецких масонов (“младотурков”), едва ли уверуют в наивный трюк Г. Аронсона.

А Бонч-Бруевич заявляет: “Роль масонов в февральском движении подлежит всестороннему исследованию. Так, мне доподлинно теперь известно, что... целый ряд трудовиков, и лиц, принадлежащих к конституционно-демократической и народно-демократической партиям, а также к так называемой народно-социалистической — действительно принадлежат к масонским разветвлениям”. Этого вопроса мы и коснемся, когда будем описывать участие масонов в организации февральского переворота.

Я привожу только крайне незначительную часть фактов, свидетельствующих, что идеологи различных политических “ритуалов” Ордена Р. И. и руководители интеллигентских тайных революционных организаций, как в идейном отношении, а так же и в отношении тактики и методов революционной борьбы, зависели от масонства и что они примыкали к международным организациям созданным масонством. Историки, которые займутся после падения большевизма более детальным изучением идейных и организационных связей Ордена Р. И. с мировым масонством, после изучения русских и иностранных материалов, несомненно установят более широкие связи руководителей Ордена Р. И. и отдельных тайных революционных организаций с масонством и более сильную зависимость их от политических и социальных теорий, инспирированных масонством.

 


1 Отделение от Церкви, от религиозной культуры.

2 Haumant, Culture Fraincaise en Russies, 322

3 Луи Бланк, Маццини, Гарибальди — масоны.

4 Козюля — змея.

5 A. Reyss. A study in American Free Masonery, I, 385.

6 Revue Internationale des Societes Secrets No. 2, 1912.

7 Revue Internationale des Societes Secrets No. 2, 1912.

8 J. Bidegain. “Masques et visages maconniques”. Paris, 1906.

9 Copin-Albancelli. “Conjuration Juive contre Le monde chretien”.

10 Copin-Albancelli. “Conjuration Juive contre Le monde chretien”. 176.

11 A. Prens. A Study En American Free Masonery, I, 385

12 The Cause of the World Unref, p. 217.

13 Raynal, Histoire Phicosaphique et Politique, V. 7.

14 J. Bidegam. Une conspiration sous la III Republique 87; La Lutte Airtimasonmque, p. 66.

15 Alliance Spiritualiste, 1912.

16 Revue Internationale des Societes Secretes, Nо. 2, 1913. р. 438.

 

Русское православное сетевое братство