Сергей Татищев

Император Александр II

(Полная версия)

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

Сергей Спиридонович Татищев

ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ

КНИГА ТРЕТЬЯ

Государственные преобразования

1856—1866

 

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Освобождение крестьян

1856—1861

 

ККрымская война обнаружила неудовлетворительное состояние многих отраслей государственного управления, улучшение которых император Александр II считал своей ближайшей задачей, как можно заключить из собственноручной его надписи на отчете министра внутренних дел за первый год царствования: «Читал с большим любопытством и благодарю в особенности за откровенное изложение всех недостатков, которые, с Божиею помощью и при общем усердии, надеюсь, с каждым годом будут исправляться».

       Великим общественным злом представлялось молодому государю крепостное право, об упразднении которого уже неоднократно помышляли предшественники его, давно мечтали все лучшие русские умы. С первого дня воцарения Александр Николаевич твердо решился осуществить благие намерения императрицы Екатерины II, императоров Александра I и Николая I, совершить то, пред чем отступили они, ввиду трудностей, с которыми сопряжено было проведение в жизнь законодательной меры, затрагивающей и видоизменяющей все стороны государственного и бытового строя России. Приступить к ней полагал он не иначе, как с согласия и при деятельном участии дворянства, не сомневаясь в готовности его поступиться правом владения душами и добровольно принести эту жертву пользам и достоинству отечества. Таково значение первого обращения его к петербургским дворянам на другой же день по вступлении на престол, когда, принимая их депутацию, он выразил надежду, что «дворянство будет в полном смысле слова настоящим благородным сословием, в начале всего добра».

       Милостивое расположение свое к дворянству император Александр проявил вскоре по следующему поводу. В последние годы царствования Николая I-го министр внутренних дел Д. Г. Бибиков настоял на распространении на Северо-Западный край инвентарных правил, определявших взаимные отношения крепостных крестьян к их владельцам в том виде, в каком правила эти были введены им в крае Юго-Западном в бытность его генерал-губернатором киевским, подольским и волынским, невзирая на возражения против этой меры, предъявленные цесаревичем Александром Николаевичем в Западном Комитете, членом коего он состоял. Распоряжение это возбудило крайнее неудовольствие помещиков-поляков, которые тотчас по воцарении Александра II прислали в Петербург депутацию, чтобы ходатайствовать об его отмене. Государь уважил их просьбу, и 14-го мая 1855 года состоялось высочайшее повеление об уничтожении прежних инвентарей и замене их другими, составленными по новым правилам, которые имели быть изданы по рассмотрении в Государственном Совете. В связи с этой мерой было увольнение Бибикова и назначение министром внутренних дел С. С. Ланского, который в первом циркуляре к губернским предводителям дворянства, предварительно представленном на просмотр государя и удостоившемся его утверждения, уведомляя о своем назначении, заявил, что гордится тем, что со званием министра внутренних дел сопряжена высокая обязанность быть представителем у престола его императорского величества доблестного российского дворянства, издревле знаменитого своею преданностью к царственному дому, пламенной любовью к отечеству и ныне, во время таких испытаний, одушевленного теми же возвышенными чувствами. «Всемилостивейший государь наш, — продолжал министр, — повелел мне ненарушимо охранять права, венценосными его предками дарованные дворянству. Считаю себя счастливым передать о столь высокой милости государя в лице вашем всему (имя губернии) дворянству и вместе с тем с особенно утешительным для меня чувством удостоверяю, что по собственному, глубоко в сердце моем вкоренившемуся убеждению, я всегда почитал дворянское сословие верным сподвижником державной власти и твердою опорою отечества».1

       Между тем, с первых дней царствования смутные толки о желании нового государя освободить крестьян от крепостной зависимости стали распространяться как в обществе, среди помещиков, так и между крестьянами, возбуждая в тех и других волнение, настолько сильное, что император Александр признал необходимым при первом представившемся случае разъяснить дворянам истинный смысл своих намерений. Вскоре по заключении Парижского мира, 30-го марта 1856 г., император воспользовался кратковременным пребыванием в Москве, чтобы, принимая представителей дворянства Московской губернии, обратиться к ним со следующими словами: «Я узнал, господа, что между вами разнеслись слухи о намерении моем уничтожить крепостное право. В отвращение разных неосновательных толков по предмету столь важному я считаю нужным объявить всем вам, что я не имею намерения сделать это сейчас. Но, конечно, и сами вы понимаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу. Прошу вас, господа, обдумать, как бы привести все это в исполнение. Передайте слова мои дворянам, для соображения».2

       В царской речи к московским дворянам ясно высказаны как личный взгляд государя на крепостное право, так и желание, чтобы дворянство взяло на себя почин в деле его уничтожения. Необходимым условием успеха, считал император, чтобы нигде не был нарушен законный порядок и чтобы, впредь до издания новых законоположений, помещичьи крестьяне не выражали нетерпения и оставались в полном повиновении у своих господ. Вот почему в циркуляре к губернаторам и губернским предводителям дворянства, служившем как бы пояснением высочайшего манифеста о заключении мира, министр внутренних дел, пригласив дворян оказать содействие к призрению отставных и бессрочно-отпускных нижних чинов, которые по оставлении службы возвратились бы на родину и поселились на их землях, выражал такую надежду: «Узнав в военной службе на опыте, что одна лишь строгая подчиненность поддерживает порядок, столь необходимый для общественного спокойствия, сим заслуженные воины неукоризненным поведением своим подадут добрый пример служившим в государственном ополчении ратникам, возвращающимся ныне в первобытное свое состояние и к прежним их занятиям, а также своим односельцам-крестьянам, которым постоянно должно быть внушаемо, что мирные их занятия и исполнение общественных повинностей равномерно приносит пользу государству; но что малейшее отклонение от законного порядка и от повиновения помещичьей власти подвергнет их гневу государя и будет преследуемо со всею строгостью».3

       О задуманном им преобразовании император Александр совещался с ближайшими к нему государственными людьми, преимущественно с министром внутренних дел Ланским, представившим ему, вскоре по возвращении из Москвы, записку «о постепенном стремлении к освобождению помещичьих крестьян». Поводом к этому докладу послужило внесение министром в Государственный Совет представления об ограничении раздробления дворянских населенных имений. Считая дело это тесно связанным с общим крестьянским вопросом, вполне сочувствовавший видам государя Ланской предлагал начертать последовательный план действий, не упуская ни одного случая, могущего прямо или косвенно содействовать осуществлению царского замысла. «Дозвольте, всемилостивейший государь, — писал он в заключение доклада, — выразить откровенно мысль, которая, по разумению моему, должна служить основою столь великого и важного дела: начав его, нельзя ни останавливаться, ни слишком быстро идти вперед: надо действовать осторожно, но постоянно, не внимая возгласам как пылких любителей новизны, так и упорных поклонников старины, а прежде всего надо начертать план постепенных действий правительства, в руководство постановленным от него властям».

       Соглашаясь с министром, император приказал сосредоточить в Министерстве внутренних дел все дела об устройстве помещичьих крестьян, которые производились в разных ведомствах в разное время. Из этого материала поручено было товарищу министра Левшину составить историческую записку о крепостном праве и законодательных мерах, принятых правительством для ограничения этого права, со времен Петра Великого. Тогда же было решено воспользоваться съездом в Москву на коронацию предводителей дворянства со всех концов России, чтобы вступить с ними в доверительные переговоры о скорейших и удобнейших способах приведения в исполнение высочайшей воли.

       Мера эта не привела к ожидаемым результатам. В конце 1856 года Ланской доложил государю, что, несмотря на слова, сказанные им московскому дворянству, и на подобные же выражения, обращенные с тех пор его величеством к некоторым предводителям дворянства, являвшимся в С.-Петербурге, несмотря также на собственные его неоднократные внушения предводителям, что пора приняться за дело, все подобные приглашения остались без последствий и что дворяне продолжают отговариваться тем, что не знают, на каких началах правительство желает устроить дело, а сами придумать не могут. Тогда император признал своевременным передать возбужденный им вопрос на соображение и обсуждение высших государственных сановников, пользовавшихся особым его доверием. С этой целью он учредил, под личным своим председательством, Негласный Комитет, в состав которого вошли: председатель Государственного Совета князь Орлов, с правом председательства в Комитете в отсутствие государя; министры: внутренних дел — Ланской, императорского двора и уделов — граф Адлерберг, финансов — Брок и государственных имуществ — заменивший больного Шереметева М. Н. Муравьев; главноуправляющие: путями сообщения — Чевкин и II Отделением собственной его величества канцелярии — граф Блудов; шеф жандармов князь Долгоруков и члены Государственного Совета: князь Гагарин, барон Корф и генерал-адъютант Ростовцев. Заведование делами Комитета было возложено на государственного секретаря Буткова.

       Император Александр самолично открыл заседания Комитета 3-го января 1857 года. Пригласив присутствовавших сохранять все, что будет происходить в их собраниях, в глубочайшей тайне, государь заявил, что вопрос о крепостном праве давно уже занимает правительство; что предками его в разное время принимались разные меры к устройству и улучшению быта крепостных крестьян, но меры эти, вследствие обстоятельств, не имели желаемого успеха; что крепостное состояние, введенное сначала неточными и неясными правительственными постановлениями и распоряжениями и лишь впоследствии получившее настоящие размеры и свойства от недоразумений, неправильных толкований и злоупотреблений власти, отжило свой век и что лично его этот важный предмет озабочивает с самого вступления на престол. В заключение император поставил вопрос: следует ли принять какие-либо решительные меры к освобождению крепостных крестьян?

       Присутствовавшие единогласно отвечали: вопрос о крепостном состоянии, по мнению их, действительно требует разрешения; помещики вообще предполагают в правительстве намерение изменить настоящие отношения их к крестьянам, но, не зная сущности этих намерений, находятся от того в тревожном состоянии; со своей стороны, крестьяне ожидают в пользу свою мероприятий правительства и полагают, что осуществлению их препятствуют помещики; толки о свободе в настоящее время хотя и не составляют чего-либо нового, а суть явление обыкновенное, повторяющееся в начале каждого царствования, но что нельзя не сознаться, что повторение этих толков может, наконец, породить опасность для спокойствия государства; меры, до сих пор принимавшиеся правительством к облегчению выхода крестьян из крепостной зависимости, как-то: указы 1803 года о свободных хлебопашцах и 1842 года об обязанных крестьянах, не имели успеха, и число освобожденных на основании этих постановлений крестьян оставалось чрезвычайно ограниченным; что сам покойный император Николай смотрел на положение об обязанных крестьянах как на меру временную, переходную; а потому члены полагают, что ныне настало время пересмотра всех постановлений о крепостных крестьянах с целью изыскания наилучших способов к освобождению их от крепостной зависимости, но с должною осторожностью и постепенностью.

       По приказанию государя граф Блудов прочел составленную Левшиным историческую записку о всех предшествовавших мерах правительства в отношении помещичьих крестьян, заключавшуюся изложением главных оснований, которые, по мнению Министерства внутренних дел, должны быть приняты для скорейшего устройства их быта. Основания эти были изложены в трех вопросах, представленных на обсуждение Комитета: 1) Останется ли вся земля по-прежнему во владении помещиков? 2) Если останется право владения за помещиками, то должно ли быть ограждено право крестьян пользоваться землей, им отведенной, т. е. может ли помещик безусловно согнать со своей земли освобожденных поселян или должен подчиниться законным ограничениям? 3) Могут ли помещики надеяться получить от правительства какое-либо вознаграждение как за личность освобождаемых крестьян, так и за земли, им отведенные?

       Закрывая первое заседание, император задачу учрежденного им Негласного Комитета определил так: рассмотрение крестьянского вопроса и составление по оному предложений.4

       Первым распоряжением Комитета было вытребовать из Министерства внутренних дел все сосредоточенные в нем производства по крестьянскому делу, протоколы разных комитетов, учрежденных в николаевское царствование, а также некоторые частные проекты освобождения крестьян, появившиеся в рукописях, из которых в особенности обратили на себя общественное внимание записки Кавелина, Самарина, Кошелева, давно уже посвятивших себя литературной разработке этого вопроса. Из всех этих материалов управляющий делами Комитета Бутков принялся составлять синоптическую ведомость, самое же рассмотрение проектов Комитет возложил на особую комиссию из трех своих членов: князя Гагарина, Ростовцева и барона Корфа. Последние два обратились к государю с просьбою уволить их от этой обязанности, ссылаясь: Ростовцев — на совершенное незнакомство с крестьянским бытом, Корф — на то, что, не владея поместьями собственно в русских губерниях, он не может судить о нуждах русских крестьян. Но император не согласился на их желание и просил исполнять возложенные на них обязанности по мере сил и возможности.

       В рассмотрении протоколов и записок — их набралось более ста — прошли зимние месяцы 1857 года. К весне члены комиссии сообщили друг другу свои работы и выводы, но между ними оказалось такое разногласие в суждениях и взглядах, что они не могли прийти к общему заключению, и каждый внес отдельно свою записку в Комитет, который постановил: сообщить все три записки прочим членам для прочтения и соображения. Тогда же записки эти были отправлены к находившемуся за границей государю.

       В Киссингене Александр Николаевич показал их графу Киселеву, одному из немногих высших государственных сановников, искренно сочувствовавших предпринятому им делу. «Крестьянский вопрос, — сказал ему государь по этому поводу, — меня постоянно занимает. Надо довести его до конца. Я более чем когда-либо решился и никого не имею, кто помог бы мне в этом важном и неотложном деле». Занося царские слова в свой дневник, Киселев замечает: «Вообще мне показалось, что государь совершенно решился продолжать дело освобождения крестьян, но его обременяют и докучают со всех сторон, представляя препятствия и опасения».

       Действительно, большинство членов Негласного Комитета, деятели предыдущего царствования — князь Орлов, князь Долгоруков, граф Адлерберг, князь Гагарин, граф Панин, генерал Муравьев недоверчиво относились к задуманному государем преобразованию, считая его преждевременным и обильным опасными последствиями. Усилия их клонились к тому, чтобы по возможности затормозить дело, а если и осуществить, то в самых ограниченных размерах. Зато в царской семье два лица обнаруживали пламенное ему сочувствие. То были: великий князь Константин Николаевич и великая княгиня Елена Павловна. Не менее ревностное усердие к делу освобождения проявляло и Министерство внутренних дел в лице старика Ланского и ближайших его сотрудников: товарища министра Левшина, директора Хозяйственного департамента Н. А. Милютина и управляющего Земским отделом Я. И. Соловьева. Пока Негласный Комитет не без предвзятого намерения замедлял ход дела, подвергая его всевозможным проволочкам, в Министерстве внутренних дел выработаны были ответы на вопросы, предложенные в первой его исторической записке. Вторая записка эта была одновременно внесена в Комитет и повергнута на высочайшее воззрение. В ней министр заявлял, что считает своей обязанностью «высказать личные свои ответы» на им же предложенные в Комитете вопросы. Он находил, что хотя с точки зрения юридической право собственности помещиков на землю неотъемлемо и потому нельзя отвергать права каждого помещика удалить со своей земли всех поселенных не принадлежащих ему крестьян, но на обязанности правительства лежит «пещись об общем спокойствии и противиться тому, что может нарушить оное, обратив миллионы людей в бесприютных бродяг». Для соглашения этих двух противоположных требований министр предлагал поступить так, как было поступлено в других государствах, как само русское правительство поступило в Прибалтийском крае, а именно: сохранить право собственности на землю за помещиками, а за крестьянами — право пользоваться землей. Такое разрешение вопроса министр признавал достаточным на первый раз. Относительно вознаграждения помещиков за людей и землю Ланской не отрицал, что, с той же юридической точки зрения, право собственности помещиков на личность крестьян несомненно, но вознаграждение за потерю этого права считал невозможным как для правительства, так и для крестьян, утверждая, что все проекты финансовых оборотов, которые были бы для сего предмета придуманы, поздно или рано лопнули бы, как мыльные пузыри. «Гораздо удобнее, — развивал он мысль свою, — ни тем, ни другим не обманывать себя и теперь же прямо взглянуть на предмет, представляющийся в чудовищном виде, вспомнив, что ни в одной стране рабство не было выкуплено правительством. Остзейские бароны так же добровольно и безвозмездно отказались от крепостного права на крестьян. Русское дворянство сделает то же». Личный выкуп Ланской предлагал заменить выкупом крестьянской усадьбы. «Есть предмет, — рассуждал он, — который для крестьянина важнее нивы, его питающей: это жилище, укрывающее его от непогод и сосредоточивающее в себе все домашние его интересы. Дать ему свободу без нивы можно; дать ее без жилища, без гнезда, без уверенности, что оно будет согревать его и семью, пока они живы, и между тем оставить привязанным к одному месту — было бы нечеловеколюбиво. Приняв это за систему, надо идти к тому, чтобы с освобождением помещичьих крестьян дать право собственности на оседлость или усадьбу, то есть на жилище с принадлежащими ему строениями, с огородом и хотя небольшим выгоном для мелкого скота. Уплата за усадьбу должна производиться крестьянами по срокам в течение известного времени, от 10-ти до 15-ти лет. До истечения этого переходного периода не должно объявлять крестьянина свободным по имени, но на самом деле между тем привести его мерами законодательными из раба в человека, только крепкого земле, дабы потом окончательно его освободить». Таким способом, по мнению министра, разрешался и вопрос о вознаграждении помещиков за полевую крестьянскую землю. «Зéмли, — доказывал он, — которыми крестьяне будут только пользоваться, не владея ими, и за это платить помещику деньгами или работой, не могут считаться отчужденными и потому не вызывают ни с чьей стороны никакого денежного вознаграждения помещику; за земли же, уступленные дворянством с усадьбами освобожденным крестьянам, сии последние выплатят, как объяснено, в сроки всю определенную сумму. Следовательно, ни одна часть этого переворота не требует от правительства прямых денежных расходов или выпуска каких-либо особого рода бумаг». В заключение министр излагал свой взгляд на порядок ведения дела. По мнению его, оно было «так огромно, важно и в некоторых отношениях разнообразно, что нельзя двигать его одновременно во всех концах России: не достанет на то ни времени, ни сил одних и тех же лиц». Поэтому Ланской предполагал производить введение нового порядка постепенно, по губерниям или по районам, начав с губерний западных и пограничных, которые, по соседству со странами, где крепостное состояние уже уничтожено, более подготовлены к принятию свободы как в нравственном, так и в экономическом смысле. Для первого опыта на изложенных основаниях министр указывал на губернии Ковенскую, Гродненскую и Виленскую, подчиненные одному генерал-губернатору, который, по высочайшей воле, уже приготовляет все к необходимому изменению.

       Между тем государь возвратился из первой своей поездки в чужие края. Недовольный бездействием Негласного Комитета в его отсутствие, он, чтобы оживить его деятельность, назначил членом оного великого князя Константина Николаевича, который со свойственным ему рвением принялся за дело. Последовал ряд совещаний его с оставшимися в Петербурге членами Комитета: Орловым, Ланским, Чевкиным и Ростовцевым, так как Долгоруков, Блудов и Муравьев находились в отлучке. В этих совещаниях сговорились относительно главных начал будущего преобразования. Предположено: 1) Определить от издания нового положения десятилетний срок, по истечении которого крестьяне будут совершенно свободны. 2) В течение этого переходного периода наделить крестьян усадьбою, т. е. огородом, коноплянником и выгоном в полную личную собственность, с некоторым вознаграждением помещиков, которое определится положением; надел усадьбы в черноземных губерниях сделать небольшой и увеличить оный в северных на том основании, что в этих последних главное значение имеет не земля, а труд, и, следовательно, крестьянину легче выплатить большее вознаграждение. 3) В продолжение того же периода часть пахотной земли оставить во временном владении крестьян на условиях, которые будут определены положением, т. е. за оброк или барщину; после же десяти лет вся пахотная земля должна оставаться в руках помещиков, с которыми крестьяне насчет пользования ею могут определять условия по обоюдному соглашению.

       Наконец, после трех бурных заседании, 14-го, 17-го и 18-го августа, Комитет постановил: «Улучшение быта помещичьих крестьян произвести с должной осторожностью и постепенностью, и для сего исполнение оного разделить на три периода. Первый период посвятить собранию всех необходимых данных, недостающих у Комитета, без которых невозможно составить предложение на прочных основаниях. Собирание этих данных поручить министру внутренних дел чрез сношение с местными властями и опытными помещиками, но без огласки. В течение же первого периода издать указ о дозволении дворянам отпускать крестьян их на волю целыми селениями на разных условиях, независимо от правил для свободных хлебопашцев и обязанных крестьян, по добровольному взаимному соглашению, с утверждения правительства, для чего подготовить проект условий и представить в Государственный Совет проект смягчения некоторых помещичьих прав. Во втором периоде составить, на основании собранных министром внутренних дел сведений, проект положения о помещичьих крестьянах. Третий период назвать окончательным, т. е. окончательного устройства крестьян». Под журналом Комитета, заключавшим постановление, подписались все наличные члены, за исключением князя Гагарина, оставшегося при особом мнении, и государь сделал на нем следующую собственноручную надпись: «Исполнить. Относительно же разногласия разделяю мнение большинства. Да поможет нам Бог вести это важное дело с должною осторожностью к желаемому результату. Искренно благодарю гг. членов за первый их труд и надеюсь и впредь на их помощь и деятельное участие во всем, что касается до сего жизненного вопроса».

       Во исполнение высочайше утвержденного постановления Комитета были составлены и разосланы его членам следующие четырнадцать вопросов о некоторых частных законодательных мерах для подготовления общего решения: 1) Можно ли дозволить крепостным людям вступать в брак без согласия помещиков? 2) Можно ли дать помещичьим людям право приобретать собственность без согласия помещиков? 3) Можно ли ограничить права помещиков относительно разбора споров и жалоб между их крестьянами? 4) В какой мере можно ограничить права помещиков относительно наказания крестьян? 5) Должно ли лишить помещиков права переселять крестьян в Сибирь? 6) Следует ли ограничить права помещиков относительно отдачи крестьян в рекруты? 7) Должно ли лишить помещиков права вмешательства в отправление крестьянских повинностей и податей? 8) Какие принять меры для более точного определения повинностей крепостных крестьян их помещикам? 9) Можно ли допустить жалобы крепостных крестьян на их помещиков? 10) Можно ли дать помещичьим крестьянам право выкупаться на волю за особо определенную цену? 11) Какие меры должно принять ныне же для уменьшения дворовых людей? 12) Какие принять меры для большего успеха в заключении взаимных соглашений между помещиками и крестьянами? 13) Независимо от всех изложенных выше мер, не следует ли принять ныне же еще некоторые меры для облегчения как крепостного состояния, так и взаимных соглашений между помещиками и крестьянами? 14) Каким порядком приступить к исполнению тех облегчительных мер, кои Комитетом будут окончательно избраны и государем утверждены? — Члены Комитета приглашались доставить ответы на эти вопросы не позже половины ноября. Но к этому времени в ходе крестьянского дела неожиданно произошла существенная перемена, видоизменившая как способы ведения, так и самое его направление.

       В конце октября прибыл в Петербург виленский генерал-губернатор Назимов и привез адрес на высочайшее имя дворян трех северо-западных губерний: Виленской, Гродненской и Ковенской, с выражением желания освободить своих крепостных крестьян, хотя и без земли. Комитет готов был принять это предложение, но государь на то не согласился и потребовал немедленного разрешения дела на основаниях, изложенных в записке министра внутренних дел от 26-го июля: усадебной оседлости, предоставленной крестьянам в собственность, и отведения им полевых угодий в пользование за повинности.

       Обсуждению этого вопроса посвящено было три заседания Комитета, плодом коих был подписанный императором Александром в Царском Селе 20-го ноября 1857 года следующий рескрипт на имя генерал-адъютанта Назимова:

       «В губерниях Ковенской, Виленской и Гродненской были учреждены особые комитеты из предводителей дворянства и других помещиков для расследования существующих там инвентарных правил.

       Ныне министр внутренних дел довел до моего сведения о благих намерениях, изъявленных сими комитетами, относительно помещичьих крестьян означенных трех губерний.

       Одобряя вполне намерения сих представителей Ковенской, Виленской и Гродненской губерний, как соответствующие моим видам и желаниям, я разрешаю дворянскому сословию оных приступить теперь же к составлению проектов, на основании коих предложения комитетов могут быть приведены в действительное исполнение, дабы не нарушить существующего ныне хозяйственного устройства помещичьих имений.

       Для сего повелеваю:

       1) Открыть теперь же в губерниях Ковенской, Виленской и Гродненской, по одному в каждой, приуготовительному комитету, а потом для всех трех губерний вместе одну общую комиссию в городе Вильно.

       2) Каждому губернскому комитету состоять под председательством губернского предводителя дворянства, из следующих членов: а) по одному от каждого уезда губернии, выбранному из среды себя дворянами, владеющими в том уезде населенными имениями, и б) двух опытных помещиков той же губернии по непосредственному назначению начальником оной.

       3) Общей комиссии состоять из следующих лиц: а) двух членов каждого из трех губернских комитетов по их выбору; б) одного опытного помещика из каждой губернии, по вашему назначению, и в) одного члена от Министерства внутренних дел. Председателем комиссии предоставляется вам назначить одного из ее членов, принадлежащих к местному дворянству.

       Губернские комитеты, по открытии их, должны приступить к составлению по каждой губернии, в соответственность собственному вызову предводителей дворянства, подробного проекта об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян оной, имея при этом в виду следующие главные основания:

       1) Помещикам сохраняется право собственности на всю землю, но крестьянам оставляется их усадебная оседлость, которую они приобретают в течение определенного времени в свою собственность посредством выкупа; сверх того, предоставляется в пользование крестьянам надлежащее, по местным удобствам, для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком количество земли, за которое они или платят оброк, или отбывают работу помещику.

       2) Крестьяне должны быть распределены на сельские общества, помещикам же предоставляется вотчинная полиция.

       3) При устройстве будущих отношений помещиков и крестьян должна быть надлежащим образом обеспечена исправная уплата государственных и земских податей и денежных сборов.

       Развитие сих оснований и применение их к местным обстоятельствам каждой из трех означенных губерний предоставляется губернским комитетам. Министр внутренних дел сообщит вам свои соображения, могущие служить пособием комитетам при их занятиях.

       Комитеты сии, окончив свой труд, должны представить оный в общую комиссию. Комиссия, обсудив и рассмотрев все предложения губернских комитетов, а также сообразив их с изложенными выше основаниями, должна постановить окончательное по всему делу заключение и составить проект общего для всех трех губерний положения, с нужными по каждой изъятиями или особыми правилами.

       Поручая вам главное наблюдение и направление сего важного дела вообще во вверенных вам Ковенской, Виленской и Гродненской губерниях, я предоставляю вам дать как губернским комитетам сих трех губерний, так и общей комиссии нужные наставления для успешного производства и окончания возлагаемых на них занятий. Начальники губерний должны содействовать вам в исполнении сей обязанности. Составленный общею комиссиею проект вы имеете, со своим мнением, препроводить к министру внутренних дел для представления на мое усмотрение.

       Открывая, таким образом, дворянскому сословию Ковенской, Виленской и Гродненской губерний средства привести благие его намерения в действие на указанных мною началах, я надеюсь, что дворянство вполне оправдает доверие, мною оказываемое сему сословию, призванием его к участию в сем важном деле, и что, при помощи Божией и при просвещенном содействии дворян, дело сие будет кончено с надлежащим успехом.

       Вы и начальники вверенных вам губерний обязаны строго наблюдать, чтобы крестьяне оставались в полном повиновении помещикам, не внимали никаким злонамеренным внушениям и лживым толкам».

       Высочайший рескрипт сопровождался одобренным государем пояснительным отношением министра внутренних дел генерал-губернатору, в котором Ланской сообщал свои соображения, долженствовавшие служить дворянским комитетам пособием при их занятиях. В рескрипте было сказано, что дворянство изъявило «благие намерения» относительно своих крестьян. Министр в своем отношении как бы поясняет, что эти благие намерения состояли в том, чтобы, «в видах улучшения быта помещичьих крестьян, освободить их от крепостной зависимости». Будущие положения названы в рескрипте проектами «об устройстве и улучшении быта крестьян»; министр называет их проектами положений «об освобождении крепостного сословия». В рескрипте говорилось о постепенном приведении в исполнение предложений комитетов; министр прибавлял к этому, что крестьяне сначала будут находиться «в состоянии переходном, более или менее крепки к земле, а потом уже в окончательном и свободном». Он же определял срок переходного состояния не свыше 12-ти лет. Ланской разъяснял далее, что: 1) крестьяне «в течение переходного времени» выкупают свою усадебную оседлость за сумму, которая «не должна превышать ценности приобретенной в собственность оседлости»; 2) вся остальная земля разделяется «на господскую и отведенную в пользование крестьян»; 3) крестьянская земля «безусловно не может быть присоединяема к господским полям»; 4) количество земли, отведенной крестьянам, и способ пользования ею, общинный или подворный, должны определиться «по местным обстоятельствам и обычаям»; 5) помещичьим повинностям могут «подлежать только те крестьяне, кои наделены землей»; 6) размер помещичьих повинностей должен быть «положительно определен соответственно пространству и качеству отведенной крестьянам земли». Министр сообщал также, что, по утверждении нового положения, должны быть прекращены продажа, дарение и переселение крестьян на другие места; должно быть также прекращено обращение крестьян в дворовые и приняты меры сначала к уменьшению, а потом к уничтожению этого класса людей; во все время переходного состояния помещикам предоставляется право сдавать нерадивых и порочных крестьян, по соглашению с обществом, в рекруты или в распоряжение правительства для переселения в другие губернии, но не иначе как с утверждения тех присутствий, кои будут по уездам образованы, на основании нового положения. «Если комитеты, — заключал Ланской отношение свое к Назимову, — по местным уважениям признают неудобным принять которые-либо из этих соображений, то я просил бы ваше превосходительство поручить комитетам в своих окончательных мнениях объяснять подробно причины, препятствующие принятию оных».

       Как высочайший рескрипт, так и отношение министра внутренних дел не подлежали обнародованию, и на последней бумаге стояла надпись: «секретно». Но 22-го ноября, принимая воронежского губернатора Синельникова, государь рассказал ему об адресе литовских дворян и состоявшихся распоряжениях, прибавив: «Я решился дело привести к концу и надеюсь, что вы уговорите ваших дворян мне в этом помочь». Эти царские слова вызвали циркуляр Ланского ко всем начальникам губерний и губернским предводителям дворянства с сообщением высочайшего рескрипта и министерского отношения к Назимову «для сведения и соображения на случай, если бы дворянство вашей губернии изъявило подобное желание».

       Такое желание было уже высказано дворянством Петербургской губернии, еще в конце предшествовавшего царствования представившим в Министерство внутренних дел свои предложения о введении инвентарных правил, определяющих взаимные отношения помещиков и крестьян. В начале 1857 года оно возобновило свое о том ходатайство, поступившее в Негласный Комитет и оставшееся там до осени без движения. Теперь признали его вполне достаточным поводом, чтобы в высочайшем рескрипте на имя с.-петербургского генерал-губернатора разрешить и петербургским дворянам открыть губернский комитет для составления проекта положения об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян губернии на высочайше указанных главных основаниях, одинаковых с теми, что были изложены в рескрипте генерал-адъютанту Назимову.5

       Несколько дней спустя, 9-го декабря, императору представились уездные предводители с губернским предводителем графом П. П. Шуваловым во главе для принесения благодарности за посещение государем бала, данного петербургским дворянством по случаю бракосочетания великого князя Михаила Николаевича, и он воспользовался этим случаем, чтобы обратиться к ним со следующею речью: «Благодарю вас, господа, за вчерашний вечер, который доставил большое удовольствие мне и всей моей семье. Я вам очень благодарен. Мне приятно видеть вас у себя. Теперь нужно поговорить о предмете большой важности, должно подумать о деле, требующем полного внимания вашего. Генерал-губернатор собирал вас и объявил вам мое желание, мою твердую волю. Мне кажется, что правила, мною предначертанные, не стеснительны для обеих сторон. Пополнения и разъяснения, которые окажутся нужными, будут уже делом комитета под председательством вашим». Последние слова относились к губернскому предводителю, обращаясь к которому, государь прибавил: «Я уверен, что вы вашим усердием и заботливостью достигнете цели».

       «Я привык надеяться на все дворянство, — продолжал император, — и предоставил вашей губернии начать это дело. Знаю, что много будет труда, но я надеюсь на вас и поручаю вам это дело. Надеюсь, что вы примете в нем искреннее участие и обратите внимание ваше на класс людей, заслуживающий, чтобы положение его было правильно обеспечено. Нельзя было медлить долее; должно было заняться теперь же этим предметом, не откладывая его вдаль. Моя непременная воля, чтобы это было исполнено». Засим, обратясь к присутствовавшему при приеме петербургскому генерал-губернатору Игнатьеву, государь сказал: «Я прошу вас содействовать дворянам и руководить их; в случае затруднения помогать им», — и речь свою закончил так:

       «В данных вам основаниях возлагается на обязанность мирских обществ призрение престарелых и увечных, но это не выражено довольно ярко. Мое желание, чтобы воины, послужившие отечеству и уволенные при расформировании некоторых частей армии, как люди, пролившие кровь свою и получившие на службе увечья или доказавшие готовность свою пожертвовать собою для отечества, также были призрены теми обществами, которыми были сданы. Участь этих людей не менее заслуживает вашу заботливость, и потому прошу непременно об этом подумать. В имениях удельных и государственных на этот предмет обращено уже внимание, и участь этих людей отчасти уже устроена. Оставить этих людей на произвол судьбы невозможно, а потому и в этом отношении я полагаюсь на вас. Прощайте, господа, я твердо надеюсь на вас».

       Обращение государя к петербургским дворянам огласило предпринятое им великое преобразование во всеобщее сведение. Вслед за тем были обнародованы высочайшие рескрипты генерал-губернаторам виленскому и петербургскому. Из них вся Россия узнала, что упразднение крепостного состояния — вопрос бесповоротно решенный самодержавной волей.

       Русское образованное общество с восторгом встретило радостную весть. 28-го декабря в Москве 180 лиц, принадлежащих к разным сословиям, преимущественно писателей и ученых, сошлись, чтобы отпраздновать ее торжественным обедом в купеческом собрании. Первую речь на обеде произнес редактор-издатель «Русского Вестника» Катков, начав ее следующими словами: «Бывают эпохи, когда всякому чувствуется присутствие Промысла в жизни, когда в глубине души каждого слышатся явственно ответы настоящего на вопросы прошедшего, ответы, вносящие мир и благоволение в сердца людей, восстановляющие смысл, правду и равновесие в жизни; эпохи, когда силы мгновенно обновляются, когда люди с усиленным биением собственного сердца сливаются в общем деле и в общем чувстве. Благо поколениям, которым суждено жить в такие эпохи! Благодарение Богу: нам суждено жить в такую эпоху...» — «Да почиет благословение Божие, — заключил Катков речь свою, — на царе нашем и на всех его начинаниях! Да царствует он долго и долго да будет источником света и блага для нашей родины! Единодушно и единогласно, от полноты сердца всех и каждого, провозглашается тост за здравие государя императора!» Слова эти сопровождались оглушительным «ура!», долго не смолкавшим. После речей Станкевича о средствах обеспечить общее благо всех граждан в России, а в их взаимных отношениях несовместные начала заменить прочными началами справедливости и христианской любви, Катков снова поднял бокал «за того, кто призывает свою верную Россию на подвиг правды и добра»; Погодин пил за здоровье русского дворянства, профессор Московского университета Бабст — за процветание свободного труда, профессор Петербургского университета Кавелин — за успех славянского дела. Ряд речей завершил Кокорев, предложивший тост «в честь и славу тех людей, которые в чувствах истинной любви к государю будут содействовать нашему выходу из кривых и темных закоулков на открытый путь гражданственности!» По окончании обеда гости долго стояли перед портретом государя; раздавались восторженные крики «ура!» и перешли, наконец, в народный гимн, пропетый всеми присутствовавшими.

       Первым откликнулось на царский призыв нижегородское дворянство. 17-го декабря оно подписало всеподданнейший адрес, в котором выразило единодушное желание «принесть его императорскому величеству полную готовность исполнить его священную волю на основаниях, какие его величеству благоугодно будет указать». В ответ на этот адрес последовал на имя начальника Нижегородской губернии высочайший рескрипт одинакового содержания с рескриптом генерал-губернаторам виленскому и с.-петербургскому, в котором государь в самых милостивых выражениях благодарил нижегородских дворян за благой их почин в великом деле. «Поручаю вам, — писал он губернатору А. Н. Муравьеву, — объявить сему благородному сословию мое совершенное удовольствие за новое доказательство всегдашней готовности нижегородского дворянства содействовать исполнению намерений правительства, устремляемых ко благу общему. Мне в особенности было приятно видеть, что оно первое поспешило воспользоваться случаем дать пример сей готовности изъявлением усердного желания способствовать зависящими от него средствами предпринимаемому ныне важному и, как можно при благословении Всевышнего надеяться, равно полезному для всех в государстве состояний делу».

       Вслед за Нижним Новгородом высказалась и Москва. «Московское дворянство, — гласит адрес на высочайшее имя, состоявшийся 7-го января 1858 года, — постоянно движимое чувствами беспредельной любви и преданности к престолу и отечеству, во все времена принимало живейшее участие в достопамятных событиях России, утверждавших в империи славу и величие русского народа, и ныне, исполненное глубочайшей признательности к государю императору за всемилостивейшее его величества доверие, оказанное дворянскому сословию всей империи по предмету устройства быта помещичьих крестьян, изъявляет и со своей стороны полную готовность содействовать благим намерениям августейшего монарха и просит всемилостивейшего соизволения на открытие комитета для составления проекта правил, которые комитетом будут признаны общеполезными и удобными для местностей Московской губернии». Последняя оговорка усугубила неудовольствие государя за проявленную московским дворянством медленность, и в ответном рескрипте московскому генерал-губернатору, составленном в выражениях сухих и холодных, отклонено притязание москвичей о предоставлении их губернскому комитету права составить проект положения на основаниях, какие сам он признает общеполезными и удобными. Рескрипт требовал, чтобы проект положения для Московской губернии «был составлен на тех же главных началах, кои указаны дворянству других губерний, изъявившему прежде желание устроить и улучшить быт своих крестьян».

       С первых чисел марта и до октября стали поступать всеподданнейшие адреса от дворянств прочих губерний, в ответ на которые следовали высочайшие рескрипты, в следующем порядке: губернии — Самарская, Саратовская, Симбирская, Киевская, Подольская, Волынская, Орловская, Тверская, Астраханская, Новгородская, Казанская, Рязанская, Костромская, Екатеринославская, Тамбовская, Полтавская, Харьковская, Пензенская, Воронежская, Курская, Тульская, Псковская, Ярославская, Вологодская, Могилевская, Витебская, Таврическая, Херсонская, Черниговская, Минская, Смоленская; области — Бессарабская и войска Донского; губернии — Владимирская, Калужская, Оренбургская, Ставропольская, Пермская, Вятская и Олонецкая. К концу года 44 губернских комитета и две общие комиссии — одна для Северо-Западного, другая для Юго-Западного края — трудились уже над составлением проектов положений. Всюду открытие комитетов обставлено было торжественностью, приличествующей важности дела. Духовные пастыри говорили поучительные слова; начальники губерний и председатели комитетов, губернские предводители дворянства произносили прочувствованные речи; на дворянских обедах пили здоровье первоначальника великого преобразования, почтившего дворянство актом высочайшего к нему доверия.

       Со дня обнародования первого рескрипта генерал-адъютанту Назимову не предстояло более надобности окружать тайною существование Негласного Комитета. 8-го января 1858 года состоялось высочайшее повеление об учреждении в непосредственном ведении и под председательством государя «Главного Комитета по крестьянскому делу для рассмотрения постановлений и предположений о крепостном состоянии». Членами этого Комитета назначены все прежние члены Комитета Негласного, причем Брока заменил вскоре заместивший его во главе Министерства финансов Княжевич. Распоряжение это обнародовано сенатом при указе от 18-го февраля.

       Большинство в Главном Комитете продолжало не сочувствовать делу преобразования. Твердо и ясно выраженная и повсеместно обнародованная воля государя не допускала открытого сопротивления, но влиятельнейшие члены Комитета не уставали, по выражению одного из виднейших государственных деятелей этой эпохи, «пугать мнимыми опасностями, в их воображении развивавшимися, и чрез то причинять некоторое колебание и задержки в благих начинаниях». Они жаловались государю на великого князя Константина Николаевича за резкость высказанных им суждений. «Я склонен думать, — писало по этому поводу приближенное к нему лицо, — что эти господа действуют криводушно, парализуя усилия императора по всему, что относится до прогресса и цивилизации; но они ошибаются. Тем не менее они творят много зла». В то же время, противники освобождения представляли, что Министерство внутренних дел идет слишком быстро вперед, что необходимо умерить порывы старика Ланского, все более и более поддающегося влиянию ближайших своих сотрудников, ревностных поборников полного освобождения крестьян с землею, Н. А. Милютина и заведующего делами вновь образованного при Министерстве внутренних дел «для предварительного обсуждения и обработки всех дел по вопросам, касающимся земского хозяйственного устройства в империи» Земского отдела, Я. А. Соловьева. Настояниям большинства Комитета удалось достигнуть того, что в пояснительном отношении к рескрипту на имя петербургского генерал-губернатора значительно видоизменены наставления, преподанные министром внутренних дел виленскому генерал-губернатору. В отношении к Игнатьеву не встречаются уже выражения, находившиеся в отношении к Назимову. Слова: «желание дворян, в видах улучшения быта крестьян, освободить их от крепостной зависимости» заменены: «стремлением дворян к улучшению и прочному устройству быта их крестьян»; вместо «проектов положений об освобождении крепостного сословия» поставлено: «проект положения для помещичьих крестьян». Но словами не ограничились изменения, внесенные Комитетом в пояснительное отношение министра внутренних дел к петербургскому генерал-губернатору; они коснулись и самого существа дела. По виленскому отношению крестьяне приобретали «права свободного состояния» по взносе ими «в продолжение переходного срока» выкупа за усадебную оседлость, «сумма коего не должна превышать ценности приобретаемой ими в собственность усадебной оседлости»; а по петербургскому: «права состояния крестьян, по окончательном их устройстве, и право собственности на усадьбу приобретаются не иначе, как с уплатой владельцу выкупа в продолжение определенного срока», причем размер выкупа определяется оценкой не одной усадебной земли и строений, но, сверх того, «промысловых выгод и местных удобств». Не менее существенные изменения внесены в отношение к генерал-адъютанту Игнатьеву по вопросам о разделе земли на господскую и крестьянскую, размере крестьянского надела, повинностях крестьян, об общинном владении землею и т. п.

       По мере обнародования высочайших рескриптов в ответ на адреса дворянства, издавались и пояснительные отношения министра внутренних дел, списывавшиеся с исправленного петербургского, а не виленского текста.

       Дополнением им служил ряд циркуляров, хотя и подписанных Ланским, но составленных в Комитете, чрез который, в силу высочайшего повеления, должны были отныне проходить все распоряжения Министерства внутренних дел по крестьянскому вопросу. В одном из этих циркуляров министр внутренних дел предупреждал, что в пояснительных его отношениях, «как в прежних, так и в настоящих», не должно искать подробной программы, обязательной для губернских комитетов; что мысли и предположения, им высказанные, следует принимать не как предрешения подлежащих их обсуждению вопросов, а лишь как советы, принять или не принять которые зависит от усмотрения комитетов. «Неизменным и неприкосновенным, — заключал министр, — должны остаться лишь главные начала сего устройства, в высочайших рескриптах указанные. В сих началах, то есть в обеспечении помещикам их собственности, а крестьянам прочной оседлости и надежных средств к жизни и к исполнению их обязанностей, заключается то незыблемое основание, на котором должно воздвигнуться и утвердиться предначинаемое великое дело».

       Между тем настоятельная потребность в положительной программе для занятий губернских комитетов стала ощущаться самими комитетами, состав которых был самый разнообразный. В них участвовали люди всех общественных положений и всех оттенков мнений, от мелкопоместных дворян до представителей знатнейших родов, от низших чиновников и субалтерн-офицеров до высших придворных, военных и гражданских званий, от лиц, едва умевших читать и писать, до профессоров и академиков, наконец, от ревностных защитников крепостного права до убежденных поборников полного и немедленного освобождения крестьян с землей. Возложенное на губернские комитеты дело затрагивало и материальные интересы дворянства, и политическое его значение; сверх того, оно было едва ли не первым в России опытом обсуждения в выборных собраниях государственного и общественного вопроса первостепенной важности. При таких условиях, когда естественно разгорались страсти, росло и распространялось всеобщее возбуждение. Министерство внутренних дел, сознавая необходимость преподать губернским комитетам единообразное наставление, составило «проект плана работ по устройству крестьянского быта». В этой программе, вышедшей из-под пера Я. А. Соловьева, ясно указана цель преобразования: освобождение крестьян с землей, и вместе с тем предрешены в пользу крестьян вопросы о повинностях, размере надела, выкупе усадебной оседлости, праве крестьян переходить на другие земли и в другие сословия, полной независимости их от помещиков в делах семейных, имущественных, хозяйственных и т. п.6 Внесенный Ланским на рассмотрение Главного Комитета министерский проект не был утвержден, и составление новой программы поручено члену Комитета генерал-адъютанту Ростовцеву — на иных основаниях, менее тягостных для помещиков и сохраняющих за ними, в известных пределах, пользование их вотчинными правами.

       Так, впервые деятельно выступил в крестьянском вопросе личный друг государя, многолетний его сотрудник по управлению военно-учебными заведениями, лицо, пользовавшееся полным его расположением и доверием, скоро затем поставленное им во главе всего дела. Не подлежит сомнению, что Александр Николаевич сам убедил Ростовцева принять более ревностное участие в трудах Главного Комитета и вообще изучить и обсудить крестьянский вопрос во всех подробностях. В это время Ростовцев довольно близко придерживался еще взглядов большинства своих сочленов по Главному Комитету, и это отразилось на первом труде его. Составленная им программа все дело передавала в руки губернских комитетов — не только составление положений о крестьянах, но и приведение их в действие. Применение положений к отдельным имениям и объявление их крестьянам предоставлялось самим владельцам имений, и, сверх того, на губернские же комитеты, уже после приведения новых положений в исполнение, возлагалось «начертание сельского устава, определяющего все подробности крестьянского быта».

       Таким образом, по программе занятия комитетов делились на три периода: составление положений; введение их в действие; начертание сельского устава. Для окончания работ первого периода определялся шестимесячный срок, в продолжение которого должно было быть составлено «Положение об улучшении быта помещичьих крестьян» каждой губернии, обнимающее нижеследующие предметы по однообразной для всех комитетов форме: 1) переход крестьян из крепостного состояния в срочно-обязанное; 2) сущность срочно-обязанного положения; 3) поземельные права помещиков; 4) усадебное устройство крестьян; 5) надел крестьян землею; 6) повинности крестьян; 7) устройство дворовых людей; 8) образование крестьянских обществ; 9) права и отношения помещиков; 10) порядок и способы исполнения. Большая часть этих вопросов была уже предрешена в программе и притом в смысле наиболее благоприятном для помещиков. Так, в высочайших рескриптах упоминалось лишь о предоставлении помещикам вотчинной полиции, а в пояснительных отношениях министра внутренних дел основное это начало развивалось следующим образом: «Крестьяне должны быть разделены на мирские общества, а заведование мирскими делами и мирская расправа предоставляется мирским сходам, составленным из крестьян, и мирским судам, под наблюдением и утверждением помещиков». В программе Ростовцева мирское общество называется сельским и указывается, что составлено оно должно быть из крестьян одного имения, с помещиком в качестве «начальника общества» во главе; о мирских же сходах и судах вовсе не упоминается. В этом звании помещику присваивались обширные права по сельскому благоустройству и порядку; внутреннему управлению; разбору взаимных жалоб и споров между крестьянами; отправлению крестьянами повинностей и надзору за правильным употреблением общественных капиталов, денежных и имущественных. Право собственности крестьян на усадьбы заменялось в программе потомственным пользованием, родом вечного польского чинша, а вместо упомянутого в рескриптах «надлежащего для обеспечения быта крестьян количества земли» губернские комитеты обязывались лишь определить «наименьший размер надела». Программу свою сам Ростовцев сводил к следующим двум главным положениям: 1) крестьянин делается лично свободным немедленно по утверждений положений, не ожидая, как предполагалось прежде, выкупа своей усадьбы, что отсрочило бы его освобождение на долгое время; 2) крестьянину предоставлено право бессрочного пользования усадьбой; выкуп же ее предоставлен ему в право, а не в обязанность, на неопределенный срок.

       Программа Ростовцева была принята Главным Комитетом, утверждена государем и, по высочайшему повелению, разослана министром внутренних дел во все губернские комитеты «для руководства».

       Одновременно состоялось распоряжение, ограничившее гласное обсуждение в печати крестьянского вопроса и способов его разрешения.

       Еще до обнародования ноябрьских рескриптов 1857 года, в тогдашних журналах отведено было широкое место изучению поземельных отношений, а после того как появились рескрипты, возгорелась оживленная полемика между органами печати, представителями противоположных направлений. Главный предмет спора составлял вопрос о личном и общинном землевладении. Первое отстаивал «Экономический Указатель» во имя начал, выработанных политической экономией на Западе; в пользу второго высказывались все прочие журналы, хотя с различных точек зрения. «Современник» признавал в нем отражение западной коммуны; орган славянофилов «Русская Беседа» рассматривал его как коренное историческое начало славянского быта. Последний журнал завел даже отдельное ежемесячное приложение под названием «Сельское благоустройство», специально посвященное крестьянскому вопросу, в котором передовыми бойцами за общину и освобождение с землею выступили Кошелев, Самарин, князь Черкасский; издаваемый Катковым «Русский Вестник» также открыл особый отдел для статей этого рода и в числе своих сотрудников имел Я. А. Соловьева, весьма незадолго до назначения его непременным членом Земского отдела. Защитниками дворянских интересов заведен свой орган, журнал «Землевладелец». Цензура снисходительно относилась к этому литературному движению и позволяла свободно высказывать всякие мнения, не исключая и самых крайних. Появление в двух книжках «Современника», еще ранее распространенной в рукописи, статьи профессора Кавелина изменило взгляд правительства на участие в деле повременной печати. В статье этой автор высказал довольно резкие суждения о русском государственном строе вообще и отношении верховной власти к разным сословиям, а этих последних между собою и приходил к следующим трем выводам: 1) крепостных следует освободить вполне, совершенно, из-под зависимости господ, потому что на беспристрастное разбирательство и решение процессов между помещиками и их крепостными долго нельзя еще рассчитывать, так как и после освобождения судебная и полицейская власть останется в руках дворян; 2) их следует освободить не только со всем принадлежащим им имуществом, но и непременно с землею в размере того надела, которым они теперь пользуются, и 3) освобождение должно совершиться не иначе, как с вознаграждением помещика путем выкупа.

       Статья Кавелина рассматривалась в Главном Комитете и была признана вредной и опасной. Пропустившему ее в печати попечителю петербургского учебного округа князю Щербатову сделан выговор; Кавелин отставлен от должности преподавателя наследнику русского права, а министр народного просвещения Ковалевский приглашен сделать по цензурному ведомству распоряжение о недопущении в печати статей, подобных статье Кавелина, основная мысль которой, по мнению Комитета, состоит в том, «что помещичьи крестьяне должны, вопреки главным началам, установленным высочайшими рескриптами касательно устройства быта крестьян, при освобождении их из крепостного состояния получить в полную собственность землю, которою они ныне пользуются».

       Несколько дней спустя составлен был и передан Ковалевскому к подписанию и исполнению следующий циркуляр: «Государь император, признавая необходимым, чтобы при настоящем положении крестьянского вопроса не были решительно допускаемы к напечатанию такие статьи, в какой бы форме они ни были, кои могут волновать умы и помещиков, и крестьян, рассевая между сими последними нелепые толки и суждения, изволил высочайше повелеть: ни в каком случае не отступать от духа и смысла правил, указанных уже по сему предмету его императорским величеством в минувшем январе. Его величеству угодно, чтобы с изданием ныне особой программы для занятий дворянских комитетов об улучшении быта помещичьих крестьян, цензура дозволяла к печатанию только те чисто ученые, теоретические, исторические и статистические статьи, где обсуживаются исключительно предметы сельского хозяйства и благоустройства, статьи, не противные духу и направлению означенной программы, не вдаваясь отнюдь в суждения будущего устройства крестьян в окончательном периоде предпринятого правительством преобразования. Вместе с тем его императорское величество изволит признать необходимым, чтобы цензура, разрешая печатание статей, написанных в пользу крестьянского сословия, не препятствовала печатать статьи в пользу помещиков, запрещая критику главных начал, в высочайших рескриптах и в означенной выше программе указанных, и вообще, сочинения, кои могут возбуждать одно сословие противу другого, но всегда обращая строгое внимание на дух и благонамеренность сочинения. Сверх того, государю императору благоугодно, чтобы в отдельных листках, продаваемых ныне на улицах и перекрестках, не было вовсе допускаемо суждений и статей, вообще до крестьянского вопроса относящихся, и чтобы было обращено особое строгое внимание на отдельные книжки, издаваемые для простого народа, дабы в них не было допущено не только ничего несогласного с постановленными для устройства крепостного сословия началами, но и ничего такого, что могло бы давать повод, хотя и намеками, к превратным толкованиям...» Эти цензурные распоряжения имели последствием почти полное прекращение дальнейшего обсуждения крестьянского вопроса в печати.

       Как при составлении программы для губернских комитетов, так и в прочих делах, подлежавших обсуждению Комитета, Ростовцев действовал в полном единомыслии с представителями большинства — председателем Орловым и министрами: юстиции — Паниным и государственных имуществ — Муравьевым. Всех их озабочивали последствия решенного государем преобразования: опасались волнений как среди недовольных помещиков, так и неудовлетворенных крестьян, и в этих видах считали необходимым прочно организовать губернские и уездные учреждения для заведования крестьянским делом; установить волостные и сельские власти, но, особенно, преобразовать и усилить земскую полицию. По уговору с Ланским решено было первое дело поручить министру юстиции, второе — министру государственных имуществ, третье — министру внутренних дел. Для совместного обсуждения этих важных предметов у трех министров происходили совещания в присутствии Ростовцева, который взял на себя составление проекта о повсеместном назначении, на время введения в действие новых положений, генерал-губернаторов с обширными полномочиями для поддержания общественного порядка и спокойствия. Составленные поименованными членами предложения были одобрены Главным Комитетом и, с высочайшего соизволения, препровождены министром внутренних дел на заключение начальников губерний, которые приглашались доставить в двухмесячный срок отзывы о возможности, способах и порядке применения помянутых «главных начал».

       Вскоре после того, а именно в середине июля, Главный Комитет выделил из себя особую комиссию из четырех членов, об учреждении которой состоялось следующее высочайшее повеление, определявшее эти «главные начала»: 1) предоставить каждому губернскому комитету об улучшении быта крестьян, по составлении проекта в комитете, избрать по своему усмотрению и прислать в С.-Петербург двух членов для представления высшему правительству всех тех сведений и объяснений, кои оно признает нужным иметь при окончательном обсуждении и рассмотрении каждого проекта; 2) из шести западных губерний командировать в свое время в Петербург по два члена не от губернских комитетов, но от общих комиссий: виленской и киевской; 3) о таком разрешении сообщить губернским комитетам по мере их старания и окончания работ; 4) для предварительного рассмотрения поступающих из губернских комитетов проектов положений образовать при Главном Комитете особую комиссию; 5) в состав этой комиссии назначить Ланского, Панина, Муравьева и Ростовцева; 6) управление делами комиссии поручить статс-секретарю Государственного Совета Жуковскому, под непосредственным ведением и надзором государственного секретаря; 7) предоставить комиссии, если она признает нужным, приглашать в свои заседания членов, губернскими комитетами командированных, и требовать от них все необходимые для комиссии сведения, объяснения и мнения; 8) порядок рассмотрения проектов учредить в комиссии по ее усмотрению и распоряжению; 9) работы, комиссией конченные, вносить на окончательное рассмотрение Главного Комитета, и 10) предоставить Главному Комитету право, если он признает нужным, приглашать и в свои заседания членов, командированных губернскими комитетами, и также требовать от них нужные сведения и объяснения.

       Таким образом, в продолжение первой половины 1858 года изменилось направление крестьянского дела в смысле охранительном, и взгляды большинства Главного Комитета, по-видимому, одержали верх над началами, усвоенными Министерством внутренних дел. Но последнее не унывало и старалось, по мере возможности, второстепенными распоряжениями снова направить дела на прежний путь. Не без его влияния и участия проведены меры, имевшие хотя косвенное, но все же весьма существенное значение для окончательного разрешения крестьянского вопроса.

       Незадолго до появления высочайшего рескрипта Назимову решено упразднение последних остатков военных поселений, и бывшие пахотные солдаты перечислены сначала в удельное ведомство, а потом в заведование Министерства государственных имуществ на правах свободных поселян. Летом 1858 года удельные крестьяне сравнены с прочими свободными сословиями во всех личных и имущественных правах, и к концу года как удельным, так и государственным крестьянам дозволено переходить из одного сословия в другое, без всякого ограничения. Наконец, в следующем 1859 году все права, предоставленные удельным крестьянам, распространены на крестьян государевых и дворцовых имений. Еще ранее при Министерстве финансов учреждена особая комиссия для составления соображений об устройстве крестьян фабричных и горнозаводских.

       Распоряжения эти состоялись по посторонним ведомствам, но и в сфере своей деятельности Министерство внутренних дел не упускало ни единого случая, чтобы расчищать путь к довершению предпринятого преобразования. Так, оно успело провести чрез Главный Комитет несколько предупредительных мер против злоупотреблений помещичьей властью: о воспрещении перечислять крестьян в дворовые; об ограничении, а вскоре и полном прекращении приема в рекруты крестьян мелкопоместных дворян; о предварительном опросе отпускаемых на волю без земли крепостных крестьян относительно согласия их воспользоваться свободой; о стеснении права помещиков высылать крестьян в Сибирь, переносить их усадьбы или переселять их на новые места. Целью всех этих мер было лишить помещиков способов к обезземелению крестьян. В доверительном циркуляре к губернским предводителям, одобренном государем, Ланской пригласил их внушить дворянам, без официальной огласки, «что, для собственной их пользы, весьма желательно, дабы усадебная оседлость крестьян оставалась в теперешнем их положении». Изменена была также форма купчих крепостей на недвижимые населенные имения, причем предписано заносить в них о продаже самих имений, т. е. сёл, деревень, угодий, а не людей, с припискою лишь, что при данном имении состоит по последней ревизии такое-то число крестьян и дворовых.

       Одним из главных доводов противников реформы было утверждение, что она не обойдется без волнений, которые могут перейти в общий бунт крестьян. В обществе и при дворе распространялись слухи о частых случаях беспорядков, вызванных неповиновением крестьян помещикам в ожидании воли. В действительности случаи эти были крайне редки: по сведениям Министерства внутренних дел, со дня обнародования высочайших рескриптов и по 12-ое июля 1858 года их было не более 70 на всем пространстве России, прекращенных внушениями начальства и полицейскими мерами, и только в девяти случаях пришлось прибегнуть к содействию военных команд. К тому же почти 10% этих беспорядков были вызваны распоряжениями помещиков о переселении крестьян. Данные эти, доводимые Ланским до сведения государя в еженедельных записках, содействовали успокоению опасений, которые пытались возбудить в уме его некоторые приближенные.

       К концу июля бóльшая часть членов Главного Комитета разъехалась из Петербурга. Выдвинутый на первый план доверием к нему императора, И. И. Ростовцев отправился в четырехмесячный отпуск за границу, чтобы там, в тиши уединения, вникнуть в дело, к участию в котором он призван был монаршей волей и к которому сам считал себя недостаточно подготовленным. Отсутствие главных комитетских деятелей побудило Ланского, минуя Главный Комитет, войти непосредственно с докладом к государю по важному недоразумению, возникшему в нижегородском губернском комитете. В среде его произошел раскол: большинство высказалось за личный выкуп крестьян; меньшинство, с председательствовавшим губернским предводителем, — против. Последнее, не желая присутствовать при постановлении, которое считало незаконным, вышло из состава комитета, а большинство решило продолжать свои занятия, избрав нового председателя. Государь утвердил представление министра, заключавшееся в следующем: 1) отстранить в губернских комитетах всякое суждение о выкупе личности; 2) все постановления нижегородского комитета со дня избрания нового председателя считать недействительными; 3) членам, участвовавшим в этих постановлениях, сделать выговор; 4) избранного председателя исключить из состава комитета, и 5) предписать губернатору вновь открыть комитет в законном его составе.

       Несколько дней спустя, ободренный согласием императора с его взглядами на нижегородское дело, Ланской решился представить государю составленное в Министерстве внутренних дел возражение на проект Ростовцева об учреждении временных генерал-губернаторов. На министерство это было возложено Главным Комитетом составление инструкций для последних, которых предполагалось облечь обширными полномочиями. В докладе Ланского выражалось мнение, что нельзя составить предложенную инструкцию без существенных изменений в общем административном порядке и даже в законах: самая мера признавалась нецелесообразною и положительно вредною, и все это было высказано в форме довольно резкой, в едком и задорном, чисто полемическом тоне.

       Содержание записки, а и того более встречавшиеся в ней обороты речи разгневали императора, который возвратил записку Ланскому испещренной пространными собственноручными замечаниями на полях, ярко характеризующими взгляд Александра Николаевича на предпринятое им преобразование и вообще задачи внутреннего управления, его цели и средства.

       На утверждение министра, что народ не только не сопротивляется, но вполне сочувствует намерениям правительства, государь возражал: «Все это так, пока народ находится в ожидании, но кто может поручиться, что когда новое положение будет приводиться в исполнение и народ увидит, что ожидание его, т. е. что свобода по его разумению, не сбылось, не настанет ли для него минута разочарования? Тогда уже будет поздно посылать отсюда особых лиц для усмирения. Надобно, чтобы они были уже на местах. Если Бог помилует и все останется спокойно, тогда можно будет отозвать всех временных генерал-губернаторов и все войдет опять в законную колею». Против успокоительных уверений записки, что не дóлжно опасаться важных затруднений, государь написал: «Напротив, того-то и дóлжно опасаться»; что крестьяне спокойно будут ожидать утверждения положений — «дай Бог! но этой уверенности, по всему до меня доходящему, я не имею»; что спокойствие народа тогда только надежно, когда оно есть плод удовлетворения законных потребностей и всеобщего довольства — «да, но, к несчастью, наше положение и административная организация еще далеки от этого». В особенности возмутило государя суждение, высказанное в записке, что можно обойтись без чрезвычайных мер, если только самые положения будут составлены в видах государственной пользы. «Какие же другие виды могут быть?» вопрошал он и, соглашаясь с мнением министра, что успех крестьянского дела будет зависеть от верного практического соглашения прав и выгод помещиков и крестьян, приписал: «совершенно так». Утверждение записки, что последствием учреждения генерал-губернаторов будет возбуждение в народе мысли, что правительство ему не доверяет, а это вызовет подобное же чувство недоверия народа к правительству, император опровергал самым категорическим образом: «В этом я вовсе не согласен, ибо мы не должны от себя скрывать, что Россия входит в новую, еще небывалую эру, и потому на будущее преступно было бы правительству смотреть, так сказать, сложа руки. Так, мы должны быть готовыми ко всему, и в этом случае предусмотрительность должна успокоить, а не тревожить. Эти все опасения возбуждены людьми, которые желали бы, чтобы правительство ничего не делало, дабы им легче было достигнуть их цели, то есть ниспровержения законного порядка». На замечание министра, что правительству нет надобности ставить себя в оборонительное положение и оно с полною верою в общее спокойствие может держаться законного способа действий, государь строго возразил: «Дело не в оборонительном положении, а в том, чтобы дать более власти местному начальству. Никогда и речи не было о незаконном способе действия, но в экстренных случаях должны быть принимаемы и экстренные меры. У нас, к сожалению, довольно было примеров пагубных последствий нераспорядительности местных властей, привыкших к одному формализму и совершенно теряющихся в подобных случаях». Доводы министра: что единоличная власть «генерал-губернаторов поведет за собою произвол, который даже в отдаленном крае, какова Сибирь, старались ограждать советами», — вызвали замечание: «По теории это прекрасно, но не на практике»; что в два предыдущие царствования каждый раз, когда возникала мысль о повсеместном учреждении генерал-губернаторов, мера эта была отвергаема — «это так, но не дóлжно забывать, что мы теперь находимся не в нормальном положении»; что несвойственно изменять иерархические отношения с той единственною целью, чтобы сделать возможной власть временную, и притом личную. — «Я тут ничего несвойственного не вижу; ибо дело идет о временном учреждении, долженствующем кончиться с окончательным введением нового устройства крестьян. Обыкновенный административный порядок этим не изменится, а учреждается только временно новая полицейская власть». Опасение министра о возникновении столкновений и пререканий между властями постоянными и чрезвычайными государь отвергал, заметив, что «столкновений и пререканий быть не должно, ибо в инструкции временным генерал-губернаторам должен быть положительно определен круг их действий». Другое опасение, что власть губернаторов упадет до низкого значения несамостоятельных чиновников, и они принуждены будут заботиться не столько об управлении губернией, сколько об угождении генерал-губерна­торам, — оспаривалось так: «С этим я также не согласен, ибо дело не в угождении, а в исполнении приказаний лиц, облеченных от меня особыми полномочиями». Власть генерал-губернаторов, — говорилось в записке, — не имеет никаких условий к усовершенствованию администрации. «Власть генерал-губернаторов, — разъяснял император — как я ее понимаю, должна быть основана совсем на других началах».

       Бóльшая часть доводов, изложенных в записке, представленной государю, служила лишь более или менее благовидными предлогами; истинный же повод к сопротивлению Министерства внутренних дел предложенной мере усмотрел государь в заключении министра, что власть генерал-губернаторов уничтожит начало, в силу которого предоставлялось губернским по крестьянским делам расправам, или присутствиям, — как они названы впоследствии — решать окончательно и без апелляций все споры между помещиками и крестьянами. Против этого места император начертал: «Слова эти, кажется, довольно объясняют дело». Далее министр находил, что и губернаторы имеют право обращаться к военному начальству с требованием содействия; государь же пояснял: «В этом и будет разница, ибо генерал-губернаторы должны будут сами действовать, а не обращаться с просьбой к военному начальству». Против общего заключения записки император написал: «Это собственно гражданский или канцелярский взгляд и вовсе несогласный с моим». Согласился только государь с мнением министра, что необходимо озаботиться возвышением власти губернаторов: «Этим и дóлжно заняться для будущего», замечал он, а против предложения предоставить губернаторские места наиболее способным из членов губернских комитетов, не стесняясь чинами, сделал надпись: «Весьма будет полезно». Зато все резче становились его замечания на заключительные представления министра. Министр: «Составление инструкции генерал-губернаторам преждевременно, так как не составлены еще крестьянские положения и не утверждены проектированные учреждения по крестьянским делам». Государь: «Это значит отложить ее до того, когда в ней не будет уже нужды или когда будет поздно». Министр: «Предполагается предоставить генерал-губернаторам для сохранения общественного порядка употреблять не одни только законные меры, но «все без разбора средства». Государь: «Не понимаю, как такая мысль может войти в голову человеку, знающему мой образ мыслей и мои желания». Министр: «Установление генерал-губернаторов будет преувеличивать опасность из желания придать себе новую важность и значение». Государь: «Надеюсь, что лица, которые будут для сего выбраны мною и облечены полным моим доверием, вполне его оправдают». Министр: «Генерал-губернаторов, если они будут учреждены, нельзя освободить от текущих и маловажных дел, ибо они, чтоб не уронить своей власти, обязаны будут принимать: прошения, жалобы, письма и т. п.» Государь: «Непременно дóлжно их от этого освободить. Жалобы, им приносимые, должны ими передаваться губернаторам». Министр: «При введении крестьянского положения следовало бы временно освободить губернатора от председательства во всех подвластных ему учреждениях». Государь: «Здесь предполагается именно то, что я хочу сделать для временных генерал-губер­наторов». Министр: «Следовало бы ассигновать особые суммы в распоряжение губернаторов на экстраординарные расходы». Государь: «Будет излишне с учреждением временных генерал-губернаторов». Министр, перечислив предложенные им меры к расширению власти губернаторов, прибавлял: все эти меры достаточны для поддержания порядка и повиновения. Государь: «Я их не считаю достаточными без учреждения временных генерал-губерна­торов». Министр: «В случае каких-либо особых местных затруднений всегда можно будет командировать уполномоченных и доверенных лиц». Государь: «Вот почему я желаю, чтобы подобные лица были уже на местах». Решение свое император выразил в следующем замечании: «Все сии соображения не изменяют моего убеждения в необходимости и пользе учреждения временных генерал-губернаторов», а общее впечатление, произведенное на него запиской в следующем обращении к Ланскому: «Я прочел все с большим вниманием и должен вам откровенно сказать, что записка эта сделала на меня весьма грустное впечатление. Она, верно, составлена не вами, а кем-нибудь из директоров департаментов или канцелярий, которым предполагаемое новое учреждение крепко не нравится, ибо должно ослабить их власть и то значение, которым они привыкли пользоваться и часто употреблять во зло».

       Строгая отповедь государя заставила призадуматься старика Ланского. Полагая, что он лишился высочайшего доверия, министр внутренних дел заготовил уже письмо к императору с просьбою об увольнении от должности, но на ближайшем докладе государь был с ним так приветлив и ласков, что Ланской не счел нужным просить об отставке. Он обнял министра, выразив при этом надежду, что тот «не сердится», а когда министр заметил, что в иностранных газетах уже назначают ему преемника, император успокоил его уверением, что если служба его будет более не нужна, он, Ланской, первый о том узнает.

       Самая мера назначения генерал-губернаторов на время введения в действие новых положений о крестьянах, предложенная Ростовцевым, и которую с таким жаром отстаивал государь, не была приведена в исполнение. Осенью 1858 года Главный Комитет постановил приступить к ее рассмотрению, когда поступит проект инструкций временным генерал-губернаторам, составление которых вместо министра внутренних дел было поручено государственному секретарю.7 Но эта инструкция никогда не была составлена, и все дело кануло в воду.

       Нетрудно угадать причину снисходительного отношения императора к Ланскому, в котором он ценил министра, наиболее искренно расположенного к делу, столь близкому сердцу государя. В начале августа, предпринимая путешествие по разным внутренним губерниям, Александр Николаевич пожелал воспользоваться этим, дабы лично убедиться в положении крестьянского дела в провинции и снова всенародно высказать свою непременную волю о доведении его до благополучного конца. Уже в первую свою поездку на север России, в июне 1858 года, государь, принимая в Вологде местных дворян, выразил губернскому предводителю уверенность, что вологодское дворянство, всегда отличавшееся своею преданностью престолу, и ныне в общем деле будет споспешествовать исполнению его предначертаний. Затем, выйдя к прочим представлявшимся ему дворянам, он повторил те же слова, прибавив: «Господа, я надеюсь, что вы совершенно сочувствуете моим желаниям и будете способствовать общей пользе по крестьянскому делу, а затем улучшите быт крестьян ваших нераздельно с общею выгодою».8

       Во вторую поездку, продолжавшуюся более месяца, император произнес целый ряд речей при приеме дворянства посещенных им губерний.

       В Твери впервые государь возвестил о вызове в Петербург уполномоченных от губернских комитетов. «Господа, — сказал он, — я очень счастлив, что имею случай выразить мою благодарность тверскому дворянству, которое уже неоднократно доказало мне свою преданность и готовность, вместе с другими губерниями, всегда содействовать общему благу. Вы это доказали во время последней войны при составлении ополчения, и мне памятны жертвы дворян. Теперь я вам поручил важное для меня и для вас — дело крестьян. Надеюсь, что вы оправдаете мое доверие. Лицам, из среды вашей выбранным, поручено заняться этим важным делом. Обсудите его, обдумайте зрело, изыщите средства, как лучше устроить новое положение для крестьян, устройте, применяясь к местности, так, чтобы было безобидно и для них, и для вас, на тех главных основаниях, которые указаны в моих рескриптах. Вы знаете, как ваше благосостояние мне близко к сердцу; надеюсь, что вам также дороги интересы ваших крестьян — поэтому я уверен, что вы будете стараться устроить так, чтобы было безобидно для вас и для них. Я уверен, что могу быть покоен: вы меня поддержите и в настоящем деле. Когда ваши занятия кончатся, тогда положения комитета поступят чрез министерство на мое утверждение. Я уже приказал сделать распоряжение, чтобы из ваших же членов было избрано двое депутатов для присутствия и общего обсуждения в Петербурге, при рассмотрении положений всех губерний в Главном Комитете. В действиях нам разойтись нельзя; наши цели одни — общая польза России. Я оставляю вас в полной уверенности, что вы оправдаете мои ожидания и мое к вам доверие; убежден, что вы мне будете содействовать, а не препятствовать».

       В Костроме: «Господа, Костромская губерния, по историческим воспоминаниям, близка семье моей, и мы считаем ее родной. Поэтому-то мне особенно приятно находиться среди вас после прошествия двадцати лет. Вчерашний прием тронул меня. Благодарю вас за готовность, с какою вы встретили желание мое улучшить быт крестьян. Этот близкий сердцу моему вопрос слишком важен для будущности России. Надеюсь, что вы в этом, так сказать, жизненном вопросе оправдаете вполне мои ожидания применением главных начал, выраженных в моих рескриптах, к местным условиям, покончите его, при помощи Божией, без обиды как для себя, так и для крестьян. Для объяснений ваших выводов я позволяю вам избрать из среды себя двух депутатов, которые должны будут по окончании работ комитета здесь на месте прибыть в Петербург для окончательного пересмотра предложений ваших. Надеюсь, что вы оправдаете мое к вам доверие. Еще благодарю вас, господа, за оказанное вами усердие в прошедшую войну, за службу вашу и за ваши пожертвования».

       В Нижнем Новгороде: «Господа, я рад, что могу лично благодарить вас за усердие, которым нижегородское дворянство всегда отличалось. Где отечество призывало, там оно было из первых. И в минувшую тяжкую войну вы откликнулись первыми и поступали добросовестно; ополчение ваше было из лучших. И ныне благодарю вас за то, что вы первые отозвались на мой призыв в важном деле улучшения крестьянского быта. По этому самому я хотел вас отличить и принял депутатов ваших — генерала Шереметева и Потемкина. Я поручил им благодарить вас и передать вам мои виды и желания; не сомневаюсь, что они это исполнили. Вы знаете цель мою: общее благо; ваше дело — согласить в этом важном деле частные выгоды свои с общей пользой. Но я слышу с сожалением, что между вами возникли личности, а личности всякое дело портят. Это жаль, устраните их; я надеюсь на вас; надеюсь, что их более не будет, и тогда общее дело это пойдет. Я знаю, что вы трудитесь усердно, что уже многое вами сделано — идите вперед. Сегодня оканчивается срок ваших занятий, но знаю, что труд ваш еще не готов. Я согласен продлить этот срок до 1-го октября, но к октябрю вы окончите, в этом я не сомневаюсь, не так ли, господа? Я полагаюсь на вас, я верю вам, вы меня не обманете... Путь указан; не отступайте от начал, изложенных в моем рескрипте и выданной вам программе. Труд ваш будет рассмотрен в Главном Комитете, но я дозволил вам представить его чрез двух избранных вами членов, которым вы поручите объяснить выгоды свои в той мере, как это будет согласоваться с общим благом. Господа, делайте так, чтоб было вам хорошо и другим не худо; думайте о себе, думайте и о других. Я вам верю и надеюсь, что вы оправдаете мое к вам доверие. Исполнив и окончив труд этот добросовестно, вы мне еще раз докажете вашу любовь и преданность и то бескорыстное стремление свое к общему благу, которым нижегородское дворянство отличалось. Считаю себя счастливым, что после двадцати одного года последнего моего здесь пребывания опять нахожусь ныне посреди вас».

       Во Владимире государь выразил неудовольствие дворянам по поводу предпринятого одним из них насильственного переселения своих крестьян в Сибирь и строго прибавил: «Надеюсь, что слова мои не останутся втуне».

       Еще строже звучала царская речь, обращенная к московскому дворянству. Тамошний губернский комитет, под влиянием знатнейших из своих членов, родовитых вельмож, генерал-адъютантов князя Меншикова и графа Строганова, постановил разуметь под «усадебною оседлостью» одно только крестьянское строение. Государь принял дворян в самый последний день пребывания своего в первопрестольной столице и произнес при этом следующее: «Мне, господа, приятно, когда я имею возможность благодарить дворянство, но против совести говорить не в моем характере. Я всегда говорю правду и, к сожалению, благодарить вас теперь не могу. Вы помните, когда я, два года тому назад, в этой самой комнате говорил вам о том, что рано или поздно надобно приступить к изменению крепостного права и что надобно, чтобы оно началось лучше сверху, нежели снизу. Мои слова были перетолкованы. После того я об этом долго думал и, помолясь Богу, решился приступить к делу. Когда вследствие вызова петербургской и литовских губерний были даны мной рескрипты, я, признаюсь, ожидал, что московское дворянство первое отзовется, но отозвалось нижегородское, а Московская губерния — не первая, не вторая, даже не третья. Это мне было прискорбно, потому что я горжусь тем, что я родился в Москве, всегда ее любил, когда был наследником, люблю ее теперь, как родную. Я дал вам начала и от них никак не отступлю...» Перечислив главные основания, изложенные в рескриптах, император продолжал: «Я люблю дворянство, считаю его первой опорой престола. Я желаю общего блага, но не желаю, чтоб оно было в ущерб вам; всегда готов стоять за вас, но вы для своей же пользы должны стараться, чтобы вышло благо для крестьян. Помните, что на Московскую губернию смотрит вся Россия. Я готов всегда сделать для вас все, что могу; дайте же мне возможность стоять за вас. Понимаете ли, господа? Я слышал, что комитет много уже сделал; я читал извлечения из его занятий; многое мне кажется хорошо; одно я заметил, что написано об усадьбах. Я под усадебной оседлостью понимаю не одни строения, но и всю землю. Еще раз повторяю, господа, делайте так, чтоб я мог стоять за вас. Этим вы оправдаете мою к вам доверенность».

       Из Москвы Александр Николаевич отправился в Смоленск и там снова обратился к представившимся ему дворянам в самых милостивых выражениях: «Мне приятно, господа, находиться среди вас и лично благодарить дворянство смоленское за преданность престолу и отечеству, которую оно неоднократно доказывало как прежде, так и в 1812 году и в последнюю войну. Мне приятно благодарить вас за готовность, выраженную вами в крестьянском деле. Мои предместники и, в особенности, покойный родитель мой всегда оказывали внимание смоленскому дворянству; вы имеете документ его благоволения к вам, который был писан за несколько дней до его смерти; можно сказать, он и на смертном одре думал о вас (при этих словах на глазах государя навернулись слезы). Одна из ваших дам поднесла матери моей образ для благословения меня, когда я имел честь командовать войсками, защищавшими столицу. Этот образ всегда при мне и служит, так сказать, новою связью, которая еще крепче соединяет меня с вами. Теперь вы собраны по крестьянскому делу. Это необходимо для благосостояния вашего, крестьян ваших и всей России. Займитесь им дельно и на указанных в моем рескрипте началах, обделайте это дело так, чтобы оно было безобидно для вас и для крестьян ваших. Я уверен: вы не обманете моих ожиданий и оправдаете мою к вам доверенность».

       Не меньшая похвала расточалась в речи государя к виленским дворянам: «Господа, очень рад, что могу лично благодарить вас за живое участие, которое вы принимали во время последней войны, а равно и за радушие, оказанное вами моей гвардии. Но это для вас не ново. Я сам был свидетелем в 1849 году, как вы принимали гвардию. Благодарю вас за сердечный и радушный прием. Весьма рад видеть вас собравшимися здесь и быть между вами. Благодарю вас за участие, принимаемое вами в деле улучшения быта крестьян. Вы первые показали пример, и вся империя за вами последовала. Я уверен, что вы ответите ожиданиям правительства и будете всегда и во всем помогать мне. Еще раз благодарю вас за прием и повторяю, что мне приятно видеть себя окруженным вами. Я надеюсь на вас».

       Царское путешествие по России в августе и сентябре 1858 года знаменует важную эпоху в развитии крестьянского вопроса. Оно дало делу сильный толчок, послужив поводом к гласному выражению непременной воли государя, бесповоротной решимости его совершить освобождение крепостных крестьян. Сам император вынес из своей поездки вполне благоприятные впечатления. Он убедился, что не встретит со стороны дворянства упорной и систематической оппозиции; что в среде этого сословия немало лиц, пламенно сочувствующих идее освобождения; что народ, повсюду встречавший его выражением неподдельного восторга, проникнут бесконечным благоговейным чувством преданности и признательности к державному Освободителю. Александр Николаевич вернулся в Петербург в середине октября в самом светлом и радужном настроении. При первом свидании с министром внутренних дел он сказал ему: «Мы с вами начали крестьянское дело и пойдем до конца, рука об руку».

       Почти одновременно с императором возвратился в Петербург из заграничного отпуска и Ростовцев. Досуг свой он посвятил изучению крестьянского вопроса, и мысли свои о его разрешении изложил в четырех всеподданнейших письмах, писанных, с разрешения государя, из Вильдбада, Карлсруэ и Дрездена.

       «Не знаю как благодарить вас, — писал он в первом письме, — за мое временное отдохновение; в водовороте Петербурга я никогда не мог бы так сосредоточиться. На исход вопроса я смотрю с надеждой крепкою. Познакомившись с заграничными способами устройства крестьян, я убедился, что ни один из них для России не годится... России подлежат две задачи: первая — собственно освобождение, вторая — наделение крестьян землею». Ростовцев не считал возможным правительственного выкупа крестьянской земли по неимению на то финансовых средств, да сверх того, замечает он, русский крестьянин «не понял бы бинома для выкупа земли в несколько десятков лет и сказал бы: «Вот-те и свобода, оброка надбавили!» Поэтому он полагал, согласно состоявшимся уже и высочайше утвержденным постановлениям Комитета, «по невозможности освободить крестьян ни с землею, ни без земли, оставить им при освобождении дома их, огороды и их пашни в постоянное пользование. Затем, личная свобода должна дать крестьянину свободу труда, как источник дальнейшего духовного развития и улучшения материального». Изложив в отдельной записке основные начала, которые он намеревался развить и объяснить в заседаниях Комитета, Иаков Иванович так заключал свое первое письмо: «Молю Бога, чтобы верование мое оправдалось. Но если все вышеизложенное, обработанное и улучшенное, приведется в исполнение, то исход крестьянского вопроса представляется мне в радужном виде. Крестьяне получат свободу полную, и даже не в слишком продолжительном времени; они начнут богатеть; ценность помещичьих имений возрастает быстро и, при добросовестности и образованности местной полиции, закоренившиеся злоупотребления зачнут исчезать; оба сословия будут ограждены в своих интересах...»

       Во втором письме, развивая начала, изложенные в первом, Ростовцев ставит три условия, по мнению его, необходимые для обеспечения новому порядку предсказанного им успеха: чтобы крестьяне действительно почувствовали облегчение в своем положении; чтобы помещики успокоились; чтобы местные власти ни минуты не колебались. «Для сего, — поясняет он, — необходимо, чтобы патриархальная власть помещика, державшая доселе в спокойствии всю Россию, но при новом порядке вещей уже невозможная, заменилась другою, надежною властью, т. е. совокупными действиями мира, помещика и правительства; чтобы достоинство помещика было в глазах крестьян возвышено и чтобы отношения крестьян и к помещику, и к местному начальству, и между собою были определены и определены точно».

       Дальнейшие предложенные им мероприятия Ростовцев сопровождает в третьем письме следующими соображениями: «С молитвою и любовью изложил я все, что имею счастие при сем вашему величеству представить. Чрезвычайно трудно интересы поставить в равновесие без столкновений. Это самая важная задача в нашем деле. Не знаю, до какой степени Бог сподобил меня успеть в этом... Но это только канва, требующая развития... Дай Бог, государь, чтобы Комитет и вы одобрили эти главные начала... Надобно быть чрезвычайно осторожным в изложении подробностей. Главную осмотрительность следует соблюдать в постановлениях для местной общины и в определении рода наказаний по приговору мира. И то, и другое каждая община определит сама, лучше всяких законодательных теорий. О наказаниях телесных не следует упоминать: это будет пятно для освобождения, да и есть места в России, где оные, к счастью, не употребляются».

       Четвертое письмо посвящено рассмотрению вопроса о выкупе, о котором Ростовцев изменил свое первоначальное мнение, не только перестав отвергать его возможность, но советуя правительству оказать ему широкое содействие, под условием, однако, чтобы выкуп не был обязателен ни для помещиков, ни для крестьян. В этом же письме Иаков Иванович возвращался к вопросу о крестьянской общине: «В литературном мире высказалось теперь два мнения, как устроить быт крестьян: миром или отдельными семействами. Много и pro и contra. Но историческая жизнь России и нынешние условия коренного ее переходного состояния вопрос этот разрешают очень просто. Общинное устройство ныне, в настоящую минуту, ей необходимо: для народа нужна еще сильная власть, которая заменяла бы патриархальную власть помещика. Без мира помещик не соберет своих доходов ни оброком, ни барщиною, а правительство — своих податей и повинностей. Вопрос этот или, правильнее, переворот исторического крестьянского народного быта не может быть решен теориями; он может быть решен только историей. Если русское общество историческим ходом своей жизни ощутит потребность в раздроблении поземельной собственности на отдельные лица — в чем, однако, я сомневаюсь — то пособить этому будет очень легко: тогда, в известный момент, достаточно будет одного высочайшего указа, чтобы мир разделил свои угодья между своими сочленами в потомственное владение сих последних. Вообще, государь, во всяком деле гораздо легче раздроблять, чем соединять».

       Изложенные живым, образным языком, не лишенным в своеобразии своем красноречивой убедительности, мысли и предложения Ростовцева пришлись как нельзя более по душе государю. В них видел он отражение собственных взглядов, беспристрастное, чуждое всякого доктринерства, отношение к обоим сословиям, искреннее желание согласовать их обоюдные интересы в смысле общего блага России. Император обрел, наконец, в давнем своем сотруднике того помощника в предпринятом им великом деле, потребность в котором он так живо ощущал, человека, горячо преданного этому делу, верующего в благодетельный его исход, умного, добросовестного исполнителя царских предначертаний и намерений. С этого времени доверие Александра Николаевича к Ростовцеву укрепилось навсегда и никакие посторонние влияния не могли уже поколебать его впоследствии. Для обсуждения его предложений государь пригласил в Гатчину, где в те дни находился двор, другого верного своего сподвижника — Ланского. На этих совещаниях решено было главнейшие из обсужденных мер провести в Главном Комитете в присутствии императора и под его председательством.

       Рассмотрению предложений Ростовцева Комитет посвятил четыре заседания, происходившие в октябре и ноябре, в продолжение которых государь ни разу не покидал председательского кресла. Император открыл первое заседание заявлением, что в настоящем положении крестьянского вопроса, когда работы некоторых губернских комитетов уже оканчиваются и должны поступить на рассмотрение Главного Комитета и учрежденной при нем комиссии, он считает необходимым определять порядок или последовательность занятий их по этому важному делу вообще. Признавая в письмах, писанных ему из-за границы Ростовцевым, «много весьма дельных и полезных мыслей и предположений», государь пригласил Комитет приступить к обсуждению извлечений из этих писем, составленных самим Ростовцевым в систематическом порядке, напечатанных и предварительно разосланных членам Комитета. Дав высказаться всем присутствующим, он повелел Комитету «принять к надлежащему руководству» следующие правила:

       1) При рассмотрении и впоследствии, при обнародовании всех законодательных по настоящему делу работ, соблюсти непременно три условия: чтобы крестьянин немедленно почувствовал, что быт его улучшен; чтобы помещик немедленно успокоился, что интересы его ограждены, и чтобы сильная власть ни на минуту на месте не колебалась, отчего ни на минуту же общественный порядок не нарушался бы. 2) Следуя этому правилу, предоставить министру внутренних дел ныне же, особым циркуляром, предварительно рассмотренным Главным Комитетом, предложить всем губернским комитетам, чтобы они, при представлении составленных ими проектов, непременно объяснили во всей подробности, чем состояние помещичьих крестьян улучшается в будущем, объявив комитетам, что в справедливости их показаний государь император вполне полагается на их дворянскую честь. 3) По мере поступления в Министерство внутренних дел конченных губернскими комитетами проектов, министерство это должно рассматривать каждый проект отдельно, проверив притом: нет ли в нем каких-либо отступлений от высочайше утвержденных начал и указаний; нет ли отступлений вообще от духа государственных узаконений и действительно ли улучшается ими быт помещичьих крестьян и в чем именно? 4) Проекты губернских комитетов вносятся Министерством внутренних дел с его отметками в Главный Комитет, где поступают на предварительное рассмотрение особой комиссии. 5) Каждый из губернских проектов может рассматриваться отдельно, по мере поступления, но утверждение и обнародование всех вообще губернских положений должны быть сделаны в одно и то же время, по всей России. Для сличения единства системы и коренных постановлений и для употребления лучших мыслей каждой губернии на пользу всех, от ближайшего усмотрения комиссии и Главного Комитета будет зависеть, при окончательном своде всех губернских проектов и частных замечаний на них, составить одно общее для всей России положение, с необходимыми по разным местностям дополнениями, изменениями и частными положениями. 6) Сверх этого положения, Главный Комитет и комиссия составляют и рассматривают разные законоположения, необходимые для успешного действия губернских положений. 7) Относительно этих законоположений Главный Комитет указывает и рассматривает основные их черты или главные начала, по высочайшем утверждении коих они передаются в подлежащие министерства для подробного изложения и обработки, поверяются II отделением Собственной его величества канцелярии в смысле юридическом, затем снова вносятся в Главный Комитет и, наконец, представляются, с заключением его, на окончательное утверждение государя императора. 8) От усмотрения Главного Комитета зависит определять, по соображении с предложениями генерал-адъютанта Ростовцева, какие из упомянутых законоположений должны быть изданы и приведены в действие прежде издания губернских или общего положений, какие в одно с ним время и какие после. 9) При окончательной обработке всех вообще положений должны быть приняты в соображение все полезные мысли губернских комитетов. 10) Как комиссии, так и Главному Комитету предоставляется право приглашать в свои заседания для необходимых объяснений и совещаний не только членов, избранных от губернских комитетов, но и всех тех лиц, кои своими познаниями о сельском хозяйстве и быте крестьян могут принести пользу рассматриваемому делу, а также некоторых губернаторов и назначенных губернатором членов губернских комитетов. 11) Один из чиновников Министерства внутренних дел, способный и опытный в сельском хозяйстве, назначается в помощь управляющему делами учрежденной при Главном Комитете комиссии. Последний пункт относился к непременному члену, заведовавшему делами Земского отдела Министерства внутренних дел Соловьеву, который и был назначен помощником статс-секре­таря Жуковского.

       Выслушав высочайшее повеление, Главный Комитет положил принять его к надлежащему исполнению, но само обсуждение предложений Ростовцева отложил до того времени, когда соответствующие проекты губернских комитетов и вообще разных ведомств поступят на его рассмотрение. При этом, относительно предложений об устройстве уездного управления и полиции, а также учреждений для разбора недоразумений и споров между помещиками и крестьянами, занесено в журнал особое высочайшее повеление, разрешающее членам, при рассмотрении означенных мер в Комитете, не стесняться тем, что главные их начала одобрены государем императором, но высказать свое мнение против всех возражений и замечаний с полною откровенностью.

       По обсуждении в трех последующих заседаниях Комитета мыслей и соображений, изложенных во всеподданнейших письмах Ростовцева, государь повелел принять их за главные основания, коими комиссия и Комитет должны впредь руководствоваться, комиссия при рассмотрении проектов губернских комитетов, а Главный Комитет — проектов комиссии. Впрочем, комиссии предоставлялось, в случае если бы она признала какие-либо предложения губернских комитетов хотя и несогласными с указанными основаниями, но действительно полезными и заслуживающими быть принятыми во внимание, представлять о таких предложениях на высочайшее усмотрение через Главный Комитет. Предложенные императором последнему «для руководства» правила были следующие:

       «1) При обнародовании нового положения о помещичьих крестьянах предоставляются сим крестьянам права свободных сельских сословий, личные, по имуществу и по праву жалобы. 2) Крестьяне сии входят в общий состав свободного сельского сословия в государстве. 3) Крестьяне распределяются на сельские общества, которые должны иметь свое мирское управление. Для всех губерний мирское управление обязательно только в отношении административном; в тех же из губерний или уездов, где по народному обычаю уже существует общинное пользование угодьями, мирское управление заведует и сими угодьями. 4) Власть над личностью крестьянина, по исполнению или по нарушению им обязанностей члена сельского общества, сосредоточивается в мире и его избранных. При определении подробностей устройства мира и учреждений, посредством коих он должен действовать, а также отношений мира к помещику обратить внимание: а) на постановления по сему предмету в своде законов и б) на IX главу программы, данной в руководство губернским комитетам, сообразив, может ли сия глава оставаться в своей прежней силе или следует ее изменить? 5) Помещик должен иметь дело только с миром, не касаясь личностей. 6) Мир отвечает круговою порукою за каждого из своих членов по отправлению повинностей казенных и помещичьих. 7) Необходимо стараться, чтобы крестьяне постепенно делались поземельными собственниками. Для сего следует: а) сообразить, какие именно способы могут быть предоставлены со стороны правительства для содействия крестьянам к выкупу поземельных их угодий, и б) определить время прекращения срочно-обязанного положения крестьян. При сем государь император соизволил высочайше повелеть: а) чтобы с будущего 1859 года все превышение в доходах с государственных имуществ против настоящего поступало на содействие помещичьим крестьянам к выкупу их угодий; б) чтобы комиссия сообразила, можно ли прекращение срочно-обязанного положения определить так: срочно-обязанное положение прекращается как для мира вообще, так и для крестьянина отдельно, когда они, или целыми обществами, или по-одиночке, выкупят у помещика ту землю, которая вследствие высочайших рескриптов будет им определена в пользование, или когда крестьянин выкупит у помещика такие угодья, которые на основании тех же рескриптов могут обеспечить ему исправную уплату податей и повинностей. 8) При обнародовании положения постановить, что земли населенные, принадлежащие дворянам, могут приобретаться и впредь на основании существующих постановлений лицами всех сословий; если же на земле будут водворены крестьяне, то лица, не имеющие ныне права владеть имениями, могут приобретать покупкою и такие земли, с тем только, чтобы при самой покупке имения одновременно с совершением купчей крестьяне, в имении водворенные, получили бы в собственность усадьбы, пахотные земли и прочие угодья за выкуп по полюбовному соглашению. При этом обсудить и определить меры, кои должны быть приняты для ограждения крестьян от притеснений со стороны покупщика, особенно при уплате определенного по взаимному соглашению выкупа. 9) Подобные же условия предоставить заключать и самим помещикам, буде пожелают. 10) Мелкопоместным дворянам, кои при освобождении крестьян понесут убытки или расстройство в хозяйстве, оказать некоторое пособие со стороны правительства. 11) При рассмотрении губернских проектов сообразить и определить способы и порядок устройства дворовых людей. 12) Способствовать всеми возможными мерами к ограждению большого сельского хозяйства, но без стеснения личной свободы крестьянина и нарушения тех прав, кои будут им дарованы, оказывая всемерно покровительство устройству и малых хозяйств, дабы сохранить нашу земледельческую промышленность и устранить всякое опасение в доставлении хлеба, нужного для продовольствия войск и городов и поддержания нашей хлебной торговли с иностранными государствами. В заключение государь император изволил предоставить комиссии, в тех случаях, когда при исполнении возложенных на нее обязанностей встретятся вопросы, требующие разъяснения, входить с представлением в Главный Комитет, коему испрашивать на такие вопросы разрешения его величества».

       Между тем губернские комитеты усердно работали над порученным им делом, хотя в среде их и обнаружились существенные разногласия, распространявшиеся на самые коренные начала преобразования. Ясно обозначались при этом три направления: вовсе не сочувствовавших освобождению; стремившихся осуществить его с сохранением сословного дворянского интереса; и наконец, желавших полного уничтожения крепостного права. Большинство почти всюду составлялось из сторонников первых двух направлений, но и представители третьего образовали довольно значительное меньшинство, выдающееся по уму, развитию, образованию и даровитости придерживавшихся его членов. К составу этого меньшинства почти повсеместно принадлежали члены комитетов не по выбору дворян, а по назначению от правительства.

       Пререкания между большинством и меньшинством замедлили ход занятий комитетов, из которых большая часть не окончила своих работ в установленный срок. Тем не менее, с конца 1858 года стали поступать в Министерство внутренних дел проекты губернских комитетов, обыкновенно в двух редакциях: большинства и меньшинства. Первым представил свои труды нижегородский комитет, второй — петербургский, третий — симбирский. По рассмотрении их в Земском отделе они были переданы в комиссию при Главном Комитете, в которой разбор их взял на себя Ростовцев. Скоро выяснилось, что такой порядок рассмотрения губернских проектов, при большом их числе — по два, а иногда и по три на каждую губернию, и существенных между ними разногласиях, превышает силы четырех членов комиссии, из которых к тому же два члена, Панин и Муравьев, проявляли мало доброй воли и усердия. В Министерстве внутренних дел давно было осознано это неудобство и уже в октябре составлено предложение об учреждении при министерстве двух специальных комиссий: одной для рассмотрения первой, общей для всех губерний, части крестьянских положений, и другой — для второй части, по разным местностям или полосам. Та же мысль возникла и у Ростовцева, который, сверх того полагал учредить еще третью — финансовую комиссию, для составления положения о выкупе. Особая комиссия при Главном Комитете одобрила предложения Ланского и Ростовцева и представила на высочайшее усмотрение заключение свое об учреждении двух комиссий, с наименованием их редакционными и с тем чтобы первую, для составления общих положений, образовать из членов, назначенных от министерств внутренних дел, юстиции, государственных имуществ и II отделения Собственной его величества канцелярии, а вторую, для местных положений, — из представителей министерств внутренних дел и государственных имуществ, а равно из «экспертов», избранных председателем обеих комиссий из членов губернских комитетов или других опытных помещиков, по его ближайшему усмотрению. Непременными членами той и другой комиссии назначались, сверх того, делопроизводители особой комиссии при Главном Комитете Жуковский и Соловьев. На журнале особой комиссии последовала резолюция государя: «Исполнить, но с тем чтобы председательство в редакционных комиссиях было поручено генерал-адъютанту Ростовцеву, если он согласится принять эту обязанность на себя».

       На письмо председателя Главного Комитета князя Орлова, сообщившее ему эту царскую волю, Ростовцев отвечал следующим письмом: «Высочайшее повеление о назначении меня председателем комиссий составления сводов о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, и всех относящихся к сему вопросу законоположений, «если только я буду на это согласен», как изволил выразиться его величество, принимаю я не с согласием или желанием, но с молитвою, с благоговением, со страхом и чувством долга. С молитвою к Богу, чтоб Он сподобил меня оправдать доверенность государя; с благоговением к государю, удостоившему меня такого святого призвания; со страхом перед Россией и перед потомством; с чувством долга перед моею совестью. Да простят мне Бог и государь, да простят мне Россия и потомство, если я поднимаю на себя ношу не по моим силам, но чувство долга говорит мне, что ношу эту не поднять я не вправе. Этот отзыв мой на призыв государя почтительнейше прошу вас повергнуть пред его императорским величеством, создающим в России народ, которого доселе в отечестве нашем не существовало». Орлов не преминул представить государю письмо Ростовцева, на котором император собственноручно начертал: «Искренно благодарю его, что он принял на себя эту тяжелую обузу. К благородным его чувствам я давно привык. Да поможет ему Бог оправдать мое доверие и мои надежды».

       Члены редакционных комиссий разделились на две категории: одна состояла из чиновников, командированных разными ведомствами; другую составили так называемые «эксперты» из помещиков, по выбору председателя. Среди первой группы выделялись оба «непременные члена» — Жуковский и Соловьев, но в особенности Н. А. Милютин, ближайший сотрудник и доверенное лицо Ланского по удалении Левшина, в марте 1859 года, представленный им к занятию должности товарища министра. Государь долго не соглашался на это назначение. Милютина лично он еще не знал, но ему было известно, что он слывет за либерала, противника дворянства, поборника исключительных интересов крестьян. «О назначении его, — говорил император Ланскому, — станут кричать; нужно обождать и выбирать». Но в конце концов он сдался на просьбу министра и утвердил Милютина «временно» исправляющим должность его товарища. Принимая по этому случаю Николая Алексеевича, государь не скрыл от него, что в обществе его считают едва ли не за революционера и что, соглашаясь на его назначение, он желал дать ему возможность оправдаться в этом нарекании (se rehabiliter).

       В действительности Н. А. Милютин принадлежал к кружку молодых чиновников передового направления, заявивших о себе деятельным участием в трудах и занятиях Географического общества, председателем которого состоял великий князь генерал-адмирал. Тесная дружба связывала его с прочими участниками этого кружка: Головниным, Рейтерном, князем Д. А. Оболенским, А. А. Абазою, на сестре которого был женат Николай Алексеевич. Все они горячо сочувствовали делу освобождения, но Милютин по служебному своему положению, неограниченному доверию, которое питал к нему Ланской, более других имел возможность воздействовать в смысле своих убеждений на ход и развитие крестьянского вопроса, чем и возбудил против себя влиятельных противников реформы при дворе. Зато великая княгиня Елена Павловна выражала ему живое сочувствие и оказывала деятельное покровительство. Она представила его царствующей императрице и нередко заступалась за него пред самим государем.

       Действуя в полном согласии с министром внутренних дел, новый председатель редакционных комиссий выразил большую предупредительность к его товарищу. Милютину доверил он указать ему на тех лиц, которых надлежало пригласить в комиссию в качестве экспертов, и выбор Николая Алексеевича, естественно, остановился на его единомышленниках, членах меньшинства губернских комитетов, по большей части не избранных в состав их дворянами, а назначенных от правительства. «Почтеннейший Юрий Федорович, — писал он самому даровитому из них — Самарину, — в дополнение к официальному поручению, уже отправленному на ваше имя, мне поручено обратить к вам дружеское воззвание и от себя. С радостью исполняю это поручение в надежде, что вы не отклоните от себя тяжелой, но приятной обязанности довершить великое дело, которому мы издавна были преданы всею душой». Сообщив имена членов, назначенных в редакционные комиссии, — «эксперты и министерские члены, — продолжал Милютин, — имеют совершенно равные права и обязанности. Депутаты же, призываемые из губернских комитетов, вероятно, будут иметь голос лишь совещательный. Могу вас вполне удостоверить, что основания для работ широки и разумны. Их может по совести принять всякий ищущий правдивого и мирного разрешения крепостного права. Отбросьте все сомнения и смело приезжайте сюда. Мы будем, конечно, не на розах: ненависть, клевета, интриги всякого рода, вероятно, будут нам препятствовать. Но именно поэтому нельзя нам отступить перед боем, не изменив всей прежней нашей жизни. Идя в комиссию, я более всего рассчитывал на ваше сотрудничество, на вашу опытность, на ваше знание дела. При всей твердости моих убеждений, я встречаю тысячу сомнений, для разрешения которых нужны советы и указания практиков. Здесь вы нужнее, чем где-либо. Обнимаю вас от всей души в надежде на радостное свидание». — Самарин не замедлил откликнуться на этот горячий призыв, как откликнулись на него другой его единомышленник князь Черкасский и много других членов меньшинства губернских комитетов. Таким образом, большинство в редакционных комиссиях было обеспечено за сторонниками безусловного освобождения, хотя в составе их находилось несколько представителей и противоположного направления: издатель журнала «Сельское Благоустройство» Желтухин, петербургский губернский предводитель дворянства граф П. П. Шувалов, генерал-адъютант Паскевич, сын фельдмаршала. Тем не менее главное руководство трудами комиссий досталось на долю Милютина, как по званию его товарища министра внутренних дел, так и по выдающимся способностям, трудолюбию, знанию дела, энергии и решимости, наконец, по тому обаянию, которое Николай Алексеевич производил на бóльшую часть своих сочленов, не исключая самого Ростовцева, называвшего его в шутливом дружеском тоне «наша Эгерия».

       Как в высочайшем повелении, так и в указе Сената об учреждении редакционных комиссий Ростовцев был назван их «председателем и непосредственным начальником». Хотя этими распоряжениями и устанавливались две комиссии: одна для составления общего, другая — местных положений, но председателю предоставлялось право дать им внутреннее устройство и образование по его ближайшему усмотрению, соответственно пользе и важности порученного комиссиям дела, а потому Ростовцев слил обе комиссии в одно общее присутствие, а членов распределил по трем отделениям: административному, хозяйственному и юридическому, к которым присоединена впоследствии, в виде четвертого отделения, образованная несколько позже финансовая комиссия для изыскания мер к производству выкупа крестьянских наделов. Делопроизводителем редакционных комиссий Ростовцев назначил П. П. Семенова.

       Первое заседание общего присутствия состоялось в большой зале 1-го кадетского корпуса 4-го марта. «Мы приступаем к делу щекотливому, — с такими словами обратился председатель к своим сотрудникам, — мы можем быть разных мнений и взглядов; между нами могут произойти горячие и раздражительные споры и несогласия, а потому мы все должны заранее простить друг другу огорчения, если бы у нас вышло что-нибудь неприятное, и я первый теперь же прошу у всех вас прощения, если бы неумышленно хотя бы одним словом кого-нибудь обидел».

       На третий день, 6-го марта, все находившиеся уже в Петербурге члены комиссии были представлены председателем государю в Зимнем дворце. Прежде чем отправиться туда, они явились in corpore к председателю Главного Комитета князю Орлову, который принял их довольно сухо, сказав: «Господа, на вас лежит трудная обязанность распутать дело сложное и запутанное. Так уже сделалось; пойти назад невозможно. Вы должны идти по тому направлению, которое дано ему. Вам остается исполнить то, что вам указано; а что вы не так сделаете, мы поправим. Итак, дай Бог вам успеха».

       Совсем иной прием ждал членов редакционных комиссий во дворце. Император, удостоив каждого несколькими вопросами о службе или занятиях, не раз выразил надежду, что комиссии исполнят возложенное на них дело так, как он того желает. Затем, обратясь ко всем членам, государь сказал: «Я желаю только блага России. Вы призваны, господа, совершить большой труд. Я буду уметь оценить его. Это дело щекотливое, я знаю. Мой выбор пал на вас: обо всех вас я слышал от вашего председателя; он мне всех рекомендовал. Я уверен, что вы любите Россию, как я ее люблю, и надеюсь, что исполните все добросовестно и оправдаете мое к вам доверие. На случай сомнения и недоразумений при исполнении моих предначертаний, посредником между вами и мной будет ваш председатель. Он будет доводить обо всем происходящем до моего сведения. Я надеюсь, что с вами мы приведем это дело к благополучному окончанию. Да поможет вам Бог в этой трудной работе, а я вас не забуду. Прощайте». Пожав руку Ростовцеву и поцеловав его, император удалился из залы.

       Несколько месяцев спустя, а именно 2-го августа, государь принял в Петергофе тех из членов редакционных комиссий, которые были приглашены в их состав или прибыли в Петербург после приема 6-го марта. В числе их была бóльшая часть «экспертов», а также члены финансовой комиссии. Представление состоялось в Александрии. Как и в первый раз, государь обошел всех представлявшихся по очереди, спрашивая, между прочим, каждого, какой губернии он помещик? Ответ Самарина, что он самарский уроженец, вызвал замечание императора: «Вы — и из Самарской губернии!» Князь Черкасский на вопрос, где он служил, затруднился ответом, потому что не состоял вовсе на государственной службе. Обойдя всех, государь произнес следующие слова: «Господа, я благодарю вас за ваши труды и надеюсь на ваше усердие. Желаю, чтобы вы сделали хорошо и для помещиков, и для крестьян, как до сих пор видел я это в ваших трудах. Делать нужно неспешно и не тянуть». После царского приема представлявшимся членам редакционных комиссий предложен был от высочайшего двора завтрак в кавалерских домиках.

       В первых заседаниях общего присутствия редакционных комиссий Ростовцев изложил программу его занятий, предложив ему, при начертании положений, руководствоваться извлечениями из его всеподданнейших писем и его же запискою «Ход и исход крестьянского вопроса» с дополнением к ней, на котором государь собственноручно надписал: «Главные основания совершенно согласны с моими мыслями». Сущность предложений председателя сводилась к следующим основным началам: 1) освободить крестьян с землею; 2) конечною развязкою освобождения считать выкуп крестьянами их наделов у помещиков; 3) оказать содействие делу выкупа посредничеством, кредитом или финансовыми операциями правительства; 4) избегнуть, по возможности, регламентации срочно-обязанного периода или сократить переходное состояние; 5) барщину уничтожить законодательным порядком через три года, переводом крестьян на оброк, за исключением только тех, которые сами того не пожелают; 6) дать самоуправление освобожденным крестьянам в их сельском быту. Большинство членов комиссий находилось по этим вопросам в полном единомыслии с председателем.

       Ростовцев тщательно доводил до высочайшего сведения о ходе занятий в комиссиях, представляя государю все журналы их заседаний и главнейшие из докладов отделений. Александр Николаевич, читая их с живейшим интересом, неоднократно выражал одобрение свое поощрительными надписями на полях. Доказательством того внимания, с которым император относился к делу, служат его собственноручные поправки слов в этих бумагах и даже опечаток, вкравшихся в печатные журналы комиссий. Ростовцев передавал государю и некоторые из поступавших в комиссию книг, между прочим, доставленную министром иностранных дел князем Горчаковым брошюру: «О разрешении крестьянского вопроса в Молдавии», которую император возвратил при следующей надписи: «Весьма любопытно и многое совершенно применимо к нам».

       Скоро императору Александру пришлось личным вмешательством разрешить спор между большинством комиссий и двумя их членами, графом Шуваловым и князем Паскевичем, по одному из важнейших вопросов: что считать окончанием крепостного периода? Ростовцев разъяснил, что «по воле государя, твердо им выраженной, свобода крестьян должна исходить от помещиков, как это определено в рескриптах; дворянство изъявило желание дать свободу крестьянам, потому что она исходит от него, и государь желает остаться верным первой своей мысли». Комиссия постановила, согласно с предложением председателя, признать концом срочно-обязанного переходного периода выкуп, хотя и необязательный, крестьянских полей и угодий. Шувалов и Паскевич не согласились с этим постановлением, отказались подписать журнал и требовали занесения в него их отдельного мнения: чтобы со времени положительного разрешения имущественных отношений помещиков и крестьян, право собственности помещиков и право пользования крестьян вошли немедленно в состав общих гражданских прав и чтобы вопрос о выкупе был поставлен совершенно отдельно от определения личных и имущественных прав крестьян. Председатель и большинство комиссии, находя это мнение «противным высочайшей воле», допустили это занесение не в общий, а только в особый журнал. Решение это утверждено высочайшим повелением, состоявшимся по докладу Ростовцева: в печатные журналы, рассылаемые для общего сведения, мнения, поданные членами отдельно от большинства, не помещать, дабы избежать всякого проявления разномыслия комиссий как органов правительства, но вносить их вместе с постановлением большинства в комиссию Главного Комитета в виде приложений. Тогда Шувалов и Паскевич подали прошения об увольнении их от звания членов редакционных комиссий. Просьбу эту Ростовцев не преминул повергнуть на воззрение государя и в особой записке выяснил сущность разногласия между большинством комиссий и двумя членами.

       Государь отнесся к делу со вниманием, подобающим важности этого первого столкновения в среде редакционных комиссий двух противоположных направлений. Он утвердил решение большинства, как явствует из надписи Ростовцева на журнале общего присутствия: «Государь император изволил читать постановления комиссий, одобрить и вообще все их действия найти совершенно верными основным началам, высочайше данным им в руководство. 28-го мая 1859 года, в Царском Селе». При этом председатель удостоверил членов, «что государь читал наши журналы два раза, излагая мне конфиденциально свои виды и взгляды на дело, из чего можно было заключить, что он так знаком с вопросом и понимает его, как только понимают его, может быть, сами члены комиссий». Но, выслушав одну сторону, император считал справедливым выслушать и другую и, приняв Шувалова с Паскевича в частной аудиенции, написал Ростовцеву: «После личного объяснения я потребовал от них письменного и полного разъяснения их мнения, с тем чтобы они прислали его мне в собственные руки. Поэтому увольнением их повременить, впредь до дальнейшего приказания». Несколько дней спустя состоялось высочайшее повеление об окончательном обсуждении в общем присутствии редакционных комиссий мнения Шувалова и Паскевича о значении и способах прекращения срочно-обязательного положения, изложенного в представленной ими всеподданнейшей записке.

       Сущность разногласия с большинством члены меньшинства так определили в заключении своей записки: «По смыслу предложения генерал-адъютанта Ростовцева, окончательное освобождение крестьянского сословия поставлено в зависимость от выкупа, который хотя и предполагается в виде добровольной меры, но, составляя единственный общий исход крестьянскому вопросу, тем самым принимает характер принудительный; по нашему же убеждению, необходимо, чтобы действительное освобождение крестьян, с правом бессрочного поземельного пользования, было достигнуто в определенный и непродолжительный срок, независимо от выкупа, который, при содействии государственного кредита, должен быть безусловно предоставлен добровольному соглашению помещиков и крестьян».

       Обсуждение записки двух членов возбудило горячие прения в чрезвычайном заседании общего присутствия комиссий, в котором Ростовцев устранил себя от председательства. Ораторы большинства: Милютин, Соловьев, князь Черкасский возражали графу Шувалову и князю Паскевичу, что освобождение крестьян без обеспечения их земельными наделами, которые, с согласия помещиков, могли бы переходить к крестьянам путем организованного правительством выкупа, было бы только номинальным освобождением, «птичьею свободой», как выразился в своих объяснительных записках к государю Ростовцев, а в сущности — оставлением их в полной экономической зависимости от помещиков, в вечно обязательных к ним отношениях, неизбежных, когда одно лицо пользуется собственностью другого, и в административном им подчинении, как в прибалтийских и привислинских губерниях. Члены большинства полагали, что правильная организация выкупа установленных на долгие сроки неизменных повинностей может одна только положить предел неудобному и могущему породить ряд непрерывных столкновений переходному положению, которое сопряжено с продолжением неприятной для крестьян барщины и сложного урочного положения, обставленного дисциплинарными взысканиями, и есть в сущности продолжение крепостного права в несколько измененной форме. К этим соображениям члены-эксперты из помещиков присовокупили другие, еще более неотразимые доводы. «Крепостное право, — рассуждали они, — только тогда падет быстро, когда помещики будут убеждены, что регулированные законом наделы поступят в бесповоротное пользование крестьян за определенные также законом неизменные повинности, и в таком случае нельзя сомневаться, что помещики сами и притом весьма быстро пойдут навстречу организованной правительством выкупной операции, представляющей единственный окончательный выход из крепостных отношений. Здравому смыслу и духу русского дворянства, расставшегося уже с крепостным правом, совершенно соответствует не тянуть длинной канители обязательных отношений, а принять сразу бесповоротное решение и затем уже устраивать свое хозяйство на новых началах при помощи тех оборотных капиталов, которые даст дворянству организованный правительством выкуп».

       Перенесенные на такую чисто принципиальную почву, прения не могли привести к соглашению. Шувалов и Паскевич, с одной стороны, и большинство комиссий — с другой, остались при прежних своих мнениях. На журнале общего присутствия государь положил следующую резолюцию: «Исполнить по мнению большинства, но желаю, чтоб и два члена оставались в комиссии, надеясь, что, принеся в жертву свое личное мнение, они с прежним усердием будут участвовать в работах комиссии для довершения великого дела, ей порученного».

       Вскоре после того император Александр отправился в путешествие по южной и западной России. Когда государь вернулся в столицу, князь Паскевич обратился к нему с оправдательным письмом, вызвавшим следующие замечания императора на полях, свидетельствующие, что он вполне усвоил взгляд Ростовцева и большинства редакционных комиссий на окончательное разрешение крестьянского вопроса. Против утверждения, что правительство во что бы то ни стало хочет сделать из крестьян поземельных собственников, государь написал, что это — «существенное условие, от которого он «ни под каким видом не отойдет»; против места, где говорилось о предоставлении крестьянам права отказа от земли: «и тогда помещики будут сгонять их с земли и пустят ходить по миру»; против замечания, что предложения редакционных комиссий могут быть введены только силой: «да, если дворянство будет продолжать упорствовать»; против предложения даровать полную личную свободу не далее как через три года: «с первого дня по издании положения»; против слов, что выкуп должен быть добровольный: «иначе я его не допускаю»; против заключительного уверения автора письма в добросовестности его убеждения: «верю, но сожалею о неправильности взгляда».

       Такому крутому повороту в воззрениях Александра Николаевича немало способствовали обстоятельства, сопровождавшие вызов в Петербург и пребывание в столице членов, командированных дворянскими губернскими комитетами для представления высшему правительству разъяснений по поводу выработанных этими комитетами положений об улучшении быта крепостных крестьян.

       К концу июля 1859 года почти все губернские комитеты — 44 из 48 — окончили свои занятия и составили проекты положений, но так как и в их среде члены раздвоились, то едва ли не каждый комитет представил в Министерство внутренних дел по два проекта, один — от большинства, другой — от меньшинства. Не сочувствуя направлению первых, министр внутренних дел озаботился, чтобы из вызванных в Петербург депутатов, по два от комитета, один был от большинства, другой от меньшинства. Но и эта мера показалась ему недостаточной, чтобы устранить коренной разлад между представителями губернских комитетов и членами редакционных комиссий, уже приступивших к составлению положений в направлении, совершенно отличном от того, которое преобладает в среде дворян-помещиков. «Нет никакого сомнения, — писал Ланской в доверительном докладе государю, — что каждый из членов идет с намерением поддержать и, если можно, ввести в будущее положение о крестьянах свой взгляд на предмет. Не подлежит также сомнению, что поборники каждого направления выразят стремление действовать по взаимному между собою соглашению, стараясь достигнуть изменения принятых правительством начал, несогласных с их мнением. Такое стремление не может не затормозить дела. Для спокойствия государства, для успешного окончания предпринятого преобразования главная работа должна состоять в том, чтобы мнения, рассеянно выраженные в разных комитетах, не слились в единомысленные и не образовавшиеся еще разноцветные партии, гибельные как для правительства, так и для народа. Посему стремление к образованию партий с самого начала должно быть положительно устранено». Напомнив, что, в силу высочайшего повеления, избранные комитетами члены вызываются для представления правительству «тех сведений и объяснений, кои оно признает нужным иметь», — министр продолжал. Правительству же полезно иметь от них справки не о коренных началах, которые признаны неизменными, не о развитии их, которое принадлежит самому правительству, а единственно только о применении проектированных общих правил к особенным условиям каждой местности. Посему не должно давать развиваться мечтаниям, будто бы избранные комитетами члены призываются для разрешения каких-либо законодательных вопросов или изменения в государственном устройстве. Уничтожение крепостного права есть дело уже решенное в благотворной мысли вашего величества и никакой перемене подлежать не может. Царское слово непоколебимо. Дело подданных осуществить это священное слово с тем же радушием и любовью, с какими оно произнесено вами, для блага современников и потомства». Соглашаясь с мнением Ланского, государь начертал на его докладе: «Нахожу взгляд этот совершенно правильным и согласным с моими собственными убеждениями. Прошу сообщить это генерал-адъютанту Ростовцеву».

       Избранники губернских комитетов были разделены на две смены: депутаты от 21 губернии вызваны в Петербург к концу августа; представители прочих губерний должны были последовать за ними несколько месяцев спустя, уже по оставлении столицы членами первого призыва.

       Депутаты стали съезжаться в середине августа и 25-го того же месяца были приглашены в общее присутствие редакционных комиссий. Председатель прочитал им высочайше утвержденную инструкцию, определявшую круг и предел их деятельности, которая сводилась к обязанности давать письменные разъяснения на предложенные им редакционными комиссиями вопросы, а также словесные разъяснения в заседаниях комиссий. Такое ограничение возбудило всеобщее неудовольствие депутатов. Собравшись на совещание к одному из сочленов, петербургскому губернскому предводителю дворянства П. П. Шувалову, они, в числе 32 человек, составили было проект адреса государю, в котором в резких выражениях укоряли «бюрократию» в извращении высочайшей воли, жаловались на Министерство внутренних дел, редакционные комиссии и, ссылаясь на слова, сказанные императором тверскому дворянству, просили о допущении их в собрание Главного Комитета для совместного рассмотрения, согласования и исправления выработанных губернскими комитетами положений. Но на следующий день сами депутаты отказались от подписания адреса и заменили его коллективным письмом к Ростовцеву с ходатайством об испрошении им высочайшего соизволения иметь общие совещания, с тем чтобы все их соображения как по предъявленным им, так и вообще по существу крестьянского положения вопросам поступили на суд высшего правительства. В ответ на это письмо председатель редакционных комиссий сообщил депутатам следующее высочайшее повеление: «Его императорское величество прежде и ныне не встречает препятствия к тому, чтобы члены губернских комитетов совещались между собою; в деле столь важном и столь близко касающемся интересов дворянства государь император изволит находить полезным, чтобы члены губернских комитетов помогали друг другу своею местною опытностью; но подобные частные совещания не должны иметь характера официального». Далее подтверждалось депутатам, чтобы они, в точности соображаясь с сообщенной им инструкцией, не касались общих начал, а ограничивались применением их к своим местностям и мнения свои представляли отдельно по каждой губернии. В заключение им снова обещалось, что все их ответы, без исключения, будут представлены на обсуждение Главного Комитета.

       На другой день, 4-го сентября, депутаты приглашены были в Царское Село для представления императору, который обратился к ним со следующею речью: «Господа, я очень рад вас видеть. Я призвал вас для содействия делу, равно интересному для меня и для вас, и успеха которого, я вполне уверен, вы столько же желаете, сколько и я. С ним связано будущее благо России. Я уверен, что верное мое дворянство, всегда преданное престолу, с усердием будет мне содействовать. Я считал себя первым дворянином, когда был еще наследником, я гордился этим, горжусь этим и теперь и не перестаю считать себя в вашем сословии. С полным доверием к вам начал я это дело; с тем же доверием призвал вас сюда. Для разъяснения обязанностей ваших я велел составить инструкцию, которая вам предъявлена. Она возбудила недоразумения; надеюсь, что они разъяснились. Я читал ваше письмо, представленное мне Иаковом Ивановичем; ответ на него, вероятно, вам уже сообщен. Вы можете быть уверены, что ваши мнения мне будут известны; те, которые будут согласны с мнением редакционной комиссии, войдут в ее положение; все остальные, хотя бы и несогласные с ее мнением, будут представлены в Главный Комитет и дойдут до меня. Я знаю, вы сами убеждены, господа, что дело не может окончиться без пожертвований, но я хочу, чтобы жертвы эти были как можно менее чувствительны. Буду стараться вам помочь и жду вашего содействия; надеюсь, что доверие мое к вам оправдаете не одними словами, а и на деле. Прощайте, господа». Воронежский депутат князь Гагарин отвечал, что дворяне готовы на жертвы, хотя бы оные простирались до трети их достояния. Государь возразил: «Нет, таких значительных жертв я не требую. Я желаю, чтобы великое дело совершилось безобидно и удовлетворительно для всех». Депутаты были очарованы милостивым и ласковым приемом. Обедая за гофмаршальским столом, они дважды с шумными криками восторга пили за здоровье государя.

       Александр Николаевич был, по-видимому, уверен, что личное его вмешательство восстановит мир и согласие между избранниками дворянских комитетов и редакционными комиссиями. Надежду свою на конечный успех он выразил проездом через Харьков 16-го октября тамошнему дворянству в таких словах: «Пользуюсь случаем, господа, находясь среди вас, чтобы лично вас благодарить еще раз за усердие, оказанное вами, и жертвы, принесенные вами в минувшую войну. Насчет крестьянского дела, в котором я также обратился с полною доверенностью к вашему участию и результатов которого и я, и вы ожидаем теперь, скажу вам, что оно подвигается вперед, хотя медленно, но добросовестно, и я надеюсь, что мы достигнем, с Божиею помощью, окончания этого вопроса, как я того желаю, то есть чтобы было хорошо и вам, и крестьянам вашим. До свидания, господа, на бале. Я рад, что буду видеть сегодня ваше общество».

       Однако в отсутствие государя из столицы, продолжавшееся более двух месяцев, отношения между дворянскими депутатами и редакционными комиссиями обострились еще сильнее прежнего. Первые были раздражены оповещением от Министерства внутренних дел, что по доставлении ими потребованных комиссиями объяснений дальнейшее пребывание в Петербурге для них необязательно; но того более — оглашением в заграничной печати предпосланного их прибытию всеподданнейшего доклада Ланского. Не обошлось и без личных пререканий между членами губернских комитетов с одной стороны, и редакционных комиссий — с другой, в заседаниях общего присутствия. К тому же от депутатов не могло укрыться коренное различие в направлении трудов комиссий сравнительно с проектами положений, выработанными губернскими комитетами. Об этом существенном разномыслии Ростовцев, по возвращении императора, откровенно довел до высочайшего сведения в доверительном докладе, в котором писал между прочим: «Главное противоречие состоит в том, что у некоторых депутатов различные точки исхода: у комиссий — государственная необходимость и государственное право; у них — право гражданское и интересы частные. Они правы со своей точки зрения; мы — со своей. Смотря с точки гражданского права, вся зачатая реформа от начала до конца несправедлива, ибо она есть нарушение права частной собственности; но как необходимость государственная и на основании государственного права реформа эта законна, священна и необходима. Огромное число врагов реформы, не уясняя себе этой неотложной необходимости, обвиняет и словесно и письменно редакционные комиссии в желании обобрать дворян, а иные даже и в желании произвести анархию, называя некоторых из членов комиссии «красными». Желать обобрать дворян было бы мыслью бесчестною и бесцельною, тем более что 810 из членов комиссий суть сами помещики, а некоторые из них и весьма богаты. Об обвинении последнем не стоит и говорить: оно придумано людьми, которые желали бы, чтоб именно их теории были приняты в руководство комиссиями, и, видя иное, прибегли к клевете». Изложив разновидность во взглядах самих членов губернских комитетов, почти ни в чем не согласных между собою, Ростовцев продолжал: «Главная цель комиссии — спасать Россию и, как средство для достижения этой цели — освободить крестьянина действительно, т. е. с надлежащим улучшением его быта, на основании высочайшей вашей воли; произвести это паллиативно и рационально, и не завязывать новых социальных узлов, которые пришлось бы впоследствии России, по примеру Европы, или распутывать, или разрубать. Смею думать, ваше величество, что главные основания редакционных комиссий верны; в подробностях есть еще, может быть, и много ошибок, и недомолвок, и неясностей; в этом последнем отношении мнения депутатов будут для нас очень полезны. Комиссии желали от всей души уравновешивать интересы крестьян с интересами помещиков. Если они равновесия этого доселе еще не достигли, если и есть, действительно, в иных правах некоторый перевес на стороне крестьян, то это происходит, конечно, уж не оттого, чтобы комиссии желали огорчить помещиков и чтоб они не уважали священных их прав, а во-вторых, оттого, что одна Минерва родилась прямо вооруженная, а главное оттого, что при особенно затруднительных вопросах, как наклонить свои весы, комиссии иногда наклоняли их на сторону крестьян, и делали это потому, что наклонять весы потом, от пользы крестьян к пользе помещиков, будет много охотников и много силы, а наоборот — иначе, так что быт крестьян мог бы не улучшиться, а ухудшиться. Конечно, комиссии с радостью воспользуются всем для установления елико возможного равновесия. Комиссии, чуждые недобросовестного искательства, популярности и авторского самолюбия, смотрят на дело освобождения не как на приходскую работу своей канцелярии, а как на дело — России на благо, а вам во славу».

       Так защищал председатель подведомственные ему комиссии от обвинений, все громче и громче раздававшихся против них в помещичьей среде, в высшем петербургском обществе и даже в ближайшей окружности государя. Со своей стороны, перед отъездом из Петербурга дворяне-депутаты пожелали довести до высочайшего сведения взгляд свой на труды комиссий. Первоначальный проект адреса, составленный рязанским депутатом Кошелевым, испрашивавший дозволения «рассмотреть» проекты комиссий до поступления их на обсуждение Главного Комитета и представить этому Комитету изустные объяснения, в подтверждение изложенных депутатами мнений, не был принят единогласно.

       Депутаты разделились на три группы. Первая, самая многочисленная, из 18 членов, представила свой адрес, в котором, выразив убеждение, что предложения редакционных комиссий в настоящем их виде не соответствуют общим потребностям и не приводят в исполнение указанных высочайшею волею основных начал, ограничивалась просьбой: дозволить депутатам представить свои соображения на окончательные труды комиссии до поступления их в Главный Комитет.

       Пять членов, принадлежавших к передовому меньшинству, подписали второй, отдельный адрес, в котором подвергали еще более резкой критике «заключения комиссий». Они находили, что увеличением надела крестьян землею и крайним понижением повинностей в большей части губерний помещики будут разорены, а быт крестьян вообще не будет улучшен по той причине, что хотя крестьянам и предоставляется самоуправление, но оно будет подавлено и уничтожено влиянием чиновников, и потому крестьяне только тогда почувствуют быт свой улучшенным, когда избавятся от всех обязательств перед владельцами и сделаются собственниками, ибо свобода личная невозможна без свободы имущественной. Выразив мнение, что в установленных обязательных отношениях между лично свободными крестьянами и помещиками, лишенными общественного значения и участия в управлении народом, лежат зародыши опасной борьбы сословий, пять членов сущность своих желаний выразили в следующих четырех статьях: 1) даровать крестьянам полную свободу с наделением их землею в собственность посредством немедленного выкупа по цене и на условиях, не разорительных для помещиков; 2) образовать хозяйственно-распорядительное управление, общее для всех сословий, основанное на выборном начале; 3) учредить независимую судебную власть, т. е. суд присяжных и гражданские судебные учреждения, независимые от административной власти, с введением гласного и словесного делопроизводства и подчинением местных должностных лиц непосредственной ответственности перед судом; и 4) дать возможность обществу, путем печатной гласности, доводить до сведения верховной власти недостатки и злоупотребления местного управления».

       Наконец, депутат от большинства симбирского губернского дворянского комитета Шидловский пошел еще далее и во всеподданнейшем письме, подписанном, впрочем, им одним, убеждал государя, ввиду того что «дворянство есть первый и самый естественный охранитель престола и отечества, созвать уполномоченных от дворянства для окончательного разрешения, под личным председательством императора, предпринятого им дела освобождения крепостных крестьян».

       «Вот какие мысли бродят в голове этих господ», — надписал император Александр на адресе Шидловского. Неудовольствие государя возбуждено было совпадением адресов дворянских депутатов с запиской, представленной лицом, не принадлежавшим к их составу, камергером Безобразовым, в которой, после пространных рассуждений об антагонизме бюрократии с дворянством, первая обвинялась в тайном намерении ввести в России конституцию по западному образцу, в отвращение чего Безобразов предлагал созвать выборных от губерний и, придав к ним депутатов от губернских комитетов, составить совещательное собрание для обсуждения общих государственных вопросов и во главе их — крестьянского. Государь испестрил поля записки Безобразова своими замечаниями и возражениями. Против обвинений «бюрократии» в искажении высочайшей воли, а также в конституционных стремлениях он несколько раз написал слово: «вздор!» На предложение отдать на суд выборных решение крестьянского дела, дабы, по выражению автора, «обуздать Министерство внутренних дел и редакционные комиссии», император заметил: «Надобно начать с того, чтобы самого его обуздать». Признавая тон записки «непомерно наглым», государь находил, что предложение Безобразова созвать выборное собрание «произведет еще больший хаос», а на утверждение его, что на этом пути нельзя будет проявляться партиям и интригам, возразил: «лучшим примером противного служат сами губернские комитеты». «Хороши софизмы!» — начертал Александр Николаевич против слов: «собрание выборных есть природный элемент самодержавия», а против утверждения, что дворянство горячо сочувствует государю и доказало готовность свою исполнять его волю: «хорошо доказало!» Общее заключение императора о записке Безобразова: «Он меня вполне убедил в желании подобных ему учредить у нас олигархическое правление».

       По высочайшему повелению, как адреса дворянских депутатов, так и записка камергера Безобразова рассматривались в Главном Комитете, постановившем: восемнадцати членам, подписавшим первый адрес, сделать замечание; прочим членам — внушение чрез губернаторов; Безобразова же удалить из Петербурга.

       Все эти инциденты раздражали государя. «Дай Бог нам терпения», — писал он по поводу их Ростовцеву. Но, строго осуждая поступки и побуждения зачинщиков и участников демонстраций, он не распространил своего гнева на совокупность дворянского сословия, что ясно высказал в речи, обращенной 10-го ноября к дворянам во Пскове, куда император нарочно съездил, чтобы принять предложенный ему от дворянства бал. На утреннем приеме он говорил так: «Давно, господа, я желал посетить вас и очень рад, что мне, наконец, удалось исполнить это желание. Дворянство всегда с готовностью отвечало на царский призыв. И я обращался к нему всегда с полным доверием. С тем же доверием я обратился к вам, господа, и в крестьянском деле и благодарю вас, что, по примеру других, вы с сочувствием отозвались на этот призыв мой. Теперь это дело, с помощью Божиею, приходит к концу, и я надеюсь, что вы будете ожидать окончания его с тем же доверием ко мне, с каким я обратился к вам, с полною уверенностью, что это дело будет окончено к общей взаимной пользе обеих сторон, чтоб интересы дворянства были сколько возможно гарантированы, а вместе с тем быт крестьян был действительно улучшен. Я убежден, что вы оправдаете мое доверие». На другой день государь, принимая дворянскую депутацию, явившуюся благодарить его за присутствие на бале, выразился еще определеннее, сказав: «Помните, господа, мои вчерашние слова. Я уверен в вашем ко мне доверии и имею одинаковое к вам. Будьте уверены, что интересы ваши всегда близки моему сердцу. Я надеюсь, что общими силами, с помощью Божиею, мы достигнем желаемого конца в этом деле, к общей пользе. Прошу вас не верить никаким превратным толкам, которыми только хотят вас мутить, а верьте мне одному и моему слову».

       Последствием всех этих происшествий было новое выражение государем полного доверия Ростовцеву, который живо принимал к сердцу упреки, раздававшиеся в обществе и при дворе против него и председательствуемых им комиссий. Это отразилось на состоянии его здоровья, и уже в конце октября он подвергался припадкам болезни, которая должна была скоро свести его в могилу. В ответ на оправдательное письмо его государь написал ему собственноручно: «Крайне сожалею, любезный Иаков Иванович, что вы, как кажется, не на шутку занемогли. Убедительнейше прошу вас себя поберечь и отложить важные ваши занятия, пока совсем не оправитесь. Обзор положения святого нашего дела и различные мнения гг. членов от дворянских комитетов совершенно согласны со всеми сведениями, которые до меня доходят с разных сторон. Между тем, кроме Шидловского, я еще получил два адреса, от 18-ти и от 5-ти членов. Последний, в особенности, ни с чем не сообразен и дерзок до крайности. По выздоровлении вашем желаю, чтобы они были обсуждены в Главном Комитете в моем присутствии. Если господа эти думают своими попытками меня испугать, то они очень ошибаются. Я слишком убежден в правоте возбужденного нами святого дела, чтобы кто-либо мог меня остановить в довершении оного. Но главный вопрос состоит в том, как его довершить? В этом, как и всегда, надеюсь на Бога и на помощь тех, которые, подобно вам, добросовестно желают этого столь же искренно, как и я, и видят в этом спасение и будущее благо России. Не унывайте, как я не унываю, хотя часто приходится переносить много горя, и будем вместе молить Бога, чтобы Он нас наставил и укрепил. Обнимаю вас от всей души. А.».

       Болезнь Ростовцева быстро развивалась. Он уже не мог выходить из дому, но в ревности к предпринятому делу продолжал председательствовать в общем присутствии редакционных комиссий, которое собирал у себя на квартире. Государь три раза посетил его до конца 1859 года, а именно, 26-го ноября, 12-го и 18-го декабря, каждый раз оставаясь у него по часу и более. В третье посещение он пожелал осмотреть залу 1-го кадетского корпуса, где обыкновенно происходили заседания комиссий.

       В первых числах января 1860 года Иаков Иванович слег в постель. У него назревал карбункул, и 5-го января врачи произвели ему первую операцию. Чувствуя приближение смерти, больной просил врачей, если положение его станет безнадежным, предупредить его о том, дабы он, прежде чем потерять сознание, имел еще время переговорить с государем. Александр Николаевич участил свои посещения. Навещая больного 10-го, 16-го, 21-го, 26-го и 29-го января, он приказал окружавшим его родным и близким друзьям тщательно устранить от него занятия. Но Ростовцев не хотел о том и слышать. Предсмертною его заботою было составление для государя записки, которая явилась бы его завещанием по крестьянскому делу. «Наш проект разбросан в нескольких томах, — говорил он родственнику своему и ближайшему сотруднику П. П. Семенову, — которые прочесть очень трудно. Во втором периоде он еще развился и изменился. Я желаю представить государю полное, ясное, но сжатое изложение всей сущности наших трудов. Такое изложение будет служить добросовестным отчетом нашей деятельности. Это будет вместе с тем и мое profession de foi, а может быть, и мое последнее слово в крестьянском вопросе. Если бы государь соизволил разрешить напечатать эту записку, то ее прочли бы все члены Главного Комитета и Государственного Совета. Может быть, пред истиною падут многие предубеждения и несправедливые нападки. Если я умру теперь, то умру со спокойною совестью; мы честно исполнили долг свой пред государем; действовали открыто, без всяких интриг; разъяснили вопрос и, может быть, подвинули вперед святое дело. В твердости государя я уверен, а Бог России и святого дела не оставит». В другой раз повторял он тому же доверенному лицу: «Бога ради, поторопитесь с запиской; я должен ее просмотреть и исправить, пока в силах. Может быть, придет и такое время, когда я буду в беспамятстве».

       Записка была составлена, но больной не был уже в состоянии подвергнуть ее окончательному просмотру. Силы его быстро падали. 3-го февраля врачи объявили семье, что на выздоровление нет более надежды. На другой день Ростовцев причастился св. Таин, но находился уже в бреду, когда приехал государь, снова возвратившийся к одру больного на третий день, 5-го февраля. Ростовцев указал ему на записку, лежавшую на стуле у изголовья постели, и император поспешил успокоить умирающего обещанием прочесть ее, когда силы его восстановятся. После отъезда государя началась агония. Извещенный о том, Александр Николаевич вернулся к Ростовцеву в четыре часа утра. По свидетельству очевидца, государь подошел к постели, взял умирающего за руку и почувствовал легкое его рукопожатие. Священник читал отходную. Скрестив руки на груди, император стоял около четверти часа у постели, внимательно прислушиваясь к дыханию больного, который едва слышным голосом произнес: «Государь! Не бойтесь!» Император придвинул стул и сел. Больной снова прошептал: «Я умираю! Господи, да будет воля Твоя!» — Дыхание становилось реже и реже. — Государь встал, начал молиться и заплакал. В 6 часов 41 минуту утра Ростовцева не стало.

       Император ежедневно присутствовал при панихидах, а в день погребения, 9-го февраля, сам, с великими князьями и родными, вынес гроб до печальной колесницы и затем сопровождал его до последнего жилища в Феодоровской церкви Александро-Невской лавры. Похоронные расходы государь приказал отнести на свой счет.

       На другой же день по кончине Иакова Ивановича, Семенов, исполняя его последнюю волю, лично вручил государю предсмертную записку покойного председателя редакционных комиссий. «Я с нетерпением ждал тебя», — сказал ему император. Внимательно прочитав записку, он воскликнул: «Бедный наш Иаков Иванович! Из разговоров с ним я знаю, что в своей записке он оставил нам как бы завещание, которое нам будет священно. Одно только меня тревожит и не дает мне покоя — это именно вопрос о преемнике Иакову Ивановичу. Несколько раз было у меня почти на языке спросить его, кого бы он назначил себе в преемники, и, конечно, я свято исполнил бы его волю, но внутреннее чувство не позволило мне высказаться. Я боялся огорчить больного, если напомнил бы ему об опасности его положения, о которой я знал от медиков». На вопрос государя, не называл ли ему кого-нибудь Ростовцев, как своего преемника, Семенов отвечал отрицательно. Отпуская Семенова, государь сказал: «Я внимательно прочту записку нашего покойного друга и подумаю о назначении председателя, а главное, поговорю заранее с тем, на кого падет мой выбор, поставлю ему условия его назначения. Тебя же прошу успокоить своих товарищей. Я не отступлю ни от чего такого, что выражено в записке покойного нашего друга, так честно действовавшего согласно с моею волею, и не только не допущу никакого изменения в составе комиссий, но и обеспечу вам составление проекта, согласно мнению большинства, без всякого препятствия со стороны председателя комиссий. Вас, сотрудников покойного Иакова Ивановича, прошу окончить ваше дело в том самом духе, в котором вы его вели доселе. Проект ваш, конечно, еще может измениться только в каких-нибудь подробностях, но то, что выражено по этому делу покойным Иаковом Ивановичем, останется неприкосновенным. Разрешаю тебе слова мои передать своим товарищам». С высочайшего соизволения копии с предсмертной записки Ростовцева были доставлены великому князю Константину Николаевичу и великой княгине Елене Павловне.

       Вскоре после того, 11-го февраля, состоялось назначение нового председателя редакционных комиссий. Выбор государя пал на министра юстиции графа В. Н. Панина.

       Весть о том произвела большую тревогу в среде членов этого учреждения. Панина считали за убежденного противника направления, восторжествовавшего в среде комиссий: ожидали, что под его руководством занятия их получат иной оборот. Но государь, назначая Панина преемником Ростовцева, положительнейшим образом выразил ему свою волю, чтобы ничего не было изменено в образе действий комиссий и предсмертная записка Иакова Ивановича служила им наставлением. «Помните всё, что вы мне говорили, — сказал он ему по этому поводу, — на выраженных условиях только вверяю я вам это дело. Ведите всё так, как было. Я всегда считал вас честным человеком, и мне в голову никогда не приходило, чтобы вы могли меня обмануть». Со своей стороны, Панин уверял великого князя Константина Николаевича, что каковы бы ни были его личные убеждения, он считает долгом верноподданного прежде всего подчинять их взгляду императора. «Если я, — пояснял он, — какими-либо путями, прямо или косвенно удостоверюсь, что государь смотрит на дело иначе, чем я, то я долгом считаю тотчас отступить от своих убеждений и действовать даже совершенно наперекор им и даже с большею энергиею, как если бы я руководствовался моими собственными убеждениями».

       Непреклонную решимость свою довести предпринятое дело до конца в том направлении, которое было дано ему трудами редакционных комиссий, государь с новою силою выразил в речи, произнесенной 21-го февраля при представлении в Зимнем дворце депутатов от 24 губернских комитетов второго призыва. Поблагодарив присутствовавших представителей трех литовских губерний за пример, который они подали, «вызвавшись первые на общее дело», император, обращаясь ко всем прочим членам, сказал: «Мне остается повторить вам, господа, то, что губернские предводители, находящиеся между вами, уже от меня слышали. Вам известно, как святое дело это близко моему сердцу. Уверен, что и вы считаете его святым. У меня две цели или, лучше сказать, одна: благо государства. Я убежден, что в том же самом заключается и ваша цель. Я хочу, чтоб улучшение быта крестьян было не на словах, а на деле, и чтоб переворот совершился без потрясений. Но для этого без некоторых пожертвований с вашей стороны обойтись невозможно. Я желаю, чтоб эти пожертвования были сколь возможно менее тягостны и обременительны для дворян. Для занятий ваших здесь составлена инструкция, которая определяет, в чем должна заключаться ваша прямая обязанность. Вы должны отвечать на вопросы, вам предложенные. Впрочем, если найдете нужным добавить к тому свои соображения, можете их выразить в отдельных мнениях, которые будут рассмотрены и доведены до моего сведения. Действуйте же единодушно к общей пользе. Мне известно, что носились нелепые слухи; они, вероятно, могли дойти до вас и здесь, будто я изменил свое доверие к дворянству. Это ложь и клевета, не обращайте на это внимания, а верьте мне. При самом начале обратился я к дворянству с полным доверием. Обращаясь теперь с тем же доверием к вам, я надеюсь, что вы на деле оправдаете мои ожидания. Министр внутренних дел и граф Панин, которого я назначил председателем редакционной комиссии, на место генерал-адъютанта Ростовцева, знают мысли мои и взгляд мой по этому вопросу. Они могут подробно передать их вам. Вы должны нам помочь, господа. С Богом же, принимайтесь за дело». Обратясь к графу Панину, государь добавил: «Рекомендую вам сотрудников ваших. Я уверен, что они будут добросовестно работать. Прошу вести это дело к известным результатам обдуманно и осторожно, только отнюдь не затягивая и не откладывая его в долгий ящик. Прощайте, господа, дай вам Бог успеха». Несколько дней спустя в одном из первых заседаний общего присутствия, происходивших в председательстве Панина, председатель объявил членам редакционных комиссий признательность государя «за их деятельность и постоянно успешные занятия, которыми они продолжают двигать работы».

       Впрочем, граф Панин несколько раз пытался видоизменить, насколько зависело от него, направление, завещанное Ростовцевым своим сотрудникам. Так, при самом вступлении в должность, представляя государю составленную Семеновым записку о порядке работ, основаниях сельского и уездного управлений и главных заключениях, к которым пришли редакционные комиссии при разработке крестьянского дела, он счел долгом представить и свои возражения на последние. Систему комиссий по вопросу об усадьбах крестьян Панин находил не вполне «буквальным» исполнением высочайших рескриптов, чем вызвал отметку государя: «Она основана на личных моих объяснениях с генерал-адъютантом Ростовцевым и, по-моему, вовсе не противоречит смыслу рескриптов». Панин находил, что полезною можно признать эту систему лишь в применении к добровольным соглашениям о выкупе (отметка государя: «Непременно!»); «но здесь, — рассуждал он, — как и во всех других вопросах, следует остерегаться ограничения оного такими мерами, кои могли бы иметь принудительный характер». Против этого места император надписал: «При будущем свидании я вам лично объясню мою мысль. Я ее считаю одною из главных основ всей работы», — а на верху самой записки: «Я прочел все и прошу вас обратить внимание на мои отметки, о которых мы переговорим при будущем докладе. Дайте мне только знать, когда у вас что наберется».

       В другой раз новый председатель представил на решение императора разногласие свое с большинством членов редакционных комиссий по одному из самых существенных пунктов будущего крестьянского положения: о предоставлении крестьянам их наделов из помещичьих земель в бессрочное пользование. Панин полагал, что хотя в рескриптах и постановлено, что крестьянам следует дать надел в пользование и, кроме того, земля не может быть отнята от крестьянина (высочайшая отметка: «Ни под каким видом») и что несправедливо было бы оставлять повинности без переоценки, но мысль эта, как не рассмотренная еще в Главном Комитете, не может быть признана окончательно утвержденною, а государь возразил: «Но я от нее не отойду». По этим соображениям Панин отвергал присовокупление комиссией к слову «пользование» — выражений: «в постоянное и бессрочное». Резолюция государя: «Вопрос этот предоставляю себе решить, когда он будет обсужден в Главном Комитете».

       Занятия редакционных комиссий пошли снова своим чередом, и с половины июля комиссии приступили к кодификации трудов своих. Государь настаивал на необходимости сколь можно скорее привести их к концу и окончательным сроком изготовления проектов положений назначил 10-е октября. В этот день комиссии были закрыты, членам их «за неутомимые и усердные их труды» объявлено высочайшее благоволение, а составленные ими проекты положений и разных дополнительных правил о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости — числом двадцать — внесены на рассмотрение Главного Комитета.

       Император Александр пожелал лично выразить царскую признательность труженикам великого дела. 1-го ноября все бывшие члены редакционных комиссий были приглашены в Зимний дворец. «Я желал вас видеть, господа, — сказал государь, — чтоб поблагодарить вас за ваши добросовестные труды, которые требовали больших усилий и большой деятельности. Работа ваша была огромная. Конечно, всякий человеческий труд должен иметь свои несовершенства. Вы сами это знаете; это очень хорошо знаю и я. Может быть, придется многое изменить; но во всяком случае вам принадлежит честь первого труда, и Россия будет вам благодарна, а потому я желал от души поблагодарить вас, господа. Я надеюсь, что потом каждый из вас, в своем круге, будет содействовать общему нам благу. Дело это слишком близко моему сердцу. Я уверен, что оно так же близко вам, как и мне. Еще раз благодарю вас от души. Вот и граф Панин, который заступил место Иакова Ивановича, не раз говорил мне о ваших добросовестных занятиях. (К графу Панину, пожав ему руку): Я и вас благодарю, граф. (Ко всем): Бог поможет нам кончить».

       За несколько дней до закрытия комиссий тяжкая болезнь постигла князя Орлова, лишив его возможности председательствовать в Главном Комитете в отсутствие государя, отправившегося в Варшаву для свидания с австрийским императором и принцем-регентом прусским, вследствие чего император назначил председательствующим в Комитете великого князя Константина Николаевича.

       Генерал-адмирал более года не принимал участия в трудах Комитета по крестьянскому делу. Осенью 1858 года он оставил Петербург и провел десять месяцев за границей, в Германии, Италии, Франции, после чего предпринял продолжительную поездку на Восток, в Грецию и Палестину. Как на причину его удаления неразлучный с ним А. В. Головнин указывает в письме к князю А. И. Барятинскому на придворные интриги, пытавшиеся поколебать доверие к нему государя. «Он крайне обескуражен и разбит, — читаем в одном из этих писем, — всем тем, что здесь говорят против него, и не хочет более заниматься общими государственными делами... Он хочет ограничить свою деятельность морскою службою, быть морским министром и ничего более». Три месяца спустя Головнин сообщал из Палермо в Тифлис: «Я думал, что путешествие генерал-адмирала остановит ход различных административных улучшений в Петербурге. В этом я разделял мнение многих лиц. Но оказывается, как мне пишут из Петербурга, что император показал себя много раз решившимся твердо продолжать идти по пути прогресса. Его величество доказал, что он действовал по своим задушевным убеждениям, что его твердость была непоколебима, что административное status quo стало более невозможным. Поняли, что великий князь не был подстрекателем в прогрессивных мерах; что он был не более, как помощник и слуга своего брата, который во время его отсутствия не меняет системы, хотя в общем он действует медленнее, чем того желали бы многие. Из этого следует, что препятствия для прогресса теперь не так легки, и уже не смеют осуждать монарха за те же стремления, за которые делали нападки на его брата».

       По возвращении в Петербург летом 1859 года великий князь Константин Николаевич был с обычною ласкою и приветливостью принят государем и, вступив в управление морским ведомством, занял прежнее место в Государственном Совете, в высшем финансовом комитете, в комитете о раскольниках, наконец, в Главном Комитете по крестьянскому делу. «Иное идет хорошо и легко, — писал он наместнику кавказскому, поздравляя его со взятием в плен Шамиля, — другое встречает бóльшие или меньшие препятствия. Но без борьбы ничего достигнуть нельзя, и я от нее не отказываюсь».

       Великий князь генерал-адмирал горячо сочувствовал направлению, приданному крестьянскому вопросу Ростовцевым и редакционными комиссиями. Сообща с великой княгиней Еленой Павловной всеми силами поддерживал он Н. А. Милютина и противодействовал проискам его многочисленных и влиятельных недоброжелателей. О назначении Константина Николаевича председателем Главного Комитета известила Милютина, как о победе, по поручению Елены Павловны фрейлина ее баронесса Раден, присовокупив: «Не правда ли, что я была права, утверждая, что нужно верить в особое Провидение для России и для нас всех». Великий князь обещал августейшей тетке пригласить к себе Милютина и переговорить с ним, как только ознакомится с положениями. Прочитав их, он так отозвался о труде редакционных комиссий: «Это памятник, который вечно послужит величайшею честью для комиссии, каково бы ни было мнение о нем» (C'est un monument qui a jamais fera le plus grand honneur a la commission, de quelque opinion qu'on puisse etre).

       В Главном Комитете далеко не все члены разделяли взгляд великого князя на новые положения. Вполне сочувствовали им и деятельно их поддерживали одни только Ланской, граф Блудов и Чевкин. Три члена: Муравьев, князь Долгоруков и Княжевич, желали внести в них существенные изменения. Их контрпроект, составленный директором департамента сельского хозяйства Валуевым, предлагал оставить за крестьянами на первое время существовавшие наделы, а окончательное разрешение устройства поземельных отношений между крестьянами и помещиками отсрочить до обмежевания и кадастрирования всех владельческих дач. Князь Гагарин, поддерживаемый графом Адлербергом, настаивал на освобождении крестьян с обязательным наделом не более как по одной десятине на душу и предоставлением затем крестьянам найма остальных земель по добровольным с помещиками соглашениям. Наконец, сам бывший председатель редакционных комиссий граф Панин выразил несогласие с их проектами по четырем важным статьям: о вотчинной полиции помещиков; об ограничении прав собственности помещиков на предоставленные крестьянам в пользование земли; о бессрочном пользовании крестьян этими землями; об определении размера высших и низших наделов.

       Рассмотрению проектов положений Главный Комитет посвятил более сорока заседаний, продолжавшихся каждое свыше шести и даже семи часов. Головнин так описывает их в письме к князю Барятинскому: «Прения были очень горячие. Нужно отдать справедливость великому князю-председателю, что все члены пользовались полною свободою выражать свои мнения, и нужно прибавить, что по своей молодости, по своим физическим силам, уму и памяти, которыми природа так счастливо наделила великого князя, и по прилежанию он оказался лучше знающим дело, чем все члены. Дело затянулось благодаря бесконечным прениям, большому разномыслию среди членов наиболее влиятельных, а в особенности, по моему мнению, потому, что секретарь комитета г. Бутков до сих пор не успел еще раскрыть, который из членов наиболее могуществен, а следовательно, не знает, в чью пользу привести в движение всю силу канцелярии, силу, которая имеет действительную власть у нас. Император, возвратившийся между тем из Варшавы, остается безмолвным и бесстрастным, и не позволяет догадываться, которому из различных мнений его величество симпатизирует. Вообще нужно сказать, что ведение императором всего этого дела делает ему величайшую честь».

       Наконец, великому князю удалось убедить графа Панина пристать к его мнению, к которому присоединился, уступая настояниям самого государя, и граф Адлерберг. Таким образом составилось большинство в пользу проектов редакционных комиссий, которые и были приняты Главным Комитетом.

       Последнее заседание этого Комитета, соединенное с Советом министров, происходило 26-го января 1861 года, под личным председательством государя. Александр Николаевич благодарил большинство членов, подавших голос за проект положений, и особенно великого князя Константина Николаевича, которого несколько раз обнял и поцеловал. О редакционных комиссиях он отозвался, что на них сильно нападали, но большею частью совершенно несправедливо, главным образом по незнанию дела, а труд их исполнен с большим знанием и большою добросовестностью. Затем император объявил, что, допустив при обсуждении этого дела для всех и каждого полную свободу выражать свое мнение, он уже не допустит никаких отмен, отлагательств и проволочек и хочет, чтобы дело было кончено непременно к 15-му февраля. «Этого, — сказал он, — я желаю, требую, повелеваю». Обращаясь преимущественно к министрам, государь поставил им на вид, что доселе они враждовали между собой, пререкаясь по крестьянскому делу, а некоторые даже противились его видам, и он давал им в этом отношении полную свободу, но теперь, когда его воля будет окончательно выражена, он требует от них полного согласия друг с другом, совершенного забвения личных мнений и безусловного добросовестного исполнения его повеления и утвержденного им положения, внушительно прибавив: «Вы должны помнить, что в России издает законы самодержавная власть». В заключение император объявил, что по окончании дела об упразднении крепостного права сословие крестьян не должно оставаться разделенным на разные ведомства, но образовать одно целое, каким и было прежде, подчиненное одним законам и общим в государстве властям.

       28-го января принятые Главным Комитетом проекты положений внесены на обсуждение общего собрания Государственного Совета. Заседание это император Александр открыл следующей знаменательною речью:

       «Дело об освобождении крестьян, которое поступило на рассмотрение Государственного Совета, по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества. Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры. У меня есть еще другое убеждение, а именно, что откладывать этого дела нельзя; почему я требую от Государственного Совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ; возлагаю это на прямую обязанность председательствующего в Государственном Совете. Повторяю — и это моя непременная воля, — чтоб дело это теперь же было кончено.

       Вот уже четыре года как оно длится и возбуждает различные опасения и ожидания как в помещиках, так и в крестьянах. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства. Я не могу не удивляться и не радоваться, и уверен, что и вы все также радуетесь тому доверию и спокойствию, какое выказал наш добрый народ в этом деле. Хотя опасения дворянства до некоторой степени понятны, ибо они касаются самых близких и материальных интересов каждого, при всем том я не забываю и не забуду, что приступ к делу сделан был по вызову самого дворянства, и я счастлив, что мне суждено свидетельствовать об этом перед потомством. При личных моих разговорах с губернскими предводителями дворянства и во время путешествий моих по России, при приеме дворян, я не скрывал моего образа мыслей и взгляда на занимающий всех нас вопрос и говорил везде, что это преобразование не может совершиться без некоторых пожертвований с их стороны и что все старание мое заключается в том, чтобы пожертвования эти были сколь возможно менее обременительны и тягостны для дворянства. Я надеюсь, господа, что при рассмотрении проектов, представленных в Государственный Совет, вы убедитесь, что все, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано; если же вы найдете нужным в чем-либо изменить или добавить представляемую работу, то я готов принять ваши замечания; но прошу только не забывать, что основанием всего дела должно быть улучшение быта крестьян — и улучшение не на словах только и не на бумаге, а на самом деле.

       Прежде чем приступить к подробному рассмотрению самого проекта, хочу изложить вкратце исторический ход этого дела. Вам известно происхождение крепостного права. Оно у нас прежде не существовало; право это установлено самодержавною властью, и только самодержавная власть может его уничтожить, а на это есть моя прямая воля.

       Предшественники мои чувствовали все зло крепостного права и постоянно стремились если не к прямому его уничтожению, то к постепенному ограничению произвола помещичьей власти.

       С этою целью при императоре Павле был издан закон о трехдневной барщине, при императоре Александре, в 1803 году, закон о свободных хлебопашцах, а при родителе моем, в 1842 году, указ об обязанных крестьянах. Оба последние закона были основаны на добровольных соглашениях, но, к сожалению, не имели успеха. Свободных хлебопашцев всего немного более 100000, а обязанных крестьян и того менее. Многие из вас, бывшие членами Совета при рассмотрении закона об обязанных поселянах, вероятно, припомнят те суждения, которые происходили в присутствии самого государя. Мысль была благая, и если бы исполнение закона не было обставлено, может быть и с умыслом, такими формами, которые останавливали его действие, то введение в исполнение этого закона тогда же во многом облегчило бы настоящее преобразование. Покойный мой родитель постоянно был занят мыслью об освобождении крестьян. Я, вполне ей сочувствуя, еще в 1856 году, перед коронацией, бывши в Москве, обратил внимание предводителей дворянства Московской губернии на необходимость заняться улучшением быта крепостных крестьян, присовокупив к тому, что крепостное право не может вечно продолжаться, и потому лучше, чтобы преобразование это совершилось сверху, чем снизу. Вскоре после того, в начале 1857 года, я учредил, под личным моим председательством, особый комитет, которому поручил заняться принятием мер к постепенному освобождению крестьян. В конце того же 1857 года поступило прошение от трех литовских губерний, просивших дозволения приступить прямо к освобождению крестьян. Я принял это прошение, разумеется, с радостью и отвечал рескриптом 20-го ноября 1857 года на имя генерал-губернатора Назимова. В этом рескрипте указаны главные начала, на коих должно совершиться преобразование; эти главные начала должны и теперь служить основанием ваших рассуждений. Мы желали, давая личную свободу крестьянам и признавая землю собственностью помещиков, не сделать из крестьян людей бездомных и потому вредных как для помещика, так и для государства. Эта мысль служила основанием работ, представленных теперь Государственному Совету Главным Комитетом. Мы хотели избежать того, что происходило за границею, где преобразование совершалось почти везде насильственным образом; пример этому, весьма дурной, мы видели в Австрии, а именно, в Галиции. Безземельное освобождение крестьян в Остзейских губерниях сделало из тамошних крестьян население весьма жалкое и только теперь, после 40 лет, нам едва удалось улучшить их быт, определив правильные их отношения к помещикам. То же было и в Царстве Польском, где свобода была дана Наполеоном без определения поземельных отношений, и где безземельное освобождение крестьян имело последствием, что власть помещиков сделалась для крестьян тяжелее, чем прежнее крепостное право. Это вынудило покойного родителя моего издать в 1846 году особые правила для определения отношений крестьян к помещикам и в Царстве Польском.

       Вслед за рескриптом, данным генерал-губернатору Назимову, начали поступать просьбы от дворянства других губерний, которым были даны ответы рескриптами на имя генерал-губернаторов и губернаторов, подобного же содержания с первым. В этих рескриптах заключались те же главные начала и основания и разрешалось приступить к делу на тех же указанных мною началах. Вследствие того были учреждены губернские комитеты, которым для облегчения их работ была дана особая программа. Когда, после данного на то срока, работы комитетов начали поступать сюда, я разрешил составить особые редакционные комиссии, которые должны были рассмотреть проекты губернских комитетов и сделать общую работу в систематическом порядке. Председателем этих комиссий был сначала генерал-адъютант Ростовцев, а по кончине его — граф Панин. Редакционные комиссии трудились в продолжение года и семи месяцев, и несмотря на все нарекания, может быть, отчасти и справедливые, которым комиссии подвергались, они окончили свою работу добросовестно и представили ее в Главный Комитет. Главный Комитет, под председательством моего брата, трудился с неутомимою деятельностью и усердием. Я считаю обязанностью благодарить всех членов Комитета, а брата моего в особенности, за их добросовестные труды в этом деле.

       Взгляды на представленную работу могут быть различны. Потому все различные мнения я выслушиваю охотно, но я вправе требовать от вас одного: чтобы вы, отложив все личные интересы, действовали не как помещики, а как государственные сановники, облеченные моим доверием. Приступая к этому важному делу, я не скрывал от себя всех тех затруднений, которые нас ожидали, и не скрываю их и теперь, но, твердо уповая на милость Божию и уверенный в святости этого дела, я надеюсь, что Бог нас не оставит и благословит нас кончить его для будущего благоденствия любезного нам отечества. Теперь, с Божиею помощью, приступим к самому делу».

       «Государственный Совет в общем собрании, — гласит журнал этого достопамятного заседания, — выслушав с глубочайшим благоговением слова его императорского величества и приняв к точному исполнению высочайшую его волю, в том же заседании приступил к подробному обсуждению первых 20-ти статей проектов общего положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости». Но выражения эти недостаточно передают глубокое впечатление, произведенное царскою речью на слушателей, о котором так отозвался Головнин в письме к фельдмаршалу князю Барятинскому:

       «Заседание Государственного Совета 28-го января останется памятным в истории России речью, которою государь осветил разбирательство Совета по проекту освобождения. Эта речь доказала глубокое знание, которым обладает император по отношению ко всему этому делу, доказала, насколько он имеет о нем ясное представление, и обнаружила тот рациональный план, которому он следовал с полною твердостью. Эта речь поставила государя бесконечно выше всех его министров и членов Совета. Он вырос безмерно, а они опустились. Отныне он приобрел себе бессмертие. Надо заметить, что эта речь не была разработана какою-либо канцелярией Совета, не была написана и прочитана, — нет, то была совершенно свободная импровизация, естественное представление мысли, которая давно созрела в голове».

       19-го февраля рассмотренные и одобренные Государственным Советом положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, были поднесены на высочайшее утверждение. В эту шестую годовщину своего воцарения, приложив к ним свою подпись, император Александр возвестил о совершенном преобразовании манифестом, который останется в русской истории вечным, незыблемым памятником его царственной мудрости и попечительной заботливости о благе Богом вверенного ему народа.9

       «Божиим Провидением, — так начинается манифест, — и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский всероссийский престол, соответствие сему призванию, мы положили в сердце своем обет: обнимать нашею царскою любовью и попечением всех наших верноподданных, всякого звания и положения, от благородно-владеющего мечом на защиту отечества до скромно-работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом». Манифест напоминал о несостоятельности законоположения о крестьянах, потомственно укрепленных за помещиками, о неблагоприятных для благосостояния крестьян последствиях этого закрепощения, о недостаточности мер, принятых в три предыдущие царствования для их устранения. «Таким образом, — объявлял государь, — мы убедилась, что изменение положения крепостных людей на лучшее есть для нас завещание предшественников наших и жребий, чрез течение событий поданный нам рукою Провидения». Манифест излагал ход развития крестьянского дела, обращения царя к дворянству, труды губернских комитетов, составление положений, рассмотрение и утверждение их в высших государственных учреждениях — Главном Комитете и Государственном Совете. «В силу означенных новых положений, — говорил манифест, — крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей». Следовало перечисление главных оснований преобразования: сохранение за помещиками права собственности на землю с предоставлением крестьянам в постоянное пользование, за установленные повинности, усадебной оседлости и полевого надела; переходное состояние, в продолжение которого крестьяне именуются временно-обязанными; право выкупа крестьянами усадеб и полей; полное освобождение в двухлетний срок дворовых людей; вновь установленный порядок общественного крестьянского управления. Манифест перечислял и новые учреждения для приведения в исполнение положений: губернские по крестьянским делам присутствия; мировые посредники; составление уставных грамот, определяющих взаимное отношение помещиков и крестьян. «Обращая внимание на неизбежные трудности предприемлемого преобразования, — продолжал манифест, — мы первое всего возлагаем упование на всеблагое Провидение Божие, покровительствующее России. Засим полагаемся на доблестную о благе общем ревность благородного дворянского сословия, которому не можем не изъявить от нас и от всего отечества заслуженной признательности за бескорыстное действование наших предначертаний. Россия не забудет, что оно, добровольно побуждаясь только уважением к достоинству человека и христианскою любовью к ближним, отказалось от упраздняемого ныне крепостного права и положило основание новой хозяйственной будущности крестьян. Ожидаем несомненно, что оно так же благородно употребит дальнейшее тщание к приведению в исполнение новых положений в добром порядке, в духе мира и доброжелательства, и что каждый владелец довершит в пределах своего имения великий гражданский подвиг всего сословия, устроив быт водворенных на его земле крестьян и его дворовых людей на выгодных для обеих сторон условиях, и тем даст сельскому населению добрый пример и поощрение к точному и добросовестному исполнению государственных постановлений». Выразив надежду, что взаимными добросовестными соглашениями разрешится бóль­шая часть затруднений, облегчится переход от старого порядка к новому и на будущее время упрочится взаимное доверие, доброе согласие и единодушное стремление к общей пользе, манифест обещал содействие правительства выкупу усадебных и полевых угодий крестьян посредством выдачи ссуд. Затем, обращаясь к крестьянам, император говорил: «Полагаемся и на здравый смысл нашего народа. Когда мысль правительства об упразднении крепостного права распространилась между неприготовленными к ней крестьянами, возникали было частные недоразумения. Некоторые думали о свободе и забывали об обязанностях. Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что и по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей и, по закону христианскому, всякая душа должна повиноваться властям предержащим (Рим. 13:1), воздавать всем должное и, в особенности, кому должно, урок, дань, страх, честь (7), что законно приобретенные помещиками права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки, что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землею и не нести за сие соответственной повинности».

       «И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди, при открывающейся для них новой будущности, поймут и с благодарностью примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта.

       Они вразумятся, что, получая для себя более твердое основание собственности и бóльшую свободу располагать своим хозяйством, они становятся обязанными пред обществом и пред самими собою благотворность нового закона дополнить верным, благонамеренным и прилежным употреблением в дело дарованных им прав. Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие, под покровительством закона. Довольство приобретается и увеличивается не иначе, как неослабным трудом, благоразумным употреблением сил и средств, строгою бережливостью и вообще честною, в страхе Божием, жизнью.

       Исполнители приготовительных действий к новому устройству крестьянского быта и самого введения в сие устройство употребят бдительное попечение, чтобы сие совершалось правильным, спокойным движением, с наблюдением удобности времен, дабы внимание земледельцев не было отвлечено от их необходимых земледельческих занятий. Пусть они тщательно возделывают землю и собирают плоды ее, чтобы потом из хорошо наполненной житницы взять семена для посева на земле постоянного пользования или на земле, приобретенной в собственность».

       Незабвенны заключительные слова манифеста: «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного».

       Манифест об освобождении крестьян объявлен Сенату 2-го марта и в воскресенье, 5-го числа того же месяца, обнародован во всеобщее сведение в Петербурге прочтением в церквах после обедни. На разводе в Михайловском манеже государь сам прочитал манифест, встреченный громогласным и долго несмолкавшим «ура!». В продолжение марта состоялось обнародование манифеста повсеместно, во всех концах России.

       В самый день подписания этого акта император Александр в рескрипте на имя великого князя Константина Николаевича изложил свой взгляд на значение величайшего из событий своего царствования. Выразив признательность августейшему брату и его сотрудникам, членам Главного Комитета, государь писал: «Будущее известно единому Богу, и окончательный успех предпринятого великого дела зависит от Его святой, всегда благостной воли, но мы можем ныне же со спокойною совестью сказать себе, что нами употреблены для совершения оного все бывшие во власти нашей средства, и со смирением уповать, что покровительствующее любезному нашему отечеству Провидение благословит исполнение наших намерений, коих чистота ему известна». В том же рескрипте государь объявил об учреждении, под непосредственным его ведением и председательством великого князя Константина Николаевича, Главного Комитета «для устройства сельского состояния для всей империи на общих и однообразных началах».

       17-го апреля, в день своего рождения, император Александр пожелал ознаменовать совершенное преобразование установлением для всех лиц, участвовавших в трудах по освобождению крестьян, медали на Александровской ленте с изображением царя и надписью: «Благодарю». Тогда же он повторил выражение высочайшей признательности всем сотрудникам великого дела. В рескрипте министру внутренних дел, выразив радость о том, что новые законоположения приняты всеми сословиями с чувством преданности и доверия к престолу, всегда отличавшим любезный царскому сердцу народ русский, и принеся благодарение Небесному Промыслу за новый знак Его милости к царю и России, Александр Николаевич снова воздал должную справедливость деятельному содействию дворянства и поручил министру объявить особенное монаршее благоволение председателям и членам губернских комитетов и общих комиссий: «да перейдут в потомство имена верных мне в этом деле сподвижников». В другом рескрипте, на имя бывшего председателя редакционных комиссий графа Панина, государь в самых лестных выражениях отозвался о деятельности этого учреждения по составлению положений: «Сей важный труд исполнен комиссиями с особенным знанием дела и добросовестностью».

       «Занимаясь постоянно и неутомимо в продолжение года и семи месяцев, — продолжал рескрипт, — редакционные комиссии успели в это время рассмотреть подробно проекты всех губернских комитетов, составить общий свод их предложений, изложить в строгой последовательности и ясности свои соображения по всем вообще вопросам, касающимся будущего устройства крестьян и дворовых людей, выходящих из крепостной зависимости, собрать множество статистических данных и, наконец, после сей предварительной многосложной работы, предначертать проекты законоположений, обнимающие дело об улучшении состояния помещичьих крестьян и дворовых людей во всей его полноте.

       Совершенная редакционными комиссиями обширная работа облегчила окончательное рассмотрение сего дела как в Главном Комитете, так и в Государственном Совете.

       За столь ревностные и полезные труды мне приятно изъявить мое особое, вполне заслуженное благоволение всем вообще лицам, кои были призваны в состав редакционных комиссий. Проникнутые одним желанием быть полезными святому делу, ныне с благословения Всевышнего приведенному к окончанию, члены сих комиссий посвящали сему делу все свое время, все свои силы и способности, и, конечно, труды, ими подънятые, будут справедливо уважены и оценены отечеством. Я не сомневаюсь, что каждый из них, на службе и в частной жизни, будет и впредь, как это мною им устно выражено, содействовать по мере возможности дальнейшему успеху преобразования, предпринятого мною с твердым упованием на ревностное, единодушное стремление к общественному благу всех моих верноподданных.

       При сем случае не могу не вспомнить и об участии, которое принимал в трудах редакционных комиссий покойный председатель их, генерал-адъютант Иаков Иванович Ростовцев. Приступив к исполнению данного ему, по особой моей к нему доверенности, поручения, он с обыкновенным своим пламенным к службе усердием дал первоначальное направление работам комиссий, и под его председательством рассмотрены ими все важнейшие в деле вопросы. К искреннему прискорбию моему, смерть похитила его среди сих трудов в то время, когда он с новым напряжением посвящал им дни и ночи. Заслуги покойного Иакова Ивановича Ростовцева в столь важном для России деле навсегда будут памятны моему сердцу и, конечно, не будут забыты историею».

       Дополнением к рескрипту Панину служил рескрипт вдове Ростовцева, сообщавший ей о возведении ее, с нисходящим от Иакова Ивановича потомством, в графское Российской империи достоинство. «Уведомляя вас о том, — писал государь графине Вере Николаевне, — я с сим вместе повелел препроводить к вам медаль, установленную в воспоминание великого события уничтожения крепостной в отечестве нашем зависимости. На ней вы увидите изображенное на самом видном месте слово: «Благодарю». Сие слово обращается и к умершему супругу вашему, как бывшему одним из ревностнейших и славнейших в сем деле исполнителей моей воли. Такая медаль будет положена на гробницу его, а та, которая посылается к вам, да сохранится навсегда в семействе его и потомстве». К обычному заключению рескрипта: «пребываю благосклонный к вам» император собственноручно приписал: «и навсегда благодарный покойному мужу вашему, Александр».

       Так завершил император Александр II излияние царских милостей на сподвижников своих в великом деле, имена которых, по его пророческим словам, не забудет Россия. За царем же останется, с именем Освободителя, бессмертие в истории и вечная, благоговейная и благодарная память в потомстве как об одном из величайших монархов-благодетелей человечества.10

 

 

 

Крестьяне преподносят хлеб-соль царю-освободителю Александру II.

 

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Тысячелетие России

1861—1862

 

ВВысочайший манифест об освобождении крестьян, обнародованный в Петербурге и в Москве в воскресенье 5-го марта, был объявлен во всех губернских городах нарочно командированными генерал-майорами свиты государя и флигель-адъютантами с 7-го марта по 2-ое апреля 1861 года.

       Впечатление, произведенное на народ положениями 19-го февраля, было самое благотворное. Крепостное население встретило весть о своей свободе в тишине и спокойствии, превзошедших общие ожидания. Вместо шумных изъявлений радости крестьяне выражали ее тем, что служили благодарственные молебны; ставили свечи за державного Освободителя; составляли приговоры об отправлении в день объявления манифеста церковного служения на вечные времена; жертвовали на сооружение в приходских церквах икон или приделов во имя св. Александра Невского, а также особого храма того же имени в Москве; делали сборы на облегчение участи арестантов и учреждение сельских школ; христосовались между собою; писали всеподданнейшие адреса. Другое утешительное явление, сопровождавшее манифест, была трезвость. Обнародование его не только не увеличило, но уменьшило пьянство, которому обыкновенно предается простонародье в последний день масленицы и первое «прощеное» воскресенье Великого поста, считающееся во многих местах по городам и селам годовым ярмарочным или базарным днем. Воздержность эта замечена была в обеих столицах, и такие же получены известия из губерний Симбирской, Ярославской, Псковской, Калужской, Костромской, Тульской и Архангельской.11

       Проживавшие в Петербурге бывшие крепостные крестьяне стремились лично выразить монарху чувства благоговейной и умилительной благодарности за дарованную волю. В следующее воскресенье по обнародовании манифеста в столице, в час пополудни, когда государь в сопровождении наследника вышел из Зимнего дворца, чтобы ехать на развод в Михайловский манеж, из несметной толпы народа, наполнявшей Дворцовую площадь, отделилась депутация от мастеровых и фабричных из-за Шлиссельбургской заставы и, низко кланяясь, поднесла ему хлеб-соль. «Здравствуйте, дети», — раздался голос императора. «Здравия желаем, ваше императорское величество», — дружно откликнулись крестьяне. В ответ на простые, но задушевные и трогательные выражения признательности государь сказал: «Благодарю вас, дети, за сочувствие ваше, которое мне стоило немало труда. Поняли ли, дети, что для вас сделано в пользу вашего общего блага мною в объявленном вам манифесте?» — «Мы чувствительно благодарим ваше императорское величество, — ответили депутаты, — за ваши великие благодеяния, которыми вы обновили жизнь нашу». — «Это дело было начато еще моим родителем, — продолжал император, — но он не успел его кончить при своей жизни. Мне пришлось, с помощью Бога, совершить оное дело для блага вашего. Но вы, дети, должны теперь благодарить Бога и молиться о вечной памяти моего родителя, и самим вам, всем вообще, быть полезными для блага отечества. Благодарю вас, я доволен вами». Толпа громкими криками радости и восторга долго сопровождала царский экипаж.

       Введение в действие новых положений производилось, за весьма немногими исключениями, в полном порядке. Заблаговременно приняты были меры, чтобы тотчас по объявлении манифеста образовались губернские по крестьянским делам присутствия. Лучшие люди дворян-помещиков шли на должность мировых посредников, в круг обязанностей которых входило составление уставных грамот и вообще определение взаимных отношений между землевладельцами и бывшими крепостными, водворенными на их земле. Недоразумения случались довольно редко, еще реже — волнения между крестьянами или сопротивление их распоряжениям властей. Явления последнего рода происходили преимущественно в Западном крае, вследствие существовавшей между помещиками и крестьянами племенной и религиозной розни. В великорусских губерниях серьезные размеры приняли беспорядки лишь в двух местностях: в Спасском уезде Казанской губернии и в Чембарском — Пензенской губернии, где для усмирения возмущенных крестьян пришлось прибегнуть к оружию. В подавляющем большинстве, бывшие крепостные, исполненные беспредельной преданности и признательности к царю, мирно и спокойно вступили в пользование высочайше дарованными им правами, свободных сельских обывателей.

       К сожалению, совсем иное было настроение некоторой части русского образованного общества и, в особенности, учащейся молодежи. В повременной печати уже несколько лет преобладало крайнее направление, заимствованное с Запада, и проповедовались политические и социальные учения самого разрушительного свойства. Провозвестниками этих учений являлись петербургские ежемесячные журналы: «Современник», «Отечественные Записки», «Русское Слово». В Москве органом умеренного либерализма по западному образцу был издаваемый Катковым «Русский Вестник»; славянофилы же проводили свои мысли и излагали свои взгляды в журнале «Русская Беседа» и в еженедельных газетах: сначала в «Молве», потом в «Парусе». Замечательно, что издания последнего направления, отстаивавшие исконные исторические начала русской государственной и народной жизни, более всех прочих подвергались цензурным строгостям. Под гнетом их «Молва» просуществовала недолго, издаваемый же И. С. Аксаковым «Парус» запрещен по второму выпуску.

       Император Александр не был противником гласности, признавая пользу ее в обнаружении злоупотреблений всякого рода, и с первых дней своего царствования дозволил обсуждение в органах печати вопросов государственных и общественных, и самих правительственных мероприятий, повелев пересмотреть в особой комиссии старый и составить новый цензурный устав. Но дело это замедлилось, а между тем в литературе с каждым днем все сильнее и резче сказывалось так называемое «обличительное направление», все более и более враждебное правительству. В конце 1858 года, по мысли министра иностранных дел князя Горчакова, учрежден Негласный Комитет, назначением которого было «влиять на печать, направляя ее любовно, патриархально и разумно, входить в непосредственные сношения с журналистами и действовать на них назиданием и убеждением, отнюдь не вступая в цензурные права». Членами этого Комитета назначены товарищ министра народного просвещения П. А. Муханов, начальник штаба отдельного корпуса жандармов Тимашев и, как ближайшее к государю лицо, его довереннейший советник и друг, граф А. В. Адлерберг, и производителем дел — профессор Петербургского университета Никитенко. Принимая последнего, государь сказал ему, что желает, чтобы Комитет влиял на литературу так, чтобы она действовала в согласии с правительством для блага общего, а не в противном смысле. «Есть стремления, — продолжал император, — которые несогласны с видами правительства. Надо их останавливать. Но я не хочу никаких стеснительных мер. Я очень желал бы, чтобы важные вопросы рассматривались и обсуждались научным образом; наука у нас еще слаба. Но легкие статьи должны быть умеренны, особенно касающиеся политики... Не надо думать, что дело ваше легко. Я знаю, что Комитет не пользуется расположением и доверием публики... Опять повторяю, что мое желание не употреблять никаких стеснительных мер, и если Комитет понимает мои виды, то, несмотря на трудности, может все-таки что-нибудь сделать».

       Записав в свой дневник о царском приеме, Никитенко замечает: «Трудно передать кротость, благородство и любезность, с какими государь говорил. Меня особенно поразило во всем тоне его, в улыбке, которая почти не сходила с его уст, по временам только сменяясь какою-то серьезною мыслью, во всем лице, в каждом слове какая-то искренность и простота, без малейшего усилия произвести эффект, показаться не тем, что он есть в душе. В нем ни малейшего напускного царственного величия. Видно, что это человек любви и благости, и он невольно привлекает к себе сердца».

       Негласный Комитет не оправдал надежд государя и, просуществовав менее года, был упразднен. Явилась было мысль, выделив цензуру из Министерства народного просвещения, образовать из нее самостоятельное ведомство, независимое от прочих, и во главе ее поставить, с правом непосредственного доклада императору, статс-секретаря барона Корфа. Но и эта мысль вскоре была оставлена, и в конце 1862 года решено передать цензуру в ведение Министерства внутренних дел, образовав в среде его особое Главное управление по делам печати.

       Всего гибельнее так называемое передовое, в сущности прямо-таки анархическое, направление известной части нашей печати отразилось на незрелых умах русской учащейся молодежи, воспитанников средних и высших учебных заведений, легко подчинявшихся ее растлевающему влиянию. Беспорядки в университетах начали обнаруживаться с 1857 года, по разным в большей части случаев маловажным поводам, сначала в Киеве, потом в Москве, а вскоре распространились и на другие университеты. Вначале правительство отнеслось к ним снисходительно, и государь простил киевских студентов, а московских повелел освободить от всякой ответственности. Но с течением времени волнения в университетах сделались явлением хроническим и в начале 1861 года выражались уже в целом ряде беспрерывных беспорядков, в неповиновении начальству, нарушении установленных правил, созвании недозволенных сходок и проявлении при каждом случае недоверия и дерзкой враждебности к правительству. Широкое распространение среди юношей находили заграничные революционные издания русских выходцев, в особенности Герцена, основавшего в Лондоне ежегодник «Полярная Звезда» и еженедельную газету «Колокол». Брожение в университетах поддерживалось увлечением многих профессоров теми же социалистическими теориями, которые они, не стесняясь, развивали студентам с кафедры.

       Вопрос о таком печальном положении высших рассадников русского просвещения обсуждался весною 1861 года в Совете министров в связи с движением в Польше, которому русские либералы выражали явное сочувствие. Некоторые из членов Совета требовали повсеместного закрытия университетов впредь до полного их преобразования. Государь не согласился на такую крайнюю меру, но, приняв отставку министра народного просвещения Е. П. Ковалевского, решил заменить его лицом, которое в заведование этим ведомством внесло бы строгий порядок и водворило бы надлежащую дисциплину как среди учащих, так и учащихся. Выбор его остановился на адмирале графе Путятине.

       Другая перемена состоялась во главе Министерства внутренних дел. Старик Ланской сам просил об увольнении. Император возвел его в графское достоинство и в звание обер-камергера своего двора, а преемником ему назначил статс-секретаря П. А. Валуева.

       Новый министр внутренних дел не принимал участия в подготовительных трудах по освобождению крепостных крестьян. В то время когда редакционные комиссии составляли проекты положений, он занимал место директора департамента в Министерстве государственных имуществ и по поручению генерала Муравьева писал контрпроект, который тот противопоставил предложениям комиссий при обсуждении их в Главном Комитете по крестьянскому делу. Не будучи противником самого преобразования, Валуев осуждал тенденциозность Николая Милютина и его товарищей, проявившуюся в полном устранении дворянства от руководства самоуправлением вышедших из крепостной зависимости крестьян. Две главные мысли лежали в основе его критики проектов редакционных комиссий. Он признавал желательным не восстановлять одного сословия против другого, но стараться их примирить, а также находил, что лучше ограничиться установлением главных начал реформы и затем дать развиваться делу самому собою, так сказать, органически, замечая по этому поводу, что «хлеб не сажают снопами, а сеют зерном». Заявленные Муравьевым, возражения эти не прошли в Главном Комитете, который, как и Государственный Совет, принял положения почти в том самом виде, в каком они были составлены редакционными комиссиями. Вскоре после того, к новому 1861 году, Валуев получил важное назначение: управляющего делами Комитета министров, а менее четырех месяцев спустя призван был занять пост министра внутренних дел, на прямой обязанности которого лежало введение в действие положений о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости.

       При таких условиях замена Ланского Валуевым получила определенное политическое значение, как указание на желание государя в дальнейшем направлении крестьянского дела принять в соображение законные интересы дворян, а также изгладить то раздражающее впечатление, что произвело на большинство землевладельцев недоверчивое и даже отчасти пренебрежительное отношение к поместному дворянству органов администрации. Что таково именно было значение состоявшейся министерской перемены, подтверждалось и одновременным удалением Николая Милютина с должности товарища министра, хотя с производством в сенаторы, но и с увольнением в продолжительный заграничный отпуск. Деятельнейшие из сотрудников Милютина в среде редакционных комиссий, Самарин и князь Черкасский, тогда же оставили Петербург и в качестве мировых посредников занялись применением к делу на месте выработанных ими законоположений. Из участников их влиятельного кружка остался во главе Земского отдела один Соловьев, но и тот ненадолго. Валуев приступил к отправлению новых своих обязанностей «мягко и уклончиво», говорили его политические противники: в действительности же с такой программой: строгое и точное введение в действие положений 19-го февраля, но в примирительном духе.

       Программа эта вполне отвечала желаниям и воззрениям императора Александра. Во второй половине мая государь вместе с императрицей поехал в Москву, где провел три недели. Там он принял депутацию от водворенных в первопрестольной столице фабричных и ремесленников из бывших крепостных крестьян, с выражением благоговейной признательности за освобождение.

       При этом случае трогательное проявление народной любви и преданности к царю приняло поистине величественные размеры. 21-го мая, в день св. Константина и Елены, викарий московский преосвященный Леонид совершил литургию в Чудовом монастыре, в том самом храме, где восприял крещение Александр Николаевич, и, отслужив молебен Милостивому Спасу и св. Александру Невскому, освятил хлеб-соль, предназначенную к поднесению государю крестьянами на серебряном блюде с надписью: «Царю Освободителю Александру II фабричные и ремесленники Москвы и уезда, в память 19-го февраля 1861 года». Затем началось торжественное шествие от собора. Более десяти тысяч крестьян, все с обнаженными головами, двинулись из Кремля, направляясь к Александрийскому дворцу, где имели пребывание их величества. Депутаты от разных сельских обществ, числом около 400, шли впереди, отличаясь от следовавших за ними лишь тем, что все опоясаны были кушаками. По прибытии ко дворцу они с четырьмя выборными, несшими хлеб-соль, были введены за ограду, а прочие разместились позади их, частью на дворцовом дворе, частью, по тесноте места, вдоль Большой Калужской улицы. К ним вышел государь, которому четверо выборных поднесли хлеб-соль при следующей «грамотке»: «Всемилостивейший государь отец Освободитель! Благодарим тебя, государь, за великие твои милости, за дарованную нам тобою свободу. Денно и нощно молим мы за тебя, молят наши жены и дети, и будут молить внуки и правнуки. Храни тебя милосердный Бог и дай тебе силу и крепость всё совершить с любовью, чтобы все твои верноподданные дети, тебе Богом данные, во взаимной любви и согласии благословляли твое имя в роды родов, как мы благословляем имя нашего отца Освободителя». Вручая государю «грамотку», староста депутации, семидесятилетний старик, дрожащим от слез и волнения голосом сказал: «Благодарим ваше императорское величество и весь ваш августейший дом! Бог на небеси, а вы на земли! Вменяем себе в обязанность благодарить Бога за вас!»

       «Благодарю вас за память, — отвечал растроганный император, — благодарю, благодарю! Помните только, что теперь ваш долг повиноваться закону и свято исполнять установленные обязанности». Благоговейно выслушав царские речи, староста произнес слово благодарности помещикам, что, видимо, порадовало государя. Потом он же поздравил императора с дорогим именинником, великим князем Константином Николаевичем, и просил дозволения отправить к нему поздравительную телеграмму, чем вызвал милостивое царское спасибо. Другой выборный просил государя не взыскать, что они по простоте не могут выразить на словах и малой доли того, что чувствуют сердцем при мысли о милосердии к ним царя. К общей радости крестьян, император прошел между густыми их рядами по всему пространству двора, до Калужской улицы. Толпа, расступаясь пред монархом, падала на колени и оглашала воздух громкими криками «ура!». — То же повторилось, когда, по просьбе крестьян, на балконе появилась императрица и ласково поклонилась народу. После удаления их величеств депутаты чинно разошлись.12

       Ко времени обычного красносельского лагерного сбора император возвратился в Царское Село и Петергоф, но тотчас по выступлении гвардии из лагеря, 6-го августа, вместе с императрицей отправился в Крым, чтобы отдохнуть во вновь приобретенной на южном берегу даче графини Потоцкой «Ливадия». Путь их лежал на Москву, Тулу, Орел, Святогорский монастырь, Харьков, Полтаву, Елисаветград, Николаев, Одессу и Севастополь. Государь производил смотры, ученья и маневры расположенным по пути следования войскам, а в Туле и в Полтаве произнес две знаменательные речи, обращенные в первом из этих городов к представлявшимся ему предводителям дворянства, во втором — к собранным из окрестных губерний волостным старшинам временно-обязанных крестьян.

       «Господа, — сказал император тульским дворянам, — я изъявил благодарность дворянам в манифесте за то добровольное пожертвование, которое оно принесло и которым пособило мне, с Божиею помощью, совершить великое дело; теперь снова повторяю эту благодарность. Прежние отношения ваши к вашим крестьянам прекращены, к ним возвратиться более нельзя; но то положение, которое мною установлено взамен старого порядка, должно приводиться в исполнение добросовестно, к упрочению быта владельцев и крестьян. Я надеюсь, что вы мне в этом поможете; надеюсь, что дворянство и в этом деле выкажет себя таким же, каким оно было всегда, то есть точным исполнителем воли государевой». Царское внушение волостным старшинам вызвано было распространенными среди крестьянского населения России толками о земельном переделе. «Ко мне доходят слухи, — строго заметил государь, — что вы ожидаете другой воли. Никакой другой воли не будет, как та, которую я вам дал. Исполняйте, чего требует закон и положение! Трудитесь и работайте! Будьте послушны властям и помещикам».

       Возвращение из Крыма в столицу император ускорил вследствие полученного известия о серьезных беспорядках, произведенных студентами Петербургского университета.

       Поводом к волнениям послужили новые правила, изданные Министерством народного просвещения с целью введения между студентами более строгой дисциплины и усиления за ними надзора. Правилами этими требовалось от них внесение установленной платы за слушание лекций, отменялась форменная одежда, безусловно воспрещались всякие сходки, заведование студенческой благотворительной кассой и библиотекой поручалось не выборным студентам, а назначенным правлением университета. Тотчас по открытии Петербургского университета после летних вакаций студенты на сходке 22-го сентября в одной из университетских аудиторий протестовали против правил, а когда последовало по распоряжению начальства прекращение лекций и закрытие университета, то собрались на университетском дворе и оттуда толпою отправились с Васильевского острова на Колокольную улицу, где жил попечитель округа генерал Филипсон, для личного с ним объяснения. Демонстрация эта повлекла за собою арест главных зачинщиков, который вызвал 27-го сентября новую сходку студентов, требовавших освобождения арестованных товарищей. Они разошлись лишь по прибытии к университету призванной петербургским генерал-губернатором Игнатьевым роты л.-гв. Финляндского полка; но несколько дней спустя, 2-го октября, снова собрались на сходку, причем арестовано 35 студентов. Университетское начальство объявило тогда, что студенты, желающие продолжать образование, обязаны дать подписку в подчинении установленным правилам и получить матрикулу с подробным перечислением их. Часть студентов подчинилась этому требованию, после чего возобновились Лекции в университете, но большинство, отказавшееся принять матрикулы, 12-го октября собралось опять на площади перед университетом и шумно протестовало против исключения их из состава слушателей. По отказе студентов разойтись вторично вызваны были войска, с которыми у студентов произошла кровавая схватка. Лишь по прибытии на место взвода л.-гв. Преображенского полка городовым и жандармам удалось оцепить бунтующих студентов и в числе около 300 человек отвести их в Петропавловскую крепость.

       В тот же самый день в Москве студенты университета произвели такую же демонстрацию на Тверской площади перед домом генерал-губернатора. Толпа простолюдинов помогла жандармам и полиции рассеять скопище, причем задержано более 300 студентов, из которых, впрочем, оставлено под арестом лишь 39 человек, остальные же распущены по домам. Беспорядки, произведенные учащейся молодежью в Петербурге и Москве, более или менее отразились на всех других университетах и прочих высших учебных заведениях гражданских и даже военных.

       По возвращении в Петербург 18-го октября государь остался крайне недоволен действиями столичных властей и неумелыми распоряжениями, приведшими к столкновению студентов с полицией и войсками, к массовому аресту их и заключению сначала в Петропавловской крепости, затем в казематах в Кронштадте. Уволив Игнатьева от должности петербургского генерал-губернатора, император заменил его в этом звании генерал-адъютантом князем Суворовым, в бытность свою во главе управления Прибалтийским краем снискавшим себе славу мягкого и популярного администратора. Император, хотя и утвердил представление министра народного просвещения об окончательном закрытии Петербургского университета впредь до пересмотра общего университетского устава, об увольнении всех его студентов и об оставлении за штатом профессоров и других должностных лиц, но в то же время «во внимание к тому, что некоторые студенты С.-Петербургского университета нуждаются в средствах к жизни и были бы особенно затруднены в случае желания переселиться в другие университетские города», приказал отпустить значительную сумму денег в распоряжение князя Суворова для производства, по его усмотрению, пособий нуждающимся студентам. Впрочем, главные зачинщики беспорядков не избегли взыскания. Они были высланы из Петербурга и водворены на жительство в отдаленных губерниях под надзором полиции.

       Озабочиваясь установлением общей системы правительственной деятельности и единства в действиях разных ведомств, государь, с самого воцарения, нередко собирал своих доверенных советников под личным своим председательством для совместного обсуждения важнейших государственных вопросов. Осенью 1861 года он признал нужным включить Совет министров в число высших учреждений империи. Высочайшее повеление точно определило состав и круг деятельности этого собрания, ведению которого подлежали: 1) виды и предложения по устройству и усовершенствованию разных частей, вверенных каждому министерству и главному управлению; 2) сведения о ходе работ по устройству и усовершенствованию разных частей, заведоваемых министерствами и главными управлениями, и предложения об устранении тех затруднений, кои при производстве сих работ могут встретиться; 3) первоначальные предложения, возникающие в министерствах и главных управлениях о необходимости отменить или заменить какой-либо из действующих законов, с тем чтобы проект закона, составленный вследствие такого предположения, был министерством или главным управлением внесен на рассмотрение Государственного Совета; 4) те меры, требующие общего содействия разных ведомств и управлений, кои по существу своему не подлежат рассмотрению других высших государственных учреждений; 5) сведения о важнейших распоряжениях каждого министерства и каждого управления по его ведомству, требующих общего соображения; сведения сии должны быть заявляемы в Совете министров с тою целью, чтобы каждому министру и главноуправляющему были известны главнейшие действия и распоряжения других министров и главных управлений; 6) заключения особых комиссий, учреждаемых по высочайшим его императорского величества повелениям для рассмотрения отчетов министерств и главных управлений, и 7) те дела, кои, по особым повелениям его величества, будут назначены для предварительного рассмотрения и обсуждения в Совете министров.

       Сообразно такому взгляду государя на сущность правительственной деятельности, видоизменен был и личный состав правительства целым рядом состоявшихся в конце 1861 и в начале 1862 годов назначений новых министров. Старика Сухозанета заменил во главе Военного министерства молодой даровитый и деятельный генерал, главный сподвижник князя Барятинского по покорению Восточного Кавказа Д. А. Милютин, а вместо уволенных графа Путятина, Муравьева и Княжевича назначены министрами: народного просвещения Головнин, государственных имуществ Зеленый и финансов Рейтерн. Граф Блудов возведен в звание председателя Государственного Совета и Комитета министров и заменен во главе II отделения Собственной его величества канцелярии бароном Корфом. Большинство новых советников императора принадлежало к кружку государственных деятелей, группировавшихся вокруг великого князя Константина Николаевича и известных за ревностных и убежденных сторонников коренных преобразований по всем отраслям управления. Замещение ими важнейших министерских постов указывало на твердую решимость государя неуклонно продолжать предпринятое им дело государственного обновления России.

       В новый 1862 год, с которым государство русское вступило во второе тысячелетие своего существования, появилось в первом выпуске «Северной Почты», официального органа Министерства внутренних дел, основанного министром Валуевым, сообщение о следующих работах, находившихся на рассмотрении высших государственных установлений: 1) О главных началах преобразования всей вообще судебной части. Предложения по сему важному предмету обнимают: а) судоустройство; б) судопроизводство гражданское; в) судопроизводство по преступлениям и проступкам и г) переходные меры от порядка существующего к порядку новому. 2) О полном преобразовании всей городской и земской полиции вообще. 3) О порядке составления, рассмотрения, утверждения и исполнения государственного бюджета, а также частных смет доходов и расходов всех министерств и главных управлений. 4) О преобразовании всего вообще управления государственных имуществ и применении к государственным крестьянам тех положений 19-го февраля 1861 г., кои касаются сельского общественного управления. 5) О применении сих положений к крестьянам государевых, дворцовых и удельных имений. 6) Об устройстве народных школ и вообще о системе народного образования.

       Русские люди в подавляющем большинстве, сознавая необходимость преобразований, сочувствовали благим начинаниям правительства, но некоторая часть общества, та, что подчинялась влиянию так называемых передовых органов печати и даже воспринимала внушения от заграничных листков, издаваемых русскими выходцами в Лондоне, не только не удовлетворялась обещанными реформами, но старалась все более и более волновать умы, возбуждая, обсуждая и разрешая общественные вопросы в самом радикальном смысле. Так относилась она к вопросам о народном образовании, о положении женщины в обществе. Такая чисто революционная пропаганда наибольшие опустошения производила в среде учащейся молодежи и даже начала проникать в войска, где несколько офицеров дали увлечь себя крайними учениями до забвения долга чести и присяги. С осени 1861 года по Петербургу стали раскидывать подметные листки, заключавшие прямое воззвание к бунту и программу переустройства государства на социалистических началах. Одно из таких изданий, под заглавием «Молодая Россия», в разглагольствиях своих шло гораздо далее «Колокола», издатели которого обзывались в нем ретроградами, открыто проповедовало насильственный всеобщий переворот, сопровождаемый всеми ужасами политической и социальной революции: уничтожением семьи, собственности, кровавой резней, «красным петухом» и т. д.

       Как бы в подтверждение этих угроз, весною 1862 года пожары вспыхнули в разных губерниях империи, и в Петербурге в течение одной недели достигли ужасающих размеров. В первые дни горели преимущественно кварталы, населенные беднейшим классом, фабричным людом и мелкими торговцами. В последние, 21-го мая, сгорело три улицы на Большой Охте, где проживали мастеровые; 22-го и 23-го в Каретной части, по обеим сторонам Лиговки, — множество домов, обитаемых рабочими и бедными чиновниками; 23-го мая на Малой Охте — вся солдатская слободка. В тот же день и в последующие было еще несколько пожаров в разных частях столицы. Наконец, 28-го мая запылали Щукин и Апраксин дворы. Сгорели дотла оба рынка, вмещавшие в себя более 2000 лавок и ларей, несколько соседних домов, в том числе дом Министерства внутренних дел, а по ту сторону Фонтанки — деревянные дворы. Пламенное море разлилось на обширном пространстве, угрожая дому Министерства народного просвещения, Пажескому корпусу, Публичной библиотеке, Гостиному двору.

       Государь лично руководил тушением пожаров, и его ободряющему действию на изнемогавшие от семидневной борьбы с огнем пожарные команды должно приписать тот успех, с которым те отстояли соседние с пожарищем здания и кварталы. По высочайшему повелению погорельцы нашли убежища в палатках, расположенных на Семеновском плацу и на месте сгоревших Щукина и Апраксина дворов, и щедро наделены одеждой и пищей. Все члены царской семьи, следуя примеру императора и императрицы, пожертвовали в пользу их значительные суммы, а падший дух несчастных возбужден был посещением их величествами их импровизированного лагеря.

       6-го июня государь и государыня посетили печальное пепелище. Встреченный на Царскосельском вокзале старостою погоревших торговцев, поднесших ему на коленях хлеб-соль, «встань, старик», — ласково сказал ему император и прибавил: «Благодарю вас, я рад, что могу хотя несколько вам помочь, и надеюсь впоследствии сделать и более по возможности. Императрица объехала Семеновский плац, тихо следуя по рядам палаток, дорого платя торговцам за подносимые ей вещи, раздавая неимущим щедрые пособия, ободряя их милостивыми словами. Оттуда она поехала в казармы Стрелкового батальона, где помещены были те из погорельцев с их семьями, которых пожар лишил всего их имущества. Государыня раздала им все купленное на Семеновском плацу, утешая рыдающих женщин и детей. Под помещение бездомных погорельцев отведены также: 1-й сухопутный госпиталь, казармы л.-гв. Московского полка и старый арсенал.

       Высочайше учрежденной следственной комиссии не удалось открыть поджигателей, непосредственных виновников пожаров, но дознанием обнаружено вредное направление учения, преподаваемое литераторами и студентами мастеровым и фабричным в воскресных школах, в большом числе открытых за последние два года в Петербурге и в других городах империи, по частному почину, без всякого за ними правительственного надзора; выяснены также сношения с лондонскими эмигрантами многих сотрудников некоторых из петербургских журналов, а потому высочайше повелено: все воскресные школы закрыть впредь до пересмотра положения о них, а издание журналов «Современник» и «Русское Слово» приостановить на восемь месяцев. Тогда же учреждена при III отделении Собственной его величества канцелярии особая комиссия для разыскания виновных в составлении подметных листков и других революционных изданий. По распоряжению ее арестовано несколько лиц — в числе их и влиятельнейший из писателей так называемого передового направления, Чернышевский, — которые и преданы суду Правительствующего Сената.

       Лучшим русским умам будущее представлялось в самом мрачном свете. Юрий Самарин так излагал в письме к жене друга своего Николая Милютина опасения за грядущие судьбы России: «Прежняя вера в себя, которая при всем неразумии возмещала энергию, утрачена безвозвратно, но жизнь не создала ничего, чем можно было бы заменить ее. На вершине — законодательный зуд в связи с невероятным и беспримерным отсутствием дарований; со стороны общества — дряблость, хроническая лень, отсутствие всякой инициативы, с желанием, день ото дня более явным, безнаказанно дразнить власть. Ныне, как и двести лет тому назад, во всей русской земле существуют только две силы: личная власть наверху и сельская община на противоположном конце; но эти две силы, вместо того чтобы соединиться, отделены промежуточными слоями.

       Эта нелепая среда, лишенная всех корней в народе и в продолжение веков хватавшаяся за вершину, начинает храбриться и дерзко становится на дыбы против собственной единственной опоры (как-то: дворянские собрания, университеты, печать и проч.). Ее крикливый голос только напрасно пугает власть и раздражает толпу. Власть отступает, делает уступку за уступкой, без всякой пользы для общества, которое дразнит ее из-за удовольствия дразнить. Но это не может долго продолжаться, иначе нельзя будет избежать сближения двух оконечностей — самодержавной власти и простонародья — сближения, при котором все, что в промежутке, будет разделено и смято, а то, что в промежутке, обнимает всю грамотную Россию, всю нашу гражданственность. Хорошо будущее, нечего сказать! Прибавьте к этому совершенный застой, оскудение в полном смысле слова нашего Юга, который за недостатком путей сообщения, за неимением капиталов и предприимчивости, благодаря, в особенности, непосильной конкуренции с Венгрией и Дунайскими княжествами, беднеет и истощается с каждым днем. Прибавьте польскую пропаганду, которая проникла всюду и в последние пять лет сделала огромные успехи, в особенности в Подолии. Прибавьте, наконец, пропаганду безверия и материализма, обуявшую все наши учебные заведения — высшие, средние и отчасти даже низшие, — и картина будет полная...»

       В борьбе со всеми этими трудностями император Александр не унывал и бодрость свою сообщал своим сотрудникам. Министр иностранных дел писал одному из русских послов, выразившему опасение по поводу внутреннего состояния России: «Теплота высказанного вами чувства позволила мне судить о размерах преувеличенных толков, распространяемых заграницей о положении нашей столицы и России вообще. Это призрак на дальнем расстоянии или же фантастическое здание, строители которого далеко не благоволят к России. Положение наше трудное, как и всякого государства, приступающего к органическим реформам. Пространство империи, разнообразие племен, ее составляющих, увеличивают затруднения. Всеобщая болезнь, свирепствующая в Европе и вне ее, не пощадила и нас; но из всего этого разумный и беспристрастный наблюдатель, пребывающий на местах, не заключит, что мы на краю пропасти и бессильны обуздать волнение умов, а также преступные замыслы, с ним связанные. Все классы общества чувствуют себя не вполне хорошо, и существует некоторое колебание ввиду того, что представляется толпе великою неизвестностью. Дело в том, что она выступила из своих привычек и стоит лицом к лицу с властью, которая, вступив на путь прогресса, не считает материального давления необходимым условием успеха. Мы полагаем, что прогресс этот, чтобы быть верно понятым и идти путем правильным и прочным, нуждается в содействии общественного мнения. Отсюда широкая свобода, дарованная выражению мысли, даже писанной и порою переходящей в своеволие. Симптомы эти поразили иностранцев. Морская ширь (La plaine liquide), как выражается Расин, нигде не бывает спокойна. Так и у нас. Но равновесие восстановляется. Когда волны вздымаются, как теперь повсюду, было бы наивностью утверждать, что море мигом утихнет. Главная задача — поставить плотины там, где общественному спокойствию или интересу, а в особенности существу власти угрожает опасность. Об этом и заботятся у нас, не отступая от пути, который наш августейший государь предначертал себе со дня вступления на престол. Наш девиз: ни слабости, ни реакции. Его начинают понимать в России. Нужно больше времени, чтобы акклиматизировать его в Европе, но я надеюсь, что очевидность убедит, наконец, самые предубежденные умы. Пожары в Петербурге и в некоторых других местностях империи суть, конечно, несчастия, тем более что они коснулись, в особенности, наименее достаточных классов. Возможно, даже вероятно, что в них проявилось злоумышление, но следствие не собрало доселе достаточных данных для смертных приговоров, которые, если бы существовали улики, были бы произнесены без малейшего колебания... Говорят, что огонь очищает. В Петербурге эта народная поговорка нашла себе самое широкое применение. За исключением очень слабого мятежного меньшинства, которое не смеет ныне даже показаться на свет, все заявили правительству одно только желание: чтобы оно действовало энергично во всей полноте своей власти. Такое расположение умов представляло трудность, которой сумеет избежать правительство. Все, что угрожает безопасности частных интересов или покушается на сущность власти, будет беспощадно подавлено. Но прогрессивный ход всякого рода улучшений, который император признает нужным для блага России, не только не будет задержан, но еще ускорится, насколько окажется возможным без ущерба зрелости, необходимой для мер, с коими связаны судьбы России. Я полагаю, что эти указания представят вам двойной интерес в настоящую минуту. Я оставил в стороне узоры: это — верный снимок с того, что есть».

       Правительство не унывало и продолжало выражать твердую решимость не сходить с пути предпринятых им преобразований по всем отраслям государственного управления. Взгляд этот проводил министр внутренних дел в ряде статей, появившихся в официальном его органе — «Северная Почта». В них выражалось мнение, что правительство, сознающее свои права, свои обязанности и свою силу, не может ни подчинять своего направления торопливым и односторонним суждениям, ни упускать из виду настоящую цель своих усилий, заключающуюся в общей пользе и уравновешении, согласовании и примирении разнородных общественных и частных интересов, ни сомневаться в окончательном достижении своей цели при достаточной настойчивости и последовательности принимаемых к тому мер. И действительно, правительственные комиссии продолжали безостановочно разрабатывать проекты важных преобразований во всем отраслям управления.

       В 1862 году государь не счел возможным ехать ни за границу, ни в Крым для летнего отдыха, но в продолжение июля совершил вместе с императрицей путешествие по Прибалтийскому краю, посетил так называемую Ливонскую Швейцарию, Ригу и ее окрестности, Митаву и две недели провел в Либаве, где пользовались морскими купаньями августейшие дети. Возвратясь в столицу, он принял в Петербурге второго сына королевы великобританской, принца Альфреда, герцога Эдинбургского, сам посетил в Кронштадте английскую эскадру, а в Петербурге дал аудиенцию первому прибывшему в Россию японскому посольству. Съездив на несколько дней в Москву, с 16-го по 25-е августа, император Александр с государыней и всеми членами царственной семьи отправился в Новгород, где имело произойти торжественное празднование тысячелетия России.

       7-го сентября вечером царственные путешественники приплыли на пароходе по Волхову. Народ громкими криками «ура!» приветствовал государя. Помолившись в Софийском соборе, их величества удалились в архиерейский дом, где для них было приготовлено помещение.

       На другой день, 8-го сентября, император принимал новгородских дворян. «Государь! — сказал ему губернский предводитель дворянства князь Мышецкий, — поднося вам хлеб-соль русскую и с благоговением и сердечною радостью приветствуя приезд ваш в колыбель царства русского, новгородское дворянство осмеливается выразить своему монарху те неизменные чувства горячей любви и преданности, которыми оно всегда гордилось и гордиться будет». Император отвечал: «Поздравляю вас, господа, с тысячелетием России: рад, что мне суждено было праздновать этот день с вами в древнем нашем Новгороде, колыбели царства всероссийского. Да будет знаменательный день этот новым знаком неразрывной связи всех сословий земли русской с правительством, с единой целью — счастия и благоденствия дорогого нашего отечества. На вас, господа дворяне, я привык смотреть как на главную опору престола, защитников целости государства, сподвижников его славы, и уверен, что вы и потомки ваши, по примеру предков ваших, будете продолжать, вместе со мною и преемниками моими, служить России верою и правдою («Государь, будем!» — с чувством воскликнули дворяне). Благодарю вас от всей души за радушный прием. Я верю чувствам вашей преданности («Верьте, государь, верьте!») и убежден, что они никогда не изменятся».

       После обедни крестный ход двинулся из Софийского собора на площадь, посреди которой возвышался величественный памятник, воздвигнутый художником Микешиным. Государь сопровождал церковную процессию на коне; императрица и все члены императорской фамилии шли за нею пешком. Митрополит Исидор совершил благодарственное молебствие и прочитал умилительную молитву о счастии и благоденствии России, написанную к этому дню первосвятителем московским Филаретом. При возглашении ее государь и все присутствующие опустились на колени. При звоне колоколов и пушечной пальбе завеса спала с памятника и митрополит окропил его святой водой. В эту торжественную минуту император обнял стоявшего возле него цесаревича Николая Александровича, которому в этот день минуло девятнадцать лет, — и, горячо прижав к груди своей, поцеловал его и благословил.

       По удалении крестного хода в собор начался парад войскам, в котором приняли участие роты и эскадроны от всех гвардейских полков под начальством командира гвардейского корпуса великого князя Николая Николаевича. Государь милостиво благодарил творца памятника Микешина, пожав ему руку, и пожаловал орден св. Владимира 4-й степени и пожизненную пенсию в 1200 рублей. По окончании парада войска угощены обедом на площади, находящейся по ту сторону крепостной стены. Император и императрица обошли все 360 столов, и государь пил за здоровье войск. В шесть часов в дворянском собрании дан был обед, к которому приглашены все дворяне и должностные лица. Первый тост провозгласил сам державный хозяин: за благоденствие России. Губернский предводитель поднял бокал за здоровье их величеств и наследника. Император ответил тостом за благоденствие всего русского дворянства и дворянства новгородского.

       Вечером государь и все его спутники посетили древнее Рюриково городище, расположенное при выходе Волхова из озера Ильменя. «Народ встретил возлюбленного монарха, — свидетельствует очевидец — с неимоверной радостью и восторгом. Мы были свидетелями, как многие снимали с себя одежду и бросали под ноги государю; как некоторые становились на колени, смотрели на государя и крестились, называя его ангелом небесным. От криков «ура!» дрожал, так сказать, воздух». Возвратясь в Новгород, император с цесаревичем в открытой коляске объехали ярко иллюминованные улицы древнего города.

       На третий день пребывания в Новгороде государь принял хлеб-соль от удельных, государственных и временно-обязанных крестьян Новгородской губернии. Обращаясь к последним, он громко и внятно сказал, чтобы они не верили кривотолкам людей недоброжелательных, исполняли положение 19-го февраля, не ожидали иной воли и всем объявили, что им это сказал сам государь. «Понимаете ли меня?» — заключил он речь свою. «Понимаем», — единогласно отвечала толпа. После полудня государь и государыня посетили учебные и благотворительные заведения. День завершился блестящим балом, данным новгородским дворянством в залах дворянского собрания. За ужином, в ответ на тост губернского предводителя за здоровье государя, император снова провозгласил тост за новгородских дворян.

       10-го сентября, по посещении Юрьева монастыря, высочайшие гости отбыли из Новгорода.

       Два месяца царственная чета провела в Царском Селе. В это время в высшем государственном управлении состоялись два новые назначения. Граф Панин и генерал Чевкин оставили — первый Министерство юстиции, второй — Главное управление путей сообщения. Преемниками им назначены Замятнин и Мельников.

       10-го ноября император и императрица переехали в Москву. Там состоялся 28-го того же месяца торжественный прием дворянских депутаций смежных с Московскою губерний и в числе их дворянства московского. В рядах последнего собрались в Кремлевском дворце маститые и заслуженные высшие государственные сановники: шеф жандармов князь Долгоруков, обер-гофмаршал граф Шувалов, министр внутренних дел Валуев, московский генерал-губернатор Тучков, генерал-адъютанты князь Меншиков и Шипов, генерал от инфантерии Офросимов, сенаторы: князь Лобанов-Ростовский, князь Трубецкой, князь Урусов и многие другие. Тут же были все уездные предводители Московской губернии, с губернским предводителем князем Гагариным во главе, а также губернские предводители: нижегородский, владимирский, рязанский, калужский, полтавский, тверской, тульский, ярославский, гродненский и смоленский, некоторые из уездных предводителей ближайших губерний и множество мировых посредников.

       Прием дворян отличался необычайной торжественностью. Государь вышел к ним в тронную Андреевскую залу под руку с императрицей, в сопровождении многочисленной и блестящей свиты из министров и первых чинов двора. «Мне особенно приятно, господа, — сказал он, — видеть вас собранными здесь, в нашей древней столице, которая мне вдвойне дорога, как собственная моя колыбель. Я рад, что могу повторить то, что новгородское дворянство от меня слышало в день празднования тысячелетия Российского государства. Я привык верить чувствам преданности нашего дворянства, преданности неразрывно престолу и отечеству, которую оно столь часто на деле доказывало, в особенности в годины тяжких испытаний нашего отечества, как то было еще в недавнее время. Я уверен, господа, что дворянство наше будет и впредь лучшею опорою престола, как оно всегда было и должно быть. Вот почему я надеюсь на вас, господа, на ваше единодушие помогать мне во всем, что клонится ко благу и могуществу дорогого отечества нашего. Да поможет нам в этом Бог и да будет благословение Его с нами! А вы, господа московские дворяне, знаете, что я за особую честь считаю принадлежать, как помещик вашей губернии, к вашей среде. Благодарю вас за ваш радушный прием, который я умею ценить». Раздалось громкое «ура!». Когда водворилась снова тишина, император сказал еще несколько милостивых слов, обращенных к дворянам, выражавших его к ним доверие, удовольствие видеть себя в их среде и постоянную заботливость монарха о благе всех верноподданных. Криками «ура!» дворяне сопровождали каждое слово государя. Затем их величества обошли ряды представлявшихся, ласково разговаривая с каждым в отдельности, расспрашивая предводителей и мировых посредников о ходе крестьянского дела в их местностях. Снова раздалось «ура!», когда государь и императрица, поклонясь собранию, удалились из залы.

       Неделю спустя, 25-го ноября, их величества приняли в Кремлевском дворце городских голов уездных городов, волостных старшин и сельских старост из временно-обязанных крестьян Московской губернии. Прием состоялся в Георгиевской зале в присутствии московского генерал-губерна­тора, гражданского губернатора, членов губернского по крестьянским делам присутствия, губернского и уездных предводителей дворянства и мировых посредников Московской губернии. Городские головы стояли первыми у входа в залу. Волостные старшины и старосты были поставлены вокруг залы, по уездам.

       Ровно в полдень государь и императрица вышли к собравшимся и милостиво приняли от них хлеб-соль. Обойдя их, император обратился к мировым посредникам и сказал, что он надеется на добросовестное и беспристрастное исполнение лежащих на них обязанностей. Затем, выйдя на середину залы, Александр Николаевич подозвал к себе крестьян и обратился к ним со следующими словами:

       «Здравствуйте, ребята! Я рад вас видеть. Я дал вам свободу, но помните, свободу законную, а не своеволие. Поэтому я требую от вас прежде всего повиновения властям, мною установленным. («Будем слушаться, ваше императорское величество!»). Требую от вас точного исполнения установленных повинностей («Будем стараться, ваше императорское величество!»). Хочу, чтобы там, где уставные грамоты не составлены, они были составлены скорее, к назначенному мною сроку («Слушаем, ваше императорское величество!»). Затем, после составления их, то есть после 19-го февраля будущего года, не ожидать никакой воли и никаких новых льгот. Слышите ли? («Слышим, ваше императорское величество!») Не слушайте толков, которые между вами ходят, и не верьте тем, которые вас будут уверять в другом, а верьте одним моим словам. («Слушаем, ваше императорское величество, верим и благодарим!») Теперь прощайте, Бог с вами!»

       В шестинедельное пребывание в Москве императорская чета выказала жителям первопрестольной столицы самое милостивое расположение. Ряд великолепных балов дан был в Кремлевском дворце: император и императрица удостаивали своим посещением праздники, устраиваемые в их честь в домах знатнейших вельмож; государь принял участие в предложенной ему московским обществом охоте на медведей и лосей; наконец, именины наследника, 6-го декабря, были отпразднованы балом, данным московским дворянством в помещении дворянского собрания. Император и семья его не ранее 20-го декабря возвратились в Петербург.

       1862 год близился к концу. Следующий, 1863-й, готовил государю и России новые тяжкие испытания. Но, прежде чем говорить о дальнейших событиях внутри империи, необходимо окинуть беглым взглядом важнейшие явления, происшедшие в области внешней политики в промежуток между освобождением крестьян и польским восстанием.

       В продолжение 1861 и 1862 годов у России не возникало существенных несогласий с иностранными правительствами. Отношения русского двора ко всем великим державам были дружественными. По смерти короля Фридриха-Вильгельма IV личный друг императора Александра II, любимый его дядя Вильгельм вступил на престол Пруссии, а вскоре после того во главе управления поставлен им бывший прусский посланник в Петербурге Бисмарк-Шенгаузен. Тогда уже замыслил этот государственный человек осуществить заветную мечту немецкого народа: объединение Германии под главенством Пруссии, и это великое дело представлялось ему возможным не иначе, как с согласия и при деятельной поддержке России. Другой общий интерес связывал Пруссию с русским двором: солидарность ее с нами в польских делах. Бисмарк находился еще в Петербурге, когда Александр Николаевич стал склоняться в пользу примирительной программы маркиза Велепольского, и все свое влияние пустил он в ход, чтобы помешать ее успеху. Когда произошли в Варшаве первые уличные беспорядки, а революционное брожение распространилось по всему Царству Польскому и начало проникать в Западный край, прусский посланник советовал русским друзьям своим, не входя в сделку с мятежом, подавить его с неумолимой строгостью. Те же советы не переставал он пересылать в Петербург из Берлина, став министром-президентом, нимало не стесняясь противоречием, в которое становился сам при этом с постановлением прусской палаты депутатов, приглашавшей королевское правительство «содействовать приведению в действие и исполнение положительным международным правом гарантированных территориального единства польского государства 1772 года, а также принадлежавших полякам, в этих пределах, национальных политических прав, так чтобы права эти не были впоследствии нарушаемы по произволу связанных обязательствами держав, коим, на основании венских договоров и под занесенными в них условиями, присуждены части Польши».

       Венский двор, не успевший привлечь Россию на свою сторону на варшавских совещаниях 1860 года, не без некоторого злорадства взирал на возникшие в Польше смуты, хотя, подобно двору берлинскому, опасался примирения русских с поляками как первого шага к всеславянскому единству. Отношения его к русскому двору были сдержанны и холодны и даже стали натянуты, когда, по поводу движения в соседних с Австрией турецких областях — Боснии и Герцеговине, обнаружился преемственный антагонизм России и Австрии в Восточном вопросе. Осенью 1861 года австрийские войска, вступив в Суторину — турецкую область, сопредельную с Далмацией, — разрушили укрепления, воздвигнутые там предводителем герцеговинских инсургентов Лукою Вукаловичем. Русский министр иностранных дел в депеше к посланнику в Вене громко протестовал против такого самовольного пренебрежения к территориальным правам Турции и напомнил австрийскому двору, что оно составляет нарушение Парижского договора, которым все великие державы обязались воздерживаться от всякого одинокого вмешательства во внутренние дела Оттоманской империи.

       По поводу событий в Варшаве английские министры, хотя и выражали сочувствие национальным стремлениям поляков, но откровенно предупреждали их в речах, произнесенных в парламенте, что им нечего рассчитывать на вооруженную помощь Великобритании. Еще категоричнее высказалось в том же смысле французское правительство.

       В последний день 1860 года по новому стилю граф Киселев получил из Петербурга телеграмму с выражением «неодобрения» и «упреков». Ему поручалось потребовать от тюильрийского кабинета объяснения по поводу того, что в Париже под негласным покровительством принца Наполеона образовалось целое скопище польских выходцев, которые, мечтая о восстановлении Польши, высылают в наши польские и литовские губернии зажигательные воззвания и эмиссаров с обещанием денежной помощи, оружия и сочувственных пожеланий искони дружественной Польше, единоверной Франции.

       Наш посол испросил аудиенцию у Наполеона и лично передал ему жалобы русского двора на тайные происки в Польше двоюродного брата императора французов. «До сведения императорского петербургского кабинета, — сказал он ему, — дошли слухи, что в Париже существует комитет по польским делам и что комитет этот состоит под покровительством лица, имени которого произнести я бы не решился, если бы мой августейший повелитель, полагаясь вполне на искренность отношений к нему вашего величества, не повелел мне говорить с вами, государь, от имени его без обиняков. Он приказал доложить вам, что Пале-Роялю приписывают участие в польской агитации. Такое откровенное заявление может служить доказательством того, что мой августейший государь желает оставаться с вашим величеством в самом искреннем согласии. Прямодушные объяснения нередко устраняют много поводов к недоразумениям».

       Наполеон III с величайшей предупредительностью удовлетворил всем нашим требованиям. По его приказанию принц Наполеон явился сам к Киселеву для представления оправдательных объяснений. Мало того, три месяца спустя, когда в Париже получено было известие о варшавских демонстрациях, начавшихся на улицах и площадях и скоро перешедших в костелы, французское правительство решилось, по собственному почину, гласно выразить строгое осуждение этим беспорядкам и отнять у поляков всякую надежду на поддержку Франции.

       10-го апреля рано поутру в русское посольство приехал сам министр иностранных дел и просил, чтобы его приняли тотчас же. Киселев вышел к нему не вполне одетым. Тувенель извинился, что потревожил посла в столь неурочный час, заявив, что приехал прямо от императора и по его приказанию с тем, чтобы прочитать графу изготовленное для «Монитера» сообщение, и спросил, находит ли посол его удовлетворительным? Затем он прочитал привезенную бумагу, выслушав которую, Киселев отвечал, что, принимая в соображение ту среду, в коей он находится, он признает, что в сообщении достаточно ясно выражено доброжелательство Наполеона к русскому государю, насколько это найдено его величеством удобным, и что он надеется, что в том же смысле оно будет понято и в России. Тувенель ссылался на невозможность более резкого и строгого осуждения поляков, во внимание к вековым симпатиям Франции к Польше и воспоминаниям братства по оружию.

       Правительственное сообщение появилось в «Монитере» на другой же день. Оно предостерегало общественное мнение и повременную печать от увлечений и предположений, будто французское императорское правительство поддерживает надежды поляков, осуществление которых не в его власти. «Великодушный образ мыслей царя, — заключало сообщение, — служит верным ручательством того, что он хочет провести на деле преобразования, возможные в настоящем положении Польши, и надо желать, чтобы этому не послужили помехою манифестации, которые могут лишь раздражить его».

       В Петербурге, однако, не удовлетворились статьей «Монитера» и продолжали выражать неудовольствие на Наполеона III и его правительство. Посол в Париже, ревностный сторонник союза с Францией, приписывал, впрочем, это настроение не столько образу действий тюильрийского кабинета, сколько влиянию на русский двор и общество слухов, распускаемых разными русскими более или менее высокопоставленными туристами, о дворе Наполеона, французском обществе, государственных и общественных деятелях Франции. Он воспользовался приездом в Париж одного из высших чиновников нашего Министерства иностранных дел, доверенного советника князя Горчакова барона Жомини, чтобы в доверительной беседе с ним откровенно высказаться по этому предмету.

       «Я говорил с ним, — пишет Киселев в своем дневнике, — между прочим, о неустойчивости нашей политики, а также о том, что в Петербурге судят о делах и людях по впечатлениям, которые производят события дня, и по рассказам путешественников обоего пола, после краткого пребывания их в Париже. На основании подобных сплетен составляют себе в высших сферах Петербурга ложные представления, а как нерасположение к выскочке очевидно, то и позволяют себе пускать в ход нескромные речи и злословие, которые легко делаются известными здесь и влияют на охлаждение отношений между двумя дворами. Я делаю вид, будто не замечаю этого, но вместе с тем стараюсь как можно реже бывать в Тюильри. Так, с 7-го мая (разговор происходил 6-го октября 1861 года) я не виделся и не говорил с императором. В политике не следует руководиться впечатлениями. Если в интересах наших союз с Францией оказывается непригодным, то пусть приищут другой. Но пока другого не нашли, союз с Францией представляется единственно возможным, скажу более — единственно нам полезным, как я позволяю себе думать, — должно стараться сохранить его, не проверяя напрасною и по меньшей мере бесполезною болтовнею. Если наши ультраконсервативные принципы не согласуются с принципами, исповедуемыми Францией 1789 года, то следует принять согласное с сим решение, т. е. отказаться от мнимого союза с Людовиком-Наполеоном, который, — говорю это не обинуясь, — оказал нам со времени заключения мира 1856 года большие услуги. Такой союз подвергать опасности неосторожно».

       Перед отъездом Жомини из Парижа Киселев еще раз коснулся в беседе с ним того же щекотливого вопроса. «Мы разговорились о нашем союзе с Францией, — занесено в дневник графа, — и о толках о нем в Петербурге. Он кажется мне построенным на таких шатких основаниях, что невольно приходишь к заключению, что вы (Министерство иностранных дел) имеете наготове другой союз, более прочный и выгодный. На отрицательный ответ Жомини я сказал ему: «В таком случае, вы добровольно сами создаете себе затруднения и недочеты, которые отзовутся на отношениях наших не с одною только Францией, но и с прочими державами, коим хорошо известны наши внутренние неурядицы. Зная наши затруднения внутри государства и что мы лишились могущественного союзника, великие державы станут придавать менее веса нашему голосу в делах общеевропейского интереса. Установившееся мнение о тесном союзе нашем с Людовиком-Наполеоном составляет ныне нашу силу. Уничтожьте этот союз, и вы увидите, какая произойдет перемена в тоне речей, основанных на преувеличенной в глазах наших оценке степени нашей действительной и относительной мощи. Самообольщениям нет больше места. Туманные представления о нашей силе рушились после Крымской войны, как это показывает вексельный курс на всех европейских биржах. Нужно оценивать обстоятельства соответственно их действительности и, когда понадобится, изыскивать средства пособить им. Всякая другая политика непригодна и может только поставить нас в безвыходное положение».

       В Петербурге давно уже были недовольны Киселевым и помышляли об отозвании его из Парижа, находя, что посол «проведен» Наполеоном, и не полагаясь на его умственные силы, начинавшие, видимо, слабеть от старости. Еще осенью 1860 года государь предлагал Киселеву пост председателя Государственного Совета, но старик, привязавшийся к посольской деятельности и удобствам парижской жизни, отклонил это предложение. В середине 1862 года ему сообщили о скором прибытии в Париж, для облегчения ему бремени управления посольством, барона Будберга, бывшего до того посланником в Вене и Берлине. Киселев понял намек и подал в отставку. Государь ее, однако, не принял и милостивым рескриптом лишь уволил графа от звания посла, оставив членом Государственного Совета и генерал-адъютантом, в каковом звании он состоял со времени царствования императора Александра I.

       Отозвание графа Киселева из Парижа имело важное политическое значение. Оно знаменовало окончательное изменение русским двором политики, которой маститый посол служил ревностным проводником в продолжение шести лет. Преемник его барон Будберг был дипломат Нессельродовской школы, возросший в преданиях «Священного Союза», душою преданный соглашению с Австрией и Пруссией, недолюбливавший французов.

       Все это было крайне неприятно Наполеону III, что он и дал почувствовать Киселеву, когда тот сообщил ему о предстоящей перемене. Впрочем, самого Будберга, при вручении верительных грамот, император французов приветствовал самым любезным образом: «Я могу лишь поздравить себя, — сказал он ему, — с теми отношениями, что существуют между русским императором и мною. Они имеют тем более шансов на продолжительность, что зародились от взаимной симпатии и от истинных польз обеих империй. Действительно, я имел случай оценить возвышенный ум и прямодушие вашего государя, к которому питаю искреннюю дружбу». Первая просьба нового посла об отозвании из Варшавы французского генерального консула Сегюра, заподозренного в тайных сношениях с мятежниками, была уважена, и Сегюр немедленно был отозван.

       Такая податливость императора французов тем более свидетельствовала о живейшем желании его продолжать если не союз, то, по крайней мере, согласие и дружбу с Россией, в то время как вокруг него все влияния соединились, дабы побудить его вступиться за поляков. В этом вопросе были согласны между собой императрица Евгения и принц Наполеон, во всех прочих делах постоянно противоречившие друг другу. Не было недостатка и в подстрекательствах со стороны англичан, с которыми, после охлаждения к нему России, Наполеон III снова стал искать сближения. Так, весною 1862 года лорд Пальмерстон в одной из речей своих, как бы назло императору французов, восхвалял поляков, прославляя их «неодолимый, нескончаемый, неистощимый патриотизм», и при этом случае не преминул напомнить о разочарованиях, причиненных им первым Бонапартом. Все, что позволил себе Наполеон III, было намекнуть барону Будбергу, едва ли не на первой аудиенции, что европейский конгресс составляет, по его мнению, самое действенное средство для мирного разрешения многих запутанных вопросов, в том числе и польского.

       Хотя новый русский посол вступил в отправление своей должности с первого дня приезда в Париж, в середине мая, но граф Киселев лишь в октябре представил свои отзывные грамоты. Прощание старца с французской императорской четой было трогательно. Император был сдержан и не касался политики, но в самых теплых выражениях благодарил графа за шестилетние усилия к поддержанию дружбы между Россией и Францией. Императрица же Евгения прямо спросила Киселева: «Каков нрав его преемника? Мне говорили, — сказала она, — что Будберг человек сухой и сдержанный; мне это было бы досадно, потому что, вы знаете, мой характер совершенно противоположный». Затем разговор коснулся Польши. Императрица пожелала узнать, утихает ли там волнение, и, получив утвердительный ответ, заметила: «Если бы спросили меня, то я посоветовала бы предоставить поляков самим себе, с правом выбрать себе короля. Россия, при своем могуществе, всегда будет стоять выше, будет сильнее и дома, и в отношении других. Всякие иные, придуманные, мнимые примирения не установят прочного спокойствия, столь желаемого Европой, и которого должна желать и Россия. Я говорю в интересах Польши и в то же время в интересах России и Европы». Граф Киселев не оставил этих слов без возражения, и хотя был очень польщен и тронут лаской своей собеседницы, но твердо ответил, что распря русских и поляков — дело семейное, и Россия ни под каким видом не может отказаться от Польши.

       При таком обороте наших отношений к Франции отнюдь нельзя приписать влиянию тюильрийского кабинета состоявшегося довольно неожиданно признания Россией Итальянского королевства и Виктора-Эммануила II — королем Италии. Дипломатические сношения с туринским двором были прерваны со дня вторжения сардинских войск без объявления войны в Церковную область и в Неаполитанское королевство. Не далее как в конце 1861 года, генерал-адъютант князь Паскевич отвез в Рим знаки ордена св. Георгия 4-й степени, пожалованные императором Александром королю и королеве обеих Сицилий за геройскую защиту Гаэты. Но с тех пор обострились отношения России к Австрии, главной противнице объединения Италии под властью Савойского дома. Пародируя известное изречение князя Феликса Шварценберга, сказавшего незадолго до последней войны, что Австрия удивит мир своею неблагодарностью, «j'étonnerai le monde par ma reconnaissance», — сказал князь А. М. Горчаков. Летом 1862 года генерал Жербе де Сонназ прибыл в Петербург с известительною грамотою о принятии Виктором-Эммануилом титула короля Италии и на торжественной аудиенции 5-го августа вручил ее императору Александру. На другой же день министр иностранных дел уведомил циркуляром наши посольства о восстановлении дипломатических сношений России с Итальянским королевством.

       В депеше этой князь Горчаков заявил, что ввиду расстояния, отделяющего Россию от Италии, события на Апеннинском полуострове не затронули ни одного из русских интересов, а потому императорский кабинет взирал на них лишь с двойной точки зрения: сочувствия к этой стране и общих интересов порядка и мира Европы. Исходя из этого положения, состояние Италии является ныне вовсе не тем, каким представлялось тому назад два года. «В настоящее время, — писал министр, — речь идет не о вопросах права, а о монархическом начале и об общественном порядке в борьбе его с революционной анархией. Сознавая опасность наплыва насильственных действий крайних партий, туринский двор вынужденным нашелся подумать о самозащите. Решение это он принял с твердостью, и хотя ему пришлось в этом направлении идти наперекор страстным вожделениям, влекущим Италию к довершению ее единства, он встретил со стороны представителей народа энергичное содействие, свидетельствующее, что идеи порядка восторжествовали над революционным движением». Императорский кабинет, заключал князь Горчаков, нуждался в ручательствах по двум предметам: что туринский двор твердо намерен подавить всякую мятежную попытку нарушить всеобщий мир, и что он располагает достаточными к тому средствами. И то и другое исполнено правительством короля Виктора-Эммануила, и потому Россия не вправе отказать ему в своей нравственной поддержке, хотя она, признавая этого государя королем Италии, и не думает возбуждать или разрешать отвлеченные правовые вопросы.

       Завязывая новую дружбу с объединенной Италией, императорский кабинет воспользовался благоприятным случаем, чтобы скрепить дружественную связь, издавна существовавшую между Россией и Северо-Американскими Соединенными Штатами.

       При самом зарождении кровопролитной междоусобной войны между северными и южными штатами князь Горчаков в депеше к представителю нашему в Вашингтоне именем императора в самых сочувственных выражениях высказался в пользу соблюдения единства великой заатлантической республики. «Она, — писал он, — не только является в наших глазах существенным элементом всеобщего политического равновесия, но составляет нацию, к которой наш августейший государь и вся Россия питают дружелюбнейшее участие, потому что обе страны, находясь на противоположных оконечностях Старого и Нового Света, в поступательном периоде своего развития призваны, по-видимому, к естественной солидарности интересов и симпатий, неоднократно ими друг другу выраженных». Когда, несколько месяцев спустя, вашингтонское правительство решило подвергнуть третейскому разбирательству несогласие свое с лондонским двором, наш министр иностранных дел поздравил кабинет президента Линкольна с его решением, о котором отозвался так: «Оставаясь верным политическим началам, которые она всегда защищала, когда начала эти были обращены против нее и, воздержавшись от обращения в свою пользу учений, которые она постоянно отвергала, американская нация явила доказательство политической честности, которая дает ей несомненное право на уважение и признательность всех правительств, заинтересованных в том, чтобы соблюден был мир на море, а начала права восторжествовали над силой в международных сношениях для спокойствия вселенной, прогресса цивилизации и блага человечества».

       Не таково было отношение к северо-американской республике в эпоху переживаемого ею тяжелого кризиса правительств английского и французского. В самый разгар войны северных штатов с южными тюильрийский кабинет обратился к дворам петербургскому и лондонскому с предложением: выступить посредниками между воюющими сторонами и побудить их заключить шестимесячное перемирие на суше и на море, в продолжение которого могло бы состояться и полное их примирение. В Англии с радостью приняли французское предложение, имевшее целью, под личиною человеколюбия, раздвоить навсегда традиционного соперника Великобритании в мировой торговле; но князь Горчаков категорически его отвергнул, мотивируя отказ тем, что «прежде всего следует избежать всякого подобия давления, которое может лишь оскорбить общественное чувство в Соединенных Штатах и раздражить его при одной мысли об иностранном вмешательстве». Такая доброжелательная политика оценена была по достоинству по ту сторону океана и надолго обеспечила России признательность и дружбу заатлантической республики.

       Главное внимание русского двора было по-прежнему устремлено на Восток, где, по выражению князя Горчакова, у России могла быть лишь одна политика, состоявшая в том, чтобы прежде всего соблюдать, на основании договоров, преимущества, добытые в пользу христиан, и обеспечить им возможно большую сумму благосостояния и преуспеяния. Соответственно этой программе Россия изъявила согласие на окончательное слияние Молдавии и Валахии в одно Румынское княжество; в Сербии настояла на очищении от турецких гарнизонов всех крепостей, за исключением Белграда; в Греции, когда внезапно вспыхнувшая революция низвела с престола короля Оттона, поспешила обязаться не допускать до избрания на королевский престол родственного императорскому дому герцога Николая Лейхтенбергского, связав и Англию таким же обязательством, в рассуждении второго сына королевы, принца Альфреда; наконец, в Турции, после жестокого подавления восстания в Боснии и Герцеговине и вторжения турок в Черногорию, потребовала отречения Порты от навязанных Омер-пашой молодому князю черногорскому Николаю условий мира, одним из которых постановлялось проведение чрез княжество военной дороги, охраняемой турецкими блокгаузами.

       По этому последнему вопросу у князя Горчакова завязалась с сент-джемским двором оживленная полемика, в которой стороны имели случай изложить взгляд свой на положение Оттоманской империи в Европе и на отношение Порты к ее христианским подданным.

       Лорд Джон Руссель ни под каким видом не допускал вмешательства великих держав в турецкие дела. С той минуты, доказывал он, как Турция включена в состав европейской системы, она должна пользоваться всеми выгодами и нести все обязанности, принадлежащие независимому государству; словом, она должна быть столь же независима, как Пруссия, Португалия, Швеция или Саксония, а с другой стороны, она же должна быть связана, подобно этим государствам, обязательствами, истекающими из договоров и основанными на вежливости и доброжелательности международных отношений. Если так, то несправедливо в делах, о которых умалчивают трактаты, вмешиваться без надобности и повода в восстание, вспыхнувшее в Турции и поддержанное государем соседней стороны, что и произошло в Герцеговине, восстание которой было возбуждено и поддержано Черногорией. Условия мира, предписанные князю Николаю, британский министр находил вполне законными и клонящимися к водворению на Балканском полуострове всеми желаемого спокойствия. По этому поводу лорд Джон Руссель вдавался в пространные рассуждения. «Если славяне и греки, подданные султана, — писал он английскому поверенному в делах в Петербурге, — восстанут и восстание будет подавлено, то давление властей станет более тяжелым, преимущества будут отняты и суммы, назначенные на сооружение дорог и портов и на введение улучшений, обратятся на уплату и содержание внушительной военной силы. Если же, напротив, химера, которою ублажают себя в некоторых странах, т. е. низвержение оттоманской власти, когда-нибудь состоится, то греки и славяне вступят в борьбу между собою; каждая область станет требовать для себя преобладания; междоусобная война опустошит страну, в которой низвержена будет власть султана, и придется воззвать к великим державам Европы, чтобы положить конец анархии распределением между ними турецких областей. Но европейские державы едва ли в состоянии совершить это дело без новых столкновений и, вероятно, даже без всеобщей войны. Ввиду этого правительство ее величества, впрочем, искренно желая улучшить положение христианских подданных Порты, отказывает в своем содействии осуществлению планов, известных в Греции под именем «великой идеи», тех планов, что у греков, так же как и у славян, клонятся к ослаблению уз повиновения в Оттоманской империи и состоят в более или менее тесной связи с преступными происками, действие которых Турция испытывает в Сербии и которых конечная цель столько же низвержение всякой монархии в Европе, сколько и разрушение целости Оттоманской империи».

       Князь Горчаков не оставил без возражений рассуждения руководителя внешней политики Великобритании, заключавших в себе хотя и косвенный, но довольно ясный упрек по адресу России. Он не отрицал права Порты предписывать Черногории условия мира по своему усмотрению. «Но, — заключал он, — между воюющими сторонами воздвигается третий участник: великие державы, которые не могут безучастно относиться к событиям на Востоке, отражающимся на общей безопасности, которые неоднократно выступали посредниками между турками и черногорцами и пред которыми, наконец, Порта торжественно обязалась, еще до начала военных действий, ничего не изменять в территориальном и административном устройстве Черной горы. По мнению русского двора, условия Омер-паши нарушают это обещание. Обязанность держав — рассмотреть, не увековечат ли они то положение, которое имеют в виду устранить, служа постоянным предлогом к новым раздорам и столкновениям».

       Переходя к оценке мнения, выраженного лордом Джоном Русселем об отношениях к султану его христианских подданных, русский министр противопоставил ему следующие доводы. «Главный государственный секретарь ее британского величества, — писал он русскому послу в Лондоне, — позволит нам напомнить ему прежде всего, что преимущества, коими пользуются христианские области, подвластные султану, покоятся на ручательстве великих европейских держав и что, следовательно, они не могут быть уменьшены без нарушения одного из торжественнейших постановлений договора 18-го марта 1856 года. Но, сверх того, мы не можем допустить, что разрешение задачи столь высокого значения для всеобщих безопасности, покоя и благосостояния, для новейших начал цивилизации и прогресса и для человеколюбия великих держав Европы нельзя найти в чем-либо ином, кроме тех крайностей, в коих полагает их исключительно главный государственный секретарь ее британского величества, не признавая за обеими сторонами иной альтернативы, как взаимная разрушительная борьба, и иной роли для великих держав, как раздор между теми из них, которые, сообразно своим частным видам, станут поддерживать беспощадное усмирение Портою, и теми, что будут высказываться в пользу страстных вожделений христианского населения. По мнению нашему, разрешение этого следует лучше искать в путях примирения, более благоприятных обоюдным интересам и потребностям нашего времени. Для нас, как и для всех великих держав, сохранение Оттоманской империи составляет единственное начало равновесия Европы. Но ввиду зачатков смуты и борьбы, завещанных этим странам минувшими веками, подобный результат может быть достигнут прочно и устойчиво лишь правительственною системою, которая стремилась бы к привлечению к султану любви и благодарности его христианских подданных, давая их потребностям и желаниям законное удовлетворение и даруя им с этою целью условия существования, необходимые для счастливой и успешной общественной жизни».

       Выразив удовольствие по поводу заявленного лордом Джоном Русселем желания содействовать улучшению участи христианских подданных султана, князь Горчаков продолжал: «Таков действительно путь, на который мы не переставали указывать как на единственное средство к упрочению и преуспеянию Оттоманской империи в условиях, согласных с существующими договорами, равно как и с симпатиями, убеждениями и общими интересами Европы. С тою же целью приглашали мы постоянно великие державы к соглашению, которое, устранив расчеты, основанные на их политическом соперничестве, имело бы благотворное влияние, с одной стороны, на христиан, внушив им доверие и надежду, с другой — на турецкое правительство, утвердив его в добрых намерениях, неоднократно выраженных его величеством султаном. Мы убеждены, что если бы слушались наших советов, то они предупредили бы оплакиваемые ныне бедствия. Мы не хотим произнести слишком строгого суда над действиями оттоманского правительства. Мы знаем, что ему приходится бороться с великими трудностями, и вполне готовы вменить ему в заслугу малейшие усилия. Но мы должны также признать, что такие факты, как война, ныне оконченная в Герцеговине и Черногории, или бомбардирование беззащитного города (Белграда), суть средства, которые не поведут к желанной цели. Такие насильственные меры, возбуждая одновременно притязания победителей и злобу побежденных, приводят к положению, при котором возможно только прибегнуть к силе, и нет другого решения, как одна из двух крайностей, на которые указал лорд Руссель. Потому именно, что мы не считаем подобного результата отвечающим пользам ни христиан, ни турецкого правительства, ни великих европейских держав, мы продолжаем советовать первым — осторожность, второму — умеренность, последним — доброе согласие, которое одно может придать их советам необходимый авторитет. В тот день, когда правительство ее британского величества захочет вступить на этот примирительный путь, вы можете удостоверить его, что оно найдет нас наряду с собой под условием, чтобы оно не исповедовало оптимизма, которого мы не можем разделять, и чтобы вместе с нами оно посвятило все свои усилия к возвращению в христианах доверия посредством сознания практического улучшения их участи. Что касается нерасположения, высказанного лордом Русселем в заключение его депеши, ко всякому содействию преступным проискам, клонящимся к ослаблению уз покорности подданных своему государю и к ниспровержению всех монархий в Европе, то мы принимаем к сведению (nous prenons ascte) это заявление с искренним удовольствием и мне нечего присовокуплять, что оно всегда встретит со стороны императорского кабинета полное признание».

       Русскому посланнику в Царьграде князю А. Б. Лобанову-Ростовскому удалось убедить Порту не настаивать на тяжких условиях мира, предписанных ею Черногории, и не нарушать status quo ante в этой стране. Он же осенью 1862 года подписал с уполномоченными Франции и Турции протокол, коим три державы обязались разделить между собою поровну издержки по перестройке купола над храмом Гроба Господня в Иерусалиме. Акт этот узаконил снова преимущественное значение России и Франции как признанных Портою покровительниц двух главных христианских исповеданий в святых местах.

       Успехи нашей дипломатии снискали князю Горчакову милостивое расположение и признательность императора Александра, который в день своего рождения, 17-го апреля 1862 года, возвел министра иностранных дел в достоинство вице-канцлера империи.13

 

 

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Польская смута

1861—1863

 

Милостивое расположение императора Александра II к польским его подданным выразилось как в амнистии, дарованной эмигрантам-полякам тотчас по заключении мира, так и в последовавшем в день коронации облегчении участи политических ссыльных из уроженцев Царства Польского и западных областей империи. Вожаки обеих групп, на которые распадалась заграничная эмиграция так называемых «белых» — консерваторов и «красных» — радикалов, хотя и протестовали против царского всепрощения, но значительное число выходцев воспользовалось им и спешило возвратиться. Еще большее число бывших участников восстания 1830—1831 годов вернулось из Сибири и внутренних губерний.

       Преемник Паскевича по званию наместника в Царстве Польском князь М. Д. Горчаков отличался от своего предшественника крайней мягкостью в обращении с поляками, выступая и в Петербурге усердным и постоянным ходатаем за них. Его предстательству обязаны они в самом начале царствования Александра II многими существенными льготами и преимуществами: восстановлением конкордата, заключенного с папским престолом еще в 1847 году, но во все время царствования императора Николая остававшегося без применения; учреждением в Варшаве медицинской академии; разрешением основать земледельческое общество, в состав которого вошли все землевладельцы края, с правом учреждать местные отделы в провинции и собираться на общие совещания в Варшаве. Но все эти уступки не удовлетворяли желаний поляков, которые, по мере ослабления строгих мер, коими сдерживались они в предыдущее царствование, все более и более проникались стремлением к достижению полной политической свободы и национальной независимости. Настроение это ревностно утверждала среди населения непримиримая эмиграция, одна часть которой — «белые» — поддерживала связь с дворянами-землевладельцами и высшим духовенством в царстве и Западном крае, другая же часть — «красные» — находилась в постоянных сношениях с ксендзами, чиновниками, горожанами и учащейся молодежью. И те и другие выжидали лишь удобного случая, чтобы начать восстание с целью отторжения Польши от России и восстановления Речи Посполитой в древних ее пределах.

       Первые признаки брожения, охватившего польское общество, стали обнаруживаться с лета 1860 года, когда начался в Варшаве ряд патриотических манифестаций, устраиваемых в память деятелей или событий предыдущих мятежей. В процессиях, выходивших их костелов, принимали участие лица всякого звания и в большом числе воспитанники учебных заведений, женщины и дети. Они проходили по городу, неся польские национальные значки и эмблемы, распевая полурелигиозные, полуполитические гимны, осыпая ругательствами и насмешками встречавшиеся им по пути русские полицию и войска. При этом народу раздавались возмутительные листки, портреты бойцов «за независимость» — Килинского, Костюшки. До самого конца 1860 года власти терпели эти нарушения порядка, не подвергая виновных ответственности и вовсе не принимая мер к их предупреждению. Дошло до того, что во время пребывания в Варшаве самого государя и августейших гостей его — императора австрийского и принца-регента прусского, в день, назначенный для парадного спектакля, императорская ложа в Большом театре была облита купоросом, а уличные мальчишки отрезали шлейфы у дам, ехавших на бал к наместнику. По пути царского следования на улицах и площадях раздавались свистки.

       В начале февраля 1861 года члены земледельческого общества съехались на общее собрание в Варшаву для обсуждения дела, переданного на их рассмотрение правительством: о способах наилучшего разрешения в Царстве Польском вопроса о поземельных отношениях крестьян к землевладельцам. Этим воспользовались тайные организаторы беспорядков, чтобы вовлечь в них оставшихся дотоле безучастными дворян-помещиков и, таким образом, объединить народное движение. 13-го февраля, в годовщину Гроховской битвы, печатные воззвания приглашали народ собраться на площади Старого Места и оттуда шествовать мимо Замка, где имел местопребывание князь Горчаков, к наместникову дворцу, в залах которого заседало земледельческое общество. Князь Михаил Дмитриевич решился не допускать этой заранее возвещенной манифестации. По его распоряжению обер-полицмейстер полковник Трепов, во главе полицейских солдат и конных жандармов, разогнал толпу, вышедшую из монастыря Паулинов с факелами, хоругвями и пением.

       Порядок был восстановлен, но ненадолго. Два дня спустя, 15-го февраля, народные скопища собрались в различных частях города и устремились на Замковую площадь. Встретившись с войсками, расположенными вдоль Краковского предместья и на площади пред Замком, они забросали их камнями. Тогда по команде генерала Заблоцкого одна рота дала залп из переднего взвода, которым в толпе убито шесть человек и ранено столько же. Скопища немедленно рассеялись.

       Но иное было действие залпа на членов земледельческого общества, да и вообще на всех поляков, принадлежавших к партии «белых». Глава их и председатель общества, граф Андрей Замойский, созвал в эту же ночь лиц всех сословий для составления и подписания на имя государя адреса, который депутация, состоящая из архиепископа Фиалковского, графов Замойского и Малаховского и граждан Кронеберга и Шленкера, на другое утро отвезла к наместнику в Замок для дальнейшего отправления в Петербург. В адресе этом, составленном от имени «всей страны», выражалось требование возвратить Польше национальные церковь, законодательство, воспитание и всю общественную организацию как необходимые условия народного существования.

       Князь Горчаков совершенно растерялся. Он не только принял из рук депутатов адрес, обещав доставить его по принадлежности, но и согласился на все предъявленные ему требования. То был ряд уступок, клонившихся к полному упразднению русской власти в городе. Наместник дал разрешение похоронить убитых поляков со всеми почестями: дозволил учреждение временного управления из выборных делегатов от города для наблюдения за порядком в Варшаве под условием полного устранения полиции; обещал, что в день похорон ни полиция, ни войска не покажутся на улицах; отставил от должности обер-полицмейстера Трепова; наконец, приказал освободить всех арестованных за участие в демонстрациях последних дней. Донося государю по телеграфу о случившемся, князь Михаил Дмитриевич не решился довести до высочайшего сведения о всех принятых им мерах. В первой телеграмме он ограничился замечанием, что «напряжение умов в городе большое и, может быть, сегодня последуют опять беспорядки». Во второй телеграмме, известив о совокупной подаче в отставку всеми предводителями дворянства, он утверждал, что волнение в городе особенно увеличилось после выстрелов роты, в которую бросали каменьями. «Пальбу приказал Заблоцкий, — оправдывался смущенный наместник, — в противность моих распоряжений, ибо я приказал войскам иметь ружья незаряженными. Я нарядил по сему происшествию следствие». О Трепове он признавался, что велел ему сказаться больным, по той причине, что «ненависть, против него развившаяся, угрожает убиением его на улице». Сообщая, что в городе все спокойно, князь испрашивал, однако, разрешения «в ожидании больших беспорядков и в случае крайности объявить Варшаву в осадном положении». Наконец, в третьей телеграмме он известил государя о подаче прошения на высочайшее имя архиепископом Фиалковским и пятью «почетными лицами», которых не назвал, а также об отправлении этого прошения в Петербург с нарочным, несмотря на то, что, по собственному его признанию, «оно заключается в общих выражениях, крайне либеральных, направленных к дарованию царству различных прав, но, — тут же прибавил князь, — податели объявили мне, что представление сей просьбы на высочайшее воззрение будет много способствовать к успокоению умов».14

       Весть о варшавских событиях, полученная императором Александром за три дня до подписания манифеста об освобождении крестьян, глубоко опечалила государя, но не смутила его. Твердая решимость прежде всего восстановить порядок звучит в трех его ответах на телеграммы наместника: 1) «С нетерпением жду, как пройдет сегодняшний день. Уверен, что вы примете все нужные меры для восстановления должного порядка. Есть ли раненые в войсках и заметно ли оружие в народе? Смотря по обстоятельствам, доносите мне утром и вечером». 2) «Считаю отставку предводителей крайне неуместной и доказывающей их малодушие. Распоряжение о Трепове не могу одобрить. В теперешнем обстоятельстве каждый должен быть на своем месте. Объявление осадного положения в Варшаве предоставляю вашему усмотрению». 3) «Если просьба Фиалковского действительно в том смысле, о котором вы упоминаете, то не следовало ее принимать. Буду ожидать ваших объяснений. Во всяком случае, теперь не время на уступки, и я их не допущу».

       На другой день, 17-го февраля, наместник ограничился донесением, «что в городе все спокойно». Государь не удовольствовался этим известием и в телеграмме Горчакову, подтвердив все предписанное накануне, требовал подробных объяснений: «Желаю знать, что было предлогом к уличным беспорядкам 15-го числа и кто были главные деятели? Прошение остановите, если оно еще не отправлено, прошу действовать с должным спокойствием и твердостью. Уступок никаких я не намерен допускать». По получении ответа Горчакова, что прошение на высочайшее имя им не представляется, а посылается с него копия военному министру, а также что о явном предлоге скопищ 15-го февраля и о главных деятелях он может лишь сказать, «что это было действием, вызванным демократической партией», император телеграфировал ему: «Объявите по предоставленной вам власти, что прошение, поданное на мое имя, за неприличием и неуместностью заключающихся в нем желаний, вами возвращается. Дайте знать по телеграфу имена пяти лиц, представивших вам прошение с Фиалковским. Беспорядки в Варшаве имеют ли отголосок в провинции?» Горчаков отвечал, что хотя и не было в провинции беспорядков, но отголосок варшавских событий весьма значителен, назвал имена пяти депутатов, но умолял государя разрешить ему приостановиться предписанной публикацией о непринятии прошения впредь до прибытия отправленного в Петербург с подробными донесениями одного их высших чиновников варшавского сената, обер-прокурора Карницкого.

       Из царских телеграмм наместник не мог не заключить, что действия его не вполне отвечают намерениям императора и, дабы хотя несколько облегчить бремя лежащей на нем ответственности, он обратился к военному министру с просьбой, «ввиду важности положения в Царстве Польском», прислать в Варшаву ему в помощь лицо, «пользующееся полным доверием его величества». На эту просьбу государь отвечал сам, что питает к Горчакову полное доверие, а потому и не видит причины посылать кого-либо. Видимо, желая, однако, успокоить старца-наместника, император разрешил ему отложить предписанную публикацию впредь до прибытия в Петербург Карницкого, присовокупив, что если ему нужен помощник по гражданской части, то пусть назовет, кого желает. Государь от себя предложил на эту должность генерала Хрулева. Горчаков отозвался: «Помощник по гражданской части и Хрулев, кажется, не нужны, но полезно было бы иметь здесь по выбору вашего величества лицо со свежим взглядом». Тогда государь предложил прислать в Варшаву помощника статс-секретаря по делам Царства Польского Платонова. «Платонов крайне нужен в Петербурге; о других лицах позвольте подумать», — отозвался Горчаков.

       Между тем 21-го февраля прибыл в Петербург фельдъегерь с первыми письменными донесениями наместника о происшествиях 15-го февраля. Их них государь усмотрел всю важность совершенных беспорядков и тотчас сделал распоряжение об отправлении в Царство Польское подкреплений войсками: гусарской бригады 1-й кавалерийской дивизии и всей 2-й пехотной дивизии, а также четырех казачьих полков с Дона. Известив о том наместника, он не скрыл от него, что прошение варшавян находит «совершенно неуместного содержания» и на случай возобновления беспорядков приказал: «Города Варшавы не оставлять ни под каким видом и в случае нужны бомбардировать их цитадели».

       Ни о чем подобном не помышлял князь Горчаков. Отправленный им 19-го февраля из Варшавы и 25-го прибывший в Петербург Карницкий привез предложения совершенно другого рода.

       В первые дни по столкновении мятежных скопищ с войсками князь Горчаков более чем когда-либо обнаружил свойственные ему нерешительность и податливость на чужие внушения. Окружавшие его поляки ловко воспользовались его неудовольствием на ближайшего его советника, заведовавшего правительственной комиссией внутренних дел и народного просвещения П. А. Муханова, а также на военных начальников, высказывавшихся в пользу строгих мер для обуздания своеволия черни, чтобы развить пред ним целую программу преобразований, долженствовавших, по словам этих лиц, успокоить волнующиеся умы. Обширный доклад в этом смысле составил и представил наместнику обер-прокурор общего собрания варшавских департаментов Сената Энох. Он советовал для восстановления порядка обратиться к содействию партии «белых», утверждая, что на народные массы русскому правительству рассчитывать нельзя, потому что последние не удовлетворятся ничем, кроме полной независимости или, по меньшей мере, личного соединения Польши с Россией. Совершенно наоборот, утверждал он, имущественные классы, дворяне и чиновники, хотя, в сущности, придерживаются тех же мнений, но опасаются торжества демократических начал, а потому их нетрудно удержать от участия в движении «мудрыми и умеренными преобразованиями». Под такими преобразованиями Энох разумел прежде всего предоставление Царству Польскому его прежних гражданских законов Наполеонова кодекса, изданного в 1807 году, и упразднение кодификационной комиссии, трудившейся над объединением их с законами империи; возвращение общему собранию варшавских департаментов Сената прежнего названия Государственного Совета и назначение в состав его членов из местных деятелей; учреждение в царстве высших учебных заведений и технических училищ с изъятием их из-под ведения русского Министерства народного просвещения; образование особой правительственной комиссии духовных дел и народного просвещения и поставление во главе ее поляка-католика; вообще, привлечение населения к участию в управлении посредством установления выборных городских советов сначала в Варшаве, потом в прочих городах царства; наконец, создание в царстве центрального выборного же учреждения, на обязанности которого лежало бы доводить до сведения высшего правительства нужды и желания польского народа. Энох выражал мнение, «что немедленного принятия всех этих мер казалось бы достаточным, чтобы успокоить брожение, обеспечить правительству содействие всех здравомыслящих людей и обратить в ничто все безумные и преступные попытки». Рассуждения юриста-поляка произвели на наместника настолько сильное впечатление, что он не поколебался повергнуть их на воззрение государя как единственное средство успокоить разнузданные страсти и восстановить порядок и спокойствие в крае.15

       Уже по отъезде Карницкого в Петербург возбужден был вопрос, кого из поляков назначить главным директором предложенной правительственной комиссии духовных дел и народного просвещения? У Эноха был наготове свой кандидат на эту должность: маркиз Велепольский.

       Один из богатейших землевладельцев Царства Польского, граф Александр Велепольский, маркиз Гонзаго-Мышковский, в юности выступил на политическое поприще в качестве уполномоченного польского революционного правительства 1831 года в Лондоне. По усмирении мятежа он воспользовался амнистией и в 1833 году вернулся на родину, где занялся сельским хозяйством в обширных своих поместьях. Но тайной его мечтой было возвращение к политической деятельности, для чего им была выработана целая программа, предоставлявшая Царству Польскому полную автономию, а затем и введение снова в действие конституции 1815 года. Чтобы расположить русское правительство в пользу своего плана и заручиться его доверием, Велепольский после известной Галицийской резни 1846 года обнародовал под заглавием «Письма польского дворянина к князю Меттерниху» — памфлет, в котором высказывался за примирение Польши с Россией во имя общеславянской идеи. Это обстоятельство, а также крутой и надменный нрав маркиза рассорили его с вожаками эмиграции и, особенно, с основателем земледельческого общества графом Андреем Замойским, не допускавшим никакого компромисса в отношениях поляков к русскому правительству. Все это было выставлено в надлежащем свете князю Горчакову, который не замедлил выразить согласие на вызов Велепольского в Варшаву для совещания с ним о средствах выйти из положения, представлявшегося наместнику в высшей степени затруднительным и едва ли не безвыходным.

       В разговорах с Горчаковым Велепольский, хотя и соглашался на принятие должности директора правительственной комиссии духовных дел и народного просвещения, но под условием немедленного введения всех проектированных Энохом преобразований, с придачей к ним и нескольких других, а именно: обязательного очиншевания крестьян в царстве по составленному самим маркизом проекту, под личным его руководством; восстановления Варшавского университета; учреждения, независимо от Государственного Совета, высшего кассационного суда; выделения общественных работ в царстве в ведомство, независимое от Главного управления путей сообщения в Петербурге; уничтожения должностей предводителей дворянства; изъятия государственных преступлений из ведения военных судов; ведения всей официальной переписки исключительно на польском языке, а сношений с русскими властями — на французском; учреждения Сената из пожизненных членов как высшего законодательного собрания, провинциальных выборных советов и городского совета в Варшаве. Сверх того, предвидя в графе Андрее Замойском непримиримого противника, Велепольский требовал непременного роспуска председательствуемого им земледельческого общества. Все эти нововведения были изложены в пространной записке, которую князь-наместник, в дополнение к докладу Эноха, также препроводил к государю.

       Тотчас по прибытии Карницкого в Петербург император уведомил Горчакова, что на присылку официальной депутации он «решительно не согласен». Ответ свой на дальнейшие сообщения наместника государь отправил через два дня, 25-го февраля. То был рескрипт на имя князя Горчакова: «Я читал прошение ваше, ко мне препровожденное. Оно могло бы быть оставлено мною вовсе без внимания, как мнение нескольких лиц, которые, под предлогом возбужденных на улице беспорядков, присваивают себе право осуждать произвольно весь ход государственного управления в Царстве Польском. Но я готов видеть во всем этом лишь одно увлечение. Все заботы мои посвящены делу важных преобразований, вызываемых в моей империи ходом времени и развитием общественных интересов. Те же самые попечения распространяются безраздельно и на подданных моих в Царстве Польском. Ко всему, что может упрочить их благоденствие, я никогда не был и не буду равнодушным. Я уже на деле доказал им мое искреннее желание распространить и на них благотворные действия улучшений истинно полезных, существенных и постепенных. Неизменны пребудут во мне таковые желания и намерения. Я вправе ожидать, что попечения мои не будут затрудняемы, ни ослабляемы требованиями несвоевременными или преувеличенными, или несовместными с настоящими пользами моих подданных. Я исполню все мои обязанности, но ни в каком случае не потерплю нарушения общественного порядка. На таком основании созидать что-либо невозможно. Всякое начало, порожденное подобными стремлениями, противоречит самому себе. Я не допущу до сего. Не допущу никакого вредного направления, могущего затруднить или замедлить постепенное правильное развитие и преуспевание благосостояния сего края, которое будет всегда и постоянно целью моих желаний и попечительности».

       Одновременно с рескриптом государь известил наместника, что, по повелению его, в статс-секретариате по делам Царства Польского разрабатывается проект преобразований, предложенных для царства и долженствующих внести значительные улучшения в существующие учреждения. Император поручил Горчакову прочесть рескрипт пяти лицам, вручившим прошение на высочайшее имя, предварив их и о готовящихся законодательных мерах; самый же рескрипт приказал обнародовать во всеобщее сведение, так как прощение поляков давно уже появилось в заграничных газетах.

       Повеление государя наместник исполнил лишь наполовину. Пригласив в Замок лиц, подписавших прошение, князь прочитал им рескрипт, который, как доносил он, — «и принят ими без всяких изменений». «Но, — присовокуплял наместник, — в неизвестности еще в публике конфиденциальных внушений о будущих улучшениях он мог бы произвести на первых порах невыгодное впечатление, которое потом было бы трудно изгладить». «Требую, чтобы рескрипт был напечатан в газетах немедля», — настаивал император и получил в ответ: «Рескрипт сейчас печатается во всех газетах. Я вчера еще, после моей депеши, решился его публиковать сегодня». «Ces tergiversations sont deplorables!» (Колебания эти жалости достойны), — надписал государь на последней телеграмме князя Горчакова.

       Впрочем, этим не ограничились слабость и нерешительность наместника, доводившие его до прямого ослушания высочайшей воле. Государь требовал роспуска выборной городской делегации; Горчаков отстаивал ее, уверяя, что полное действие полиции восстановлено уже восемь дней назад; что делегация города не имеет никакой официальной власти; что патрулей от нее не выставляется, и что она только способствует спокойствию города частными внушениями гражданам и тому подобное. Государь стоял на своем: «Упразднена ли городская делегация? — спрашивал он снова. — Считаю меру эту необходимою, так же как и запрещение всяких клубов или других подобных сборищ». Ответ Горчакова: «Делегацию я с вчерашним курьером испрашивал разрешения на время не упразднять, ибо в настоящую минуту она полезна, не допуская демонстраций. Дозвольте приостановиться роспуском ее до получения этого курьера. Большие сборища бывали в варшавском ресурсе (клубе). Со вчерашнего дня сделано распоряжение, чтобы туда пускали только членов-посетителей по билетам, по уставу. О других сборищах приму меры». Но в действительности никаких мер в Варшаве не принималось. Государь, хотя и неохотно, согласился на увольнение Трепова от должности варшавского обер-полицмейстера, предоставив выбору наместника назначение его преемника. Горчаков доносил, что хотел было назначить адъютанта своего Мезенцева, но, пояснил он, «во все дни демонстраций я его посылал во все места, где происходили беспорядки, и с тех пор его везде ненавидят, называя палачом». Император заметил, что вовсе не считает это возражение препятствием к назначению Мезенцева. Тем не менее заведование полицией было вверено поляку Кроинскому. Возвращаясь к вопросу о делегации, государь признавал ее дальнейшее существование решительно вредным и, требуя немедленного ее упразднения, спрашивал: «Правда ли, что собирается подписка для монумента над убитыми? Таковую не допускать и особого монумента не делать». На это третье подтверждение последовал ответ: «Делегация завтра упраздняется. Пожертвования для памятника делаются нераздельно от пособия для семейств убитых и раненых. Сооружения памятника не допущу». Два дня спустя Горчаков, хотя и доносил об упразднении делегации, но прибавлял, что восемь лиц из нее будут заседать «для пользы города» в магистрате. Такие отступления от точного смысла высочайших повелений наместник скрашивал уверением, что царский рескрипт произвел хорошее впечатление на всех умеренных, которые «продолжают действовать на умы, и можно надеяться на успех».

       Спокойствие в Варшаве продолжалось, однако, недолго. По распоряжению организаторов мятежа мужчины облеклись в национальные костюмы, женщины — в глубокий траур по родине. Революционные гимны раздавались во всех костелах, по всему пространству Царства Польского. Скоро возобновились и уличные демонстрации в Варшаве. Поводом к первой из них послужил отъезд Муханова, отставленного от всех занимаемых должностей, как первая искупительная жертва полякам. 11-го марта на вокзале Венской железной дороги собралась густая толпа к отходу вечернего поезда. Не найдя в нем Муханова — первую станцию он проехал в карете — толпа волновалась, кричала и разбила несколько стекол в поезде. На третий день та же толпа собралась на площади против театра и вышибла стекла в доме, занимаемом одним русским генералом. Снова государь телеграфировал наместнику: «Возобновление беспорядков, подобных тому, что было в субботу и в понедельник, не должно быть допускаемо». Действительнейшим к тому средством князь М. Д. Горчаков считал опубликование назначения Велепольского директором комиссии духовных дел и народного просвещения, а также «сокращенной программы царских милостей», которую сообщил ему по телеграфу двоюродный брат его, министр иностранных дел, князь А. М. Горчаков.

       Между тем в Петербурге в статс-секретариате по делам Царства Польского торопливо составлялся проект новых учреждений, которые решено было даровать этому краю. В основание проекта приняты записки Эноха и Велепольского, хотя с некоторыми ограничениями. Проект обсуждался и рассматривался в Совете министров в высочайшем присутствии, и 14-го марта государь приложил к нему свою подпись.

       В видах развития и улучшения установлений края взамен общего собрания варшавских департаментов Сената восстанавливался Государственный Совет Царства Польского из духовных сановников и лиц, назначенных высочайшей властью, под председательством царского наместника. Независимо от дел, подлежавших ведению упраздненного общего собрания Сената, Государственному Совету вверялось рассмотрение: годовой сметы доходов и расходов царства, отчетов главноначалъствующих всеми частями управления, а также донесений генерального контролера и ревизии денежных отчетов, представлений новоучреждаемых выборных губернских советов, наконец, просьб и жалоб на злоупотребления служащих лиц в нарушении ими законов; основывалась отдельная правительственная комиссия духовных дел и народного просвещения; в губерниях и уездах учреждались выборные советы, периодически созываемые для совещаний о местных пользах и нуждах, с правом входить о них с представлением в Государственный Совет царства; такие же советы учреждались в Варшаве и значительнейших городах для заведования городским хозяйством. Состав и круг деятельности как Государственного Совета, так и выборных советов в губерниях и уездах и городах подробно определен в двух последующих указах, изданных шесть недель спустя.

       Обнародование высочайше дарованных милостей в Варшаве сопровождалось следующим воззванием наместника: «Поляки, важные обстоятельства настоящей минуты побуждают меня обратиться к вам еще раз со словами порядка и рассудка. Учреждения, всемилостивейше дарованные государем императором и царем Царству Польскому, служат ручательством интересов вашего края, самых дорогих интересов для ваших сердец, религии и народности. Государю императору угодно, чтобы эти учреждения были введены в действие в возможной скорости и со всею искренностью. Дабы осуществить это, явите единодушное желание сохранить порядок и спокойствие и остерегайтесь беспорядков, которых не потерпит правительство, — ибо каждое правительство обязано их сдерживать».

       Одновременно с обнародованием преимуществ, высочайше дарованных Царству Польскому, министр иностранных дел довел о них до сведения европейских дворов чрез посредство русских при них дипломатических представителей. В окружном послании князь А. М. Горчаков писал по этому поводу:

       «Из высочайшего рескрипта, на имя наместника Царства Польского последовавшего, вы усмотрели суждение, произнесенное государем императором о последних событиях в Варшаве. В полном сознании своей силы и в чувствах любви к подданным своим его императорскому величеству благоугодно было приписать случившееся одному увлечению, хотя, ввиду беспорядков на улицах, можно было бы произнести приговор более строгий. Только во внимание к этому увлечению и дабы дать время взволнованным умам успокоиться, местные власти не приняли тех мер к укрощению, которые они имели право и возможность употребить в данном случае. Но государю императору угодно было не ограничить этим своего великодушного снисхождения. Манифест об освобождении крестьян, состоявшийся 19-го февраля, свидетельствует об отеческой попечительности, коей его императорское величество объемлет народы, вверенные ему Божественным Промыслом. Россия и Европа могли убедиться, что его величество не только не устраняет и не отсрочивает преобразований, вызываемых развитием идей и общественных интересов, Но, решительно приступив к делу, совершает его с неослабной последовательностью. Те же попечения простирает всемилостивейший государь наш и на подданных своих Царства Польского, и потому его императорскому величеству неугодно было, чтобы случайное, хотя и прискорбное событие, приостановило исполнение его предначертаний. Прилагаемый при сем экземпляр высочайшего указа объяснит вам новые учреждения, дарованные Царству Польскому высочайшей его императорского величества волей». Следовало перечисление этих учреждений, после чего министр продолжал: «Такими учреждениями доставляется новое ручательство нравственным и материальным потребностям края; указано ему законное средство для предъявления своих польз и нужд; наконец, упрочена возможность улучшений, основанных на опыте, указания коего будут всегда принимаемы в соображение, в границах справедливости и возможности. Успех новых учреждений будет зависеть в равной степени от доверия Царства Польского к благим намерениям государя императора и от той меры, в какой оно оправдает ныне оказываемое ему доверие. Воля государя императора, чтобы все им дарованное было делом правды (L'Empereur veut que ce qu'il accords soit une verite). Убеждение его, что он добросовестно исполнил долг свой, открывая подданным своим Царства Польского путь законного преуспеяния; искреннее его желание, чтобы они неуклонно к нему следовали. Его величество твердо уверен, что цель эта будет достигнута, если намерения его встретят признание и содействие в благоразумии страны».

       События не оправдали радужных надежд. Неутомимой деятельности и несомненной энергии Велепольского, в руках которого со дня вступления в новую должность сосредоточились все нити внутреннего управления царством, не удалось сдержать революционного движения, поддерживаемого извне эмиграцией, руководимого внутри вожаками мятежа, не отступавшими ни перед какою крайностью. Среди своих соотечественников-поляков маркиз оставался одиноким, не встречая ни содействия, ни сочувствия. Что конечная цель его была та же, что и преследуемая бунтовщиками: полное отделение Польши от России и восстановление независимого государства польского в пределах, какие имело оно до первого раздела, и что различествовал он с ними только в средствах к достижению цели — этого Велепольский не мог провозгласить во всеуслышание, а по наружным признакам он являлся полякам лишь честолюбцем, купившим власть ценою отречения от заветных национальных верований. С первых шагов своих в качестве правительственного деятеля маркиз восстановил против себя влиятельное католическое духовенство высокомерным обращением с его высшими представителями, поместное дворянство — закрытием земледельческого общества, успевшего в короткий период существования пустить глубокие корни в крае. Последняя мера была избрана предлогом для возобновления уличных демонстраций. 27-го марта наместник донес в Петербург: «Вчера была большая манифестация в честь упраздненного земледельческого общества. Я вывел войска. Толпа долго стояла по улицам и разошлась. Дело обошлось без кровопролития». Не то было на следующий день, как явствует из телеграммы князя Горчакова: «Вчера снова против Замка собралось скопище. Оно разогнано оружием и бой несколько раз возобновлялся. Жителей убито около десяти, раненых столько же. Взято упорных до 45 человек. Наших убито пять человек».

       «Варшавские беспорядки меня не удивляют, — не без горечи отвечал государь, — ибо мы их ожидали. Надеюсь, что порядок будет восстановлен энергическими мерами без всяких уступок. Если они будут возобновляться, город объявить в осадном положении. В числе убитых есть ли офицеры и между арестованными кто-нибудь из важных зачинщиков? Ресурс необходимо закрыть». Ответные телеграммы наместника не вполне удовлетворили императора. Горчаков доносил, что хотя спокойствие и восстановилось в городе, но что народ очень раздражен и еще более испуган; что им объявляется новое положение против скопищ, но осадное положение не объявляется, ибо наместник «держит его последней угрозой», тем более что оно на деле существует; что из офицеров никто не убит и между арестованными нет главных зачинщиков, «но есть нахалы»; что ресурс «сам закрылся и останется закрытым».

       По прибытии курьера с письменным донесением император телеграфировал князю Горчакову: «Дай Бог, чтобы урок, данный варшавскому населению 27-го марта, отбил охоту от подобных сборищ. Требую, чтобы при первом возобновлении оных осадное положение было объявлено как в Варшаве, так и в провинции. Присылайте подробные сведения о том, что там происходит». На столь точное приказание наместник опять дал крайне неопределенный отзыв: «Немедленно после необходимости рассыпать новое сборище оружием, город будет объявлен в осадном положении. Но я сего здесь скоро не предвижу, ибо здесь заметно все ускромняется».

       Тем временем, революционное движение не только усиливалось в Варшаве с каждым днем, но стало распространяться и на провинцию. Беспрестанная душевная тревога отразилась на здоровье старца-наместника. Силы его, видимо, слабели. 14-го мая высочайше повелено исправляющему должность варшавского генерал-губернатора, генерал-адъютанту Мерхелевичу, за болезнью князя Горчакова, вступить в управление гражданской частью и председательствовать в совете управления, впредь до приезда военного министра Сухозанета, которому государь поручил временное исправление должности наместника.

       Прибывший 23-го мая в Варшаву генерал-адъютант Сухозанет уже не застал в живых князя Горчакова, скончавшегося 18-го числа. Задача военного министра была поддержать порядок и спокойствие в крае до прибытия нового наместника, на должность которого государь назначил близкое к себе и доверенное лицо, к тому же католика по вероисповеданию, генерал-адъютанта графа К. К. Ламберта.

       В последние дни жизни Горчакова всеобщее возбуждение в Царстве Польском постоянно возрастало. Стычки населения с полицией повторялись чуть не ежедневно. Демонстрации возвещались заранее и сопровождались пением революционных гимнов в церквах и на улицах при явном потворстве и даже соучастии духовенства. На кладбищах служили панихиды по февральским жертвам. Ввиду полной дезорганизации полиции, временный наместник возложил на войска заботу о соблюдении тишины и порядка как в Варшаве, так и в прочих городах Царства Польского. Не стесняясь распоряжениями своего предшественника, он в силу военного положения, объявленного Паскевичем в 1833 году и с тех пор формально не отмененного, стал одних из задержанных участников демонстраций предавать полевому военному суду, других — высылать из пределов царства во внутренние губернии империи административным порядком. Такой энергичный образ действий, одобренный государем, не замедлил принести плоды. Возвещенные демонстрации оставались без исполнения. Наружное спокойствие в Варшаве восстановилось мало-помалу.

       31-го июля поляки намеревались торжественной манифестаций отпраздновать годовщину соединения Литвы с Польшей, но попытка эта предупреждена появлением войск на улицах и площадях, а также предварительными арестами. «Вчерашний день, — доносил военный министр государю, — благодаря грозному присутствию войск, порядок в городе нарушен не был, хотя волнение было весьма значительное. Но дамы были в цветных платьях, лавки были заперты, вечером была иллюминация внутри комнат. Словом, такого рода проявления, кои не могут быть предупреждены и остановлены ни полицией, ни силою оружия. Арестовано 30 человек». Извещая Сухозанета о скором прибытии в Варшаву Ламберта, государь отвечал ему: «В системе действий не хочу никакой перемены и прошу вас этим руководствоваться до его приезда, не допуская ни под каким видом никаких демонстраций и своеволий». Точно исполняя полученное повеление, военный министр телеграфировал несколько дней спустя: «Вчера в городе было отлично спокойно, ни малейшего признака беспорядка: хотя демагогия удостоверяет, что на это ее дано приказание, но я приписываю единственно грозной мере 31-го июля и произведенным здесь до 14 лиц арестованиям. В губернских городах той же мерой одновременно все удержано в порядке. Отправление ксендзов и неблагонадежных людей в империю и казематы крепостей до приезда графа Ламберта, не стесняясь, по-прежнему продолжать буду». «Энергичные меры одобряю», — отозвался государь.

       Строгое преследование нарушителей общественного порядка не препятствовало Сухозанету постепенно вводить в действие дарованные Царству Польскому учреждения. По назначении членов, пожизненных и временных, Государственного Совета из римско-католических епископов и знатнейших поляков, они были приведены к присяге, и 4-го июля собрание это торжественно открыто временным наместником. Впрочем, выборы в городской совет в Варшаве отложены, по высочайшему повелению, впредь до преобразования варшавской полиции.

       Как образ действий Сухозанета, так и достигнутые им результаты не могли, однако, не привести его к столкновению с Велепольским, проявившим, в звании члена совета управления и главного директора правительственной комиссии духовных дел и народного просвещения, сначала скрытое противодействие, а потом и явное сопротивление распоряжениям временного наместника. При Горчакове маркиз успел стать действительным главой всего гражданского управления в царстве, взяв в собственное заведование и комиссию юстиции, а во главе всех прочих комиссий заменив русских чиновников поляками. Незадолго до кончины князя Михаила Дмитриевича Велепольский в записке на имя государя ходатайствовал о предоставлении Царству Польскому новых прав и преимуществ, которые обеспечили бы последнему полную административную самостоятельность и ослабили бы последние узы, связывавшие царство с империей. Так, настаивал он на скорейшем преобразовании IX и Х департаментов Сената в верховный кассационный суд; на объявлении польского языка официальным языком в царстве; на даровании Государственному Совету Царства Польского национального герба, а всем чиновникам и даже членам выборных советов — такого же мундира.

       С прибытием генерала Сухозанета в Варшаву личное положение маркиза изменилось. Он перестал быть доверенным и влиятельным советником наместника, опиравшегося преимущественно на русскую военную силу в крае и вождей ее. Возникшие между ними несогласия по незначительным поводам скоро перешли в явный и резкий антагонизм. Обнародовав в официальной газете речь, произнесенную Сухозанетом на обеде, данном в день открытия заседаний вновь образованного Государственного Совета, Велепольский позволил себе переделать сами его выражения. Когда же состоялись распоряжения о предании бунтовщиков военному суду и высылке из царства неблагонадежных лиц, Велепольский протестовал против этих мер под предлогом их незаконности. Кончилось тем, что маркиз подал в отставку, «не признавая возможным, — как выразился он в письме к Сухозанету, — при таких условиях служить с пользой императору и царю, как повелевают ему его лояльные чувства и благо родины». В то же время, чрез посредство одного из петербургских сановников, с которым связывала его тесная дружба, Велепольский довел до высочайшего сведения о причинах своей размолвки с Сухозанетом, обвиняя последнего «в замене законного порядка военным произволом».

       Со своей стороны, военный министр не скрыл от государя всех этих пререканий с польским советником, присовокупив, что главная причина просьбы маркиза об увольнении — «решения мои против злоумышленников вне правил местного судебного порядка». Император отвечал, что «весьма сожалеет о намерении Велепольского», и разрешил его сыну прибыть в Петербург для личных объяснений, которые, по-видимому, удовлетворили государя, так как вскоре после того он протелеграфировал Сухозанету: «Желаю, чтобы маркиз оставался при занимаемых должностях до приезда графа Ламберта».

       Новый наместник прибыл в Варшаву 12-го августа и, вступив в управление краем, обнародовал следующий высочайший рескрипт на его имя: «Граф Карл Карлович, назначая вас исправляющим должность наместника моего в Царстве Польском, я поручаю вам принять все меры к благоуспешному действию государственных учреждений, дарованных царству указом моим 14-го (26-го) марта сего года. Остаюсь при этом в твердой уверенности, что жители Царства Польского просвещенным и здравым умом своим поймут, что только в правильном развитии этих учреждений они могут обрести залог дальнейшего успеха в самобытности управления и общественного благосостояния, а не в раздоре и народных волнениях, поставляющих преграды к осуществлению лучших моих намерений и предначертаний. Призовите к содействию в трудах ваших людей способных и благомыслящих, дабы действительные нужды любезных мне подданных восходили ко мне чрез посредство ваше, как законное выражение общих желаний, зрело обдуманных в кругу просвещенных и благонамеренных сограждан, а не в виде заявлений обманчивых увлечений, внушаемых врагами всякого порядка. Восстановите спокойствие в царстве, а я, со своей стороны, с радостью готов предать прошедшее забвению и на доверие ко мне и любовь польского народа отвечать всегда тем же».

       Граф Ламберт не менее князя Горчакова подпал влиянию Велепольского, убеждавшего его отступить от системы, принятой Сухозанетом, в действиях своих держаться строгой законности, ненарушимо соблюдать дарованную Царству Польскому административную автономию и всем своим распоряжениям и поступкам придавать национально-польскую окраску. По представлению наместника Велепольский не только утвержден в должности директора комиссии юстиции, но и назначен вице-председателем Государственного Совета царства. В донесениях государю Ламберт выражал надежду на успех принятых им мер в отмену распоряжений своего предшественника, но император, на извещение о вступлении его в должность ответивший: «Дай Бог, чтобы вступление твое в управление было в добрый час», не разделял этих ожиданий. Ввиду возобновившихся с новой силой уличных демонстраций он писал наместнику: «Последующие телеграммы твои доказывают продолжающееся своеволие. Оно долее терпимо быть не должно ни в Варшаве, ни в провинциях, и потому требую, чтобы те местности, которые ты сочтешь нужным, были объявлены на военном положении».

       Не сдерживаемая более железной рукой Сухозанета, крамола снова вздымала дерзкую голову. Возобновились пение гимнов, шествия по улицам с революционными эмблемами и значками; женщины не покидали траура. Брожение усилилось, когда в Варшаве узнали о беспорядках в Вильно, повлекших за собой провозглашение военного положения в Литве. Повторилось то, что в самом начале смут уже происходило между государем и князем Горчаковым. В письмах и телеграммах к Ламберту император постоянно настаивал на строгих мерах к обузданию своеволия, а наместник отговаривался под разными предлогами, внушаемыми ему Велепольским. «В городе спокойно, — доносил он по телеграфу в конце августа. — Объявлять военное положение теперь нет поводов, потому что положение не изменилось к худшему, несмотря на то, что войска сняты. К тому же наружная полиция еще не устроена; тайной полиции нет и мы сами мало ознакомлены с делом. Немудрено, что будет волнение в день взятия Варшавы, но в этом опасности не предвижу. Объявлением же военного положения волнений не предотвратить, а в случае необходимости войска у нас всегда в готовности. Не столько опасаюсь уличных демонстраций, сколько выборов». Но государь не сдавался на эти доводы. «В день взятия Варшавы, — телеграфировал он, — никаких демонстраций не допускать, и если, несмотря на принятые меры, таковые состоятся, то Варшаву объявить непременно на военном положении. Тем же руководствоваться и в прочих местностях и приступить к немедленному обезоружению жителей».

       Годовщина взятия Варшавы, 26-е августа, прошла благополучно, но 30-го, в именины государя, беспорядки повторились и революционные гимны пелись в католическом соборе во время торжественного богослужения. Это подало повод императору заметить в телеграмме к Ламберту: «Из Литвы со времени объявления военного положения известия удовлетворительны, что меня еще более подтверждает в необходимости принятия той же меры в царстве в случае возобновления подобных беспорядков, как в Варшавском соборе 30-го августа. Давно пора их прекратить». Но наместник всячески уклонялся от этой решительной меры, полагая, что накануне выборов в губернские и уездные советы она «испортит навсегда дело». «Не отвергаю необходимости, — телеграфировал он, — прийти к военному положению, но предоставьте, государь, выбрать время. Ажитаторы рады вывести нас из терпения»; на это император возразил: «Рад, что ты, наконец, сам убедился в необходимости военного положения. Ажитаторы уже слишком давно привыкли рассчитывать на наше терпение, которое они приписывают нашей слабости и нерешительности. Еще раз повторяю тебе: надо положить этому конец».

       С начала сентября манифестация в костелах и на улицах и всякие бесчинства происходили ежедневно, невзирая на начавшиеся выборы в городские советы в Варшаве и провинции. Наместник уверял государя, что волнение принимает характер борьбы между крайней и умеренной партиями, и заключал: «Объявить тотчас же военное положение не могу без вреда делу. Выжидаю благоприятного момента, но его не пропущу». Однако, к концу месяца собственное его мнение изменилось. Доверие к Велепольскому было сильно поколеблено событиями.

       Последовавшая смерть архиепископа варшавского Фиалковского послужила поводом к новым демонстрациям. Перед печальной колесницей несли, в числе прочих национальных эмблем — короны короля и королевы польских и старый герб Речи Посполитой: Белого орла с гербами Литвы и Руси. И когда государь, выразив неудовольствие по этому поводу, опять потребовал немедленного объявления военного положения в царстве по окончании выборов, граф Ламберт уже более не противился исполнению высочайшей воли.

       30-го сентября происходило сборище в местечке Городле на Буге, где перед фронтом высланных туда для поддержания порядка русских войск совершено было богослужение в открытом поле в память соединения с Польшей Литвы и Руси в 1413 году. По этому поводу наместник телеграфировал государю: «В предупреждение новых возмутительных заявлений по случаю памяти о Костюшке, долженствующей праздноваться завтра, 1-го октября, я признал необходимым безотложно объявить все царство на военном положении. В городе войска занимают свои места нынешней же ночью». Ответ государя был: «Дай Бог, чтобы объявление всего царства на военном положении произвело тот результат, которого я давно ожидаю».

       В воззвании к полякам наместник подробно перечислил причины, вынудившие его к принятию этой строгой меры: оскорбление полиции и войска; распространение возмутительных листков; политическая окраска религиозных торжеств и манифестаций; обращение храмов в места противозаконных сборищ; соучастие духовенства; пламенные проповеди ксендзов, возбуждающие ненависть и презрение к правительству; пение революционных гимнов; наконец, результат выборов, не оправдавший ожиданий правительства, так как избранными оказались лица, подписавшие прошения и адреса непозволительного содержания. Все эти действия, грозившие ниспровержением законной власти и ввержением края в состояние анархии, не могут быть долее терпимы, — объявлял наместник, — и введение в царстве военного положения является неизбежным их последствием. Граф Ламберт приглашал благомыслящую часть населения не отдаваться внушениям зачинщиков смут, презирать их угрозы и содействовать правительству в усилиях его восстановить мир и тишину в крае. Главы семейств приглашались наблюдать за членами семьи, особенно за малолетними детьми, дабы охранить их от опасности, сопряженной с необходимостью поддержать порядок вооруженной силой. «Поляки, — так заключалось воззвание, — исполнением ваших обязанностей пред государем, доверием вашим к его примирительным намерениям и покорностью установленным от него властям вы приблизите время, когда мне позволено будет ходатайствовать пред его величеством о прекращении действия военных законов и о возобновлении трудов, долженствующих развить законным путем всемилостивейше дарованные Царству Польскому учреждения».

       Первый день по объявлении военного положения прошел спокойно, но на другой день, 3-го октября, возвещенные заранее панихиды по Костюшке были отслужены в трех варшавских церквах при обычном пении революционных гимнов. Войска оцепили храмы. Из одного из них народ вышел скрытым ходом; в двух других оставался всю ночь. На заре приступлено к задержанию всех мужчин. Войска вошли в собор св. Яна и в костел бернардинов и там арестовали 1600 человек посреди неописуемого смятения. Уличные скопища рассеивались патрулями и кавалерийскими разъездами. Происшествия эти послужили предлогом к распоряжению временно заведовавшего варшавской римско-католической епархией прелата Бялобржеского, который в дерзком письме на имя наместника протестовал против вторжения войск в храмы, называя эту меру «возвращением к временам Аттилы», и объявил о закрытии всех костелов города Варшавы с воспрещением совершать в них богослужение. Городское духовенство поспешило повсеместно привести эту меру в исполнение. Одним из ее последствий было самоубийство распоряжавшегося действиями войск варшавского генерал-губернатора Герштенцвейга после бурного объяснения с наместником. Ламберт, сам изнемогавший под бременем тяжкого телесного недуга и сильных душевных волнений, донося государю о происшедших событиях, взывал: «Ради Бога, пришлите кого-нибудь на наши места». Отчаяние наместника свидетельствовало о полном безначалии, водворившемся в местном правительственном составе.

       Находившийся в Ливадии император Александр тотчас вызвал туда из Одессы генерал-адъютанта Лидерса и предложил ему должность наместника в Царстве Польском, а впредь до прибытия его в Варшаву вызвался заместить его там возвращавшийся чрез этот город из заграничной поездки военный министр Сухозанет. Выражая последнему благодарность свою за эту готовность, государь телеграфировал: «Прошу вас действовать без всякого послабления и не допускать ни под каким видом своеволий. Виновных судить по военному положению и приговоры приводить в исполнение немедля». При первом известии о возвращении Сухозанета в царство, хотя и на время, Велепольский подал в отставку, но граф Ламберт «нашел необходимым от имени государя его удержать». 10-го октября прибыл в Варшаву военный министр, а Ламберт, сдав ему главное начальство над войсками и управление краем, на другой же день выехал за границу.

       «Объявите Велепольскому, — телеграфировал государь Сухозанету, — что я желаю, чтобы он оставался на службе и что он этим докажет истинную свою преданность отечеству и мне». Исполнив повеление императора, военный министр доносил: «Велепольский ответил уклончиво; хочет с курьером писать вашему величеству. Причина желания удалиться есть убеждение, что я с усиленной строгостью буду исполнять военное положение, на которое он согласился в надежде смягчения графом Ламбертом, ибо объяснение по сему имел с ним Платонов. Мое убеждение в необходимости увольнения или по крайней мере оставления его при одной только юстиции. В просвещении и, в особенности, в духовной комиссии, он положительно вреден. Мнение сие разделяют граф Ламберт и Платонов». Сам Велепольский упорно отказывался исполнить высочайшую волю. «Он сумасбродно продолжает ослушание, — телеграфировал Сухозанет, — затрудняюсь в решительных против него мерах, но терпеть его поступки опасно». О действиях маркиза военный министр поручил отправленному в Царское Село генералу Потапову лично доложить государю, а тем временем приостановился сообщением Велепольскому высочайшего повеления: немедленно ехать в Петербург для представления личных объяснений императору. Приняв и выслушав Потапова, Александр Николаевич предписал Сухозанету по телеграфу: «Письмо Ваше и его объяснения вполне убедили меня, что Велепольский не может быть долее терпим в Варшаве, и потому объявите ему мое приказание о немедленном отправлении сюда. Если он осмелится ослушаться, то арестовать в цитадели и донести».16

       Между тем Велепольский все еще продолжал заведовать обеими вверенными ему комиссиями и в действиях своих не отступал пред явным ослушанием временному наместнику. Мало того: «он явно бравирует наместника, — жаловался Сухозанет государю. — Я его ни разу не видел; он везде бывает, где меня не встретит; все это для выиграния популярности в оппозиционной правительству партии, в чем отчасти и успел. С сохранением его положение наместника и всего русского элемента невозможно». На объявленное ему высочайшее повеление об отправлении в Петербург строптивый сановник долго не давал ответа, а Сухозанет находил, что лучше допустить замедление, чем «эскландру», могущую увеличить популярность. Наконец, маркиз дал знать, что выедет чрез три дня, и отсрочку эту Сухозанет признал справедливой, «ибо у него не было ни дорожного экипажа, ни шубы». В назначенный день Велепольский отправился в Петербург, куда вскоре последовал за ним и военный министр, сдавший 28-го октября должность наместника прибывшему за пять дней до того генерал-адъютанту Лидерсу.

       В кратковременное вторичное пребывание военного министра в Варшаве он принял целый ряд мер для обуздания распущенного населения, назначил новых директоров в комиссии духовных дел и юстиции, вместо отбывшего Велепольского, русским Крузенштерном заменил генерала Гечевича во главе комиссии внутренних дел; над задержанными участниками демонстраций нарядил следствие, порученное особой следственной комиссии, а прелата Бялобржеского, заключив в цитадели, предал военному суду. Костелы оставались закрытыми, но это содействовало лишь восстановлению порядка, так как с прекращением богослужения перестали петь и революционные гимны. К приезду Лидерса наружное спокойствие в городе было восстановлено.

       В таком положении оставались дела в Царстве Польском в продолжение всей зимы и весны следующего 1862 года. Подобно своему непосредственному предшественнику, генерал Лидерс главную свою задачу полагал в соблюдении общественного порядка. Войска стояли лагерем на варшавских улицах и площадях; на зиму для офицеров выстроены теплые деревянные домики; патрули днем и ночью разъезжали по городу; приступлено к обезоружению обывателей, у которых отобрано более 7000 ружей, кроме пистолетов, сабель, кинжалов и проч. Следственная комиссия и военные суды продолжали действовать; ксендзов, виновных в участии в политических демонстрациях или произнесении возмутительных проповедей, высылали на жительство внутрь империи. Из прочих участников манифестаций наиболее виновных присуждали к каторжным работам, отдаче в рекруты или в арестантские роты, прочих — к заключению в крепостях или аресту на гауптвахте. Уличенные в соучастии в беспорядках чиновники увольнялись от должностей, равно как и те, жены и дети которых носили траур и участвовали в уличных процессиях. Прелат Бялобржеский, виновник закрытия богослужения в костелах, приговорен к смертной казни, но помилован и заключен в Бобруйскую крепость на один год.

       Но строгие меры наместника смягчались предписаниями из Петербурга. По сношении с папским двором на место умершего Фиалковского архиепископом варшавским назначен молодой прелат Фелинский, бывший преподавателем в петербургской римско-католической духовной академии. Тотчас по прибытии в Варшаву он совершил обряд «примирения» (reconciliatio) освящением костелов, якобы оскверненных вторжением в них русских войск, последствием чего было открытие их и возобновление в них богослужения. В первой произнесенной новым архиепископом проповеди в соборе он обратился к своей пастве с увещанием не петь в церквах возмутительных гимнов. «Я принес вам добрую весть, — сказал он. — Я говорил с государем, который объявил мне, что не намерен лишить вас ни веры вашей, ни народности. Он сдержит свое обещание и дарует нам все, чего мы законно желаем, под одним лишь условием умиротворения края». Но когда архиепископ пригласил тех из присутствующих, которые верят словам его, стать на колени, дабы принять его благословение, храм мгновенно опустел. Это настолько подействовало на впечатлительного прелата, что он отказался обнародовать пастырское послание в том же смысле, составленное им еще в Петербурге и предварительно повергнутое на высочайшее воззрение. Вслед за тем запрещенные гимны стали опять распевать в костелах по-старому, женщины снова облеклись в траур, возобновились даже уличные процессии с революционными значками, разные манифестации в национальные памятные дни.

       В годовщину восшествия на престол и в день рождения государя объявлено помилование большому числу политических преступников, участь прочих значительно смягчена. Многие из них возвращены в царство из ссылки, крепостей и арестантских рот. Среди прощенных немало находилось ксендзов и наиболее виновный из них прелат Бялобржеский. Возвращение его из Бобруйска в Варшаву было триумфальным шествием. Мужчины выпрягали лошадей из экипажа, женщины осыпали его цветами. Густая толпа наполняла храм, в котором он впервые отправлял богослужение, и приветствовала его восторженными криками.

       Незадолго до объявления военного положения произведены были выборы во все губернские и уездные советы, созвание которых было, впрочем, отложено до восстановления спокойствия в крае. Но с начала 1862 года признано возможным открыть городские советы в некоторых из наименее зараженных революционными происками городах, а 15-го мая произведены выборы в городской совет в самой Варшаве. Избранными оказались исключительно члены февральской делегации, в том числе четыре лица, возвращенные из ссылки или заключения. Наконец, Государственный Совет Царства Польского продолжал свою деятельность, рассматривая внесенные в него Велепольским проекты органических законов, бюджет на 1862 год и отчеты управлений за 1860, тогда же упразднен признанный излишним департамент по делам царства в Государственном Совете империи.17

       На такой благоприятный для поляков оборот несомненно повлияло продолжительное пребывание в Петербурге маркиза Велепольского, которому оказан был там благосклонный и даже милостивый прием. Император принял его в частной аудиенции в Царском Селе и, поблагодарив за службу, внимательно выслушал мнение его о способах водворения спокойствия в Царстве Польском. Маркиз указывал на необходимость отделить военное управление от гражданского, на что государь возразил, что об этом не может быть речи при военном положении и что он, хотя и намерен сохранить царству дарованную ему автономию, не потерпит ослабления власти.

       При дворе и в высшем петербургском обществе Велепольский нашел много друзей, сочувствовавших его системе примирения, в числе которых были три влиятельных сановника: председатель Государственного Совета граф Блудов и министры: иностранных дел — князь Горчаков и внутренних дел — Валуев. Участливо относились к нему и его мнениям два члена царской семьи: великий князь Константин Николаевич и великая княгиня Елена Павловна. Маркиз усердно посещал кабинеты министров и петербургские гостиные, появлялся и на выходах в Зимнем дворце, где не без аффектации занял место в ряду членов дипломатического корпуса. По его настоянию изготовленные им проекты законов по разным вопросам государственного управления вытребованы были из Варшавы и рассматривались в особых комитетах, а важнейший их них — положение об очиншевании польских крестьян — в Главном Комитете по устройству сельского состояния. К Рождеству маркиз, хотя и был уволен от звания главного директора двух правительственных комиссий, но с оставлением членом Государственного Совета Царства Польского и при милостивой грамоте получил орден Белого орла, «во внимание к тому самоотвержению, — как сказано в грамоте, — какое он оказал, вступив в состав правления Царства Польского при трудных обстоятельствах, и полезных трудов для общественной пользы». В следующем марте 1862 года, с высочайшего соизволения, Велепольский ездил на короткое время в Варшаву для принятия участия в посвященных обсуждению его законопроектов в заседаниях Государственного Совета Царства Польского.

       Мысль маркиза об отделении в Польше военной власти от гражданской, командования войсками от управления краем скоро была усвоена в высших наших правительственных сферах; не отвергал ее и сам император, с тем однако, чтобы должность начальника гражданского управления поручить природному русскому. Выбор государя остановился на Н. А. Милютине, как лице, наиболее способном ввести в Царстве Польском всемилостивейше дарованные ему учреждения, и в первых числах апреля, по высочайшему повелению, генерал Милютин спешно вызвал брата из заграничного отпуска.

       11-го мая Николай Алексеевич прибыл в Петербург прямо из Парижа и в тот же день получил два знаменательных письма. В первом великая княгиня Елена Павловна выражала желание, чтобы его «миновал опасный варшавский пост, который отнял бы его у России, без всякого шанса успеха во враждебной стране, язык, законы и стремления которой нужно еще изучить и которая долго еще будет обращать в жертвы тех русских, что будут посланы туда»; во втором письме друг Милютина Головнин передавал ему мнение великого князя Константина Николаевича, советовавшего бывшему товарищу министра внутренних дел категорически отказаться от должности в Польше, так как, по убеждению генерал-адмирала, на должность эту «нужен не русский, а поляк».

       Истинный смысл обоих этих сообщений младший Милютин так разъяснял в письме из Петербурга к жене своей: «Дело в том, что промедление в моем приезде сюда не осталось без последствий. Намерение императора дошло до сведения заинтересованных лиц. Велепольский принялся за работу и, поддерживаемый князем Горчаковым и еще несколькими особами, поколебал первоначальные намерения государя. Придумали новую комбинацию: вверить управление царством Велепольскому, а чтобы успокоить тех, кто не верит в его искренность, поставить над ним наместника в лице самого великого князя Константина. К величайшему удивлению всех — не исключая и императора — великий князь не только принял комбинацию, но и выказал необычайное рвение... Все это совершилось в несколько дней, можно почти сказать в несколько часов, и скромная моя личность, нечаянно выдвинутая было на первый план, очень скоро отодвинута на последний, к полному моему удовольствию».

       Государь ласково принял Н. А. Милютина, выражая сожаление, что напрасно его потревожил, и, снисходя на его просьбу, продлил ему отпуск до зимы, в надежде, как выразился император, что, собравшись с силами, он снова вернется на действительную службу.

       В конце мая состоялся высочайший указ: «Его императорскому высочеству любезнейшему брату нашему, государю великому князю Константину Николаевичу повелеваем быть наместником нашим в Царстве Польском с подчинением ему на правах главнокомандующего всех войск, в царстве расположенных». Другим указом от того же числа точно определены права и обязанности наместника, а также «пределы прав гражданской власти в царстве». Признавая несовместной с настоящими обстоятельствами неограниченную власть, дарованную царским наместникам в царствование императора Александра I, государь облекал наместника, как своего представителя, полною властью, за исключением власти законодательной и случаев особой важности, подлежащих решению самого императора. Поддерживая в царстве порядок, безопасность и спокойствие, наместник в кругу своей административной и исполнительной власти действует чрез посредство подчиненных ему начальника гражданского управления и командующего войсками. Вместе с тем, он — главный начальник всех властей царства и расположенных там войск. Он председательствует в Государственном Совете царства и в Совете управления, но непосредственное заведование гражданскою частью в царстве принадлежит начальнику гражданского управления. Заменяя наместника в Совете управления в его отсутствие, он имеет решительный голос в случае равенства голосов, будучи непосредственным начальником всех правительственных комиссий и прочих гражданских властей того же разряда; он же по праву заседает в Государственном Совете, где занимает первое место между членами Совета управления. Рассмотрению наместника подлежат протоколы заседаний Совета управления, с правом приостановить исполнение всякой меры и повергнуть ее на верховное разрешение государя императора; постановления Совета, включенные в собрание законов, должны быть подписаны наместником, но скреплены начальником гражданского ведомства и главным директором подлежащей комиссии. Наместник рассматривает и решает все дела высшего управления и военные. Ему одному предоставляется: обнародование высочайших повелений и дневных приказов касательно всех перемен в управлении; право помилования и конфирмации приговоров уголовных судов, а также постановлений, разрешающих столкновения властей, равно как и приговоров по политическим делам, впредь до обнародования положительного закона по сему предмету; наконец, окончательное разрешение всех вопросов относительно военной силы, насколько она соприкасается с гражданским управлением. Сверх того, наместник рассматривает и представляет государю императору все денежные отчеты и дела, подлежащие высочайшему решению. Все прочие дела разрешаются начальником гражданского ведомства и Советом управления.

       Начальником гражданского управления тогда же назначен маркиз Велепольский. 27-го июня он прибыл уже в Варшаву, куда через несколько дней должен был последовать и августейший наместник.

       Сообщая Государственному Совету Царства Польского о назначении великого князя Константина Николаевича, Лидерс выразил надежду, «что вся страна ответит ожиданиям императора и царя, принимая искреннее участие в приведении в исполнение высоких и милостивых его намерений, и что прибытие августейшего брата его императорского величества может быть началом новой эпохи благоденствия для царства. Ответом подпольного комитета, руководившего революционным движением в Варшаве, было совершенное несколько дней спустя покушение на жизнь бывшего наместника. 15-го июня среди бела дня в Саксонском саду неизвестный выстрелил в генерала Лидерса из пистолета и разбил ему челюсть. Убийца успел скрыться. Встревоженный Велепольский тотчас обратился к Константину Николаевичу с убедительной просьбой ускорить прибытие в Варшаву. Великий князь с супругой, великой княгиней Александрой Иосифовной, приехал туда 20-го июня.

       «Желания ваши, любезный маркиз, — писал Велепольскому из Петербурга князь А. М. Горчаков, — были тотчас же исполнены. Государь великий князь — посреди вас и государыня великая княгиня, несмотря на свою беременность, пожелала сопровождать своего августейшего супруга. Русская императорская семья не знает робкой осмотрительности. Мы не смешиваем нации с преступлением, опозорившим Варшаву. Ввиду этого преступления, прошу вас выпрямиться во всю высоту вашей энергии. Sic itur ad astra, любезный маркиз. В наш злополучный век вы обеспечиваете себе прекрасную страницу в истории. В мои лета я, по всей вероятности, должен завещать моим преемникам удовольствие прочесть ее». Тогда же вице-канцлер, сообщая об этом событии одному из русских послов, пояснял: «Приезд в Варшаву государя великого князя Константина Николаевича, отправившегося туда тотчас по получении известия о покушении, будет живым символом решимости правительства не покидать системы примирения и твердости. Он докажет, что одинокие преступления не столкнут власть с пути, почитаемого ею соответствующим потребностям края».

       Покушение на Лидерса недолго оставалось одиноким. На другой же день по приезде, 21-го июня, при выходе великого князя из театра сделан был и в него выстрел из пистолета в упор. Пуля, пройдя чрез эполету, легко ранила его в плечо. «Спал хорошо, лихорадки нет, — телеграфировал Константин Николаевич государю, — жена не испугана, осторожно ей сказали. Убийцу зовут Ярошинский, портной подмастерье». Император отвечал: «Слава Богу, что ты чувствуешь себя хорошо и что Сани (великая княгиня Александра Иосифовна) не была испугана. Общее участие меня радует и не удивляет. Могу то же сказать и здесь. Обнимаем вас. Утром был у нас благодарственный молебен».

       Такой же молебен отслужен и в римско-католическом Варшавском соборе архиепископом Фелинским, произнесшим по этому случаю проповедь на текст: «Не убий». На приеме в Замке великий князь наместник сказал, обращаясь к явившимся поздравить его с чудесным спасением чиновникам и почетным лицам из поляков: «Вот уже второе преступление в одну неделю. Провидение охранило меня, и я считаю этот случай счастливым, потому что он указывает краю на то, как далеко зашла зараза. Я глубоко убежден, что благородная и великодушная польская нация отвергает всякое соучастие в покушениях такого рода, но слов недостаточно: нужно дело. Брат мой желает вашего счастья, вот почему он прислал меня сюда. Рассчитываю на вашу помощь, чтобы я мог исполнить мою миссию. Дайте мне возможность трудиться вам на благо и будьте уверены, что я совершу все, что только в моих силах». Обратясь к графу Замойскому, великий князь спросил: «Вы, граф, одобряете меня? Так дайте же руку» и, взяв за руку Велепольского, прибавил: «Прошу, господа, вашего содействия. Поддержите меня вашим нравственным влиянием, так как всякое правительство, лишенное поддержки нации, остается бессильным».

(картинка)


       В ближайшем заседании Государственного Совета царства маркиз Велепольский воскликнул: «Если удары убийц станут снова отыскивать жертвы, то пусть лучше обратятся они на мою грудь, чем мне пережить добродетели отцов наших и честь польского имени». На вызов этот ответили два покушения на жизнь маркиза, оба, впрочем, неудавшиеся. Все три убийцы были судимы военным судом и повешены на гласисе варшавской цитадели.

       По совершении этих казней великий князь-наместник обратился к полякам с воззванием, предварительно представленным на утверждение государя и удостоившимся высочайшего одобрения. «Дай Бог, чтоб это воззвание возымело благотворное действие», — надписал император Александр на проекте. Великий князь, увещевая поляков отречься от всякой солидарности с виновниками совершенных преступлений, зачинщиками беспорядков, сеятелями смуты, терроризирующими и позорящими страну, обещал немедленное приведение в исполнение новых законов об организации Государственного Совета царства, об учреждении учебных заведений, о переводе крестьян с барщины на оброк, о даровании прав евреям, об образовании городских и уездных советов, наконец, об административных преобразованиях, и убеждал жителей царства направить все усилия, чтобы законы эти не были парализованы партией преступления, которая жертвует благом страны осуществлению своих бессмысленных начал и помышляет лишь о разрушении, сама ничего не создавая. «Поляки, — так заключалось воззвание, — вверьтесь мне, как я вверился вам. Да одушевляет нас единое чувство. Будем трудиться сообща и в мире для счастья Польши, моля Бога, чтобы Он благословил наши усилия, и новая эра благосостояния и довольства откроется для отчизны, которую вы так любите».

       Странный ответ последовал на великокняжеское воззвание. То был адрес, подписанный польскими дворянами, в числе более 300 съехавшимися в Варшаву, на имя не наместника, а графа Андрея Замойского, как «представителя и истолкователя духа нации», с просьбою довести о содержании адреса до сведения великого князя. Адрес требовал возвращения Польше ее древних прав и вольностей. «Мы не отказываем, — говорилось в нем, — в нашем содействии образованию новых учреждений; мы хотим только заявить, что меры, принятые доселе в стране, довели возбуждение умов до такой степени, что ни военная сила, ни чрезвычайные суды, ни тюрьма, ни ссылка, ни эшафот не в состоянии их обуздать, а только вызовут крайнее отчаяние, которое толкнет нацию на путь, одинаково вредный для управляющих и управляемых. Как поляки, мы можем поддерживать правительство лишь тогда, когда оно станет правительством польским и когда все области, составляющие нашу родину, будут соединены воедино и будут пользоваться конституцией и свободными учреждениями. В своем воззвании великий князь сам уважил и понял нашу привязанность к родине; но эта привязанность не может быть раздроблена, и если мы любим нашу родину, то всю в совокупности, в пределах, начертанных ей Богом и освященных историей».

       «Часть дворянства, — доносил по телеграфу Константин Николаевич, — составила адрес Замойскому для передачи мне, в котором говорится про Литву и конституцию. Велепольский полагает, не дожидаясь подачи, арестовать его и выслать за границу. Я полагаю арестовать его при подаче и отправить в Петербург, дабы отвечать в своих действиях пред своим государем. Ожидаю скорого ответа». Ответ последовал строгий: «Адреса не принимать. Замойского арестовать немедля и прислать сюда с надежным жандармским офицером. Главных зачинщиков также арестовать в цитадели и Ново-Георгиевске и произвести следствие». Впрочем, из лиц, подписавших адрес, никто арестован не был. Даже самого Замойского наместник не решился подвергнуть аресту, но, отправляя его в Петербург в сопровождении своего адъютанта, просил государя, чтобы и там Замойский находился на свободе, не отвечая в противном случае за сохранение в Варшаве спокойствия. Император уважил просьбу брата. «Вчера Замойский, — известил он его, — повторил мне все, что ты от него слышал сам, и я объявил ему о высылке его на пароходе за границу, чего он, кажется, никак не ожидал». Снисходя к просьбе Замойского, государь дозволил ему, впрочем, выехать по железной дороге в Кенигсберг под надзором жандармского офицера до самой границы.

       Не стесняемый более присутствием непримиримого противника, Велепольский энергично принялся за приведение в действие своей политической программы. По его настоянию почтовая часть и пути сообщения в Царстве Польском были изъяты из подчиненности подлежащим ведомствам империи; должности главных директоров правительственных комиссий, губернаторов, уездных начальников и все прочие, до самых низших в администрации края, замещены природными поляками; польский язык введен в официальную переписку всех властей, причем даже на нем велись процессы государственных преступников, преданных русскому военному суду в Варшаве; открыта Главная Школа — так назывался восстановленный Варшавский университет и политехническое училище в Новой Александрии; созваны уездные советы в губерниях Радомской, Люблинской, Августовской, Плоцкой и Варшавской; постепенно снято военное положение в тех же пяти губерниях, за исключением губернских городов. По мере отмены военного положения, раскрытие и преследование государственных преступлений переходило от военных к гражданским властям. Великий князь-наместник широко пользовался предоставленным ему правом помилования. К концу сентября из общего числа 499 осужденных им прощены 289 человек. В день празднования тысячелетия России государь в Новгороде подписал указ, которым прекращались все иски казны по имениям, конфискованным за государственные преступления. Толпами возвращались в Царство Польское поляки, сосланные в Сибирь, водворенные в империи, выходцы, удалившиеся за границу.

       Речь свою при открытии новой сессии Государственного Совета царства 19-го сентября Константин Николаевич начал так: «Господа, в первый раз обращаясь к вам в этом собрании, прежде всего желаю убедить вас, что печальные события, воспрепятствовавшие мне принять участие в последних ваших заседаниях, не охладили во мне благих намерений, которыми я одушевлен в видах благоденствия края. Полный веры в покровительство Провидения, я полагаюсь на чувства вернопреданности добрых граждан, которые проявляет уже Государственный Совет. Выполняя обязанности, возложенные на меня августейшим братом, всемилостивейшим нашим государем, я не перестану заботиться о благоденствии Царства Польского. Правительство, во главе которого стою я, не уклонится от пути законности и никому не дозволит безнаказанно с него уклониться».

       Но все правительственные меры оставались без влияния на расположение умов в крае. Брожение во всех классах населения нимало не успокаивалось. Революционные демонстрации не прекращались. 31-го июля Варшава, как и в предыдущем году, праздновала годовщину Люблинской унии снятием траура, закрытием лавок, торжественным богослужением в костелах. 2-го сентября, в день Воздвижения Креста, по новому стилю, до пятидесяти тысяч народу собралось в бернардинском Крестовом костеле на Лысой горе Опатовского уезда, и в национальных костюмах, под революционными хоругвями, целый день толпа пела возмутительные гимны, а ксендзы говорили пламенные проповеди, убеждая народ молить Бога об изгнании врагов из польской земли. Там же собирались пожертвования на революционные цели. Подпольный комитет, руководивший движением и присвоивший себе название «центрального», обнародовал воззвание к соотечественникам-полякам, выдавая себя за народное правительство, призванное вести беспощадную борьбу с пришельцами впредь до совершенного освобождения отчизны.

       Тот же комитет установил сбор на «повстанье», а уездные и городские советы пригласил немедленно разойтись. Те, хотя и не исполнили этого требования, но проявили такой оппозиционный дух, что некоторые из них пришлось распустить. Подпольные листы «Рух», «Стражница», «Коссиньер» возбуждали граждан к сопротивлению властям, а в разных местностях царства появились кинжальщики, убивавшие лиц, заподозренных в измене народному делу.

       Брожение из царства распространилось на Северо-Западный и Юго-Западный края. Беспорядки проявились в Литве, Белоруссии, Подолии, на Волыни. Польские дворяне губерний Минской и Подольской простерли дерзость до того, что в адресах на высочайшее имя требовали соединения названных губерний с Польшей. Все эти признаки указывали на близость взрыва, издавна подготовленного польской, эмиграцией и ее эмиссарами.

       В первых числах января 1863 года в Царстве Польском вспыхнул вооруженный мятеж.18


 

 

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Мятеж в Царстве Польском и в Западном крае

1863—1864

 

ППламень, долгие годы таившийся под пеплом, вспыхнул, наконец, и скоро разросся в разрушительный пожар, охвативший обширное пространство от Вислы и Буга до Западной Двины и Днепра; то был вооруженный мятеж поляков, быстро распространившийся из Царства Польского на всю западную окраину России.

       Предлогом к восстанию послужил рекрутский набор, произведенный в Варшаве в ночь со 2-го на 3-е января 1863 года. По распоряжению Совета управления Царства Польского имели поступить в рекруты те из подлежащих военной службе поляков, которые были известны как участники уличных беспорядков и революционных демонстраций. Но, предупрежденные своими сообщниками-чиновниками, состоявшими на государственной службе, молодые люди эти успели бежать из Варшавы и, собравшись в окрестных лесах, образовали первые мятежнические шайки, вооруженные косами, ножами, саблями, отчасти охотничьими ружьями и пистолетами. В продолжение следующих дней то же явление повторилось в разных других местностях Царства Польского. Подпольный центральный комитет, руководивший движением, издал призыв к общему повстанью.

       13-го января по окончании развода от л.-гв. Измайловского полка в Михайловском манеже император Александр, собрав вокруг себя офицеров, сам сообщил им о вспыхнувшем в Польше мятеже. «Так как многим из вас, господа, — сказал государь, — вероятно, неизвестны последние происшествия в Царстве Польском, то я хочу, чтобы вы узнали о них от меня самого. После столь благополучно совершившегося набора, со 2-го на 3-е января, стали появляться мятежнические шайки на обоих берегах Вислы, для рассеяния которых были немедленно посланы отряды. Наконец, в ночь с 10-го на 11-е число по всему царству, за исключением Варшавы, было сделано внезапное нападение на войска наши, стоящие по квартирам, причем совершены неслыханные злодейства. Так, например, около Седлеца атакованные солдаты оборонялись отчаянно в одном доме, который мятежники подожгли, не видя средств им овладеть. Несмотря на то, храбрые войска наши отбили повсюду мятежников. По первым сведениям, потеря наша заключается в 30 человеках убитыми, в том числе старый наш измайловский товарищ, командир Муромского пехотного полка Козлянинов. Раненых до 400 и между ними генерал Каннабих. Подобная же попытка была сделана около Белостока, в пределах даже империи. Но и после сих новых злодейств я не хочу обвинять в том весь народ польский, но вижу во всех этих грустных событиях работу революционной партии, стремящейся повсюду к ниспровержению законного порядка. Мне известно, что партия эта рассчитывает и на изменников в рядах ваших, но они не поколеблют мою веру в преданность своему долгу верной и славной моей армии. Я убежден, что теперь более, чем когда-либо, каждый из вас, чувствуя и понимая всю святость присяги, исполнит свой долг, как честь нашего знамени того требует. В рядах ваших я сам начал свою службу, потом несколько лет имел честь вами командовать, и потому чувства преданности вашей мне хорошо были известны, и я гордился ими за вас перед покойным государем, родителем моим. Уверен, что если обстоятельства того потребуют, вы и теперь докажете на деле, что я могу на вас рассчитывать, оправдаете мое полное к вам доверие».

       Для подавления мятежа в зародыше приняты были соответственные меры. По распоряжению великого князя-наместника вновь введено по всему пространству Царства Польского военное положение, отмененное во многих местностях частными распоряжениями предыдущего года; объявлено высочайшее повеление о том, чтобы мятежников, взятых в плен с оружием в руках, судить на месте преступления сокращенным полевым военным судом и приговоры немедленно приводить в исполнение, по конфирмации начальников военных отделов, соответствующих пяти губерниям царства; восстановлены военно-ссудные комиссии; изданы правила о наложении секвестра на имущества всех лиц, причастных к восстанию. Еще в 1862 году переведена была в Варшаву 3-я гвардейская пехотная дивизия. В начале 1863-го двинуты туда же 2-я гренадерская дивизия и несколько кавалерийских и казачьих полков. Великий князь-наместник возведен в звание главнокомандующего всеми войсками, расположенными в Царстве Польском.

       Войска тотчас же принялись за преследование мятежнических шаек. Всюду русские летучие отряды наносили повстанцам чувствительные поражения, всюду, где только настигали их; но, разбитая и рассеянная в одном месте, банда снова собиралась в другом или искала убежища в лесах. Попытки образовать большие скопища — Мирославского в соседстве прусской границы, Лангевича — вдоль границы австрийской — окончились полным разгромом предводимых ими шаек, но число последних постоянно росло, распространяясь по всему Привислинскому краю, проникая в Белоруссию и Литву с одной стороны, с другой — на Волынь и до самой Подолии. Быстрота движения русских войск при преследовании мятежников, неутомимое их рвение и отличная храбрость вызвали царское спасибо, выраженное в телеграмме к наместнику: «Журнал военных действий прочел с истинным удовольствием и поручаю тебе благодарить как всех начальников, так и славное войско наше за их молодецкую службу. Я горжусь ими более, чем когда-либо».

       Не столько военные действия повстанцев, сколько быстрое и широкое распространение мятежа за пределы собственно Польши, а также слухи о дипломатическом вмешательстве великих европейских держав сильнее прежнего возбудили надежды поляков и побудили нескольких членов Государственного Совета царства подать в отставку. В числе этих последних находился архиепископ варшавской Фелинский. Уступая убеждениям великого князя Константина Николаевича, он хотя и взял назад прошение об отставке, но настоял на представлении государю письма, в котором заявлял, что дарованные царству учреждения недостаточны для благоденствия края; что Польша не удовлетворится административной автономией; что ей нужна полная политическая и национальная независимость, предоставление которой одно только может, при сохранении соединения царства с империей в лице императора, остановить кровопролитие и привести к прочному умиротворению края.

       Невзирая на все эти признаки дерзкой притязательности польских своих подданных, император Александр, в неистощимом милосердии, издал в первый день Пасхи манифест, заключавший последнее слово вразумления заблудшим:

       «При первом известии о вспыхнувшем в Царстве Польском мятеже, мы, по движению нашего сердца, провозгласили, что не виним польский народ за волнения, для него самого наиболее пагубные. Мы относили их единственно к возбуждениям, издавна подготовленным вне царства несколькими лицами, в которых многолетняя скитальческая жизнь утвердила привычку к беспорядкам, насилию, тайным замыслам и крамолам, погасила самые возвышенные чувства любви к человечеству и возбудила даже решимость запятнать народную честь преступлением. Все эти проявления другого времени, над которым история уже давно произнесла свой приговор, не соответствуют более духу нашей эпохи. Настоящее поколение должно иметь целью не потоками крови, но путем мирного развития доставить благоденствие стране. Эту же цель и мы себе предначертали, когда, в уповании на покровительство Божие, дали обет пред Всемогущим и пред собственной совестью посвятить нашу жизнь благу наших народов. Но к полному и всестороннему осуществлению сего обета, для нас всегда священного, нам нужна помощь всех людей благомыслящих, искренно преданных своей родине и понимающих эту преданность не в своекорыстных преступных порывах, а в охранении общественного спокойствия, законами утвержденного. В наших заботах о будущности края мы готовы все происшедшие смуты покрыть забвением и вследствие того, в горячем желании положить предел кровопролитию, столь же бесцельному для одних, сколько тягостному для других, даруем полное и совершенное прощение тем из числа вовлеченных в мятеж подданных наших в Царстве Польском, которые, не подлежа ответственности за какие-либо иные уголовные или по службе в рядах наших войск преступления, сложат оружие и возвратятся к долгу повиновения до 1-го будущего мая. На нас лежит священная обязанность охранять край от возобновления волнений и беспорядков и открыть новую эру в политической его жизни, которая может начаться только посредством разумного устройства местного самоуправления как основы всего общественного здания. Мы и положили эту основу в дарованных нами царству установлениях; но, к искреннему нашему прискорбию, успех их еще не мог быть изведан на опыте вследствие превратных внушений, поставивших мечтательные увлечения на место того порядка, без которого немыслимо никакое преобразование. Сохраняя и ныне эти установления во всей их силе, мы предоставляем себе, когда они будут испытаны на самом деле, приступить к дальнейшему их развитию соответственно нуждам времени и страны. Только доверием к этим намерениям нашим можно будет Царству Польскому изгладить следы минувших бедствий и надежно идти к цели, предназначаемой нашей о нем попечительностью. Мы же, с нашей стороны, испрашиваем помощь от Бога на довершение всего, что постоянно считали нашим в сем деле призванием».19 Обнародованный в тот же день указ Сенату распространял действие высочайше дарованной амнистии и на весь Западный край.

       Ответом на царский призыв к примирению послужили два воззвания подпольного центрального комитета. В первом из них отвергалось обещанное прощение тем из мятежников, которые изъявят покорность; вторым — означенный комитет присвоил себе название «народного правительства» и конечной целью восстания провозгласил полную независимость Польши, Литвы и Руси как нераздельных частей единого государства Польского.

       Чаша русского долготерпения переполнилась. Дерзкие притязания поляков, русская кровь, проливаемая мятежниками, но всего более известие о замышленном несколькими европейскими дворами вмешательстве в наше внутреннее дело глубоко возмутили русское общество, преисполнив его пламенным патриотическим негодованием. В сознании государственной опасности, ввиду посягательства на драгоценнейшее достояние России, ее независимость и целость, все сословия, звания и состояния русского народа тесно сплотились вокруг престола, изъявляя державному вождю русской земли полное доверие и беспредельную любовь и преданность.

       Первое выразило эти чувства пред государем во всеподданнейшем адресе петербургское дворянство: «Вызванные польскими смутами притязания на достояние России возбуждают в нас и скорбь, и негодование. Завистники наши мнят, что время преобразований, предпринятых вами для пользы и преуспеяния государства, благоприятствует их замыслам на всецелость русской державы. Но тщетны были бы их покушения! Испытанное в преданности и самоотвержении дворянство, не щадя сил и жертв, в тесном союзе со всеми сословиями станет на защиту пределов империи. Да узнают враги России, что жив еще в нас тот могучий дух предков, коим создано государственное единство любезного нашего отечества». Император милостиво принял это выражение верноподданнических чувств и в следующих словах изъявил свою признательность поднесшей ему адрес дворянской депутации: «Благодарю вас за адрес. При нынешних обстоятельствах он доставил мне одну из самых приятных, утешительных минут. Я вполне разделяю ваши чувства, как дворянин, и уверен, что все русское дворянство их разделяет с вами. Надеюсь, что вы и детям вашим передадите такие же чувства, какими теперь меня порадовали. Понимаю любовь к отечеству так, как вы ее выразили: она составляла в течение веков силу России; она же, переходя из рода в род, останется вернейшей охраной ее могущества. Еще раз благодарю вас и прошу передать искреннюю мою благодарность дворянству».

       Несколько дней спустя, принимая в Светлое Христово Воскресение депутацию петербургского городского общества, представившего всеподданнейшее письмо с выражением тех же чувств, император сказал городскому голове и старшинам сословий: «Истинно благодарю вас, господа, за красное яичко, которое поднес мне от вас князь Суворов в день Светлого праздника. Ничем лучшим не могли вы порадовать меня в этот день. Верю, что ваши патриотические чувства искренни, что вы вполне их разделяете со всем русским дворянством и передадите вашим детям и внукам. До тех пор, пока эти чувства будут жить в вас, пока в вас будет та же вера и молитва к Богу — она сохранит Россию. Еще раз благодарю вас».

       Первопрестольная столица не отстала от Петербурга в патриотическом одушевлении. Московское дворянство, дума, незадолго до того преобразованная по образцу петербургской, с допущением в состав ее гласных от всех сословий, университет, старообрядцы Рогожского кладбища и беспоповцы Преображенского богаделенного дома, наконец, водворенные в Москве временно-обязанные крестьяне из разных губерний — все спешили наперерыв повергнуть к подножию престола выражение благоговейной любви к царю, преданности, доверия, готовности жертвовать всем для защиты отечества.

       Московские адреса отличались необычайной задушевностью, теплотой, подъемом духа. Дворяне писали: «Услышав голос вашего величества, обращенный к мятежным подданным, дворянство Московской губернии поспешило собраться необычным порядком. Оно хотело, государь, чтобы русское дворянство немедленно отозвалось из самого сердца России, из первопрестольной Москвы, зиждительницы русского государства. Государь, мы все перед вами как один человек. Все заботы смолкают и падают пред всесильным призывом отечества. Враги, возмутившие Западный край ваших владений, ищут не блага Польши, а пагубы России, призываемой вами к новой исторической жизни. Государь, ваше право на Царство Польское есть крепкое право: оно куплено русской кровью, много раз пролитой в обороне от польского властолюбия и польской измены. Суд Божий решил нашу тяжбу и Польское царство соединено неразрывно с вашей державой. Вы произнесли, августейший монарх, слово милости и прощения, чтобы исторгнуть оружие у возмутившихся ваших подданных; да будет же это слово услышано с благодарностью и покорностью! Вы пребываете тверды в благих начинаниях ваших. Вы сохраняете все льготы, дарованные вами Царству Польскому. Вы не делаете различия между поляками и русскими и открываете для них одну и ту же будущность благосостояния и успехов, которая должна теснее сблизить и сроднить их между собой. Ваше милосердие, государь, есть твердыня и сила. Так понимает его ваше верное дворянство; так понимает его весь народ ваш; так должны понимать его и недруги России. Мы молим Всевышнего, да отвратит Он от нашего отечества бедствия войны. Но война не страшит нас. Все устремится на зов отечества, все поднимется при малейшем покушении на всецелость вашей державы, при малейшем оскорблении нашей народной чести. Доверьтесь судьбам вашего народа, государь. Положитесь на испытанную преданность вашего дворянства. Как всегда, оно будет впереди, где грозит опасность. Во главе освобождаемой вами России вы могущественны, государь. Вы могущественнее ваших предшественников. Дерзайте, уповая на Бога, на вашу правду и на любовь к вам всей России».

       В том же духе пробудившегося государственного и народного самосознания составлены были и адреса думы и университета московских. Крестьяне выражали готовность поголовно идти в огонь и в воду за Русь и за царя-Освободителя, даровавшего им новую жизнь. Раскольники восклицали: «Мы храним свой обряд, но мы твои верные подданные. Мы всегда повиновались властям предержащим, но тебе, царь-Освободитель, мы преданы сердцем нашим. В новизнах твоего царствования нам старина наша слышится. На тебе, государь, почиет дух наших царей добродетельных. Не только телом, но и душою — мы русские люди. Россия нам матерь родная, мы всегда готовы пострадать и умереть за нее. Наши предки были русские люди, работали на русскую землю и за нее умирали. Посрамим ли мы память отцов и дедов наших и всех русских христиан, от которых кровь нашу прияли?..

       Престол твой и русская земля не чужое добро нам, а наше кровное. Мы не опоздаем явиться на защиту их и отдадим за них все достояние и жизнь нашу. Да не умалится держава твоя, да возвеличится, да не посрамятся в нас предки наши, да возрадуется о тебе старина наша русская!»

       Примеру Петербурга и Москвы последовали все прочие города и области обширного царства русского. Со всех концов России поступали всеподданнейшие адреса от всех сословий, обществ, учреждений, большая часть чрез нарочных депутатов, спешивших в столицу ко дню рождения императора.

       В этот день обнародовано законоположение, свидетельствующее о человеколюбии венценосца и об уважении его к человеческому достоинству: отмена телесных наказаний.

       Вопрос о том возбужден был генерал-адъютантом князем Н. А. Орловым, вскоре по объявлении манифеста 19-го февраля 1861 года подавшим государю записку, в которой он доказывал, что телесные наказания, отмененные в большей части европейских государств, противны христианству, нравственности и общественности. По высочайшему повелению записка Орлова рассматривалась в Комитете, учрежденном при II отделении Собственной его величества канцелярии для составления проекта нового воинского устава о наказаниях. Комитет согласился с основной мыслью Орлова о своевременности отмены телесных наказаний как не соответствующих ни духу времени, ни достоинству человека и лишь ожесточающих нравы, не достигая главной своей цели — устрашения преступников. По собрании отзывов разных ведомств, причем как военный министр Милютин, так и главный начальник морского ведомства великий князь Константин Николаевич высказались за отмену помянутых наказаний в войсках и во флоте, проект закона в этом смысле поступил на рассмотрение Государственного Совета, и 17-го апреля 1863 года издан указ Сенату о некоторых изменениях в существующей ныне системе наказаний, уголовных и исправительных.

       Актом этим отменялось телесное наказание, сопряженное дотоле с лишением всех прав состояния, ссылкой в каторжные работы или на поселение, потерей всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, отдачей в исправительные арестантские роты гражданского ведомства и вообще со всяким другим наказанием или взысканием: отменялось также наложение клейма и штемпельных знаков; наказание розгами за проступки заменялось заключением в тюрьме или кратковременным арестом; совершенно освобождались от телесных наказаний женщины, церковнослужители христианских исповеданий и дети их, духовные лица нехристианских исповеданий и дети их, учителя народных школ, лица, окончившие курс в уездных или земледельческих училищах, а также в средних и высших учебных заведениях, и лица крестьянского сословия, занимающие общественные должности по выборам. Одновременно высочайшим приказом по военному и морскому ведомствам, «в видах возвышения духа в нижних чинах», отменены шпицрутены в армии, «кошки» во флоте и вообще ослаблено употребление телесных наказаний.

       В тот же день государь принял в Белой зале Зимнего дворца депутатов, привезших из разных местностей империи всеподданнейшие адреса по польскому делу. Участвовали в приеме губернские и уездные предводители дворянства Московской губернии: московский городской голова и сословные старшины; ректор и один из деканов Московского университета; губернские предводители дворянства: новгородский, тверской, лифляндский, эстляндский и курляндский; депутации от городских обществ: тверского, ярославского, владимирского, рязанского — и от московских старообрядцев.

       Выйдя к ним вместе с императрицею, государь произнес следующую речь: «Благодарю вас, господа, за поздравление, а особенно за выражение ваших патриотических чувств, вызванных смутами как в Царстве Польском, так и в Западных губерниях и посягательством врагов наших на древнее русское достояние. Адреса ваши и те, которые я ежедневно получаю от всех сословий и из других губерний, составляют для меня истинное утешение посреди всех моих забот. Я горжусь единством этих чувств вместе с вами и за вас. Они составляют нашу силу и, пока они будут сохраняться, мы будем призывать Бога на помощь. Он нас не оставит, и единство царства всероссийского — непоколебимо. Враги наши надеялись найти нас разъединенными, но они ошиблись. При одной мысли об угрожающей нам опасности все сословия земли русской соединились вокруг престола и оказали царю своему то доверие, которое для него всего дороже. Я еще не теряю надежды, что до общей войны не дойдет; но если она нам суждена, то я уверен, что с Божией помощью мы сумеем отстоять пределы империи и нераздельно соединенных с ней областей. Еще раз благодарю вас всех за чувства вашей преданности, которым я верю; верьте же и мне, что моя жизнь имеет единственную цель: благо дорогого нашего отечества и постепенное развитие гражданской его жизни. Но на этом трудном поприще всякая торопливость не только не принесет нам пользы, но была бы вредна и даже преступна. Предоставьте мне дальнейшее их развитие, когда я почту его возможным и полезным. Взаимное наше доверие есть залог будущего благоденствия России. Да будет благословение Божие с нами. Еще раз благодарю вас всех от души».

       Их величества долго и милостиво разговаривали с депутатами, обходя их ряды. Приветливо обошелся государь и с раскольниками, сказав им: «Я рад вас видеть и благодарю за сочувствие общему делу. Мне хотели вас очернить, но я этому не поверил и уверен, что вы — такие же верноподданные, как и все прочие. Вы мои дети, а я — ваш отец и молю Бога за вас так же, как и за всех, которые так же как и вы, близки моему сердцу».

       По окончании приема в Белой зале государь принял хлеб-соль от депутаций поселенных в Петербурге и Москве временнообязанных крестьян, которые были выстроены на площади пред Зимним дворцом и представлены петербургским и московским генерал-губернаторами.

       Долго еще продолжали поступать бесчисленные всеподданнейшие письма со всех концов России, с окраин ближних и дальних. В числе их заслуживает особенного внимания адрес прибалтийских дворян, заявивших, что несмотря на различие языка и учреждений, «остзейские провинции знают только один долг, одно знамя», что жителей их соединяет единое чувство к престолу и монарху, общее им с коренными обитателями России, и что в случае войны они проявят непоколебимую верность и достойное предков самоотвержение. В том же смысле высказались в своих адресах представители Закавказского края, дворянство тифлисское и кутаисское, карабахские беки и дворяне, караногайцы и тифлисские молокане. «Адреса доставили мне истинное удовольствие, — телеграфировал государь наместнику кавказскому, — передай всем душевное мое спасибо за изъявление чувств преданности, которым я вполне верю».

       Общее одушевление, вызванное событиями в Польше, знаменует переворот в воззрениях русского общества на существеннейшие вопросы политики как внутренней, так и внешней. Пробудившееся в нем народное самосознание свело его с пути увлечений отвлеченными учениями, навеянными с Запада, и возвратило к правильной оценке и разумению исторических начал русской государственной и общественной жизни. Мощным выразителем этого направления, поборником единения всех русских людей с верховной властью в общем деле отстаивания державных прав России, ее чести и достоинства явился в новонарожденной бесцензурной русской повременной печати издатель «Московских Ведомостей» М. Н. Катков. Пламенная речь этого даровитого и убежденного писателя поколебала и скоро совсем вытеснила влияние либеральных органов и заграничных выходцев, которым известная часть русского общества подчинялась дотоле, и в значительной степени содействовала установлению того единодушного взгляда русских людей на польскую справу, что послужил правительству твердой и надежной опорой в мерах, предпринятых им для подавления мятежа и водворения порядка в Царстве Польском и в западных областях империи. По этому поводу военный министр Д. А. Милютин писал брату своему Николаю: «Общество вообще несравненно лучше настроено теперь, чем прежде. Одни только завзятые нигилисты долгом считают проявлять свое беспристрастие и даже сочувствие к Польше; вся же масса благоразумных людей выказывает неоспоримый порыв патриотизма, опровергающий множество идей, распространенных за границей нашими революционными выходцами и нелепыми туристами».

       Не менее Привислинского края озабочивало императора Александра положение Белоруссии и Литвы. В подкрепление расположенных там войск отправлены сперва 2-я, а по отозвании ее обратно в Петербург и 1-я гвардейская пехотные дивизии; ввиду же того противодействия, которое встретили в этих местностях причастные к восстанию поляки-помещики от крестьян русского происхождения, 1-го марта объявлен указ Сенату, которым в губерниях Виленской, Ковенской, Гродненской, Минской и в четырех уездах губернии Витебской прекращены обязательные отношения крестьян к землевладельцам и приступлено к немедленному выкупу их угодий при содействии правительства. Вскоре мера эта была распространена и на все прочие уезды Витебской губернии, а также на губернии Могилевскую, Киевскую, Волынскую и Подольскую.

       Тем не менее мятеж разгорался в Северо-Западном крае: вооруженные шайки нападали на транспорты с оружием, терроризуя сельское население, верное долгу. Главный начальник края, генерал-адъютант Назимов, не мог совладать с движением, в особенности по той причине, что едва ли не вся администрация состояла из поляков. Не только сочувствовавших, но и потворствовавших восстанию. Он сам просил об увольнении, а на место его государь избрал бывшего министра государственных имуществ М. Н. Муравьева.

       В совещаниях с министрами и в личных докладах императору Муравьев изложил свой план действий, заключавшийся в том, чтобы, не ограничиваясь усмирением мятежа, восстановить в искони русском крае русскую народность и православие. Государь благодарил его за самоотвержение и прибавил, что вполне разделяет его образ мыслей и предложенную систему действий, от которой и сам не отступит.20 Тогда же помощником великого князя Константина Николаевича по званию главнокомандующего войсками в Царстве Польском назначен генерал-адъютант граф Берг.

       Оба эти назначения указывали на решимость императора Александра не отступать пред мерами строгости для водворения порядка в западной окраине. Но в противоположность этим мерам, вынужденным строптивостью поляков, государь явил высокое доказательство расположения и доверия своим финским подданным, объявив манифестом от 6-го июня о созыве в Гельсингфорсе в начале будущего сентября государственных чинов великого княжества Финляндского. В конце июля император сам отправился в Финляндию, посетил Гельсингфорс, а в Тавастгусте присутствовал на маневрах собранных там 10 финских стрелковых батальонов. Восторженно встретили его финляндцы, осыпая цветами путь его.

       По возвращении из Финляндии государь проводил до Нижнего Новгорода отправившуюся в Крым императрицу Марию Александровну. Августейшие путешественники в подробности осмотрели Нижегородскую ярмарку, купечество которой представило императору приветственный адрес. Принимая его, Александр Николаевич выразил благодарность купцам, присовокупив, что вполне верит им и надеется на непоколебимость их чувств. По последним известиям, сообщил монарх, положение политических дел клонится к мирному исходу. «Если же, несмотря на то, — заключил он, — дела приняли бы другой оборот, то мы постоим за себя твердо». В Нижнем же поднесли императору хлеб-соль волостные старшины временно-обязанных крестьян и удельные головы. Государь сказал им: «Благодарю вас за полную преданность и усердие, которое вы выразили в письмах ко мне. Старайтесь оправдывать это на деле. Неуклонно повинуйтесь поставленным над вами начальникам. Честно платите следующие по уставным грамотам оброки. Исполняйте точно все, что повелено вам данными мною положениями. Вздорным слухам не верьте, а верьте только тому, что, чрез поставленные над вами власти, от меня повелевается. Скажите об этом вашим односельцам».

       Ко времени возвращения государя в столицу — 11-го августа — успели выясниться благие последствия целого ряда энергических и целесообразных мер, принятых генералом Муравьевым для восстановления порядка в Северо-Западном крае. Вооруженное восстание подавлено с неумолимою строгостью; мятежнические шайки истреблены или рассеяны; участники их и тайные или явные пособники обнаружены и подвергнуты заслуженной каре; край очищен от неблагонадежных лиц высылкой их в отдаленные местности империи; обузданы римско-католическое духовенство и дворяне польского происхождения; поднято значение и достоинство православия и русской народности; восстановлено обаяние власти. В признание этих заслуг император Александр в день своих именин пожаловал Муравьеву орден св. Андрея при милостивом рескрипте, в котором выразил, между прочим, надежду, «что приближается то время, когда, не обращаясь к прискорбным мерам строгости, можно будет приступить к окончательному укреплению в крае общественного спокойствия и восстановлению в полной силе общих начал гражданского управления». Той же награды удостоен киевский, волынский и подольский генерал-губернатор генерал-адъютант Анненков за успешные меры к предупреждению мятежа в Юго-Западном крае.

       Между тем в Царстве Польском восстание продолжало развиваться, невзирая на постоянные поражения, наносимые мятежническим шайкам русскими войсками. Причиной тому было, с одной стороны, нежелание великого князя-наместника принимать беспощадные меры строгости, к коим прибегал в Литве генерал Муравьев, с другой — большее или меньшее соучастие в мятеже польских властей как высших, так и низших, в руках которых сосредоточивалось управление Привислинским краем. Кровь лилась не в одних схватках русских летучих отрядов с повстанцами, но и вследствие многочисленных убийств, совершенных по распоряжению подпольного жонда агентами его, так называемыми жандармами-вешателями и кинжальщиками, над мирными обывателями, не сочувствовавшими мятежу. Состав тайного комитета, руководившего восстанием, оставался необнаруженным, хотя от имени его едва ли не ежедневно издавались разные воззвания и распоряжения, делались поборы, устраивались манифестации. К тому же, между правительством наместника и высшим духовенством и дворянством обозначился окончательный разлад, приведший к удалению из Варшавы архиепископа Фелинского и водворению его на жительство в Ярославль. Ввиду всех этих обстоятельств попытку примирения с Польшей на началах программы Велепольского нельзя было не признать окончательно неудавшейся.

       Это сознавал и сам маркиз, в середине июня обратившийся к наместнику с просьбой уволить его, по расстроенному здоровью, в заграничный отпуск на два месяца для пользования морскими купаньями. «Когда здоровье мое позволит мне обратиться к серьезным занятиям, — писал он великому князю, — я буду готов снова приняться за мой труд, если его величество признает его полезным для своей службы». Велепольский получил испрошенный отпуск и 4-го июля оставил Варшаву, а в конце августа уволен от всех занимаемых должностей. Тогда же выехал за границу и великий князь Константин Николаевич, сдав должность наместника и главное начальство над войсками временному заместителю, помощнику своему графу Бергу.

       31-го августа государь в сопровождении министра императорского двора графа Адлерберга и вице-канцлера князя Горчакова отплыл из Кронштадта и, чрез Транзунд и Выборг, 2-го августа прибыл в Гельсингфорс. В первый день по приезде он посетил финляндский Сенат и Александровский университет, к профессорам которого обратился со следующими словами: «С удовольствием вижу себя между вами, господа, в месте, напоминающем мне то время, когда я был канцлером университета. Я рассчитываю на ваше усердие к образованию юношества. Надеюсь, что вы образуете молодых людей трудолюбивых, верных и преданных отечеству, которые, служа своему краю, будут помнить, что они принадлежат к великой семье русских императоров».

       6-го сентября торжественно открыт государем финляндский сейм. «Представители великого княжества Финляндского, — так начал он тронную речь свою, — видя вас собранными вокруг меня, я счастлив, что мог осуществить ваши желания и надежды». Император упомянул о подготовительных трудах учрежденной им в 1861 году особой комиссии, перечислил представленные сейму финансовые законы и выразил решимость не приступать без согласия государственных чинов к новым займам. Об основных законах страны он отозвался, что некоторые из них не отвечают потребностям времени, другие — страдают неясностью и неопределенностью. Проект закона, видоизменяющий их, будет представлен сейму, который созовется через три года. «Соблюдая монархическое конституционное начало, — продолжал император, — присущее нравам финского народа и запечатленное во всех его законах и учреждениях, я хочу внести в этот проект еще более обширное право, чем то, что принадлежит ныне государственным чинам, относительно установления налогов, а также права вчинания, коим они пользовались прежде, предоставляя, впрочем, себе почин во всех вопросах, касающихся изменения основных законов. Вам известны мои чувства и желания счастья и благоденствия народов, вверенных моему попечению. Ни одно из моих действий не нарушило согласия, которое должно существовать между государем и народом. Я хочу, чтобы согласие это продолжало служить, как и прежде, залогом добрых отношений, соединяющих меня с мужественным и честным финским народом. Оно будет, несомненно, способствовать благосостоянию страны, близкой моему сердцу, и доставит мне случай созывать вас в определенные сроки. От вас, представители великого княжества, зависит доказать достоинством, умеренностью и спокойствием ваших рассуждений, что в руках народа мудрого, расположенного трудиться сообща с государем в практическом духе над развитием своего благоденствия, либеральные учреждения не только не составляют опасности, но являются гарантией порядка и преуспеяния».

       Из Финляндии, проведя в Царском Селе всего несколько дней, посвященных приему избранного в короли эллинов датского принца Георга, император поехал в Ливадию, где ожидала его императрица. Там состоялось окончательное увольнение великого князя Константина Николаевича от звания наместника в Царстве Польском и главнокомандующего войсками, в нем расположенными, и назначение на обе эти должности генерал-адъютанта графа Берга.

       «Призвав ваше императорское высочество, — писал по этому поводу государь к августейшему брату, — в прошедшем году к управлению Царством Польским в качестве моего наместника, я желал выразить мою твердую волю дать постепенное развитие новым учреждениям, мною царству дарованным. Самое назначение любезного мне брата было ручательством моего искреннего желания следовать путем умиротворения к восстановлению нарушенного порядка в Польше и водворению в ней прочного управления на основаниях, согласных с нуждами и пользой края. Вполне постигнув мои благосклонные к народу польскому намерения, душевно им сочувствуя и воодушевленный высокой мыслью примирения, ваше императорское высочество с достойным самоотвержением пожертвовали всем положением вашим в империи, чтобы на новом поприще, неограниченным моим доверием вам указанном, усугубить ваше рвение на пользу службы и отечества. Я имел право ожидать от подданных моих Царства Польского, что как намерения мои, так и готовность ваша к приведению в исполнение моих предначертаний будут постигнуты, что, минутно увлеченные насилием против правительства, они поймут значение прибытия вашего в царство и, видя в нем залог попечений моих о благе Польши и доказательство моего расположения простить заблуждение, они возвратятся на путь долга и к чувствам преданности своему монарху. К крайнему моему прискорбию, надежды мои не осуществились. Встреченные на первом шагу вероломством и покушением на драгоценную для меня жизнь вашу, ваше императорское высочество кровью запечатлели преданность ко мне и России. Невзирая на все усилия ваши, учреждения, дарованные мною Царству Польскому, доселе не действуют согласно их назначению, встречая постоянные препятствия не в доброй воле и стараниях правительства, а в самой стране, находящейся под гнетом крамолы и пагубным влиянием иноземных возмутителей. С прибытием вашим в Польшу должна была, внушением необходимого уважения и доверия к закону, ознаменоваться новая эпоха для ее внутреннего развития и благоденствия. Неусыпно и не щадя своего здоровья, ваше императорское высочество твердой волей старались осуществить мои благие для Царства Польского намерения. Соглашая постоянно ваши действия с целью вашего назначения, имея постоянно в виду пользу службы России и вверенного управлению вашему края, пренебрегая ежеминутно личной опасностью, вы не поколебались в неусыпных усилиях ваших и тогда, когда открытый мятеж противопоставил величайшие затруднения действию закона. Но продолжающееся возмущение, тайные преступные замыслы и возраставшая со всех сторон измена убедили ваше императорское высочество в несоответственности с нынешним состоянием края той мысли благосклонного и кроткого умиротворения, побудившей меня возложить на вас исполнение щедрых льгот, мною Царству Польскому дарованных. Народ польский не хотел понять и оценить мысль назначения вашего императорского высочества моим наместником и вероломным восстанием и преступными заговорами оказался недостойным данного ему, в лице любезного мне брата, залога благосклонных намерений моих. Сознавая справедливость вашего воззрения на невозможность, при настоящих обстоятельствах, следовать для усмирения края тем путем, который вызвал в прошедшем году назначение ваше, я соизволяю на испрашиваемое вами увольнение от обязанностей наместника моего и главнокомандующего войсками в Царстве Польском. Когда же, с помощью Божией, восстание в Польше будет подавлено, когда, вняв, наконец, гласу закона и долга, подданные мои в царстве отвергнут насилие отъявленных поборников измены и обратятся к моему милосердию, когда водворенный порядок дозволит приступить вновь к начатому вами делу, когда обстоятельства дозволят введение тех учреждений, которые мною были дарованы царству и приведение в действие коих есть одно из моих живейших и искреннейших желаний, — тогда я буду надеяться, что вам снова можно будет принять участие в исполнении моих предначертаний и посвятить себя на пользу службе с тою же ревностью и самоотвержением, коих постоянные и несомненные доказательства столь же были отрадны моему сердцу, сколь неограничены мои к вам доверие и братские дружба и любовь. Молю Бога, дабы испрашиваемый вами отдых, необходимый вашему императорскому высочеству после постоянных и тяжких трудов, понесенных вами среди величайших затруднений и испытаний, глубоко поражавших ваше сердце, столь горячо любящее дорогое отечество, сколь возможно скоро восстановил ваши силы. Да поможет нам Бог. В Его беспредельное милосердие уповаю твердо и непоколебимо. — Искренно вас любящий и благодарный брат Александр».

       Граф Берг деятельно принялся за усмирение мятежа и восстановление порядка в крае, прибегая против мятежников к строгим и решительным мерам, уже изведанным на опыте генералом Муравьевым в Литве. Со своей стороны, подпольный жонд напряг все силы, чтобы поддержать потухавшее пламя восстания. Исполнители его велений — жандармы-вешатели и кинжальщики — совершали убийство за убийством. Организованы были покушения на жизнь нового наместника. К счастью, попытки не удались. Преследование мятежнических шаек продолжалось с усиленною энергией и возраставшим успехом. Одновременно строгими распоряжениями графа Берга восстановлен внешний порядок в Варшаве и в губерниях. Под страхом денежных штрафов женщины сняли траур и облеклись в цветные наряды. На город Варшаву и на землевладельцев всего края наложена чрезвычайная контрибуция. Следственные комиссии усердно трудились над раскрытием тайной организации мятежа. Действия их объединились учреждением центрального военно-полицейского управления под главным начальством генерала Трепова, возведенного в звание генерал-полицмейстера в Царстве Польском. При обнаружении революционной организации виновные подвергались законной каре. 29-го марта 1864 года открыт пресловутый «Народный жонд» и задержаны его деятельнейшие члены. Те из них, что избегли ареста, скрылись за границу, и с этого времени подпольный комитет уже более не восстановлялся.

       К 1-му мая того же года край очищен от последних вооруженных шаек и войскам, усмирявшим мятеж, объявлено окончание кампании.21

 

 

 

Князь Александр Иванович Барятинский.
С литографии Мюнстера.

Граф Сергей Степанович Ланской.
С литографии Смирнова.

 

 

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Дипломатический поход на Россию

1863

 

В В самом начале польского восстания главные европейские дворы относились к нему довольно равнодушно. Одна только Пруссия при первом известии о появлении вооруженных шаек повстанцев поспешила предложить России содействие к подавлению мятежа.

       Две причины побудили к тому прусского министра-президента Бисмарка. Про одну из них он сам так отозвался много лет спустя пред германским рейхстагом: «Я мог наблюдать в Петербурге за русским делом в Польше изблизи, вследствие доверия, коим дарил меня покойный император Александр. Я пришел к убеждению, что в русском кабинете действуют два начала: одно — я мог бы назвать его антинемецким, — желавшее приобрести благоволение поляков и французов, главными представителями которого служили: вице-канцлер князь Горчаков, а в Варшаве — маркиз Велепольский; другое — носителями которого были преимущественно сам император и прочие его слуги, основанное на потребности твердо придерживаться во всем дружественных отношений с Пруссией. Можно сказать, что в среде русского кабинета вели борьбу за преобладание дружественно расположенная к Пруссии антипольская политика с политикой польской, дружественно расположенной к Франции».

       Другим поводом к предложению России услуги послужило убеждение Бисмарка, тогда же гласно высказанное им в прусской палате депутатов, что быстрое подавление мятежа требуется интересами Пруссии. «Во всем этом деле, — говорил он, — речь идет вовсе не о русской политике и не о наших отношениях к России, а единственно об отношениях Пруссии к польскому восстанию и о защите прусских подданных от вреда, который может произойти для них от этого восстания. Что Россия ведет непрусскую политику, знаю я, знает всякий. Она к тому и не призвана. Напротив, долг ее — вести русскую политику. Но будет ли независимая Польша, в случае если бы ей удалось утвердиться в Варшаве на месте России, вести прусскую политику? Будет ли она страстной союзницей Пруссии против иностранных держав? Озаботится ли о том, чтобы Познань и Данциг остались в прусских руках? Все это я предоставляю вам взвешивать и соображать самим». Не без влияния на решение Бисмарка осталась и мелькнувшая в голове его мысль, о которой он тогда же намекнул вице-президенту прусской палаты депутатов Берендту: «Польский вопрос может быть разрешен только двумя способами: или надо быстро подавить восстание в согласии с Россией и предупредить западные державы совершившимся фактом, или же дать положению развиться и ухудшиться, ждать, покуда русские будут выгнаны из царства или вынуждены просить помощи, и тогда смело действовать и занять царство за счет Пруссии. Через три года все там было бы германизировано». — «Но ведь то, что вы мне говорите, не более, как бальный разговор», — воскликнул озадаченный собеседник. «Нисколько, — отвечал министр, — я говорю серьезно о серьезном деле. Русским Польша в тягость, сам император Александр признавался мне в этом в Петербурге». В Берлине, очевидно, помнили, что с 1795 по 1807 год Варшава была прусским городом, а Царство Польское — прусской областью, носившей даже название Южной Пруссии.

       Прусское правительство приняло ряд энергических мер, направленных против польских мятежников. Вдоль нашей границы сосредоточены четыре полка, усиленные надлежащими резервами, с приказанием не допускать в прусские пределы вооруженных шаек повстанцев. В воззвании, обращенном властями к познанскому населению, выражалась надежда, что польские подданные короля воздержатся от участия в мятеже, а в случае ослушания их предупреждали, что виновных постигнет кара, положенная за государственную измену. Наконец, генерал-адъютант Вильгельма I Альвенслебен и флигель-адъютант Раух были посланы в Варшаву и оттуда в Петербург для собрания сведений о ходе восстания и для соглашения с русским правительством об общих мерах к его усмирению.

       В Варшаве великий князь-наместник и ближайшие его советники были крайне удивлены предупредительностью соседнего двора, особенно когда прусские посланцы предложили приступить к заключению конвенции с целью действовать сообща против мятежников. По этому поводу управляющий дипломатической канцелярией великого князя Тенгоборский писал русскому посланнику в Берлине: «Признавая вежливость (courtoisie) поручения, возложенного на этих господ, мы не можем отдать себе ясного отчета в причинах, его вызвавших. Для нас не существует смертельной опасности (periculum in mora) и мы не доведены еще до того, чтобы нуждаться в содействии иностранных войск... Прусское правительство рисует чёрта гораздо страшнее, чем он есть в действительности». Но в Петербурге на дело взирали иначе, и в конце января генерал Альвенслебен подписал с князем Горчаковым конвенцию, которою Россия и Пруссия условились, что в случае требования военного начальства одной из держав, войска другой державы могут переступить границу, а если окажется нужным, то и преследовать инсургентов на территории соседнего государства.22

       Оглашение Бисмарком заключенной с Россией конвенции, хотя и без обнародования ее текста, возбудило тревогу и беспокойство прочих великих держав. Наполеон III, видевший угрозу для себя в сближении русского двора с прусским, предложил Англии и Австрии сообща протестовать в Берлине против международного акта, которым частный польский вопрос обращен в общеевропейский, подлежащий обсуждению всех держав. Но из Лондона ему заметили, что несправедливо предъявлять упрек к Пруссии, оставляя в стороне «главного виновника» (le grand coupable), то есть Россию; такой же уклончивый ответ получен был в Париже и из Вены.

       Одновременно сент-джемский кабинет предписал своему представителю в Петербурге, во имя венских договоров 1815 года, коими Царство Польское присоединено к Российской империи и участницею которых была Великобритания, пригласить русский двор даровать амнистию полякам и возвратить Польше гражданские и политические права, дарованные ей императором Александром I, во исполнение обязательств, якобы принятых им на Венском конгрессе пред Европою. Французскому правительству английский министр иностранных дел предложил поддержать это представление, но получил в ответ, что Франция уже сделала, что могла, в Петербурге отдельно (separement) и не находит возможным приступить к коллективному давлению на русский двор.

       26-го февраля английский посол лорд Непир вручил русскому вице-канцлеру депешу, заключавшую требования его двора. Прочитав ее, князь Горчаков объявил, что, действуя в духе примирительном, он не даст письменного ответа на замечания великобританского правительства, но ограничится возражением на словах. Не оспаривая мнения английского министра о печальном положении дел в Польше, вице-канцлер заявил, что оно разделяется императором Александром и его правительством; что государь глубоко скорбит о кровопролитии, но что ответственность за это падает не на нас. Рекрутский набор был лишь предлогом, а не причиною восстания, подготовленного издавна эмиграцией в иностранных столицах, не исключая и Лондона. То было демократическое и антисоциальное движение, стремящееся к совершенно иным целям, чем те, на которые указывают практические государственные люди Англии. Цели эти: отделение Польши от России и полная ее национальная независимость в пределах 1772 года. В мятеже участвуют лишь городское население, сельское духовенство, мелкая шляхта. Крупные землевладельцы из дворян ищут убежища под защитой пушек варшавской цитадели; крестьяне все на стороне правительства. Переходя к касающимся Польши постановлениям венских договоров, вице-канцлер заметил, что введение упомянутых в них национальных учреждений предоставлено усмотрению русского правительства. Император Александр даровал Царству Польскому, по собственному почину, представительную конституцию, которая не была даже сообщена иностранным державам, а потому император Николай имел полное право отменить ее, когда она оказалась не отвечающей потребностям ни Польши, ни России. Александр II применил в Царстве Польском те же правительственные начала, что проводятся им в России. Дарованные им царству учреждения предоставят полякам полную административную автономию и выборное представительство. Конечно, они не тождественны конституции Александра I-го, ни таким же учреждениям в Англии, но сообразительны с положением Польши и отношениями ее к России. Практические государственные люди Великобритании не станут утверждать, что спасительны и полезны повсюду лишь те учреждения, что привились в Англии. Провозгласив начало невмешательства правилом своей внешней политики, они не отступят от него и не станут вмешиваться во внутренние дела дружественной державы. Что касается права Англии, проистекающего из венских договоров, то вопрос этот исчерпан перепиской, происходившей между обоими правительствами по усмирении польского мятежа 1830—1831 годов. Относительно же советуемой сент-джемским двором амнистии, князь Горчаков, во внимание к дружественному характеру английских замечаний, поведал послу, что государь расположен даровать ее, как только прекратится вооруженное сопротивление мятежников. Не желая выходить из примирительного тона, вице-канцлер не коснулся довода, на который мог бы опереться: права завоевания, и заключил, что он даже мог бы отказаться от всяких объяснений по поводу сообщения посла. Но ввиду заявления лондонского двора, что замечания его внушены дружественным расположением к России, он принял это заявление к сведению и отвечал на замечания в том же дружественном смысле.

       Между тем император французов изложил взгляд свой на события в Польше в доверительном письме на имя государя, в котором, не касаясь венских договоров, ни истекающего из них права вмешательства для Франции, убеждал императора Александра по собственному почину даровать польским своим подданным такие учреждения, которые, удовлетворив их, предупредили бы замышленные Англией коллективные представления. В ответе своем государь вежливо, но твердо отказался от каких бы то ни было обещаний или обязательств перед Францией. «Передайте императору, вашему государю, — сказал Наполеон III послу барону Будбергу, — что если, не дай Бог, я вынужден буду перейти в противный ему лагерь, то почту себя крайне опечаленным и несчастным».

       Слова эти означали существенный поворот в политике Франции в польском вопросе. Ежечасно возраставшая холодность к нему русского двора разочаровала Наполеона III в мечте сближения и союза с Россией. Под давлением общественного мнения, с силою высказавшегося в палатах и в печати в пользу поляков, император французов решился круто переменить фронт и в тесном согласии с Англией и Австрией выступить заступником за Польшу, восстановителем ее прав. Завязавшиеся между Парижем, Лондоном и Веною оживленные дипломатические переговоры не замедлили, однако, выяснить разномыслие трех держав относительно исходной точки представлений, которые они намеревались сообща предъявить России по польским делам. Англия настаивала на признании за таковую венских договоров 1815 года, на которые не хотела опираться Австрия, участница трех разделов Польши, а и того менее бонапартовская Франция, ненавидевшая эти договоры, которые узаконяли низвержение Наполеона I и провозглашали его династию лишенной всех прав на наследование французским престолом. Не без труда пришли три державы к соглашению, сохранив, впрочем, каждая свой взгляд на мотивы обращения к России и условясь лишь в том, чтобы сообщения эти были переданы русскому двору в один и тот же день.

       5-го апреля представители в Петербурге Англии, Франции и Австрии вручили князю Горчакову списки с депеш, полученных ими от подлежащих министров иностранных дел.

       Английская депеша основывала право вмешательства в польские дела на 1-й статье заключительного акта Венского конгресса, которой Царство Польское присоединено к Российской империи на условиях, перечисленных в той же статье и которые, по мнению правительства ее британского величества, не были исполнены Россией. Граф Руссель находил, что даже после восстания 1830—1831 годов русское правительство не имело права обращаться с Польшей как с завоеванной страной, не нарушая обязательств, занесенных в договор, потому что самой Польшей оно владеет в силу трактата, заключенного с восемью европейскими державами, в том числе и с Англией. Но, независимо от помянутых обязательств, на России, как члене европейской семьи, лежит и другая обязанность: не увековечивать в Польше положения, служащего источником опасности не только для России, но и для мира Европы. Польская смута возбуждает общественное мнение в прочих государствах, вызывает тревогу в правительствах и грозит серьезными усложнениями, а потому правительство королевы «ревностно надеется» (fervently hopes), что русское правительство уладит это дело так, чтобы мир на прочном основании был возвращен польскому народу.

       Депеша тюильрийского двора не упоминала о венском трактате и заступничество свое за поляков обусловливала исключительно той тревогой, которую волнения в Польше вызывают в соседних странах, и воздействием их на спокойствие Европы. Они должны быть прекращены в общем интересе европейских держав. Французское правительство надеется, что русский двор, одушевленный либеральными намерениями, столь часто доказанными им на деле в царствование императора Александра II, признает, в мудрости своей, необходимость «поставить Польшу в условия прочного мира».

       Наконец, в депеше австрийского министра иностранных дел указывалось на возбуждение умов в Галиции как на последствие продолжительного вооруженного восстания в соседней Польше, и выражалась надежда, что с.-петербургский кабинет, сознав опасность этих столь часто повторяющихся потрясений, «не замедлит положить им конец умиротворением края».

       Князь Горчаков не уклонился на этот раз от письменного ответа на представления трех держав.

       В депеше к императорскому послу в Лондоне он вступил в пространное рассуждение об обязательствах, наложенных на Россию по отношению к Царству Польскому статьями венского договора 1815 года, и доказал, что постановления их не нарушены русским правительством, повторив все доводы первого своего словесного возражения великобританскому послу. Переходя к заключению депеши графа Русселя, вице-канцлер снова заявил, что живейшее желание государя — прийти к практическому разрешению польского вопроса. Но таким отнюдь нельзя считать введение в Польше конституции, подобной той, что действует в Англии. Прежде чем достигнуть политической зрелости этой страны, прочим государствам приходится перейти несколько ступеней развития, и обязанность монарха — соразмерить даруемые им учреждения с истинными потребностями своих подданных. Император Александр с самого своего воцарения вступил на путь преобразований и в короткое время совершил общественный переворот, для которого в других странах Европы потребовалось много времени и усилий. Система постепенного развития приложена им ко всем отраслям управления и существующим учреждениям. Государь не уклонится с этого пути, шествуя которым приобрел любовь и преданность своих подданных и право на сочувствие Европы. Те же намерения одушевляют его и относительно поляков. В Европе не поняли и не оценили по достоинству дарованных Царству Польскому учреждений, заключающих в себе задатки, развить которые зависит от времени и опыта. Они приведут к полной административной автономии Польши на основе областных и муниципальных учреждений, которые были исходной точкой величия и благосостояния самой Англии. Но в деле этом император встретился с препятствиями, возбужденными «партией беспорядка». Она помешала введению новых учреждений. Несмотря на это, в манифесте об амнистии государь заявил, что не возьмет обратно дарованных царству прав и преимуществ и предоставляет себе дать им дальнейшее развитие.

       «Итак, — рассуждал русский министр, — его величество может сослаться на прошлое, в прямодушии своей совести; что же касается будущего, то оно, естественно, зависит от доверия, с коим отнесутся к его намерениям. Не покидая этой почвы, наш августейший государь уверен, что поступает как лучший друг Польши и один только стремится к ее благу практическим путем». Вице-канцлер не оставил без возражения напоминания графа Русселя об обязанностях России относительно прочих европейских государств. Обязанности эти она никогда не теряла из виду, но ей не всегда отвечали взаимностью. В доказательство князь Горчаков ссылался на то, что заговор, приведший к мятежу в Польше, составился вне ее. С одной стороны, возбуждение извне влияло на восстание, с другой — восстание влияло на возбуждение общественного мнения в Европе. Русский император искренно желает восстановления спокойствия и мира в Царстве Польском. Он допускает, что державы, подписавшие акт Венского конгресса, остаются небезучастными к событиям, происходящим в этой стране и дружественные объяснения с ними могут повести к результату, отвечающему общим интересам. Он принимает к сведению доверие, выраженное ему великобританским правительством, которое полагается на него в деле умиротворения Царства Польского. Но на нем лежит долг обратить внимание лондонского двора на пагубное действие возбуждений Европы на поляков. Возбуждения эти исходят от партии всесветной революции, всюду стремящейся к ниспровержению порядка и ныне идущей к той же цели не в одной только Польше, но и в целой Европе. Если европейские державы действительно желают восстановления спокойствия в Польше, то достижению этой цели они должны содействовать принятием мер против нравственного и материального брожения, распространенного в Европе, чтобы иссякнул этот постоянный источник смут. Россия надеется, что, скрепив в этом духе узы, связующие их с ней, они деятельно послужат делу мира и общей пользы.

       В ответ тюильрийскому двору вице-канцлер ограничился повторением заключения своей депеши к русскому послу в Лондоне и приглашал императора Наполеона оказать нам нравственное содействие в исполнении задачи, возлагаемой на русского государя попечением о благе его польских подданных и сознанием долга перед Россией и великими державами. В том же смысле последовал и ответ венскому двору, с прибавлением, что от Австрии зависит помочь России умиротворить Царство Польское принятием строгих мер против мятежников в пограничных с нею областях.

       Между тем кабинеты лондонский и парижский, не довольствуясь собственными представлениями в пользу мятежных поляков, обратились ко всем европейским державам с приглашением принять участие в давлении на Россию с целью вызвать ее на уступки. «Дипломатическое вмешательство всех кабинетов, — писал по этому поводу французский министр иностранных дел, — оправдывается само собой в деле общеевропейского интереса, и они не могут сомневаться в спасительном во всех отношениях влиянии единодушной манифестации Европы». Далеко не все державы откликнулись на этот призыв. Бельгия и Швейцария уклонились от участия в манифестации, ссылаясь на свою нейтральность. Глава берлинского кабинета прямо заявил английскому посланнику, что согласие на предложение его двора поставило бы его в противоречие с самим собой. Нельзя же ему, в самом деле, после того как он в продолжение двух лет настаивал пред русским двором на необходимости не отступать пред строгими мерами для подавления мятежа, вдруг обратиться к нему же с советом даровать полякам автономию. Следуя примеру Пруссии, воздержались от всякого вмешательства и второстепенные германские дворы. Зато с более или менее настойчивым ходатайством за Польшу выступили в Петербурге: Испания, Швеция, Италия, Нидерланды, Дания, Португалия и даже — Турция. Князю Горчакову немного труда стоило отклонить все эти представления. Ответ его всем державам звучал одинаково: сперва нужно усмирить мятеж, после чего наступит пора и для проявления милосердия.

       Папа Пий IX, с самого начала восстания в Польше проявивший сочувствие к полякам и оказавший им всевозможные поощрения, обратился с личным письмом к государю, в котором жаловался на положение римско-католической церкви в крае, на терпимые ей притеснения, и требовал для себя права непосредственно сноситься, вне всякого правительственного контроля, с местными епископами, а для духовенства — восстановления его влияния на народное образование (Che il clero recuperi la sua influenza nel insegnamento e direzione del popolo). Император Александр отвечал римскому первосвященнику письмом, в котором упрекам его противопоставил обвинение духовных лиц в соучастии в мятеже, в вызванных им беспорядках и даже в совершенных преступлениях. «Этот союз, — писал государь, — пастырей церкви с виновниками беспорядков, угрожающих обществу, — одно из возмутительнейших явлений нашего времени. Ваше святейшество должны не менее меня желать его прекращения», — и заключил письмо такими словами: «Я уверен, что прямое соглашение моего правительства с правительством вашего святейшества, на основании заключенного между нами конкордата, вызовет желаемый мной свет, при котором рассеются недоразумения, порожденные ошибочными или злонамеренными донесениями, и преуспеет дело политического порядка и религиозных интересов, нераздельных в такое время, когда и тому, и другим приходится обороняться от нападений революции. Все действия моего царствования и заботливость моя о духовных нуждах моих подданных всех исповеданий служат залогом чувств, одушевляющих меня в этом отношении».

       В числе прочих держав приглашение присоединиться к дипломатическому походу на Россию получило и правительство Соединенных Штатов Северной Америки. Но помня отказ русского двора принять участие в подобной же демонстрации против единства заатлантической республики во время последней междоусобной войны, вашингтонский кабинет решительно отклонил англо-французское предложение, ссылаясь на непреложное правило правительства Соединенных Штатов: ни под каким видом не вмешиваться в политические пререкания государств Старого Света. Депеша о том статс-секретаря Сьюарда к северо-американскому посланнику в Париже была сообщена русскому двору, и наш вице-канцлер именем государя выразил правительству президента Джонсона, как высоко ценит его величество проявленную им твердость в соблюдении начала невмешательства, а равно и добросовестность (loyaute), с которой оно отказалось нарушить во вред другому государству правило, нарушения коего само не потерпело бы по отношению к своей стране. «Федеральное правительство, — заявил по этому поводу князь Горчаков, — дало тем пример прямодушия и честности, от которого может только возрасти уважение, питаемое нашим августейшим государем к американскому народу».

       Между тем дворы лондонский, парижский и венский, получив русский ответ на свои представления, совещались об общей программе дальнейшего вмешательства в пользу поляков. «Настала минута, — наставлял французский министр иностранных дел посла в Лондоне, — точно определить предложения, о которых предстоит условиться трем дворам». Тюильрийский кабинет желал, чтобы новое обращение их к русскому двору произошло в форме тождественных нот и чтобы в нем было выражено требование о передаче польского вопроса на обсуждение всех европейских держав, но вынужден был уступить настояниям Англии, допускавшей лишь одновременное предъявление трех сообщений, а также передачу дела на суд лишь восьми держав, подписавших заключительный акт Венского конгресса.

       Прочтение и вручение трех депеш послами союзных дворов князю Горчакову состоялось в один и тот же день в середине июня. Вице-канцлер выслушал их в молчании, сказав лишь, что содержание депеш доведет до сведения государя и испросит высочайшие повеления.

       Депеши различествовали между собою по форме, но все приходили к общему заключению. Они предлагали русскому двору принять за основание переговоров по польскому вопросу следующие шесть пунктов: 1) полная и всеобщая амнистия; 2) народное представительство, с правами, подобными тем, что утверждены хартией 15-ге ноября 1815 года; 3) назначение поляков на общественные должности, с тем чтобы образовалась администрация непосредственная, национальная и внушающая доверие стране; 4) полная и совершенная свобода совести и отмена стеснений, наложенных на католическое вероисповедание; 5) исключительное употребление польского языка, как официального в администрации, в суде и в народном образовании и 6) установление правильной и законной системы рекрутского набора. Все шесть статей были изложены в трех депешах одинаково, но в них же проявились и существенные оттенки. Англия и Франция настаивали на созыве конференции из восьми держав, то есть с привлечением в нее, кроме тех дворов и России, Пруссии, Швеции, Италии и Португалии как держав-участниц Венского конгресса; Австрия объявляла только, что не встретит препятствий к созыву такой конференции, если Россия признает ее своевременность (орportunite). Далее Англия прямо требовала перемирия с повстанцами; Франция довольствовалась временным замирением (pacification provisoire), основанным на соблюдении военного status quo, а Австрия ограничивалась пожеланием: «чтобы мудрости русского правительства удалось прекратить сожаления достойное кровопролитие».23

       Точно определенные требования трех держав вызвали русский двор на столь же точный и определенный ответ. Принятие их предложений равносильно было бы признанию за ними права вмешательства в наши внутренние дела; отвержение могло повести к дипломатическому разрыву и даже к войне, как предупреждали о том русские дипломаты в своих донесениях. Взвесив обе случайности, император Александр не поколебался подчинить все прочие соображения сознанию державного достоинства России. Прежде чем надписать «Быть по сему» на представленных вице-канцлером проектах ответов на имя наших представителей в Лондоне, Париже и Вене, государь перекрестился и, передавая их князю Горчакову, твердо и решительно произнес: «Vogue la galere».

       Русские депеши, как и те, на которые они отвечали, различествовали по размерам и содержанию, но общее заключение их было одно и то же: Россия категорически отвергала притязание трех держав выступить посредниками между нею и мятежными поляками, подданными русского царя.

       Ответ великобританскому правительству вице-канцлер начал выяснением взаимного положения России и Англии в польском вопросе. «В принципе, — писал он, — императорский кабинет признает право каждой из держав, подписавших трактат, толковать его смысл со своей точки зрения, насколько толкование это держится в пределах смысла, допускаемого подлинными словами трактата. В силу этого принципа императорский кабинет не отрицает этого права ни у одной из восьми держав, участвовавших в составлении главного акта Венского конгресса 1815 года. Опыт доказал, однако же, что пользование этим правом не приводит к практическому результату. Попытки, сделанные еще в 1831 году, успели лишь обнаружить разногласие мнений. Тем не менее право это существует. Оно ограничивается пределами, которые я только что указал, и могло бы получить большее расширение лишь с прямого согласия той из договаривавшихся сторон, которая самым непосредственным образом заинтересована в деле. Императорский кабинет имел право применить этот принцип со всею точностью ввиду сообщений, сделанных ему в апреле месяце относительно событий в Царстве Польском. Если, отвечая на них, он сделал еще шаг вперед, то единственно по своей доброй воле, в видах миролюбия и чтобы отвечать вежливостью на заявления, отличавшиеся тем же самым характером. В объяснение этого образа действий прибавлено еще и то, что в намерениях, одушевляющих государя императора относительно польских его подданных, не было ничего такого, что могло бы побудить нас к устранению света от этого вопроса».

       Восстановив, таким образом, истинный смысл выраженного русским двором согласия приступить к обмену мыслей с Англией на основании и в пределах договоров 1815 года, вице-канцлер занялся разбором суждений, высказанных первым государственным секретарем ее британского величества. Соглашаясь с мнением его, что твердой почвой для каждого правительства служит то доверие, которое оно внушает управляемым, и что перевес закона над произволом должен быть основанием прочного порядка, князь Горчаков заметил, что необходимым соответствием этого правила служит и уважение к власти; доверие же управляемых к правительству зависит не только от его благих намерений, но и от убеждения, что правительство в состоянии их осуществить. Если граф Руссель утверждает, что частные возмущения, тайные заговоры и вмешательство чужеземных космополитов не в силах поколебать правительство, опирающееся на доверие населения и на уважение к законам, то он не станет отрицать и того, «что невозможны стали бы ни доверие, ни законность, если бы это правительство допустило, чтобы какая-либо часть страны отыскивала себе, помимо законно установленной власти, посредством вооруженного восстания и с помощью враждебных ей иноземных партий такое благосостояние или благоденствие, для осуществления которых само это правительство, по собственному сознанию, нуждалось бы в сторонних внушениях».

       Переходя к оценке шести пунктов, предложенных Англией, от которых министр ее ожидал, что принятие их русским правительством поведет к полному и прочному умиротворению Царства Польского, князь Горчаков возразил, что большая часть заключенных в них мер или введены уже в действие, или предложены по почину императора Александра. Но надежду на их успех вице-канцлер разделял лишь с некоторыми ограничениями. «С нашей точки зрения, — заявлял он, — какому бы то ни было преобразованию Царства Польского должно предшествовать восстановление порядка в стране. Достижение этой цели зависит от условия, на которое мы призывали уже внимание правительства ее британского величества и которое не только не выполнено, но даже не упомянуто в депеше лорда Русселя: мы говорим о материальном содействии и о нравственных поощрениях, которые восстание почерпает извне». Князь Горчаков указал на совершенное отсутствие беспристрастия в распространяемых в Европе сведениях о положении дел в Польше, вводящих в заблуждение общественное мнение; на клевету и оскорбления, расточаемые русским войскам, с мужественным самоотвержением исполняющим там свой тяжкий долг. В действительности шайки мятежников, составленные из пришельцев, чуждых краю, всюду терпят поражение; народные массы — сельское население — чуждаются их и даже высказывают им явную неприязнь. Восстание поддерживается лишь беспримерным в истории террором. «В политическом отношении, — говорится далее в депеше, — это не более как театральное представление, рассчитанное на то, чтобы действовать на Европу. Лозунг заграничных распорядительных комитетов — поддерживать во что бы ни стало движение с целью питать разглагольствия печати, давать ложное направление общественному мнению и производить давление на правительства, доставляя предлог и повод для дипломатического вмешательства, за которым последовало бы вмешательство вооруженное». При таких условиях немыслимо принятие советуемых Англией мер, которые, если бы и были возможны, все же не привели бы к желаемому умиротворению страны, потому что не удовлетворили бы стремления мятежников, которые не требуют ни амнистии, ни автономии, ни более или менее широкого представительства, но и самую безусловную независимость царства сочли бы лишь ступенью к достижению своей конечной цели: владычества над областями, в которых огромное большинство населения — русское по происхождению и по вере, словом, распространения пределов Польши до двух морей, после чего они потребовали бы себе и тех польских провинций, которые принадлежат другим соседним державам. Осуществление этих притязаний привело бы к повсеместному замешательству, усложненному элементами беспорядка, распространенными повсюду и ищущими только удобного случая, чтобы потрясти Европу. Такой исход не может быть одобрен великобританским правительством, как несовместный ни с пользами Англии, ни с сохранением тех самых договоров 1815 года, на которые она ссылается. Установив, что редакция той статьи помянутых договоров, которая касается Польши и поляков, была делом личной инициативы императора Александра I, а потому и не допускает возможности такого толкования, будто русский государь владеет Царством Польским не на одинаковых правах с прочими своими владениями, вице-канцлер безусловно отвергал предложенное сент-джемским двором перемирие, замечая, что постановления международного права неприменимы к положению дел, составляющему вопиющее его нарушение.

       «Пред своею верною армиею, — свидетельствовал князь Горчаков, — борющеюся для восстановления порядка, пред мирным большинством поляков, страдающих от этих прискорбных смут, перед Россией, на которую они налагают тяжелые пожертвования, государь император обязан принять энергичные меры, чтобы смуты эти прекратились. Как ни желательно немедленно остановить кровопролитие, но цель эта может быть достигнута в том только случае, если мятежники положат оружие, доверяясь милосердию государя. Всякая другая сделка была бы несовместна с достоинством нашего августейшего монарха и с чувствами русского народа».

       Не менее решительно отвергал князь Горчаков и предложение о созыве конференции восьми держав: «Если меры, о которых идет речь, достаточны для умиротворения страны, то конференция не имела бы цели. Если же меры эти долженствовали бы сделаться предметом дальнейших суждений, то это повело бы к прямому вмешательству иностранных держав в самые, так сказать, домашние подробности администрации, ко вмешательству, которого, конечно, Англия не потерпела бы в своих собственных делах». Все, на что изъявлял согласие русский министр, было частное соглашение с двумя другими державами-участницами разделов Польши, то есть с Австрией и Пруссией, относительно внутреннего устройства принадлежащих им бывших польских областей, но и то не иначе, как по восстановлении порядка в Царстве Польском. «Условие это, — заключал вице-канцлер, — много зависит от решимости великих держав не потворствовать расчетам виновников восстания, находящих основание для себя или почерпающих свой кредит в надежде на деятельное вмешательство в пользу их преувеличенных желаний. Ясное и категорическое заявление со стороны этих держав способствовало бы к рассеянию заблуждений и к падению этих расчетов, которые длят беспорядок и поддерживают волнение умов. Державы ускорили бы тем самым минуту, которую мы призываем нашими желаниями, — минуту, когда успокоение страстей и восстановление внешнего порядка дозволят нашему августейшему монарху содействовать нравственному замирению страны осуществлением мер, зачатки коих уже положены, и предвидимое дальнейшее развитие которых его величество оставляет в силе».

       Депеша князя Горчакова русскому послу при тюильрийском дворе была гораздо короче, но заключала в себе прямой упрек Франции в потворстве и содействии мятежным замыслам поляков. «Один из главнейших центров агитации, — говорилось в ней, — находится в самом Париже. Польские выходцы, пользуясь своим общественным положением, организовали там обширный заговор, поставивший себе задачей, с одной стороны, вводить в заблуждение общественное мнение Франции системой беспримерных поношений и клеветы, а с другой — питать беспорядок в Царстве Польском то материальными пособиями, то террором тайного комитета, то, главным образом, распространяя убеждение о деятельном вмешательстве в пользу самых бессмысленных стремлений восстания. Это влияние составляет ныне главный источник агитации, которая иначе исчезла бы пред действием закона, пред равнодушием или отвращением масс. В этом надлежит, следовательно, искать нравственную причину, содействующую продолжению бедственного порядка вещей, скорое прекращение которого французское правительство, подобно нам, призывает своими желаниями во имя человеколюбия и мира. Нам приятно думать, что оно не дозволяет злоупотреблять его именем в интересах революции в Польше и в Европе». Заключение было то же, что и в предыдущей депеше: категорическое отклонение как шести пунктов, так и предложений о перемирии и о созыве общеевропейской конференции, с выражением согласия на обсуждение вопросов, касающихся внутреннего состояния бывших польских областей в частном совещании между Россией, Австрией и Пруссией. На той же последней мере настаивала краткая и сухая депеша, которой русский двор отклонил робкую попытку вмешательства венского двора.

       Русские депеши были высочайше утверждены, подписаны и отправлены представителям нашим в Лондоне, Париже и Вене 1-го июля, а несколько дней спустя вице-канцлер, пригласив к себе в Царское Село послов Англии и Франции и австрийского поверенного в делах, сам прочитал ответы свои на сообщения трех дворов. Твердая отповедь русского министра привела в невыразимое смущение иностранных дипломатов, не ожидавших столь же искусно мотивированного, сколько и решительно высказанного отказа. Герцог Монтебелло в порыве досады заметил, что французское правительство не только не удовлетворится им, но почтет его за оскорбление, которое немедленно поведет к разрыву, а холодный и сдержанный лорд Непир, по собственному признанию, почувствовал, что и английское правительство не в состоянии будет примириться с данным его притязаниям отпором (I could not but feel that the determination of the Russian cabinet would be highly unacceptable to Her Majesty's Government). Зато русское общественное мнение с патриотической гордостью и восторгом приветствовало обнародование депеш князя Горчакова.

       Красноречивым выразителем впечатления, произведенного ими на русских людей, явился Катков в «Московских Ведомостях»: «Теперь конец всем ожиданиям, конец всем тревогам: ответы нашего правительства у всех перед глазами и всякий, прочтя их, вздохнет легко и свободно; у всякого скажется на душе удовлетворенное чувство народной чести и вместе чувство гражданской благодарности к державной руке, управляющей судьбами России, — благодарности quod de republica non desperasset; за то, что не дрогнула она, за то, что не усомнилась в своем народе, за то, что доверилась его великим судьбам. Толки, догадки и предсказания, еще задолго ходившие в Европе относительно смысла и силы наших ответных депеш, слава Богу, ни в чем не оправдались; зато оправдалось в них наше народное чувство, зато оправдались в них все требования вашего народного достоинства. Россия со спокойной, но твердой решимостью отклонила оскорбительные притязания трех держав на вмешательство в ее внутренние дела и не приняла конференции. Расчет уловить ее в сети, запугать и смутить ее обратился в ничто. Из дипломатического испытания она вышла с торжеством. Три державы, если это угодно им, могут еще продолжать свою беседу с Россией; но отныне должны они убедиться в тщете своего замысла поставить ее в положение подсудимого. Отныне им стало известно, что этот обмен мыслей, на который они вызвали Россию, не наложил и не наложит на нее никаких обязательств, не приведет фальшиво возбужденного вопроса ни к какому практическому решению и что ответственность за продолжение этих бесплодных объяснений, поддерживающих безнадежное восстание и терзающих несчастный край, падет на них всей своей тяжестью. Читая эти депеши, русский человек на каждом слове должен воздавать честь и хвалу писавшему их: так в них все зрело обдумано и зрело высказано, так все согласно в них с великими интересами, которых князь Горчаков был истолкователем. Решимость отказа является в них столько же выражением чувства силы и достоинства, сколько и благоразумия. В этом отказе нет ничего похожего на вспышку, нет ничего вызывающего. Он не походит также и на упорное, тупое non possumus. Этот отказ сам собою вытекает из сущности дела, и его могла бы сделать для нас сама Европа».

       Еще ранее получения русского ответа министр иностранных дел Наполеона III Друэн де Люи, предвидя возможность либо отказа России на требования трех держав, либо неудовлетворительного исхода задуманной конференции, предложил дворам лондонскому и венскому подписать протокол или конвенцию, коей они обязались бы действовать сообща в польском вопросе и условиться о решениях, которые им предстояло бы принять в случаях недостаточности «путей убеждения» (des voies de la persuasion) для того, чтобы понудить Россию подчиниться их требованиям. Лондонский кабинет отклонил это предложение, как не согласился и на приглашение тюильрийского двора тождественной нотой отвечать на русские депеши. Все, чего удалось достигнуть французскому правительству, было общее заключение трех ответных депеш из Лондона, Парижа и Вены, врученных князю Горчакову во второй половине августа.

       В документах этих министры великобританский, французский и австрийский вступили в полемику с русским вице-канцлером, оспаривали его мнения, опровергали доводы, настаивали на своем праве вмешательства, основанном на постановлениях Венского конгресса, отвергали предложенное Россией частное соглашение с Австрией и Пруссией. Наибольшее раздражение проявила французская депеша: «Мы убеждены, — гласила она, — что, следуя путем, на который вступил русский двор, он уклоняется в равной степени и от советов благоразумной политики, и от постановлений трактатов. Не от держав зависело, чтобы разрешение польского вопроса, столь тесно связанного со спокойствием Европы, было обсуждено ныне же с необходимой рассудительностью и зрелостью. Будучи отрешены от всяких частных корыстных видов, не поддаваясь ни страсти, ни предвзятым мнениям, державы эти руководствовались единственно желанием содействовать усмирению нынешних смут и помочь России, посредством внимательного изучения положения в Польше, уничтожить причину постоянно возникающих усложнений. Мы должны были полагать, что русское правительство, одушевленное намерениями, согласными с намерениями держав, не откажется приступить к их взгляду. Подав им эту надежду, Россия предпочла отвергнуть их заявление и оспаривать их правоспособность (competence). Отстаивая безусловную независимость своих решений и совершенное пользование своими державными правами, с.-петербургский кабинет возвращает и нам полную свободу наших суждений и действий и мы, по меньшей мере, должны принять это к сведению». Следовало заключение, дословно повторенное в английской и австрийской депешах: «Нам остается еще исполнить настоятельный долг, обратив серьезное внимание его сиятельства князя Горчакова на важность положения и на ответственность, которую оно возлагает на Россию. Франция, Австрия и Великобритания указали на крайнюю необходимость положить конец прискорбному порядку вещей, полному опасности для Европы. Они указали в то же время на средства, к которым, по их мнению, следовало бы прибегнуть, дабы прийти к этой цели, и предложили свое содействие к достижению ее с большей верностью. Если Россия не сделает всего, что от нее зависит, для осуществления умеренных и примирительных видов трех держав; если она не вступит на путь, указанный ей дружественными советами, на нее падет ответственность за важные последствия, которые продолжение смут может повлечь за собою».

       Третий и окончательный ответ русского двора на сообщения Англии, Франции и Австрии был сух и сжат, но ясен и точен. Не желая продолжать бесплодных пререканий, вице-канцлер принял к сведению выраженное тремя державами желание скорого восстановления в Царстве Польском порядка, который возвратил бы спокойствие этому краю и безопасность Европе, и обещал сделать все зависящее от России для достижения этого, ей самой желаемого, результата. «Наш августейший государь, — заключил он, — по-прежнему проникнут самыми благосклонными намерениями к Польше и самыми примирительными чувствами относительно всех иностранных держав. Забота о благосостоянии его подданных всех племен и исповеданий есть долг, который его императорское величество возложил на себя пред лицом Всевышнего, своей совестью и своим народом. Государь император посвящает все свои усилия исполнению этого долга. Что же касается той ответственности, которая могла бы пасть на его величество по международным отношениям, то эти отношения определяются международным правом. Лишь нарушение основных начал этого права может навлечь ответственность. Наш августейший государь постоянно соблюдал и уважал эти начала относительно иностранных государств. Его величество вправе ожидать и требовать того же уважения и от других держав».

       Пред столь же ясно, сколько и твердо выраженной волей русского царя склонились три державы-посредницы. Умолкли столь громко раздававшиеся в пользу поляков голоса английских и австрийских министров. Один Наполеон III долго не мог примириться с неудачей, постигшей замышленный и руководимый им дипломатический поход на Россию. С целью сгладить понесенное поражение он в конце октября обратился ко всем государям, созывая их на общий конгресс в Париж для совместного обсуждения мер, направленных к умиротворению Европы, другими словами, для пересмотра постановлений Венского конгресса и согласования их с переменами, происшедшими во взаимном положении европейских государств. На такое приглашение последовал следующий ответ императора Александра:

       «Государь, брат мой. Указывая на глубоко тревожное положение Европы и пользу соглашения между государями, которым вверена судьба народов, ваше величество выражаете мысль, которая всегда была моей. Она составляла более нежели предмет моих желаний; я почерпнул в ней правила для образа моих действий. Все дела моего царствования свидетельствуют о моем желании заменить отношениями, исполненными взаимного доверия и согласия, состояние вооруженного мира, столь сильно тяготеющего над народами. Я приступил, лишь только это стало возможным, к значительному уменьшению моих военных сил; в продолжение шести лет я освобождал мою империю от рекрутской повинности и предпринял важные преобразования, составляющие залог внутреннего постепенного развития и внешней миролюбивой политики. Только ввиду случайностей, которые могли угрожать безопасности и даже целости моих владений, я должен был уклониться от этого пути. Мое живейшее желание — получить возможность снова вступить на этот путь и избавить мои народы от жертв, которые принимает их любовь к отечеству, но от которых страдает их благоденствие. Ничто не могло бы более приблизить это время, как повсеместное решение вопросов, волнующих Европу. Опыт свидетельствует, что действительные условия спокойствия мира не заключаются ни в невозможной неподвижности, ни в шаткости политического устройства, которое каждому поколению предстояло бы разрушать и созидать по произволу страстей и выгод минуты, но скорее в житейской мудрости, которая всякому внушает уважение к установленным правам и советует всем соглашения, необходимые для примирения истории, составляющей неотъемлемое наследие прошедшего, с преуспеянием, которое служит законом для настоящего и будущего. При этих условиях прямодушное соглашение между государями всегда казалось мне желательным. Я был бы счастлив, если бы предложение, выраженное вашим величеством, могло привести к нему. Но для того чтобы это предложение могло осуществиться на деле, оно должно последовать не иначе, как с согласия прочих держав; для достижения же этой цели я полагаю необходимым, чтобы ваше величество благоволили точно указать вопросы, которые, по вашему мнению, должны бы послужить предметом соглашения и основанием, на котором это соглашение могло бы установиться. Во всяком случае, я могу удостоверить вас, что цель, к которой вы стремитесь — без потрясений достигнуть умиротворения Европы, встретит во мне живейшее сочувствие».

       Конгресс государей в Париже, на созвание которого Россия выразила свое, хотя и условное, согласие, не состоялся вследствие упорного отказа Англии принять в нем участие.24

 

 


 

 

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Преобразования в империи и в Царстве Польском

1864—1866

 

ППольская смута не остановила хода преобразовательной деятельности правительства. В конце 1862 года обнародованы основные положения преобразования судебной части в России; в первый день 1864 года — положение о земских учреждениях.

       Коренное преобразование губернского и уездного управлений решено было императором Александром одновременно с первыми правительственными мерами к упразднению крепостного права. Основными началами этого преобразования приняты тогда же: 1) назначение полицейских чиновников от правительства; 2) соединение городской полиции с уездной; и 3) отделение от полиции частей следственной, судебной и хозяйственной.

       Весною 1859 года образована при Министерстве внутренних дел особая комиссия об уездных и губернских учреждениях с целью, как сказано в высочайшем повелении, «предоставить хозяйственному управлению большее единство, бóльшую самостоятельность, большее доверие и определить степень участия каждого сословия в хозяйственном управлении». В состав комиссии вошли представители от министерств: внутренних дел, юстиции, государственных имуществ, финансов, военного, от главного управления путей сообщения, от 11-го отделения Собственной его величества канцелярии, от государственной канцелярии, а также петербургский обер-полицмейстер, — под председательством исправлявшего должность товарища министра внутренних дел Н. А. Милютина. Сверх того, временно приглашались в состав комиссии для участия в ее занятиях некоторые из губернаторов и вице-губернаторов. Плодом трудов комиссии было несколько проектов, вошедших в положение о крестьянах, между прочим, установление мировых посредников; ей же принадлежит проект о судебных следователях, внесенный в законодательство за четыре года до общей судебной реформы. Но главная ее задача: преобразование полиции и начертание положения о земских учреждениях — была выполнена лишь наполовину ко времени удаления Милютина от должности товарища министра и замены Ланского Валуевым во главе Министерства внутренних дел.

       Новому министру государь поручил привести к окончанию работу, начатую его предшественниками. Статс-секретарь Валуев занялся сначала внесением наиболее настоятельных улучшений в полицейскую часть.

       В конце 1862 года обнародованы временные правила об устройстве полиции в 44-х губерниях, управляемых на общем основании. «Обозревая разные предметы государственного управления, — так начинался высочайший указ Сенату, — требующего нового, более соответственного их цели образования, мы убедились, что одно из первых мест в ряду их должна занимать полиция, и, вследствие того, указали министру внутренних дел главные начала, на коих впредь должна быть устроена эта часть». «Но так как, — говорится далее в указе, — сие важное дело может восприять окончательное свое совершение, когда изданы будут составленные по повелению нашему и имеющие непосредственную с ним связь уставы судоустройства и судопроизводства и положение о земско-хозяйственных учреждениях, а между тем нужды государственные теперь же настоятельно требуют некоторых, по крайней мере, временных изменений и улучшений в устройстве полиции, особенно же в личном ее составе», — то и введены временные правила, в силу которых впредь до издания общего учреждения полиции, земская и городская полиция соединены в один состав; земские исправники переименованы в уездных, и не по выбору дворянства, как было до того, а по назначению от правительства; городские же — упразднены. Впрочем, новые правила не были распространены на столичные полиции в Петербурге и Москве, а также на полиции некоторых городов, военных портов и местечек, не подведомственных местному губернскому начальству, а состоящих в заведовании отдельных управлений. Вместе с тем значительно увеличено содержание полицейских чинов.

       В продолжение 1863 года, разработанный комиссией под непосредственным руководством Валуева проект положения о земских учреждениях обсуждался Советом министров под личным председательством государя и, по рассмотрении в законодательном порядке Государственным Советом, в первый день нового 1864 года удостоился высочайшего утверждения. Указом Сенату император возвестил, что, «признав за благо призвать к участию в заведовании делами, относящимися до хозяйственных польз и нужд каждой губернии и каждого уезда их население, посредством избираемых от оного лиц, он находит составленные Министерством внутренних дел, на указанных им началах, проекты постановлений об устройстве особых земских, для заведования упомянутыми делами, учреждений соответствующими своим намерениям». Новые учреждения вводились в 33-х губерниях. Главные основания их были следующие:

       «Земским учреждениям вверяется, в указанных законом пределах, заведование делами, относящимися к местным хозяйственным пользам и нуждам каждой губернии и каждого уезда, а именно: 1) заведование имуществом, капиталами и денежными сборами земства; 2) устройство и содержание принадлежащих земству зданий и других сооружений и путей сообщения, содержимых на счет земства; 3) меры обеспечения народного продовольствия; 4) благотворительные заведения и прочие меры призрения, способы прекращения нищенства, попечение о построении церквей; 5) взаимное земское страхование имуществ; 6) попечение о развитии местной торговли и промышленности; 7) участие в попечении о народном образовании, о народном здравии и о тюрьмах, преимущественно в хозяйственном отношении; 8) содействие к предупреждению падежей скота, а также по охранению хлебных посевов и других растений от вредных насекомых и животных; 9) исполнение возложенных на земство потребностей воинского и гражданского управлений и участие в делах почтовой повинности; 10) раскладка возложенных на земство высочайшей властью или законом государственных сборов; 11) назначение, раскладка, взимание и расходование, на основании устава о земских повинностях, местных сборов для удовлетворения земских потребностей губернии или уезда; 12) представление чрез губернское начальство высшему правительству сведений и заключений по предметам, касающимся местных хозяйственных польз и нужд и ходатайств по сим предметам, также чрез губернское начальство, и доставление по требованию высшего правительства и начальников губерний сведений, до земского хозяйства относящихся; 13) выбор в члены и другие должности по земским учреждениям и назначение сумм на содержание этих учреждений; 14) дела, которые будут вверены земским учреждениям на основании особых уставов, положений или постановлений.

       Земские учреждения разделяются на губернские и уездные: в каждом уезде учреждается уездное земское собрание и уездная управа; в каждой губернии — губернское земское собрание и губернская управа. Уездное земское собрание составляется из гласных, избираемых: а) уездными землевладельцами, не принадлежащими к сельским обществам; б) городскими жителями всех сословий; в) собранием волостных старшин и старост всех сельских сословий. Первые два разряда избирателей пользуются избирательным правом по мере пространства и ценности владеемого имущества; третий разряд избирает гласных в числе, определенном количеством земли, состоящей в пользовании или владении волостных сельских обществ. В гласные могут быть избираемы только лица, имеющие право быть избирателями. Уездная управа состоит из шести гласных, избранных уездным собранием; губернское собрание из гласных, избранных тем же уездным собранием от двух до пяти от каждого уезда, сообразно его населению; губернская управа — из шести гласных, избранных губернским собранием. Председательствует в уездном собрании уездный предводитель дворянства, в губернском — лицо, назначенное высочайшей властью. Собрания заседают по одному разу в год, в назначенные сроки; заседания губернских собраний продолжаются не более двадцати, уездных — не более семи дней. Управы заседают постоянно. Собраниям вверяется общая распорядительная власть и контроль по земским делам; управам — приведение в действие постановлений собраний и вообще исполнительные меры по земским делам. Круг действий земских учреждений ограничивается пределами губернии или уезда и предметами, к разряду земских дел отнесенными. По делам своего ведомства они действуют самостоятельно; случаи, в коих их распоряжения подлежат утверждению административных властей, определены законом. Они не могут вмешиваться в дела, принадлежащие кругу действий правительственных, сословных и общественных властей, ни в дела, другим местным земским учреждениям подведомственные».25

       Основы земского хозяйственного самоуправления обсуждались в Государственном Совете в высочайшем присутствии летом 1863 года, в самый разгар польского мятежа. Когда год спустя приступлено было ко введению их в действие, мятеж был уже подавлен и внешний порядок восстановлен повсюду. Тем не менее новые учреждения введены лишь в 33-х великороссийских и малороссийских губерниях, управляемых на общем основании. Между тем в Царстве Польском готовился целый ряд важных преобразований, предпринятых по мысли императора Александра и личному его почину с целью упрочить результаты, достигнутые строгим подавлением восстания, и навеки закрепить за Россиею Привислинский край.

       Дело это император возложил на Н. А. Милютина, летом 1863 года вторично вызванного им из-за границы. В двухчасовой беседе государь лично изложил Милютину взгляд свой на положение дел в Царстве Польском и перечислил причины, вынуждавшие его, невзирая на врожденное милосердие, изменить примирительную систему, которой он следовал в Польше с самого вступления на престол. Печальный опыт убедил Александра. Николаевича в полной невозможности примирения русских государственных начал с притязаниями польского образованного общества, т. е. дворянства, крупного и мелкого духовенства и горожан, которые, не довольствуясь никакими уступками, мечтали не только о совершенном отделении от России своей родины, но и об отторжении от нее так называемого «забранного края», то есть всех ее западных окраин. Оставалось испытать другое средство и искать привлечь к русскому престолу сердца польских крестьян, составляющих подавляющее большинство населения и которые, несмотря на личную свободу, находились в самом бедственном положении, состоя в полной зависимости от землевладельцев, на землях коих были водворены.

(картинка)


       Задача была нелегкая, но, по убеждению императора Александра, никто не мог разрешить ее лучше того из русских государственных людей, которому принадлежала столь значительная доля участия в законодательных трудах по упразднению крепостного права в империи. Николай Милютин долго уклонялся от тяжкого бремени, ссылаясь на совершенное незнакомство свое с краем, польской историей, законодательством, языком, наконец, на расстроенное состояние своего здоровья. Государь настоял, однако, на том, чтобы Милютин, зрело обдумав дело, представил ему свои соображения относительно тех преобразований в Польше, которые являлись наиболее настоятельными и целесообразными. Вторая аудиенция Николая Алексеевича состоялась по возвращении государя из Финляндии и накануне отъезда в Крым, в середине сентября 1863 года. Милютин повторил свой решительный отказ от назначения на какую-либо должность в Царстве Польском, но выразил готовность отправиться для произведения на месте расследования и составления общего плана будущих законодательных мер, на что император выразил согласие. Отпуская Милютина, он изъявил ему милостивое доверие, сказав, что предоставляет ему полную свободу действий. На замечание Николая Алексеевича, что он намерен прежде всего заняться устройством быта сельского населения, как вопросом наиболее неотложным, с которым он и сам ближе знаком, чем со всем прочим, государь отвечал: «Так я и думаю, но желал бы, чтобы ты не ограничился этим. Все управление в Польше в плохом положении. Там надо заняться всем». В заключение государь разрешил Милютину в новом возложенном на него поручении прибегнуть к содействию ближайших его сотрудников в крестьянском деле: Самарина и князя Черкасского.

       Оба друга не замедлили откликнуться на призыв Николая Алексеевича, и все трое отправились в Варшаву, а оттуда объехали пять Привислинских губерний, тщательно изучая местные условия, знакомясь с положением польского крестьянина, отношения его к землевладельцу, с особенностями сельского управления и т. п. Плодом этой разведки, продолжавшейся шесть недель, был подробный доклад, составленный Самариным и представленный Милютиным государю, по возвращении его из Ливадии, в конце декабря. Император Александр ласково благодарил Милютина и обоих его сотрудников и согласился на назначение Самарина и князя Черкасского в состав особого комитета, которому поручено было рассмотреть и обсудить предложения триумвирата. Кроме них, членами комитета назначены: шеф жандармов князь Долгоруков, министры: Валуев, Зеленый, Рейтерн, председатель департамента экономии в Государственном Совете Чевкин, статс-секретарь по делам Царства Польского Платонов, вновь назначенный вице-председатель Государственного Совета царства Арцымович и статс-секретарь Жуковский, под председательством князя П. П. Гагарина, по смерти графа Блудова назначенного председательствующим в Государственном Совете империи и в Комитете министров. Два месяца продолжалось обсуждение проектов Милютина в особом комитете, а затем в Государственном Совете. Наконец, 19-го февраля 1864 года, в девятую годовщину своего царствования третью годовщину дарования свободы русским крестьянам император Александр подписал указы, наделявшие землей крестьян Царства Польского.

       Первый указ начинался перечислением законодательных мер к улучшению поземельных отношений польских крестьян в царствование императора Николая. «Кончина не дозволила императору Николаю I, — заявлял государь, — выполнить задуманное и предвещенное им для блага народа; но воля родителя, вполне согласная с всегдашним желанием нашим, осталась для нас священным заветом, неотложное исполнение которого при самом вступлении нашем на престол встретило неодолимые препятствия в продолжавшейся тогда войне. Немедленно по заключении мира мы устремили наши заботы к прочному устройству быта всех вообще поселян как в империи нашей, так и в нераздельно с ней соединенном Царстве Польском. Законодательные меры, принятые нами в России, при благословении Всевышнего, увенчались быстрым успехом благодаря деятельной помощи, оказанной нам в сем деле русским поместным дворянством, и жертвам, им принесенным во имя общей пользы и истинного человеколюбия».

       «Но в Царстве Польском три указа и постановления: от 16-го (28-го) декабря 1853 года о добровольном очиншевании крестьян, от 4-го (16-го) мая 1861 года о замене барщины законным окупом и, наконец, от 24-го мая (5-го июня) 1862 года об обязательном очиншевании, не встретили, к глубокому прискорбию нашему, со стороны поместного сословия того содействия, без которого успех предпринятых мер был, очевидно, невозможен. Поэтому законы эти не принесли доныне и тех плодов, которых мы вправе были от них ожидать. Наконец, возникшие в последнее время смуты и волнения, доселе еще не вполне прекратившиеся, послужили злонамеренным людям средством не только отдалить исполнение нашим родителем обещанного и нами предпринятого окончательного устройства быта поселян, но и подвергать искушению верность их закону и престолу и сеять в их умах волнения и тревогу. Здравый смысл поселян восторжествовал, однако же, над льстивыми обольщениями, а непоколебимая их верность, выдержав всякие угрозы и насилия, запечатлелась даже кровью многих невинных жертв. Ныне совершилось ровно три года с тех пор, как в день 19-го февраля 1861 года мы издали манифест и положения об устройстве крестьян в России. И в Царстве Польском настоящий день мы знаменуем исполнением священного завета родителя нашего, наших собственных давнишних желаний и упований многочисленного, верного нам сословия поселян. Да останется сей день вечно памятен и крестьянам царства как день вновь возникающего их благосостояния. Да будет сие благосостояние их счастливым предвестником того общего преуспеяния и благоденствия, водворение коего во всех слоях населения царства составляет предмет нашего постоянного желания и непоколебимой надежды». Следовало изложение оснований, на которых состоящие в пользовании крестьян земли переходили в полную их собственность, в общих чертах сходные с тем, что занесены были в положение об устройстве быта крестьян в империи, но с тем различием, что выкуп, при содействии правительства, полагался обязательный, с немедленным прекращением всяких непосредственных отношений крестьян к землевладельцам.

       Второй указ устанавливал сельскую гмину (волость) на началах самоуправления. «Со дня вступления нашего на прародительский престол, — говорилось во введении к нему, — мы предназначили себе целью постепенное и прочное устройство правительственных учреждений Царства Польского в духе, соответствующем требованиям нового времени и новой гражданственности. Возникшие смуты и волнения остановили при самом приступе водворение новых, дарованных царству учреждений. Тем не менее мы и ныне постоянно храним в сердце нашем намерение образовать правительственные в царстве установления на прочных и справедливых основаниях. Указом, сего числа нами подписанным, окончательно утвержден быт многочисленного сословия поселян, которые вместе с тем делаются собственниками земли, доныне состоявшей в их пользовании; владельцам же сей земли, за поступление оной в собственность крестьян и упразднение, вследствие того, крестьянских повинностей, постановлено выдать от казны царства соответственное вознаграждение. После сего не осталось никакой уважительной причины сохранять долее за владельцами земли так называемую патримониальную юрисдикцию и сопряженную с званием гминных войтов власть, тем более, что уже и в прежнее время учреждение сие далеко не обеспечивало общественного порядка и строгой справедливости. С другой стороны, трехлетний опыт в империи доказал пользу допущения крестьян к участию в делах сельского управления. Мы не сомневаемся, что и польские крестьяне, в нынешних смутных обстоятельствах обнаружившие свой здравый смысл и свое уважение к законной власти, оправдают наше к ним доверие». Сельская гмина в Царстве Польском получила устройство однородное с русской волостью, без введения, однако, в нее начала общинного владения землей. Наследственные войты — помещики — заменены войтами избираемыми, как и все должностные лица сельского управления, крестьянами из своей среды. Введение в действие нового гминного устройства возлагалось на вновь образованный в Царстве Польском учредительный комитет. Все эти узаконения дополнялись еще двумя указами: о ликвидационной комиссии — для производства выкупа крестьянских земель и выдачи вознаграждения владельцам, и о порядке введения в действие новых о крестьянах постановлений.26

       С высочайшими указами отправлен в Варшаву генерал-адъютант граф Баранов. Торжественное обнародование их в этом городе и по деревням в губерниях принято с восторгом польскими крестьянами и с глубокой признательностью к державному Освободителю. Депутация от поселян прибыла в Петербург, чтобы повергнуть эти чувства к подножию царского престола. Государь принял ее в Зимнем дворце 7-го апреля. При появлении его крестьяне пали на колени и поднесли ему хлеб-соль. Император прошел чрез их ряды, обращаясь к некоторым из них с милостивыми расспросами; потом, подозвав их к себе, велел статс-секретарю Платонову передать им по-польски, что благодарит их за верность, оказанную законному правительству; что, следуя собственному желанию и исполняя завет незабвенного родителя своего, он даровал им ныне важные права и вполне надеется, что они навсегда останутся верными ему, будут повиноваться властям, от него установленным, и в точности исполнять свои обязанности по утвержденным высочайшей властью постановлениям; что царь поручает депутатам передать его слова крестьянам тех местностей, по избранию которых они прибыли. Крестьяне прерывали царскую речь восклицаниями: «Будем верны, не будем щадить ни жизни нашей, ни достояния; будем послушны, будем в точности исполнять наши обязанности, никогда не забудем великих благодеяний государя императора и царя польского!» Один из них, обратясь к государю, сказал: «Мы и дети наши, и все потомство наше навеки останемся тебе верными и благодарными, и если бы кто дерзнул клеветать на нас в измене, не верь тому». Несколько дней спустя император с августейшими сыновьями и братьями почтил своим присутствием обед, данный от высочайшего двора в зале городской думы польским крестьянам-депутатам, за которым они сидели вперемежку с русскими волостными старшинами и сельскими старостами петербургской и смежных с нею губерний.

       В первый день Пасхи император Александр пожаловал высокие награды трем из своих сподвижников, деливших с ним труды и заботы во время минувшего польского кризиса: вице-канцлеру, военному министру и наместнику в Царстве Польском. «Постоянно стремясь, — писал он князю Горчакову, препровождая к нему алмазами украшенный свой портрет, — по указаниям моим, к упрочению на твердых основаниях дружественных отношений с иностранными державами, вы не переставали вполне оправдывать питаемое мною к вам доверие, и важные государственные заслуги ваши неоднократно вызывали изъявления искренней моей к вам признательности. Ныне вы приобрели новое право на оную, когда, в истекшем году, политические затруднения, возбужденные польским восстанием, грозя неприкосновенности прав России и нарушением общего мира, могли замедлить развитие предпринятых для благосостояния империи преобразований во внутреннем ее устройстве. Внимание мое обращено было главнейше на охранение достоинства России и законных прав ее. В вашей опытности, в пламенной любви вашей и преданности престолу и отечеству я нашел достойного исполнителя моих намерений и желаний. Отвратив грозившие России политические столкновения и незаконные попытки вмешательства в ее дела, цель ревностных трудов, мною на вас возложенных и усердно вами понесенных, была достигнута к чести и славе России, составляющим мою главную заботу».

       Генерал-адъютанта Милютина государь горячо благодарил за нововведения во вверенном ему министерстве и вообще в военной администрации: «Успешное приведение в исполнение первых опытов таковых преобразований учреждением западных военных округов, совершенное в трудное время усиленных забот Военного министерства, по распоряжениям, вызванным политическими обстоятельствами, служит доказательством как опытного взгляда вашего на настоящие потребности и полезное направление вновь вводимых положений, так и неусыпного рвения вашего к осуществлению предложений, имеющих целью пользу службы и благоустройство войск наших и управления ими. Отдавая должную справедливость той ревности, с которой вы оправдываете возложенное нами на вас доверие, нам особенно приятно упомянуть и о неутомимых трудах, понесенных вами в истекшем году, по лежавшим на вас обязанностям, к приведению армии нашей в военное положение и к образованию новых войск. Формирование 56 пехотных полков, составляющих 14 новых дивизий, совершилось под руководством вашим быстро и без затруднений, благодаря благоразумным и основательным распоряжениям вашим и усердной деятельности подведомственных вам управлений».

       Рескриптом графу Бергу государь воздал хвалу его заслугам по званию наместника и главнокомандующего войсками в Царстве Польском: «В самое короткое время вы оправдали вполне мой выбор. Шести месяцев было достаточно для вас, чтобы изыскать меры, необходимые для умиротворения края, чтобы привести их в исполнение с опасностью для собственной вашей жизни и достигнуть самых решительных результатов. Вооруженный мятеж прекращен, мирное население края избавилось от насилий и жестокости крамольников, все отрасли государственной администрации восприяли свою законную силу и приступлено к устройству быта всего сельского населения, чем положено прочное основание для дальнейшего водворения в царстве того благоустройства, которое я сердечно желаю даровать краю согласно с его истинными нуждами и пользами».

       Приведение в действие положений о наделении землей польских крестьян и об устройстве их самоуправления вверено было государем Николаю Милютину и его ближайшим сотрудникам. Князь Черкасский назначен главным директором правительственной комиссии внутренних дел в Царстве Польском, с производством из коллежских секретарей в действительные статские советники, а Я. А. Соловьев членом учредительного комитета.

       Учредительный комитет, образованный в Варшаве для руководства местной крестьянской реформой, состоял из русских членов. Из гвардейских офицеров, православных по вере и русских по происхождению, набран едва ли не весь состав комиссаров по крестьянским делам, исполнявших в Польше обязанности мировых посредников. Милютин сам знакомил их с предстоявшей им деятельностью, наставляя и научая, как поступить для осуществления видов правительства. Возведенный в звание статс-секретаря с наименованием главным начальником Собственной его величества канцелярии по делам Царства Польского, он все свое время делил между Варшавой и Петербургом, там собирая материалы для ряда законопроектов, долженствовавших преобразовать весь Привислинский край, здесь обрабатывая их и защищая в комитете по делам Царства Польского, в коем он состоял непременным членом и который из временного преобразован в постоянный, «для соблюдения, — как сказано в высочайшем повелении, — надлежащей последовательности и единства направления как в законодательных по преобразованиям в Царстве Польском работах, так и в разрешении важнейших административных по царству дел».

       Одновременно шла деятельная работа по обрусению Северо-Западного края под энергичным руководством генерал-губернатора Муравьева. В конце апреля 1864 года он прибыл в Петербург и лично вручил государю записку с изложением своих предложений относительно тех мер, которые надлежало принять во вверенных ему областях, чтобы уничтожить в них корень мятежа и упрочить за Россией спокойное обладание ее окраиной. Михаил Николаевич решительно отвергал мысль о примирении с польской народностью и советовал не доверять притворным уверениям поляков в покорности. «Правительство, — рассуждал он, — должно твердо усвоить мысль, что Западный край — исконно русский, составляющий древнее достояние России, что русская народность численностью превосходит все прочие племена, его населяющие, и что в нем не должно быть места польскому влиянию, ни племенному, ни религиозному, что смирить и обуздать шляхту и духовенство можно только мерами строгой справедливости, отнюдь не снисходительностью или потворством». Для прочного утверждения в Литве и Белоруссии русского владычества Муравьев полагал необходимым: 1) упрочить и возвысить русскую народность и православие, так чтобы не было и малейшего повода опасаться, что край может когда-либо сделаться польским: в сих видах, в особенности, заняться прочным устройством быта крестьян и распространением общественного образования в духе православия и русской народности; 2) поддержать православное духовенство, поставив его в положение, независимое от землевладельцев, дабы совокупно с народом оно могло твердо противостоять польской пропаганде, которая, без сомнения, еще некоторое время будет пытаться пускать свои корни; римско-католическое же духовенство поставить в такое положение, чтобы оно не могло более вредить своим фанатическим возбуждением обывателей к противодействию постановлениям правительства, и для сего учредить за ним повсюду строжайшее наблюдение и взыскивать неукоснительно за всякое отступление от законного порядка и в особенности за манифестации в смысле польской пропаганды; 3) в отношении общей администрации принять следующие меры: устроить таким образом правительственные органы в крае, чтобы высшие служебные места и места отдельных начальников, а равно все те, которые приходят в непосредственное соприкосновение с народом, были замещены чиновниками русского происхождения; водворить русский элемент в крае всеми возможными средствами, как-то: поселением там русских крестьян, продажей русским лицам всех сословий конфискованных, секвестрованных и просроченных в кредитных установлениях имений, изгнанием из края всех тех, которые участвовали в мятеже и крамолах, и недопущением их возвращаться на родину, ибо своим присутствием они, без всякого сомнения, значительно усугубили бы зло, чему бывали неоднократные примеры. «Наконец, — так заключался доклад, — само высшее правительство должно идти твердо и непоколебимо избранным им путем, отнюдь не допуская в край польского элемента, прекращая неукоснительно строгими мерами всякие, даже малейшие попытки к распространению польской пропаганды, и имея в виду, что хотя в настоящее время революционная организация и жонд уже обессилены и уничтожены в Северо-Западном крае, но многие из его агентов продолжают действовать вне пределов Западного края, в столицах и внутри империи.27

       Последние слова заключали намек на покровительство и поддержку, которую поляки, как опасался Муравьев, снова обрели в высших русских правительственных кругах. Действительно, в Комитете министров, в который государь передал его записку с приказанием рассмотреть ее в семидневный срок, против нее возражали некоторые члены. Зато другие, и в их числе Дмитрий Милютин, Зеленый и Чевкин, с жаром высказались в пользу предложений генерал-губернатора. Государь одобрил бóльшую их часть и только не согласился на безвозвратную высылку неблагонадежных лиц из Северо-Западного края на житье в отдаленные области империи, с обязательством продать оставшееся у них в том крае недвижимое имущество. Скоро вошли в законную силу распоряжения о возвышении окладов русского духовенства, об упразднении римско-католических монастырей, замешанных в мятеже, об ограничении прав латинского духовенства на постройку костелов и на назначение к духовным должностям без разрешения местного начальства, об упразднении польского языка во всех учебных заведениях и повсеместном введении русских школ, об увеличении содержания русским чиновникам, вызываемым в край на службу, о решительных мерах против польской пропаганды, об уничтожении всех внешних признаков преобладания польского элемента в крае, о возможно большем ограничении в назначении лиц польского происхождения на служебные должности и т. п. Те же меры введены и в Юго-Западном крае преемником Анненкова в звании киевского, волынского и подольского генерал-губернатора генерал-адъютантом Безаком.

       Весной 1864 года отпразднована в С.-Петербурге память двух исторических событий: 18-го марта — пятидесятилетия взятия Парижа русскими войсками в 1814 году — парадом и обедом в Зимнем дворце, к которому приглашены были все оставшиеся в живых участники славного боя, и 5-го мая — столетие основания императрицей Екатериной II Императорского воспитательного общества благородных девиц, пожалованием этому высшему женскому учебному заведению высочайшей грамоты с прописанием заслуг, принесенных им делу женского образования в России. По этому последнему случаю император Александр в теплых и задушевных выражениях изъявил свою признательность главному начальнику ведомства учреждений императрицы Марии, принцу Петру Георгиевичу Ольденбургскому:

       «Испытанная преданность престолу и отечеству, сердечное во всем участие, истинно христианское благодушие и чувство строгой справедливости — вот те высокие достоинства, которые и в новом звании руководят вами при решении каждого дела. В четыре последние года вы неусыпно трудились по устройству женских гимназий, пересмотру штатов, введению в институтах новых учебных курсов, рáвно по многим другим частным улучшениям. Теперь внимание ваше обращено на важный вопрос о коренном преобразовании хозяйства и отчетности вверенного вам ведомства. Обширные и многосложные эти занятия, поглощающие бóльшую часть вашего времени, не могли, однако, ослабить того святого чувства благоговения к памяти бабки нашей, императрицы Марии Федоровны, во имя коего вы вполне жертвуете всеми вашими досугами на непосредственное управление больницей, носящей имя высокой своей основательницы. Все сии заслуги внушают государыне императрице и мне чувства искреннего и душевного к вам уважения. Нам особенно отрадно выразить вам это чувство при настоящем празднике, так тесно связанном с воспоминанием о первой деятельности вашей на поприще воспитания юношества. Да будет признательность наша пред лицом целой России наградою вашему высочеству за подънятые труды, и да послужит оная для вас порукою неизменного моего благоволения».

       С 1857 года, то есть в продолжение семи лет, император Александр не выезжал из пределов России, если не считать трехдневной поездки его из Варшавы в Бреславль осенью 1859 года для свидания с принцем-регентом прусским. Весною 1864 года состояние здоровья императрицы Марии Александровны потребовало отправления ее на заграничные воды. Государь сопровождал больную супругу. 26-го мая их величества выехали из Царского Села по железной дороге и имели первый ночлег в Динабурге. На другой день император принимал витебских губернского и уездного предводителей дворянства и депутации от сельских обществ губерний Витебской и Ковенской. В передних рядах стояли крестьяне с медалями на Георгиевских и Анненских лентах — те, что во время польского восстания поголовно восстали на мятежников и подавили мятеж в своей местности. Многие из них были ранены в схватках с повстанцами. Они поднесли императору хлеб-соль и икону св. Александра Невского. Заметив одного безрукого крестьянина, государь спросил, в каком деле он лишился руки, и прибавил: «Нет ли еще раненых?» Таких оказалось несколько. Император с милостивым участием осведомился, хорошо ли залечены их раны, благодарил крестьян за верность и усердие и выразил надежду, что они и на будущее время пребудут такими же, какими были до сих пор. В Вильно их величества остановились всего на несколько минут. Государь выразил полное удовольствие главному начальнику края и обещал на возвратном пути провести день в Вильно и сделать там смотр войскам; представившихся ему военных и гражданских чинов благодарил за службу и преданность престолу и отечеству; из рук городского головы принял хлеб-соль. В Ковно встретил их величества наместник Царства Польского граф Берг, который вместе с генералом Муравьевым проводил их до самой границы.

       29-го мая августейшие путешественники прибыли в Потсдам, где ждал их король Вильгельм прусский. В честь государя состоялся большой смотр. 31-го мая император и императрица достигли Дармштадта и, пробыв там два дня, отправились в Киссинген, где государь и государыня оставались целый месяц, проходя курс лечения водами. Из Киссингена император отвез императрицу в Швальбах, а сам, прогостив один день в замке Вильгельмсталь, близ Эйзенаха, у великого герцога Саксен-Веймарского и другой — у королевы прусской Августы в Бабельсберге, под Потсдамом, 8-го июля вечером приехал в Вильно и остановился в генерал-губернаторском дворце.

       Несмотря на поздний час, Муравьев имел в тот же вечер продолжительный словесный доклад у государя. Он подробно изложил ему состояние вверенного ему края, настаивая на необходимости настойчиво проводить меры, предпринятые для его обрусения, ни под каким видом не снимать военного положения и вообще отказаться от каких-либо снисхождений к полякам или помилований. Император Александр успокоил Муравьева, сказав, что вполне разделяет его взгляд на дело. На другой день он посетил православный Свято-Духов монастырь, где встречен митрополитом Иосифом, и при выходе из монастыря удостоил приемом губернаторов и других высших чинов Северо-Западного края, после чего обратился с милостивым словом к многочисленным депутациям крестьян, объясняя им их обязанности относительно правительства и закона. Польское дворянство и римско-католическое духовенство не были приняты государем. Смотр войскам произведен на поле, за Зеленым мостом. По окончании смотра император отсалютовал сопровождавшему его на коне Муравьеву и поздравил его с назначением шефом Пермского пехотного полка. Такой же смотр состоялся на следующий день в Динабурге. 10-го июля Александр Николаевич возвратился в Царское Село.

       Целый месяц государь провел в обычных занятиях в Красносельском лагере, а в середине августа съездил на три дня в Москву. Ко дню своих именин он спешил вернуться к императрице, ожидавшей его в замке Югенгейм, близ Дармштадта. Туда же к этому дню приехал и король прусский, чтобы провести его в кругу русской державной семьи.

       30-го августа государь подписал три указа: первым, по случаю исполнившегося полустолетия с основания комитета о раненых, он назначил председателем этого комитета великого князя Константина Николаевича, «кровью запечатлевшего, — как сказано в высочайшем рескрипте, — доблестное служение свое престолу и отечеству»; вторым распространил на Царство Польское узаконенную в империи отмену телесных наказаний; третьим повелел преобразовать на новых началах учебную и воспитательную часть в Царстве Польском.

       Последнее преобразование было вторым трудом Николая Милютина по переустройству Привислинского края. Оно обнимало: начальные училища, женские гимназии, русскую гимназию в Варшаве с состоящими при ней женской прогимназией и начальной школой, главное Варшавское немецкое начальное училище и, сверх того, устанавливало в Царстве Польском десять учебных дирекций.

       «Признавая необходимым, — гласил рескрипт на имя наместника графа Берга, — по мере восстановления порядка в Царстве Польском продолжать и развивать те коренные преобразования, коим начало положено указом моим от 19-го февраля сего года, я желаю и твердо буду настаивать, чтобы преобразования сии совершались постоянно и неуклонно; ибо без полного обновления гражданского быта в царстве невозможно обеспечить в будущем правильное и прочное развитие сего края. В сих видах, мои особенные заботы устремлены, между прочим, на улучшение там системы народного образования. Никакая отрасль государственной деятельности не требует для достижения предложенной цели столь продолжительных и настойчивых усилий, как дело общественного воспитания, в коем добрые семена растут и зреют лишь вместе с новыми поколениями. Поэтому я нахожу нужным воспользоваться первыми днями возрождающегося порядка и спокойствия, чтобы возобновить прерванные смутами попечения мои о лучшем и правильнейшем устройстве учебной части в царстве. Общий о сем устав, утвержденный мною 8-го мая 1862 года, положил уже в основание всех тамошних учебных заведений нравственно-религиозное образование; для училищ высшего разряда принял преимущественно общее классическое обучение, не исключающее, впрочем, развития специальных познаний; доступ во все вообще учебные заведения открыл лицам всех состояний и вероисповеданий; наконец, значительно распространил число и состав училищ, особенно средних и высших, и обеспечил им большею частью достаточные для существования средства. Эти коренные основания устава 1862 года должны быть сохранены в точности и на будущее время. Принимая их за неизменную исходную точку, я признаю за благо при дальнейшем их развитии поставить к непременному руководству следующие главные основания: 1) С новым устройством сельского быта в Польше как в экономическом, так и в административном отношении возникает настоятельная надобность распространить и упрочить элементарное обучение между крестьянами. При таком лишь условии они вполне воспользуются благодеяниями нового закона и представят твердый оплот для охранения общественного мира и порядка. Из представленных сведений усмотрев с истинным удовольствием, что сами крестьяне почти повсеместно начинают ясно сознавать потребность в образовании, я с доверием возлагаю на вновь созданные сельские общества ближайшее попечение о распространении сельских школ и снабжении их нужными средствами, правительственным же местам и лицам, до коих сие касается, поручаю принять в этом важном деле самое деятельное участие. Не сомневаюсь, что при вашем личном содействии возникнет и устроится в самом непродолжительном времени надлежащее число сельских школ и, таким образом, восполнится один из существенных пробелов в прежних системах польского общественного воспитания. 2) Обучение женщин было также до сего времени предметом лишь некоторых, со стороны правительства, частных мер или недоконченных попыток. Необходимо принять общую в деле женского образования систему, сообразно с потребностями разных сословий, так как умственное и нравственное образование женского населения будет лучшим ручательством правильного развития грядущих поколений. Принимая в этом отношении, как и по другим отраслям народного воспитания, меры твердые, но последовательные и осторожные, я считаю полезным ныне же приступить, на первый раз, в главнейших городах царства к учреждению открытых женских училищ, столь успешно и благотворно уже действующих в империи и в самой Варшаве. 3) При устройстве учебных заведений, особенно средних и высших, собственно в отношении педагогическом, главной заботой правительства должно быть распространение в юношестве здравых познаний и развитие в нем любви к дельному труду и основательному научному образованию. Не дозволяя ни себе, ни кому бы то ни было превратить рассадники науки в орудие для достижения политических целей, учебные начальства должны иметь в виду одно лишь бескорыстное служение просвещению, постоянно улучшая систему общественного воспитания и возвышая в нем уровень преподавания. 4) С этой целью, предоставляя польскому юношеству возможность обучаться на его природном языке, надлежит вместе с тем принять во внимание, что население царства состоит из лиц, принадлежащих к разным племенам и вероисповеданиям. Каждое из них должно быть ограждено от всякого насильственного посягательства, и в этих видах необходимо, между прочим, озаботиться об образовании отдельных для каждой народности училищ; а в школах общих, особенно же низших, ввести обучение на природном языке большинства населения, то есть или на польском, или на русском, или на немецком, или же на литовском, смотря по местности и происхождению жителей. Задача России в отношении к Царству Польскому должна заключаться в полном беспристрастии к составным стихиям тамошнего населения».

       Приложенные к рескрипту указы не исчерпывали, однако, всех преобразований учебной и воспитательной части в Царстве Польском. Наместнику предоставлялось представить в самом непродолжительном времени на высочайшее усмотрение предложения о «дальнейшем развитии и лучшем устройстве» всех средних и высших учебных заведений в крае. Имелось при этом в виду: преобразовать земледельческие училища; устроить правильные курсы для приготовления учителей начальных школ; специальные уездные училища обратить в семиклассные реальные гимназии, а общие уездные училища в прогимназии; одни в реальные, другие — в классические; Люблинский лицей преобразовать в гимназию, и всем вообще гимназиям в царстве дать основательное классическое направление; преобразовать Главную школу в Варшавский университет с предоставлением ему всех прав и преимуществ, дарованных общим уставом русских университетов; заняться окончательным устройством Александро-Мариинского девичьего института в Варшаве, а также институтов земледельческого и политехнического. «Даруя всем жителям царства, — так заключал государь рескрипт свой графу Бергу, — без различия состояний, происхождения и вероисповеданий, средства к основательному образованию молодого поколения, я надеюсь, что плодотворная научная деятельность предохранит впредь польское юношество от тех безрассудных увлечений, которые, составив несчастие столь многих людей, препятствовали доселе и преуспеянию целого края».

       Жалуя Милютину орден Белого Орла, император упомянул в грамоте, что награда эта даруется в ознаменование «особого благоволения и совершенной признательности за неутомимо ревностные и существенно полезные труды по составлению возложенных на вас нашим доверием и вполне сообразных с указаниями нашими проектов разных постановлений, относящихся к упрочению благосостояния Царства Польского».

       Из Югенгейма император и государыня навестили в Фридрихсгафене наследную принцессу Виртембергскую Ольгу Николаевну; затем государь ездил в Швальбах, чтобы посетить пользовавшуюся там водами императрицу французов, и 10-го сентября в сопровождении цесаревича Николая Александровича прибыл в Потсдам, где в продолжение трех дней участвовал в маневрах прусского гвардейского корпуса, происходивших в присутствии короля. Из Берлина наследник уехал в Копенгаген, а император возвратился к августейшей супруге в Дармштадт, заехав по пути к двоюродному брату великому герцогу Александру Веймарскому в Вильгельметаль. Из Дармштадта с.-петер­бургский военный генерал-губернатор получил следующую телеграмму от государя: «Возвестите обывателям столицы 101 пушечным выстрелом о помолвке наследника с принцессой датской Дагмарой. Мы уверены, что все наши верноподданные разделят нашу радость и вместе с нами призовут Божие благословение на юную чету».

       Лечение водами в Киссингене и Швальбахе хотя и улучшило состояние здоровья императрицы, но врачи настойчиво советовали ей провести зиму в теплом климате. 3-го октября посетил государя и государыню в Дармштадте король Вильгельм прусский, а 6-го они выехали чрез Мюльгаузен, Лион и Марсель в Ниццу, куда прибыли 10-го. Император французов принял все меры, чтобы в этом французском городе оказать русской царственной чете самый предупредительный прием: он предоставил в распоряжение государыни собственную яхту «L'Aigle», посланную в Виллафранку, а 15-го октября сам приехал в Ниццу, чтобы засвидетельствовать почтение государю и императрице. По отъезде Наполеона III император Александр выехал обратно в Россию, остановясь лишь на два дня в Потсдаме, по усиленной просьбе короля прусского. Вместе с ним возвратился в Петербург, после продолжительной отлучки за границей, и великий князь Константин Николаевич, снова вступивший в управление морским ведомством, а к новому году назначенный председателем Государственного Совета.

       Одобрив произведенные в его отсутствие новые законодательные работы Николая Милютина по преобразованию Царства Польского, государь, по возвращении, подписал указ об упразднении значительного числа римско-католических монастырей в этом крае. Правительственной мере предпослано обширное изложение причин:

       «Соблюдая заветы августейших наших предшественников, — читаем во введении к указу, — и следуя искреннейшим побуждениям нашего сердца, мы всегда охраняли законные права и неприкосновенность религий, исповедуемых нашими верными подданными. В сем случае мы лишь руководствовались теми непреложными началами веротерпимости, которые составляют одно из главных оснований отечественного законодательства и неразрывно связуются с коренными историческими преданиями православной церкви и русского народа. И в Царстве Польском, где большинство жителей принадлежит к церкви римско-католической, мы имели особливое попечение о благосостоянии сей церкви, сохраняя все ее учреждения в том виде, как они сложились самостоятельно в прежнее время. В 1861 и 1862 годах, даруя жителям царства разные льготы и преимущества, мы распространили оные и на римско-католическое духовенство, вверив в то же время заботы о его нуждах особому высшему управлению из лиц, несомненно преданных римско-католической церкви. С тем большею скорбию усмотрели мы, что во время возникших вслед за тем в царстве волнений некоторая часть духовенства римско-католического не оказалась верной ни долгу пастырей, ни долгу подданных. Даже монахи, забыв заповеди Евангелия и презрев добровольно принесенные пред алтарем обеты иноческого звания, возбуждали кровопролитие, подстрекали к убийствам, оскверняли стены обителей, принимая в них святотатственные присяги на совершение злодеяний, а некоторые вступали сами в ряды мятежников и обагряли руки свои кровью невинных жертв. Сколь ни прискорбны для сердца нашего сии горестные явления, потрясающие самые основы религиозного и нравственного быта вверенного нам Всевышним Промыслом народа, они, тем не менее, не охлаждают заботливости нашей о благоустроении римско-католической церкви и духовенства в Царстве Польском. В сих видах мы повелели учредительному комитету составить и представить нам проекты штатов, которые обеспечили бы в Польше материальное положение приходского римско-католического духовенства, дабы не только уравнять, по возможности, выгоды, извлекаемые членами оного из бенефиции, но, в особенности, улучшить быт тех из приходских настоятелей, которые ныне, по крайней неверности или скудости дохода, наиболее стеснены в своих средствах. Но вместе с тем тяжелый опыт едва пройденных дней вынуждает нас принять действительные меры к ограждению общества от повторения явлений, подобных тем, которыми монашествующее сословие в царстве ознаменовало участие свое в последнем мятеже. Мы убедились в невозможности оставить монастыри царства в том исключительном состоянии, которое предоставлялось им доселе по особенному снисхождению правительства, тогда как в большей части римско-католических государств Европы давно уже приняты меры к подчинению иноков общему епархиальному начальству, к упразднению монастырей, не имеющих определенного каноническими правилами числа монахов или обнаруживших вредное направление, и к передаче в казенное заведование монастырских имений, управление коими увлекает духовенство от его прямого призвания. Находя, что и в Царстве Польском подобные меры необходимы для восстановления в римско-католических монастырях нарушенного благочиния, мы повелели учредить в Варшаве общую о монастырях комиссию из лиц, частью нами самими, частью наместником нашим назначенных. Комиссия эта тщательно рассмотрела вопрос о том, которые именно из обителей подлежат упразднению по малому в них числу иноков, а равно исследовала участие отдельных монастырей в действиях последнего мятежа».

       Согласно докладу этой комиссии постановлялось: упразднить те из римско-католических монастырей в Царстве Польском, мужских и женских, в которых нет определенного каноническими правилами числа монашествующих, а именно те, в которых менее восьми монахов или монахинь; равномерно закрыть все те монастыри, которые принимали явное и доказанное участие в мятежных против правительства действиях; монашествующим лицам упраздненных монастырей предоставить или продолжать монашескую жизнь по правилам своего ордена в других монастырях, коим для сего назначается добавочное от казны пособие, или отправиться за границу без права возвращения, с получением пособия на путевые расходы и пожизненной пенсии; в церквах закрытых монастырей богослужения не прекращать, но передать их в заведование епархиального начальства; сохранить и существовавшие при этих монастырях начальные училища, а также богадельни, больницы и богоугодные заведения, с передачей первых заведованию правительственной комиссии народного просвещения, остальных — комиссии внутренних и духовных дел; бывшие миссионерские семинарии соединить с семинариями епархиальными; все прочие монастыри подчинить епархиальному начальству; монастырские имущества отобрать в казну, с производством из их доходов содержания штатным монастырям, пенсий монахам и монахиням, удаленным за границу, содержания богоугодным заведениям и пособий начальным народным школам.

       В силу нового закона, упразднен 71 мужской монастырь с 304 монахами и 4 женских с 14 монахинями, как не достигающие определенного церковными канонами числа монашествующих в них; за соучастие же в мятеже закрыто 39 мужских монастырей с 674 монахами; сверх того, упразднены 4 униатские обители; затем осталось в Царстве Польском римско-католических монастырей 45 мужских с 657 монахами и 38 женских с 535 монахинями.

       1864-й год, начало которого ознаменовано предоставлением земству права самому ведать свои хозяйственные нужды и пользы, завершился коренным преобразованием судебной части, совершенно видоизменившим условия отправления правосудия в России.

       Судебная реформа, подобно крестьянской, была завещана императору Александру II предыдущим царствованием. Сознавая крупные недостатки отечественного судоустройства и судопроизводства, император Николай поручил в сороковых годах главноуправлявшему II отделением своей канцелярии Д. Н. Блудову составить предложения об улучшении этой важной отрасли государственного управления. В 1850 и 1852 годах при означенном отделении образованы были комитеты для составления проектов уставов как гражданского, так и уголовного судопроизводства, которые, вскоре по вступлении на престол Александра Николаевича, были внесены Блудовым в Государственный Совет. В эти проекты включены уже некоторые изменения, соображенные, как сказано во вступительной записке, «с непреложными началами юридической науки». Так, проведены в них начала отделения судебной части от административной, устности и гласности; в гражданском процессе отменена канцелярская тайна, допущено состязание сторон, предложено учреждение сословия присяжных поверенных; в уголовном процессе полиция устранена от производства следствия, обвинению противопоставлена равноправная защита, ослаблена теория формальных доказательств и судейскому убеждению открыт широкий простор.

       Но эти частные нововведения казались уже недостаточными, как не соответствующие духу и потребностям времени, и потому осенью 1861 г., по соглашению государственного секретаря Буткова с графом Блудовым, составлен всеподданнейший доклад, который, оставляя за Блудовым высшее наблюдение за общим ходом преобразования, предлагал возложить на особую комиссию при государственной канцелярии, «с прикомандированными к ней юристами», извлечь из прежних проектов «главные основные начала судебной реформы». Государь утвердил эти предложения, и новая комиссия усердно принялась за работу. В состав ее, под председательством В. П. Буткова, вошли, кроме чинов государственной канцелярии, представители Министерства юстиции и II отделения, а также юристы-эксперты из чиновников судебного ведомства. Программой комиссии служило высочайшее повеление, разрешавшее ее членам в трудах своих руководствоваться данными, добытыми «наукой и опытом европейских государств», сообразуясь с которыми, в несколько месяцев выработаны были основные положения преобразования судебной части в России. После рассмотрения в Государственном Совете они утверждены императором и обнародованы во всеобщее сведение 29-го сентября 1862 года.

       Сущность основных положений заключалась в следующем: отделение судебной власти от исполнительной, административной и законодательной вообще, и в частности: по гражданскому судопроизводству — отделение власти судебной от исполнительной, а по уголовному — отделение власти судебной от обвинительной; начало гласности в гражданском и уголовном процессах; несменяемость судей; образование самостоятельной мировой юстиции для маловажных дел, отдельно от общих судов; устройство особой обвинительной власти или прокурорского надзора; учреждение официальной адвокатуры или института присяжных поверенных; введение присяжных заседателей; отмена теории формальных доказательств в уголовном процессе; учреждение кассационного суда и введение нотариата.

       Составление судебных уставов на точном основании общих положений поручено особой комиссии под председательством государственного секретаря Буткова, в которую бóльшая часть экспертов-юристов вступила членами, равноправными с представителями правительственных ведомств. Состав ее был следующий: от государственной канцелярии: Плавский, Стояновский, Зарудный, Шубин, Есипович, Любимов, Вилинбахов и Желтухин; от II отделения: Бреверн, Бычков и Даневский; от Министерства юстиции: барон Врангель и юристы-эксперты; обер-прокурор общего собрания московских департаментов сената Буцковский, обер-секретарь того же общего собрания Победоносцев и московский губернский прокурор Ровинский. Порученный комиссии труд она окончила в один год, и уже осенью 1863 года изготовленные ею проекты уставов поступили на заключение II отделения и Министерства юстиции.

       Государственный Совет обсудил их в ряде заседаний в продолжение 1864 года, и 20-го ноября они получили силу закона приложением к ним высочайшей подписи.

       «По вступлении на прародительский престол, — возвещал император Александр в указе Правительствующему Сенату, — одним из первых наших желаний, всенародно возвещенных в манифесте 19-го марта 1856 года, было: «да правда и милость царствует в судах». С того времени среди других преобразований, вызванных потребностями народной жизни, мы не переставали заботиться о достижении упомянутой цели посредством лучшего устройства судебной части, и после многосторонних предварительных работ во II отделении Собственной нашей канцелярии 29-го сентября 1862 года утвердили и тогда же повелели обнародовать в общее сведение основные положения преобразования этой части. Составленные в развитие сих основных положений особо учрежденной нами комиссией проекты уставов ныне подробно обсуждены и исправлены Государственным Советом. Рассмотрев сии проекты, мы находим, что они вполне соответствуют желанию нашему водворить в России суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных наших; возвысить судебную власть; дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе нашем то уважение к закону, без коего невозможно общественное благосостояние и которое должно быть постоянным руководителем действий всех и каждого, от высшего до низшего». Повелев Сенату обнародовать высочайше утвержденные четыре устава: учреждения судебных установлений, судопроизводств уголовного и гражданского и о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, император Александр следующими словами заключил достопамятный указ: «Призывая благословение Всевышнего на успех этого великого дела, мы радостно выражаем надежду, что намерения наши осуществятся при ревностном содействии наших верноподданных, как каждого отдельно, в кругу личной его деятельности, так и в совокупном составе обществ, сословий и земства, ныне, по воле нашей, на новых началах образуемого».28

       Приготовления к введению в действие земских учреждений производились по всему пространству России, всюду возбуждая живейшее сочувствие и участие. Выразителем этих чувств явилось московское дворянство в адресе на высочайшее имя, принятом в заседании дворянского собрания 11-го января 1865 года большинством 270 против 36 голосов, высказавшееся так: «Призванному вами, государь, к новой жизни земству, при полном его развитии, суждено навеки упрочить славу и крепость России». Но в том же адресе заключалась и просьба «довершить государственное здание созванием общего собрания выборных людей от земли русской для обсуждения нужд, общих всему государству», а также «второго собрания из представителей одного дворянского сословия». Адресу московского дворянства не дано дальнейшего движения. Сенат признал неправильными постановления собрания предводителей и депутатов относительно права участия некоторых дворян в делах губернского собрания, а постановления последнего лишенными законной силы. Но государь не пожелал оставить без ответа заявления московских дворян. «Мне известно, — писал он в обнародованном во всеобщее сведение рескрипте к министру внутренних дел, — что во время своих совещаний московское губернское дворянское собрание вошло в обсуждение предметов, прямому ведению его не подлежащих, и коснулось вопросов, относящихся до изменения существенных начал государственных в России учреждений. Благополучно совершившиеся в десятилетнее мое царствование и ныне по моим указаниям еще совершающиеся преобразования достаточно свидетельствуют о моей постоянной заботливости улучшать и совершенствовать, по мере возможности и в предопределенном мной порядке, разные отрасли государственного устройства. Право вчинения по главным частям этого постепенного совершенствования принадлежит исключительно мне и неразрывно сопряжено с самодержавной властью, Богом мне вверенной. Прошедшее в глазах всех моих верноподданных должно быть залогом будущего. Никому их них не предоставлено предупреждать мои непрерывные о благе России попечения и предрешать вопросы о существенных основаниях ее общих государственных учреждений. Ни одно сословие не имеет права говорить именем других сословий. Никто не призван принимать на себя передо мной ходатайство об общих пользах и нуждах государства. Подобные уклонения от установленного действующими узаконениями порядка могут только затруднять меня в исполнении моих предначертаний, ни в каком случае не способствуя достижению той цели, к которой они могут быть направлены. Я твердо уверен, что не буду встречать впредь таких затруднений со стороны русского дворянства, вековые заслуги которого пред престолом и отечеством мне всегда памятны и к которому мое доверие всегда было и ныне пребывает непоколебимым. Поручаю вам поставить о сем в известность всех генерал-губернаторов и губернаторов тех губерний, где учреждены дворянские собрания или имеют быть учреждены собрания земские».

       Между тем преобразовательная деятельность правительства продолжала идти прежним ускоренным ходом, и 6-го апреля издан новый закон, отменивший, в видах «предоставления отечественной печати возможных облечений», предварительную цензуру для книг и повременных изданий, установивший для них, независимо от судебного преследования за нарушение законов, систему административных взысканий «в случае замеченного в них вредного направления», и заведование делами цензуры и печати вообще сосредоточивший при Министерстве внутренних дел под высшим наблюдением министра во вновь учрежденном Главном управлении по делам печати.

       Незадолго до того прибывший в Петербург виленский генерал-губернатор Муравьев обратился к государю с просьбой уволить его от должности главного начальника Северо-Западного края, частью по расстроенному здоровью, частью по обострившимся отношениям своим к некоторым из министров, и особенно к министру внутренних дел. Император Александр принял отставку Муравьева, не скрыв от него, что, по дошедшим до государя сведениям, не все вызванные им в Литву русские чиновники, не исключая и губернаторов, оказались на высоте своего призвания, а что в числе мировых посредников немало людей с крайним направлением, вредно отражающимся на общественном порядке. Но в то же время высоко ценя заслуги Михаила Николаевича по усмирению мятежа и обрусению северо-западных областей, государь возвел его в графское достоинство и в самых признательных выражениях отозвался в рескрипте к нему о плодотворной его деятельности: «я призвал вас к управлению северо-западными губерниями в то трудное время, когда вероломный мятеж, вспыхнувший в Царстве Польском, распространялся в сих губерниях и уже успел поколебать в них основные начала правительственного и гражданского порядка. Несмотря на расстройство вашего здоровья, вследствие которого незадолго пред тем я должен был снизойти на просьбу вашу об увольнении вас от одновременного управления Министерством государственных имуществ, департаментом уделов и межевым корпусом, вы с примерным самоотвержением приняли на себя вверенные мною вам новые обязанности и при исполнении их оправдывали в полной мере мои ожидания. Мятеж подавлен; сила правительственной власти восстановлена; общественное спокойствие водворено и обеспечено рядом мер, принятых со свойственной вам неутомимой деятельностью, распорядительностью, знанием местных условий и непоколебимой твердостью. Вы обратили внимание на все отрасли управления во вверенном вам крае. Вы осуществили и упрочили предначертанное мною преобразование быта крестьянского населения, в огромном большинстве верного своему долгу и ныне снова ознаменовавшего глубокое сознание древнего неразрывного единства Западного края с Россией. Вы озаботились улучшением быта православного духовенства, восстановили в народной памяти вековые святыни православия, содействовали устройству и украшению православных храмов и, вместе с умножением числа народных училищ, положили начало преобразованию их в духе православия и русской народности. Подвиги ваши вполне мною оценены и приобрели вам то всеобщее сочувствие, которое столько раз и с разных сторон вам было засвидетельствовано». Преемником Муравьева в звании виленского генерал-губернатора назначен генерал-адъютант К. П. фон Кауфман.

       Император спешил окончить это дело перед отъездом в Ниццу, куда вызывали его тревожные известия о тяжкой болезни старшего сына, цесаревича Николая Александровича, принявшей в первые дни апреля безнадежный оборот. 4-го отправился в Ниццу великий князь Александр Александрович; 6-го вечером выехал сам государь, сопровождаемый великими князьями Владимиром и Алексеем. Путь до Ниццы совершен с неимоверной быстротой: в 85 часов. В Берлине ожидал государя на вокзале король Вильгельм, в Париже — император Наполеон. В Дижоне к царскому поезду присоединился другой, везший из Копенгагена принцессу-невесту цесаревича с августейшей матерью, королевой Луизой, и братом, наследным принцем датским. Августейшие путешественники прибыли в Ниццу 10-го апреля.

       В вилле Бермон, вокруг смертного одра юного страдальца, собралась вся царская семья: безутешные родители, принцесса Дагмара, братья и сестра. В ночь с 11-го на 12-е апреля чистая душа цесаревича Николая отлетела в горнюю обитель. В минуту кончины государь и императрица держали одну руку умирающего, другую — принцесса-невеста и любимый брат, великий князь Александр.

       Глубокой скорбью и истинно христианским смирением и покорностью пред горестным испытанием, ниспосланным свыше, проникнут высочайший манифест, известивший Россию о кончине царского первенца: «Всевышнему угодно было поразить нас страшным ударом. Любезнейший сын наш, государь наследник цесаревич и великий князь Николай Александрович скончался в городе Ницце сего апреля в 12-й день, после тяжких страданий. Болезнь, постигшая его императорское высочество еще в начале прошедшей зимы, во время совершаемого путешествия по Италии, не представлявшая, по-видимому, опасений за столь драгоценную нам жизнь, хотя медленно, но, казалось, уступала действию предпринятого лечения и влиянию южного климата, когда внезапно появившиеся признаки явной опасности побудили нас поспешить отъездом из России. В глубокой скорби нашей мы имели утешение свидеться с любезнейшим сыном нашим до его кончины, поразившей нас и весь дом наш ударом, тем более чувствительным и сильным, что печальному событию сему суждено было совершиться на чужбине, вдали от нашего отечества. Но, покоряясь безропотно Промыслу Божьему, мы молим Всемогущего Творца вселенной, да даст нам твердость и силу к перенесению глубокой горести, Его волею нам ниспосланной. В твердом убеждении, что верные наши подданные разделят с нами душевную скорбь нашу, мы в нем лишь находим утешение и призываем их к усердным вместе с нами молениям об упокоении души возлюбленного сына нашего, оставившего мир сей среди надежд, нами и всей Россией на него возложенных. Да осенит его десница Вышняя в мире лучшем, иде же несть болезни, ни печали! Лишившись первородного сына и прямого преемника нашего, ныне в Бозе почившего государя, наследника, цесаревича и великого князя Николая Александровича, мы, на точном основании закона о престолонаследии, провозглашаем второго сына нашего, его императорское высочество великого князя Александра Александровича наследником нашим и цесаревичем».

       Смертные останки цесаревича Николая перенесены на фрегат «Александр Невский», отплывший из Виллафранки в Кронштадт. 17-го апреля, в день рождения государя, он и императрица Мария Александровна оставили Ниццу и отправились в Дармштадт, в окрестностях которого, в замке Югенгейм, они в тесном семейном кругу, в состав которого пожелала войти и принцесса Дагмара, провели несколько дней, необходимых для восстановления сил императрицы, истощенных долговременным уходом за больным сыном и потрясением безвременною его кончиною. 9-го мая выехали они оттуда и 12-го прибыли в Царское Село.

       25-го мая состоялось перенесение тела почившего цесаревича с фрегата «Александр Невский» в усыпальницу императорского дома, крепостной Петропавловский собор, а 28-го — предание его земле. На другой день государь принял в Зимнем дворце явившихся к нему с выражением соболезнования своих монархов чрезвычайных посланных и уполномоченных, представителей иностранных дворов, а также многочисленные депутации от всех сословий, прибывшие из разных губерний для присутствования при похоронах цесаревича Николая и принесения выражения верноподданнических чувств глубокой скорби о постигшей царскую семью и всю Россию утрате. К депутациям присоединились представители петербургского дворянства и городского общества. Император вышел к ним в сопровождении цесаревича Александра Александровича. «Я желал вас видеть, господа, — сказал он, — чтобы лично изъявить вам от себя и от имени императрицы нашу сердечную благодарность за участие всей семьи русской в нашем семейном горе. Единодушие, с которым все сословия выразили нам свое сочувствие, нас глубоко тронуло и было единственной для нас отрадой в это скорбное время. В единодушии этом наша сила, и пока оно будет существовать, нам нечего бояться ни внешних, ни внутренних врагов. Покойному сыну суждено было, во время путешествия его по России в 1863 году, быть свидетелем подобного же единодушия, вызванного тогда посягательством врагов наших на древнее достояние русских и на единство государства... Да сохранится единодушие это навсегда! Прошу вас, господа, перенести на теперешнего наследника моего те чувства, которые вы питали к покойному его брату. За его же чувства к вам я ручаюсь. Он любит вас так же горячо, как я вас люблю и как любил вас покойный. Молитесь Богу, чтобы он сохранил его нам для будущего благоденствия и славы России! Еще раз благодарю вас, господа, от души».

       К царскому приему допущены были, впервые после восстания, явившиеся в Петербург ко дню погребения высшие гражданские чины и члены нескольких знатных дворянских родов Царства Польского. Государь, в присутствии цесаревича Александра Александровича, удостоил последних следующего ответа на их верноподданнические заявления: «Я желал видеть вас, господа, чтобы поблагодарить за чувства, которые вы выразили мне при последних тяжких обстоятельствах. Хочу верить, что они искренни, и желаю, чтобы были разделяемы большинством ваших соотечественников, подданных моих в Царстве Польском. Чувства эти будут лучшим ручательством в том, что мы не подвергнемся уже тем испытаниям, чрез которые прошли в недавнее время. Я желаю, чтобы слова мои вы передали вашим заблужденным соотечественникам. Надеюсь, что вы будете содействовать образумлению их. При сем случае, не могу не припомнить те слова, поставляемые мне в укор, как бы оскорбление для Польши, которые я сказал в 1856 году в Варшаве, по прибытии туда в первый еще раз императором. Я был встречен тогда с увлечением и в Лазенковском дворце говорил вашим соотечественникам: «Оставьте мечтания!» (Point de reveries!) Если бы они последовали этому совету, то избавили бы ваше отечество от многих бедствий. Поэтому-то возвращаюсь к тем же прежним моим словам: оставьте мечтания! Я люблю одинаково всех моих верных подданных: русских, поляков, финляндцев, лифляндцев и других; они мне равно дороги; но никогда не допущу, чтобы дозволена была самая мысль о разъединении Царства Польского от России и самостоятельное без нее существование его. Оно создано русским императором и всем обязано России. Вот мой сын Александр, мой наследник. Он носит имя того императора, который некогда основал царство. Я надеюсь, что он будет достойно править своим наследием и что он не потерпит того, чего я не терпел. Еще раз благодарю вас за чувства, которые вы изъявили при последнем печальном событии».

       Два месяца спустя, 20-го июня, в большой церкви и Георгиевском зале Зимнего дворца совершилось торжество, о котором высочайший манифест так объявил России: «Когда Всемогущему Богу угодно было отозвать к Себе первородного сына нашего, блаженной памяти цесаревича и великого князя Николая Александровича, мы, манифестом от 12-го апреля сего года, возвестив всем нашим верноподданным о постигшей нас скорби, на основании коренных законов империи, провозгласили вместе с тем наследником нашим и цесаревичем второго, ныне старшего, сына нашего, великого князя Александра Александровича, достигшего уже теми же основными законами установленного совершеннолетия. В настоящий день его императорское высочество произнес торжественно, в присутствии нашем, присягу на служение нам и государству. Неисповедимое в судьбах своих Провидение указало торжественному обряду, совершенному за шесть лет пред сим оплакиваемым нами и всей Россией в Бозе почившим любезнейшим сыном нашим повториться при жизни нашей в лице его брата и законного преемника в наследовании нам. Призывая на него благословение Божие, мы с непоколебимой верой молим Всевышнего о его преуспеянии на стезе, Всемогущею волею ему ныне предначертанной: да ниспошлет ему мудрость и добродетель; да руководит его постоянно во всех делах; да сохранит его нам и любезному отечеству в утешение и радость! Всегда, при всех событиях, как радостных, так и горестных, разделяя с любезными нам верноподданными наполняющие сердце наше чувства, мы с душевным умилением видели горячее участие, принятое всей Россией в понесенной нами утрате первородного сына нашего, коему не суждено было, наследуя нам в великом деле правления государством, осуществить возлагавшиеся на него надежды. Скорбь наша была общая, семейная во всей России. Да будут же и ныне надежды наши общие и нераздельные; да присоединятся вновь в сей торжественный день празднования совершеннолетия нынешнего наследника цесаревича все верноподданные к молитвам нашим о ниспослании ему свыше благодати, силы и крепости на поднятие бремени, в будущем ему предлежащего; да обратятся на него общие любовь и преданность, столь искренно всеми выказанные к усопшему брату его! Твердо уверенные в сих чувствах, мы видим в них нераздельную связь между нами и любезными нашими верноподданными, в основание коей положена принесенная ими при восшествии нашем на прародительский престол присяга в верности нам и законному наследнику нашему».

       Тотчас по погребении цесаревича Николая государь назначил наследника атаманом всех казачьих войск и шефом л.-гв. атаманского казачьего и 3-го уланского смоленского полков и поселенного № 9 выборгского финского стрелкового батальона, а также зачислил его в л.-гв. Гусарский полк, л.-гв. в кавказские казачьи эскадроны собственного его величества конвоя, л.-гв. в казачий уральский дивизион и л.-гв. в донскую казачью батарею. По принесении присяги цесаревич Александр Александрович зачислен в гвардейский экипаж и во все полки и отдельные части гвардии, в которых сам государь состоял шефом и в которых новый наследник еще не числился. Тогда же возведен он в звание канцлера Александровского университета в Финляндии. Цесаревичу сохранен весь придворный штат усопшего брата в неизменном составе, и попечителем к его особе назначен генерал-адъютант граф Перовский.

       Согласно издревле установленному обычаю, император пожелал лично представить своего наследника в этом новом сане первопрестольной столице.. Оба прибыли в Москву 14-го августа и провели там целую неделю. Никогда Москва не встречала их с бóльшим одушевлением. Но ни при традиционном выходе из Кремлевского дворца в Успенский собор, ни при посещении Троицко-Сергеевской лавры их не приветствовал уже красноречивым словом митрополит Филарет, удержанный в Гефсимании тяжкой болезнью. «Посещая первопрестольную столицу мою, — писал ему по этому поводу император, — я привык постоянно слышать от вас пастырское слово христианской любви и принимать чрез вас благословение нашей матери, церкви православной. И ныне, пред вступлением с наследником моего престола в священный Успенский собор, я получил ваше письменное приветствие, исполненное благожелания ко мне и дорогой для меня России. Сожалею, что состояние вашего здоровья не дозволило вам сделать мне этот сочувственный привет лично, и молю Бога, дабы восстановил силы ваши и надолго продлились ваши дни на пользу русской православной церкви, которой в продолжение полувека вы служите опорой и украшением».

       В числе прочих депутаций, явившихся к нему в Москве, государь принял и депутацию от московских старообрядцев, ходатайствовавших о дозволении основать в Москве единоверческий монастырь. Император объявил депутатам, что проект этот ему известен, что он одобряет их мысль и велит о средствах исполнения представить соображения, в надежде, что дело это легко устроится. Затем, обратясь к находившимся в числе единоверческих депутатов вновь присоединенным к единоверию бывшим сторонникам так называемой австрийской иерархии, он сказал: «Радуюсь видеть вас между единоверцами. Я уверен, что присоединение ваше было искреннее, по убеждению, а не по каким-либо расчетам, и надеюсь, что оно не останется бесплодным. Конечно, вы убеждены, точно так как я, в, правоте нашей православной церкви. Молю Бога, чтобы вашему доброму примеру последовали и другие».

       День своих именин, 30-го августа, государь провел в Царском Селе. Поздравительное письмо митрополита Филарета вызвало следующий ответ, в котором монарх, под свежим впечатлением великой семейной утраты, излил пред архипастырем чувства, наполнявшие его царственную душу: «Сегодня, в день моего ангела, дошло до меня из Гефсиманской пустыни ваше поздравление, молитвы ваши обо мне и моем семействе и полные глубоких назиданий воспоминания о русском православном угоднике, имя коего я ношу, и соименном мне императоре, освободившем Россию от иноплеменников. Преданный православию, как святой великий князь, мой угодник, дорожа достоянием России, как знаменитый император, мой дядя, я прошу у Бога не их славы, а счастья видеть народ мой счастливым, просвещенным светом христианской истины и охраненным в своем развитии твердым законом и ненарушимым правосудием. Молите пред престолом Всевышнего, дабы дано мне было привести в исполнение эти всегда присущие сердцу моему желания, на благо любезного моего отечества».

       Потрясенное тяжким испытанием, здоровье императрицы Марии Александровны вызывало нежную попечительность августейшего супруга. Весь сентябрь они провели в новоприобретенном для государыни подмосковном имении Ильинском в глубоком уединении, окруженные царственными детьми и малочисленной свитой.

       В числе немногих лиц, принятых государем в Ильинском, был местный звенигородский уездный предводитель дворянства Голохвастов, один из запальчивейших ораторов московского дворянского собрания, говоривших в пользу адреса, представленного московским дворянством на высочайшее имя за год перед тем. «Я вызвал тебя как здешнего предводителя, — сказал ему император, — хотя я должен был бы на тебя сердиться, но я не сержусь и хочу, чтобы ты сам был судьей в своем деле. Подумай и скажи, каково мне было знать, что ты публично, при всей зале, позоришь именем «опричников» тех людей, которых я удостоил доверия...» Голохвастов просил позволения объяснить употребленное им выражение. «Говори правду, я всегда охотно ее слышу», — ответил император. Голохвастов уверял, что под словом «опричники» он разумел не дружину Иоанна Грозного, а все, что по своим целям, понятиям, стремлениям стоит опричь земщины, то есть вне или в стороне от народа. «Важно не слово, а дело, — заметил государь. — Что значила вся эта выходка... Чего вы хотели? Конституционного образа правления?» Выслушав утвердительный ответ Голохвастова, император продолжал: «И теперь вы, конечно, уверены, что я из мелочного тщеславия не хочу поступиться своими правами! Я даю тебе слово, что сейчас, на этом столе, я готов подписать какую угодно конституцию, если бы я был убежден, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня, и завтра Россия распадется на куски. А ведь этого и вы не хотите. Еще в прошлом году вы сами и прежде всех мне это сказали».

       Слова эти относились к адресу московского дворянства по поводу польского восстания. Отпуская Голохвастова, государь сказал ему: «Главное — не гоняйся за аплодисментами, за успехами красноречия, ведь, право, не стоит того!..» — «Аплодисменты, государь, относились не ко мне, — возразил Голохвастов, — их мог вызвать каждый в зале, стоило вас назвать — и стены дрожали от аплодисментов». Светлая улыбка озарила лицо государя. «Да, я знаю, — промолвил он, — ну, с Богом, прощай!»

       В конце сентября император и императрица возвратились в Царское Село и 19-го октября издан высочайший указ Сенату с повелением приступить ко введению в действие новых судебных уставов в полном их объеме в следующем порядке: в течение 1866 года ввести их в округах петербургской и московской судебных палат, а в продолжение следующих четырех лет во всех губерниях, управляемых по общему положению, и в Бессарабской области. Между тем всюду открывали свою деятельность и земские учреждения. Первым из губернских земских собраний открылось самарское; в начале ноября губернское земское собрание открыто в Москве, в конце того же месяца — в Петербурге.

       Важнейшей из законодательных мер, принятых в начале 1866 года, было преобразование общественного управления государственных крестьян и передача их в ведение общих губернских и уездных, а также местных по крестьянским делам учреждений. Подобная же мера была уже за два с половиною года перед тем принята относительно крестьян государевых, дворцовых и удельных имений. Таким образом, исполнена высочайшая воля, выраженная в самый день освобождения помещичьих крестьян от крепостной зависимости, чтобы во всей империи сельское состояние было устроено на общих однообразных основаниях.

       Благотворное действие положений 19-го февраля распространено тогда же на некоторые из отдаленнейших окраин. Уже в 1864 году положено начало этому делу в Закавказье упразднением крепостного права в Тифлисской губернии, продолжалось оно в 1865 году в губернии Кутаисской и завершилось в 1866 году в Мингрелии. 19-го февраля 1867 года великий князь-наместник кавказский донес государю по телеграфу, что указ о том объявлен в Зугдиди, бывшей столице этого княжества. «Благодарю Бога, — отвечал император, — что помог нам довершить вчера освобождение крестьян во всей империи. Да будет благословение Его на этом святом деле».

       В одном только Прибалтийском крае земельные отношения крестьян к землевладельцам остались прежние. Но и там введены возможные улучшения в их быту: в 1865 году они освобождены от телесных наказаний, а в 1866 году даровано им, «на самостоятельных и независимых от помещичьего влияния основаниях», волостное общественное управление.

       В Северо-Западном крае генерал-адъютант фон Кауфман, а в Юго-Запад­ном — генерал-адъютант Безак продолжали энергически следовать системе Муравьева для прочного вкоренения в этих областях православия и русской народности. По соглашению их с министром государственных имуществ, в конце 1865 года, состоялось высочайшее повеление о воспрещении лицам польского происхождения приобретать поземельную собственность в девяти западных губерниях и об обязательной продаже русским, православным или протестантам, в двухгодичный срок, секвестрованных имений, принадлежащих владельцам-полякам, высланным из края за участие в мятеже или политическую неблагонадежность.

       В Царстве Польском шла усиленная работа по преобразованию края. Под высшим наблюдением наместника, графа Берга, хотя и не всегда в согласии с ним, князь Черкасский, окруженный привлеченными им в состав учредительного комитета русскими деятелями, бывшими товарищами по редакционным комиссиям, Соловьевым, Кошелевым и другими, применял на месте законоположения, вырабатываемые Николаем Милютиным в Петербурге, проводимые и защищаемые им в комитете по делам Царства Польского. В новый 1866 год Николай Алексеевич назначен членом Государственного Совета и Главного Комитета по устройству сельского состояния, а в апреле заменил Платонова в должности министра статс-секретаря по делам Царства Польского.

       Всю силу своих дарований напрягал он к тому, чтобы убедить сочленов по Польскому комитету в необходимости воспользоваться состоявшимся в конце 1865 года разрывом дипломатических сношений русского двора с римской курией, дабы объявить лишенным обязательной силы конкордат, заключенный с папой в 1847 году, не применявшийся во все время Николаевского царствования и снова введенный в действие в конце пятидесятых годов.

       После происшедшего весною 1863 года обмена писем с императором Александром папа Пий IX пользовался каждым случаем, чтобы выражать сочувствие и оказывать нравственную поддержку делу польского восстания. Предложенную ему русским двором присылку в Петербург постоянного нунция он отклонил, признав ее для себя «затруднительной» (embarassant). Мятеж уже потухал, когда папа приказал торжественно молиться в церквах за Польшу как оплот католической веры против вторжения ереси, прося у Бога, чтобы она была освобождена от политических бедствий и всегда оставалась верной своему призванию. Сам он произнес весной 1864 года в Коллегии пропаганды страстную речь, в которой взводил лично на государя обвинение в том, что католическая церковь подвергается преследованию в его владениях, а католики — гонениям за то только, «что остаются верными до смерти религии Иисуса Христа». Это побудило русский двор отозвать своего посланника из Рима, оставив там для заведования делами миссии лишь поверенного в делах. В сношениях своих с петербургским кабинетом курия, не стесняясь, прибегала к устрашению, грозя возвестить всему свету ряд притеснений, которым якобы подвергается римско-католическая церковь в России, на что князь Горчаков отвечал: «Совесть нашего августейшего государя снимает с него нарекание, будто он намерен притеснять католическую веру. Мы с полным спокойствием будем ждать исполнения угрозы, которой заключается меморандум кардинала Антонелли». Наконец, 15-го декабря 1865 года, на аудиенции у папы, когда русский поверенный в делах барон Мейендорф на жалобы его святейшейства ответил, что в Польше католицизм сам отожествил себя с революцией, папа в гневе воскликнул: «Я уважаю и почитаю его величество императора, но не могу сказать того же о его поверенном в делах, который, конечно, в противность его воле, оскорбляет меня в собственном моем кабинете». Последствием этой сцены было приказание Мейендорфу объявить кардиналу-государственному секретарю, что, ввиду слов, сказанных ему папой, его политическая миссия окончена, так как государь император не может оставить при св. престоле представителя интересов России, достоинство которого не ограждено от враждебных посягательств. Кардинал Антонелли отвечал, что со дня заявления барона Мейендорфа и римский двор не признает более существования русской миссии; что если папа не прислал ему еще паспорта для выезда, то потому только, что знал о намерении его в скором времени оставить Рим; что кардинал не настаивал на его удалении для того, чтобы дать ему возможность окончить перед отъездом текущие дела миссии; что папа не примет назначенного русским двором его преемника и не желает восстановления русской миссии в Риме; что же касается русских подданных, то Мейендорф может вверить их защиту представителю какой-либо другой державы. Заключительное заявление князя Горчакова было: «Ввиду того что папа принял почин разрыва, государь император отклоняет от себя ответственность за все могущие произойти от того последствия».

       Николай Милютин находил эту минуту как нельзя более благоприятной, чтобы освободить русское правительство от стеснительных обязательств, наложенных на него конкордатом. В конце 1866 года он с жаром развивал эту мысль в заседании комитета по делам Царства Польского и успел склонить на свою сторону большинство его членов. Но в тот же день его постиг удар паралича, устранивший его от государственной деятельности до самой смерти, последовавшей в 1872 году.

       Конкордат с Римом упразднен высочайшим указом от 27-го ноября 1866 года.29

 

 

 

 

Николай Николаевич Муравьев (Карский). С гравюры Серякова.

Великий князь Михаил Николаевич.
С гравюры Матюшина.

 

1 Циркуляр министра внутренних дел губернским предводителям дворянства, 28-го августа 1855 г.

2 Речь государя московским дворянам, 30-го марта 1856 г., по тексту, приведенному в Записках сенатора Соловьева, «Русская Старина», 1881 г., т. XXVII, стр. 228—229.

3 Циркуляр министра внутренних дел губернаторам и губернским предводителям дворянства, 10-го апреля 1856 г.

4 Журнал заседания Негласного Комитета, 3-го января 1857 года. Ср. также Материалы для истории упразднения крепостного состояния в России. Т. I; и Записки сенатора Соловьева. «Русская Старина», 1880 г., т. XXVII, стр. 321—323.

5 Высочайший рескрипт с.-петербургскому генерал-губернатору, 5-го декабря 1857 г. — Рескрипт этот, как и рескрипт Назимову, сопровождался пояснительным отношением министра внутренних дел. О разноречии этого отношения с тем, что было написано Ланским Назимову, см. Записки сенатора Соловьева. «Русская Старина», 1881 г., т. XXX, стр. 728—732. Эти изменения Ланской приписывает давлению на Ланского князя Орлова и большинства членов Негласного Комитета, не сочувствовавших освобождению крестьян с землею.

6 Записки Соловьева. «Русская Старина», 1882 г., т. XXXIII, стр. 247 и 248.

7 Высочайше утвержденный 26-го октября 1858 г. журнал Главного Комитета.

8 15-го июня 1858 г.

9 Первоначальный проект манифеста об освобождении крестьян составлен Ю. Ф. Самариным при участии П. А. Милютина, но, по высочайшему повелению, он был переделан митрополитом московским Филаретом. Проект Самарина и Милютина напечатан у Н. П. Семенова: «Освобождение крестьян в царствование императора Александра II». Т. III, ч. 2-я, стр. 811—825.

10 Акты и документы, относящиеся к освобождению, крестьян — в Архивах Государственного Совета, министра внутренних дел и III отделения Собственной Его Величества канцелярии. Сборник правительственных распоряжений по устройству быта крестьян в царствование Александра II вышел в 1880 г. третьим изданием в 2-х томах. Материалы редакционной комиссии напечатаны в 1859 и 1860 гг. в 18 томах. Из многочисленных исторических сочинений и исследований, посвященных освобождению крестьян, особенного внимания заслуживают: изданные в Берлине в 1861—1862 гг. в 3-х томах «Материалы для истории упразднения крепостного состояния в России»; Александра Скребицкого «Крестьянское дело в царствование Александра II» и капитальный труд Н. П. Семенова (3 тома), неоднократно приведенный в настоящей главе. Сведения о Н. А. Милютине и его переписке заимствованы из биографии его, изданной Anatole Leroy-Beautieu, под заглавием «Un homme d'Êtat russe».

11 «Северная Почта», 1-го января 1862 г., № 1.

12 «С.-Петербургские Ведомости», 27-го мая 1861 г.

13 Акты и документы по внутренним делам в Архиве Государственного Совета; по внешним — в С.-Петербургском архиве Министерства иностранных дел.

14 Князь М. Д. Горчаков государю, 16-го февраля 1861 г.

15 Доклад Эноха, во французском подлиннике, напечатан в книге Лисицкого «Le Marquis Wielpolsci, sa vie et son temps». Т. II, стр. 151—155.

16 Государь Сухозанету, 19-го октября 1861 г.

17 Указ Государственному Совету, 1-го января 1862 г.

18 Переписка государя с наместником Царства Польского за все время польской смуты 1861—1864 гг. хранится в Военно-Ученом архиве Главного штаба. Часть ее напечатана в «Русской Старине» 1882 г., т. XXXVI и XXXVII. Акты и документы по гражданскому Управлению Царства Польского — в Архиве Государственного Совета.

19 Высочайший манифест, 31-го марта 1863 г.

20 Записки М. Н. Муравьева. «Русская Старина», т. XXXVI, стр. 396.

21 Приказ по Варшавскому военному округу, 5-го октября 1864 г. — Акты и документы по польским делам в Архиве Государственного Совета; по финляндским — в Архиве Статс-Секретариата великого княжества Финляндского. Переписка о военных действиях по усмирению восстания — в Военно-Ученом архиве. См. также Н. И. Павлищева. Седмицы Польского мятежа; Н. В. Берга. Записки о польских заговоpax и восстаниях. — Записки графа М. Н. Муравьева о мятеже в Северо-Западной России в 1863—65 гг. — напечатаны в «Русской Старине», 1886 и 1887 гг., т. XXXVI, XXXVII и XXXVIII.

22 Русско-прусская конвенция, 27-го января 1863 г.

23 Депеши трех союзных дворов представителям их в С.-Петербурге, 5-го июля 1863 г.

24 Дипломатическая переписка русского двора по польскому вопросу — в С.-Петер­бургском архиве Министерства иностранных дел. Часть ее напечатана в «Annuaire diplomatique de l'Empire de Russie» за 1864 г. Ср. также Correspondence relating to the affairs of Poland. («Blue-Book».) London, 1863; и Documents diplomatiques sur les affaires de Pologne. («Livre Jaune».) Paris, 1863.

25 Положение о земских учреждениях, 1-го января 1864 г.

26 Высочайшие указы, 19-го февраля 1864 г.

27 Всеподданнейший доклад М. Н. Муравьева, 14-го мая 1864 г.

28 Высочайший указ, 20-го ноября 1864 г.

29 Акты и документы о государственных преобразованиях в империи и в Царстве Польском в Архиве Государственного Совета. Переписка с римской курией — в С.-Петербургском архиве Министерства иностранных дел.