Сергей Татищев

Император Александр II

(Полная версия)

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

Сергей Спиридонович Татищев

ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Годы мирного развития

1866—1870

 

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дела внутренние

1866—1870

 

4-го апреля 1866 года в четвертом часу дня император Александр, после обычной прогулки в Летнем саду в сопровождении племянника, герцога Николая Лейхтенбергского, и племянницы, принцессы Марии Баденской, садился в коляску, когда неизвестный человек выстрелил в него из пистолета. В эту минуту стоявший в толпе крестьянин Осип Комиссаров ударил убийцу по руке, и пуля пролетела мимо. Преступник задержан на месте и по приказанию императора отведен в III отделение. Государь сам от Летнего сада отправился прямо в Казанский собор — принести благодарение Богу за избавление от угрожавшей ему опасности, а герцог Николай и принцесса Мария поспешили в заседание Государственного Совета, чтобы предупредить о случившемся председательствовавшего в Совете великого князя Константина Николаевича. Когда император возвратился в Зимний дворец, то там уже ожидали его все члены Государственного Совета для принесения поздравления. Обняв императрицу и августейших детей, император со всею семьею вторично поехал в Казанский собор, где пред чудотворною иконой Богоматери отслужен был благодарственный молебен.

       Между тем весть о чудесном спасении монарха быстро разнеслась по городу. На площади пред собором толпа приветствовала его криками радости и восторга. В Зимнем дворце собрались министры, высшие придворные и гражданские чины, генералитет, офицеры гвардии, армии и флота, спешившие наперерыв принести государю выражение верноподданнических чувств. Все были допущены к нему. Густая толпа народа заливала Дворцовую площадь, оглашая воздух криками «ура!» Государь несколько раз выходил к ней на дворцовый балкон. Вечером во всех церквах столицы происходили молебствия.

       На другой день в 10 часов утра император принял поздравления Сената, явившегося в Зимний дворец в полном составе, с министром юстиции во главе. «Благодарю вас, господа, — сказал он сенаторам, — благодарю за верноподданнические чувства. Они радуют меня. Я всегда был в них уверен. Жалею только, что вам довелось выражать их по такому грустному событию. Личность преступника еще не разъяснена, но очевидно, что он тот, за кого себя выдает. Всего прискорбнее, что он русский». На выраженную одним из сенаторов надежду, что дальнейшее следствие разъяснит личность преступника и что имя русского останется незапятнанным, государь отвечал: «Дай Бог!» Затем он сообщил сенаторам то, что открыло первоначальное расследование и, отпуская их, повторил: «Благодарю, еще раз благодарю вас, господа, за выражение ваших верноподданнических чувств».

       В час состоялся прием императором во дворце петербургского дворянства, к которому присоединились находившиеся в столице дворяне других губерний, представители городских обществ и прочих сословий. Когда из Золотой гостиной государь вступил в Белую залу под руку с императрицей в сопровождении цесаревича и прочих сыновей, его встретило громкое единодушное «ура!», не умолкавшее несколько минут. Их величества были растроганы. Их окружили со всех сторон. На глазах у всех были слезы. Когда водворилась тишина, петербургский губернский предводитель дворянства граф Орлов-Давыдов обратился к императору со следующим приветствием: «Ваше императорское величество! При сем горестном, но вместе с тем утешительном случае, мы, предводители, депутаты и дворяне с.-петербургские, предстоя пред вами, государь, не говорим от имени дворян всей России потому только, что каждое дворянское собрание дорожит правом выразить само свое чувство. Но от имени наших доверителей — дворян столицы и Петербургской губернии — мы ныне выражаем пред вашим величеством нашу скорбь, что рука преступника или сумасшедшего посягнула на вашу высочайшую, церковью освященную и нам дражайшую особу, и вместе с тем возносим Богу благодарственные моления за то, что Он защитил Россию от бедствий, спасая вашу жизнь. Государь, позвольте нам в настоящую минуту вспомнить, что в этом самом дворце в третий день вашего царствования вы, принимая с.-петербург­ских депутатов, им сказали, что надеетесь видеть всегда русское дворянство в начале и во главе всякого доблестного и полезного подвига. При помощи Божией эта благодатная надежда оправдается к многолетнему утешению вашего чадолюбивого сердца». Император отвечал: «Господа дворяне и господа члены других сословий! Благодарю вас от всей души за выражение ваших чувств при этом грустном случае. Так и в прошлом году, в это же время, все сословия выражали мне свое сочувствие. Если кроме веры в Бога, что поддерживает меня в моем трудном служении, то это именно та преданность и те чувства, которые мне постоянно выражаются с таким единодушием во всех трудных случаях, как от вас, господа дворяне, так и от всех других сословий. Еще раз благодарю вас всех от всего сердца. Надеюсь, что вы, господа дворяне, радушно примете в свою среду вновь возведенного мною в дворянское достоинство дворянина, вчерашнего крестьянина, который спас мне жизнь. Я думаю, что этим он вполне заслужил честь быть русским дворянином».

       6-го апреля принесли императору поздравления от имени своих государей и правительств пребывающие в Петербурге представители иностранных держав.

       Со всех концов империи в продолжение нескольких месяцев поступали выражения чувств радости русских людей о спасении драгоценной жизни царя. Сословия и общества посылали депутации в Петербург, отправляли телеграммы, писали адреса; в движении этом участвовали все звания и состояния, учреждения, учебные и воспитательные заведения, общины, даже частные лица; многие знаменовали всенародный восторг делами благотворения. Единодушный порыв верноподданных глубоко проник в сердце венценосца, как явствует из письма его к высокопреосвященному Филарету, митрополиту московскому: «Приняв с благоговением присланную мне вами икону святителя Алексия, искренно благодарю вас и все московское духовенство за выраженные чувства верноподданнической преданности. Призванный на царство всемогущим Промыслом, я возлагаю все мои надежды на Вседержителя Бога, в его же деснице цари и народы, и глубоко верую, что благое Провидение охранит дни мои, доколе они будут нужны для дорогой мне России. Как ни тягостна моему сердцу мысль о покушении на мою жизнь, всецело отданную любимому отечеству, но она исчезает пред благою Божественною волею, отвратившею от меня опасность, а единодушное сочувствие ко мне всех сословий верного моего народа, со всех концов обширной империи, доставляет мне ежеминутные трогательные доказательства несокрушимой связи между мною и всем преданным мне народом. Эта священная связь да останется навеки неизменным залогом силы, целости и единства нашего общего великого отечества! Призываю святую церковь молиться о благоденствии и славе России».1

       Злодей, стрелявший в государя, оказался исключенным за участие в беспорядках из числа студентов сперва Казанского, а потом и Московского университета, дворянином Саратовской губернии Дмитрием Каракозовым. Обнаружение причин, вызвавших преступление, и раскрытие его соучастников возложено на особую следственную комиссию, председателем которой назначен граф М. Н. Муравьев. Выяснилось, что Каракозов принадлежал к руководимому его двоюродным братом Ишутиным московскому тайному кружку, состоявшему преимущественно из учащейся молодежи, вольнослушателей университета, студентов Петровской земледельческой академии и воспитанников других учебных заведений; что кружок этот имел конечною целью совершение насильственным путем государственного переворота; что средством к тому должно было служить ему сближение с народом, обучение его грамоте, учреждение мастерских, артелей и других подобных ассоциаций для распространения среди простолюдинов социалистических учений. Обнаружены также сношения членов московского кружка с петербургскими единомышленниками, со ссыльными поляками и с русскими выходцами за границей. Каракозов и его сообщники преданы верховному уголовному суду, который, признав первого виновным в покушении на цареубийство, Ишутина — зачинщиком этого преступного замысла и большинство других подсудимых — соучастниками в образовании тайного общества с целью произвести насильственный переворот в государстве, — приговорил: Каракозова и Ишутина к смертной казни, остальных к лишению всех прав состояния и к ссылке одних в каторжные работы, других на поселение в Сибирь. Казнь над Каракозовым совершена на гласисе Петропавловской крепости, но Ишутину государь даровал жизнь, а прочим осужденным в значительной мере сократил сроки наказаний.2

       Следствие обнаружило, сверх того, неудовлетворительное состояние большей части высших и средних учебных заведений, неблагонадежность преподавателей, дух непокорства и своеволия студентов и даже гимназистов, увлекающихся учением безверия и материализма с одной стороны, сáмого крайнего социализма — с другой, открыто проповедуемых в журналах так называемого передового направления. Издание двух главных органов этого направления, «Современника» и «Русского Слова», прекращено по высочайшему повелению, а во главе Министерства народного просвещения поставлен, вместо уволенного Головнина, незадолго до того назначенный обер-прокурором Святейшего Синода граф Д. А. Толстой. Тогда же князь Суворов оставил пост петербургского генерал-губернатора, должность которого упразднена, а заведование столичною полициею поручено, с званием обер-полицмейстера, бывшему генерал-полицмейстеру в Царстве Польском и деятельнейшему сотруднику графа Берга по усмирению мятежа, генералу Трепову. Наконец, вместо старца князя Долгорукова шефом жандармов назначен молодой и энергичный генерал-губернатор Прибалтийского края граф П. А. Шувалов.

       Печальные явления, раскрытые следствием, вызвали следующий рескрипт императора на имя председателя Комитета министров князя Гагарина: «Единодушные изъявления верноподданнической преданности и доверия ко мне вверенного Божиим Промыслом управлению моему народа служат мне залогом чувств, в коих я нахожу лучшую награду за мои труды для блага России. Чем утешительнее для меня сие сознание, тем более признаю я моею обязанностью охранять русский народ от тех зародышей вредных лжеучений, которые со временем могли бы поколебать общественное благоустройство, если бы развитию их не было поставлено преград. Событие, вызвавшее со всех концов России доходящие до меня верноподданнические заявления, вместе с тем послужило поводом к более ясному обнаружению тех путей, которыми приводились и распространялись эти пагубные лжеучения. Исследования, производимые учрежденною, по моему повелению, особою следственною комиссиею, уже указывают на корень зла. Таким образом, Провидению угодно было раскрыть перед глазами России, каких последствий надлежит ожидать от стремлений и умствований, дерзновенно посягающих на всё для нее искони священное, на религиозные верования, на основы семейной жизни, на право собственности, на покорность закону и на уважение к установленным властям. Мое внимание уже обращено на воспитание юношества. Мною даны указания на тот конец, чтобы оно было направляемо в духе истин религии, уважения к правам собственности и соблюдения коренных начал общественного порядка, и чтобы в учебных заведениях всех ведомств не было допускаемо ни явное, ни тайное проповедание тех разрушительных понятий, которые одинаково враждебны всем условиям нравственного и материального благосостояния народа. Но преподавание, соответствующее истинным потребностям юношества, не принесло бы всей ожидаемой от него пользы, если бы в частной, семейной жизни проводились учения, несогласные с правилами христианского благочестия и с верноподданническими обязанностями. Посему я имею твердую надежду, что видам моим по этому важному предмету будет оказано ревностное содействие в кругу домашнего воспитания. Не менее важна для истинных польз государства в его совокупности и, в частности, для каждого из моих подданных полная неприкосновенность права собственности во всех его видах, определенных общими законами и положениями 19-го февраля 1861 года. Независимо от законности сего права, одного из самых коренных оснований всех благоустроенных обществ, оно состоит в неразрывной связи с развитием частного и народного богатства, тесно между собою соединенных. Возбудить сомнения в сем отношении могут одни только враги общественного порядка. К утверждению и охранению сих начал должны стремиться все лица, облеченные правами и несущие обязанности государственной службы. В правильном государственном строе первый долг всех призванных на служение мне и отечеству состоит в точном и деятельном исполнении своих обязанностей, без всякого от видов правительства уклонения. Превышение и бездействие власти одинаково вредны. Одним лишь неуклонным исполнением сих обязанностей может быть обеспечено единство в действиях правительства, которое необходимо для осуществления его видов и достижения его целей. Мне известно, что некоторые из лиц, состоящих на государственной службе, принимали участие в разглашении превратных слухов или суждений о действиях или намерениях правительства и даже в распространении тех противных общественному порядку учений, которых развитие допускаемо быть не должно. Само звание служащих дает в таких случаях более веса их словам и тем самым способствует искажению видов правительства. Подобные беспорядки не могут быть терпимы. Все начальствующие должны наблюдать за действиями своих подчиненных и требовать от них того прямого, точного и неуклонного исполнения предуказанных им обязанностей, без которого невозможен стройный ход управления и которым они сами должны подавать пример уважения к власти. Наконец, для решительного успеха мер, принимаемых против пагубных учений, которые развились в общественной среде и стремятся поколебать в ней самые коренные основы веры, нравственности и общественного порядка, всем начальникам отдельных правительственных частей надлежит иметь в виду содействие тех других, здравых, охранительных и добронадежных сил, которыми Россия всегда была обильна и доселе, благодаря Бога, преизобилует. Эти силы заключаются во всех сословиях, которым дороги права собственности, права обеспеченного и огражденного законом землевладения, права общественные, на законе основанные и законом определенные, начала общественного порядка и общественной безопасности, начала государственного единства и прочного благоустройства, начала нравственности и священные истины веры. Надлежит пользоваться этими силами и сохранять в виду их важные свойства при назначении должностных лиц по всем отраслям государственного управления. Таким образом обеспечится от злонамеренных нареканий во всех слоях народа надлежащее доверие к правительственным властям. В этих видах, согласно всегдашним моим желаниям и неоднократно выраженной мною воле, надлежит по всем частям управления оказывать полное внимание охранению прав собственности и ходатайствам, относящимся до польз и нужд разных частей населения. Надлежит прекратить повторяющиеся попытки к возбуждению вражды между разными сословиями и, в особенности, к возбуждению вражды против дворянства и вообще против землевладельцев, в которых враги общественного порядка естественно усматривают своих прямых противников. Твердое и неуклонное соблюдение этих общих начал положит предел тем преступным стремлениям, которые ныне с достаточною ясностью обнаружились и должны подлежать справедливой каре закона. Поручаю вам сообщить настоящий рескрипт мой для надлежащего руководства всем министрам и главноначальствующим отдельными частями».3

       Царский рескрипт указывал всем состоящим на государственной службе на строгое и точное исполнение лежащих на них обязанностей, нимало не видоизменяя, однако, преобразовательного направления правительственной деятельности. Судебные уставы вводились в округах петербургском и московском, а между тем издавались дополнительные к ним законы, Положение о нотариальной части и согласованное с уставами новое издание Уложения о наказаниях. Посетив вновь отстроенное здание судебных мест в Петербурге, государь обратился к сопровождавшим его при осмотре чинам судебного ведомства со следующими словами: «Я надеюсь, господа, что вы оправдаете оказанное вам доверие и будете исполнять новые ваши обязанности добросовестно, по долгу, чести и верноподданнической присяге, что, впрочем, одно и то же». На единодушный возглас присутствовавших, что они употребят все силы, дабы оправдать доверие монарха, он заключил: «Итак, в добрый час, начинайте благое дело». Открытие кассационных департаментов Сената последовало 16-го апреля, а на другой день, в день рождения государя, — открытие петербургских судебной палаты и окружного суда.

       Отпраздновав в семейном кругу двадцатипятилетие своей свадьбы, государь и императрица в конце мая переехали на жительство в подмосковное село Ильинское, где провели целый месяц. Появление императора в первопрестольной столице в первый раз по чудесном избавлении от руки убийцы вызвало те же проявления бурного восторга населения, что и в Петербурге.

       Москвичей озабочивало в то время предстоявшее прекращение издательской деятельности Каткова в «Московских Ведомостях». Пылкий публицист, от избытка патриотизма переступивший в полемике против некоторых из правительственных ведомств, главным образом против Министерства народного просвещения, за пределы благопристойности, получил от министра внутренних дел предостережение, которое отказался напечатать в своей газете, и объявил, что предпочитает вовсе прекратить ее издание. Пользуясь пребыванием государя в Москве, Катков написал ему письмо, в котором — как он предупреждал графа А. В. Адлерберга, взявшегося передать письмо по назначению — он «ни на что не жалуется и ничего не просит». Оканчивалось письмо просьбою, чтобы государь в издателях «Московских Ведомостей» признал своих. Последствием была аудиенция, данная Каткову 20-го июня в Петровском дворце. Император принял его в кабинете наедине. «Я тебя знаю, — сказал он ему, — верю тебе, считаю тебя своим». Государь казался растроганным, слезы катились из глаз Каткова. «Сохрани тот священный огонь, — продолжал император, — который есть в тебе. Я подаю руку тем, кого знаю и уважаю. Тебе не о чем беспокоиться. Я внимательно слежу за «Московскими Ведомостями», постоянно их читаю. В тебе вполне уверен. Понимаешь ли силу того, что говорю тебе? Нет ли у тебя чего на душе, чтобы передать мне?» Взволнованный Катков отвечал несколькими несвязными словами благодарности. Перейдя к вопросу о сепаратизме, в обсуждении которого издатель «Московских Ведомостей» проявлял крайнюю подозрительность к некоторым правительственным лицам, «не надо как бы колоть и раздражать происхождением, — заметил государь. — Все могут быть верными подданными и хорошими гражданами. Надо говорить об этом, но следует сохранять меру. Покушения этого рода есть; я знаю и с тобой согласен. Величием и единством империи я, конечно, дорожу не менее тебя... А я на тебя посердился. Предостережение все-таки надо было напечатать». При прощании император снова крепко пожал руку Каткова, прибавив: «Помни: я в тебе вполне уверен». Министру внутренних дел сообщена высочайшая воля, чтобы «Московские Ведомости» были освобождены от наложенного на них взыскания, и несколько дней спустя газета эта снова стала выходить под редакцией Каткова.4

       К 1-му июля двор, по обыкновению, переехал в Петергоф. Там государь принял чрезвычайное посольство Северо-Американских Соединенных Штатов.

       По получении в Америке известия о покушении на жизнь русского императора, сенат и палата депутатов, составляющие Конгресс Северо-Американ­ской республики, приняли решение, которым, выразив сожаление об этом покушении, «совершенном врагом освобождения», — постановили: «приветствовать его императорское величество и русский народ и поздравить семьдесят миллионов крепостных с провиденциальным избавлением от опасности государя, разуму и сердцу которого они обязаны благословениями своей свободы». Конгресс постановил также просить президента Соединенных Штатов решение это препроводить к русскому императору.5

       С этою целью снаряжено было особое посольство, во главе которого поставлен был помощник государственного секретаря по Морскому департаменту Густав Фокс. Оно отплыло из Нью-Йорка на броненосце «Миантономо», одном из первых судов этого типа, построенных в Америке, и в конце июля прибыло в Кронштадт.

       Фокс и его спутники были представлены государю в Петергофском дворце 27-го июля. Вручая императору резолюцию Конгресса, глава посольства произнес следующую речь:

       «Постановление Конгресса, которое я имею честь представить вашему величеству, есть голос целого народа. Единое сердце говорит миллионами уст. Многообразные узы, искони соединявшие великую империю на Востоке с великою республикою на Западе, умножились и окрепли под влиянием неизменной дружбы, явленной императорским правительством к правительству нашей республики в течение последнего периода наших политических потрясений. Сочувственные и дружественные слова, обращенные в то время к вашингтонскому правительству по приказанию вашего императорского величества, начертаны навеки в памяти благодарного народа. В качестве членов великой семьи народов мы с радостью воздаем дань уважения высокому делу человеколюбия, о котором преимущественно упоминается в постановлении Конгресса. Миролюбивые повеления высокопросвещенного государя одержали над наследием варварских времен победу, которой наша западная республика достигла после долгих лет кровопролития. Поэтому я с глубоким, волнующим сердце чувством приношу вашему величеству, вашим освобожденным подданным и всему народу вашей обширной империи наши искренние поздравления по поводу того, что рукою Провидения была отвращена опасность, вызвавшая настоящее наше выражение искреннего сожаления об этом покушении и благоговения за милостивое спасение. Опасность, от которой благость Провидения предохранила ваше величество, вызывает воспоминание глубокой скорби, преисполнившей столь недавно все прямодушные сердца в нашем отечестве во время внезапной гибели нашего главы, — нашего руководителя и отца.6 Мы благодарим Бога, что подобный удар был отвращен от наших друзей и союзников, от русского народа. Да защитит и благословит общий Отец всех правителей и народов жизнь, столь явно им сохраненную для блага народа, которому она принадлежит, для счастья человечества и во славу Его святого имени».

       Император Александр отвечал, что радуется дружественным отношениям между Россиею и Соединенными Штатами и что ему приятно видеть эти отношения столь высоко ценимыми в Америке. Он уверен, что братство двух народов пребудет вечным, и, со своей стороны, будет всеми силами содействовать поддержанию его и скреплению этих связей. Он глубоко чувствителен к выражениям личного сочувствия и любви к нему американского народа, заявленным в постановлении Конгресса, и благодарен за них; благодарит и тех, кто принес их ему издалека, и уверяет, что на русской почве они найдут горячий прием. В заключение государь упомянул, что сердечный прием, оказанный в Соединенных Штатах его эскадре в 1863 году, никогда не изгладится из его памяти.

       Заатлантических друзей, явившихся засвидетельствовать русскому царю глубокое уважение, сочувствие и любовь правительства и народа Соединенных Штатов, чествовали рядом блестящих празднеств при дворе и во всех слоях русского общества. За обедом в Петергофском дворце государь пил за благоденствие великой Северо-Американской республики и за вечную дружбу ее с Россиею. В честь дорогих гостей даны были обеды от имени русского флота в Кронштадтском Морском собрании, петербургскою и кронштадтскою городскими думами и главнейшими из петербургских клубов. Такие же чествования повторились в Москве, Нижнем Новгороде, Костроме, Угличе, Твери, которые посетили американцы, где обеды у должностных лиц и в общественных собраниях чередовались с праздниками в частных домах, у вельмож и именитых купцов. Самым знаменательным их этих торжеств был обед в петербургском Английском собрании, после которого, по старому клубному обычаю, за жженкою, вице-канцлер князь Горчаков приветствовал гостей речью, не лишенною политического значения.

       Поручение, возложенное на посольство Конгрессом Соединенных Штатов, князь Александр Михайлович назвал «актом чрезвычайным, беспримерным в истории», а способ его исполнения — «делом согласия, без малейшего диссонанса». Выразив радость по поводу приезда в Россию дорогих гостей, которые получат возможность оценить изблизи «государя, составляющего величайшую славу страны, и народ, выражающий ее силу», вице-канцлер в следующих словах характеризовал царствование императора Александра II: «Говорят, что добрые царствования — белые страницы истории. Поговорка эта не безусловно справедлива. Если есть царствование, все страницы которого полны плодотворных преобразований, имеющих великое значение для внутреннего устройства; если есть царствование, посвященное заботе о настоящем в виду великого будущего, — то это именно то, что сосредоточивает ныне все чувства любви и преданности страны, потому что мы глубоко убеждены, что все мгновения благородной жизни царя посвящены, с безграничным самоотвержением, благосостоянию нашего отечества». Упомянув об ошибке, вкравшейся в постановление Конгресса, приписавшего покушение 4-го апреля «врагу эмансипации», князь Горчаков свидетельствовал, что таких врагов нет в России; что безумец, совершивший преступление, нисколько не солидарен с дворянством, которое, невзирая на тяжкие жертвы, выпавшие ему на долю, с неменьшим восторгом приветствовало освобождение крестьян, как и бывшие крепостные.

       Перейдя к выражениям взаимного сочувствия России и Соединенных Штатов, вице-канцлер продолжал: «Они проявляются открыто и составляют одно из самых знаменательных явлений нашего времени, создавая между двумя народами, смею сказать — между двумя материками, зародыши обоюдного доброжелательства и дружбы, которые принесут плод, создадут традиции и упрочат между ними отношения в истинном духе христианской цивилизации. Это согласие не покоится на географическом соседстве. Бездна морей разделяет нас. Оно не покоится также на пергаментных хартиях, — я не нахожу ни одной в архивах вверенного мне министерства. Оно инстинктивно, а потому я позволяю себе назвать его предопределенным свыше. Я радуюсь этому согласию и верю в его прочность. В моем политическом звании я все старания приложу к его утверждению. Говорю старания, а не усилия, потому что не нужны усилия там, где речь идет о самопроизвольном и взаимном влечении. Существует и другая причина, побуждающая меня громко провозгласить мою оценку этого согласия, — то, что оно ни для кого не является ни угрозою, ни опасностью. Оно не внушено никакими вожделениями, никакою заднею мыслью. Господь создал обеим странам условия существования, вполне достаточные для развития их внутренней жизни».

       Выразив мнение, что Соединенные Штаты Америки неуязвимы извне, и не только потому, что океан составляет для них неодолимый оплот, но и вследствие господствующего в них общественного духа и личного характера граждан, и упомянув о сочувствии России к делу американского единства в недавней борьбе между Севером и Югом республики, князь Александр Михайлович провел следующую параллель между ею и Россиею: «Россия по своему географическому положению может быть вовлечена в европейские осложнения; шансы войны могут быть ей превратны; тем не менее я нахожу, что Россия так же неуязвима, как и Соединенные Штаты, каждый раз, когда опасность будет серьезно грозить ее достоинству или чести, потому что тогда, как и во всех подобных кризисах нашей истории, проявится истинная мощь России. Она не покоится на одном только ее земельном пространстве или на численности ее населения. Источник ее — та исконная и неразрывная связь, что соединяет царя с народом и влагает в руки царя все вещественные и умственные силы страны, как и ныне она сосредоточивает на царе все чувства любви и преданности».

       Почтив несколькими прочувствованными словами память почившего президента Линкольна, вице-канцлер поднял бокал за процветание Соединенных Штатов, за успех примирительной политики президента Джонсона, за главу и членов чрезвычайного посольства и за постоянного представителя Северо-Американской республики при русском дворе. «Когда наши американские друзья возвратятся домой, — таковы были заключительные слова речи князя Горчакова, — я желаю, чтобы они сохранили те самые чувства, что оставляют нам; пусть передадут они своим соотечественникам, что великий народ никогда не забудет, что в истории двух стран была минута, когда мы и наши американские друзья жили одною жизнью, когда они разделяли и наши тревоги и нашу радость».

       После обычного лагерного сбора и маневров в Красном Селе государь в конце августа съездил вторично в Москву на одну неделю — с 18-го по 25-е — для присутствования при упражнениях войск, расположенных в подмосковных лагерях, и ко дню своих именин возвратился в Царское Село. В числе наград, пожалованных в этот день, была андреевская лента графу Муравьеву. Но она не застала уже его в живых. Граф Михаил Николаевич скончался в лужском своем поместье 31-го августа. Император Александр отдал последний долг усопшему верному слуге и сам присутствовал вместе со всеми прочими великими князьями при погребении его в Александро-Невской лавре.

       Наступило время великого семейного и вместе с тем всенародного торжества. 17-го июня цесаревич Александр Александрович помолвлен в Копенгагене с дочерью короля датского принцессою Дагмарою. 14-го сентября высоконареченная невеста высадилась в Кронштадте, где встретили ее император, императрица, августейший жених и все члены царской семьи. Оттуда принцесса проследовала в Петергоф, а 17-го состоялся торжественный въезд ее в столицу. Св. миропомазание с наречением великою княжною Мариею Феодоровной и обручение происходили 13-го октября, а 28-го того же месяца высочайший манифест огласил по всей России радостную весть — вступление в брак наследника престола: «Вручая судьбу новобрачных всемилосердному Промыслу Божию, мы возвещаем о сем отрадном для родительского сердца нашего событии всем верным нашим подданным и призываем их вознести вместе с нами свои теплые и всегда искренние молитвы к престолу Всевышнего: да осенит Он эту любезную нам чету Его всещедрою благодатию и да благословит союз их императорских высочеств многолетним полным и безмятежным счастьем к утешению нашему, любезнейшей супруги нашей, государыни императрицы Марии Александровны, всего нашего императорского дома и ко благу любимой нами России». Другим манифестом император Александр «преклонил заботу к участи скорбящих и бедствующих членов вверенной ему святым Промыслом великой семьи народной» и, «всегда признавая возможность миловать и прощать, когда милосердием не ослабляется сила закона», даровал целый ряд облегчений осужденным преступникам, смягчив и сократив сроки их наказаний и сложив с неисправных плательщиков недоимки и взыскания. В день бракосочетания цесаревич назначен членом Государственного Совета.

       Законодательная деятельность в продолжение 1867 года несколько умерилась. По Министерству государственных имуществ завершено устройство хозяйственного быта государственных крестьян с утверждением за ними их прежних наделов и с выдачею владенных записей; Министерство внутренних дел трудилось над составлением Городового положения, к концу года внесенного на рассмотрение Государственного Совета.

       Между тем осенью, вследствие перемены, происшедшей во главе управления Северо-Западным краем, где генерала Кауфмана в должности виленского генерал-губернатора заменил генерал-адъютант граф Баранов, а также ввиду предстоявшего выхода в отставку главного директора правительственной комиссии внутренних дел в Царстве Польском князя Черкасского, не пожелавшего после удаления Николая Милютина от дел, вследствие постигшей его тяжкой болезни, продолжать службу в Варшаве, — в обществе и печати русской и заграничной распространились слухи о перемене в направлении правительства, вызвавшие следующее правительственное сообщение, которое появилось сначала в органе князя Горчакова, «Journal de St.-Petersbourg», а затем перепечатано и в «Северной Почте»: «Отозвание генерала Кауфмана не обусловливает никакой перемены в политической системе, принятой относительно западных губерний империи или в Царстве Польском. Первые должны вновь сделаться тем, чем сделала их история, областями существенно русскими, где народный православный элемент, образующий громадное большинство населения, должен приобрести принадлежащее ему преобладание. Что касается Царства Польского, то императорское правительство будет смело продолжать исполнение обязанности, возложенной на него волею государя и состоящей в освобождении польского общества от пороков, которые растлевают его и слишком часто делали его гнездом беспорядка, анархии и революции, жертвой всех враждебных влияний извне, и подвергают опасности его будущность, препятствуя слиянию его интересов с интересами России. В течение своего славного царствования наш возлюбленный монарх явил слишком много доказательств своей твердости и настойчивости в стремлении, помимо всех препятствий, к тому, что, по его искреннему убеждению, справедливо, мудро и обусловлено национальными интересами России, чтобы могло возникнуть какое-либо сомнение насчет его намерений. Принятый им путь не есть результат теоретической системы, могущий изменяться смотря по впечатлениям минуты. Он был настоятельно предписан долговременным и горестным опытом. Ни государь, ни народ русский не могут забыть обязанностей, возлагаемых такими уроками».7

       В Варшаве, после удаления с политического поприща Николая Милютина и отъезда большей части его друзей и сотрудников, руководство делами сосредоточилось в руках наместника графа Берга, возведенного в звание генерал-фельдмаршала. Но сила обстоятельств побуждала правительство не сходить и там с пути, на который оно вступило по усмирении мятежа. Мало-помалу совершилось слияние отдельных частей управления в царстве с ведомствами империи. Финансовые дела перешли в заведование Министерства финансов, в котором по делам Царства Польского образован особый отдел. Почтовая часть отошла в ведение вновь образованного Министерства почт и телеграфов. Одновременно вводились законы, выработанные еще при Милютине: указ об устройстве холмской греко-униатской епархии и новое положение о губернском и уездном управлении, разделившее царство вместо прежних пяти на десять губерний.

       К концу 1866 года земские учреждения введены повсеместно в 33-х губерниях, управляемых на общем основании; но ввиду поступавших в Министерство внутренних дел жалоб на чрезмерное обложение земскими сборами промышленных и торговых предприятий, найдено было нужным ограничить более тесными пределами пользование этим правом. Высочайшим повелением предоставлено земским собраниям облагать по своему усмотрению лишь недвижимые имущества в городах и уездах; со свидетельств же на право торговли и промыслов, с билетов на торговые и промышленные заведения и с патентов на винокуренные заводы и заведения для продажи питей дозволено взимать земские сборы лишь с ценности самих помещений, не включая в оценку стоимости ни находящихся в них предметов или изделий, ни торговых или промышленных оборотов, и притом так, чтобы процентный сбор с гильдейских свидетельств, винокуренных заводов и заведений для продажи питей не превышал 25%, а с прочих торговых и промышленных предприятий — 10% налогов, платимых ими в казну.

       Распоряжение это возбудило неудовольствие некоторых земств. Петербургское губернское земское собрание, которое уже в первую сессию свою, в декабре 1865 года, высказалось в пользу расширения дарованных земству прав и созыва центрального земского собрания для обсуждения хозяйственных польз и нужд, общих всему государству, не только вступило в пререкание с губернатором, но и постановило, по представлению губернской земской управы, принести жалобу в Сенат на министра внутренних дел, который оставил без последствий 12 из 26 ходатайств петербургского земства. Обстоятельство это, а равно бурный ход прений в заседаниях привели к строгой правительственной мере. «Ввиду того, — сказано в высочайшем повелении, — что петербургское губернское земское собрание, с самого открытия своих заседаний, действует несогласно с законами и вместо того чтобы, подобно земским собраниям других губерний, пользоваться высочайше дарованными ему правами для действительного попечения о вверенных ему местных земско-хозяйст­венных интересах, непрерывно обнаруживает стремление неточным изъяснением дел и неправильным толкованием законов возбуждать чувства недоверия и неуважения к правительству», — постановлено: закрыть и распустить петербургское губернское земское собрание, закрыть в Петербургской губернии губернскую и уездные земские управы, приостановить в ней действие Положения о земских учреждениях. Принятая в январе 1867 года, мера эта была уже отменена в июле того же года, после того как издан был закон, расширявший права председателей как земских, так и городских и всех сословных собраний, возлагавший на них ответственность за соблюдение порядка в заседаниях, ограничивший гласность совещаний и решений и признававший недействительными, а следовательно, не подлежащими ни исполнению, ни дальнейшему производству постановления собраний, противные законам.

       В первую годовщину покушения на жизнь государя, 4-го апреля 1867 года, произошло торжественное освящение часовни, сооруженной в память чудесного избавления у ворот Летнего сада, в присутствии их величеств и всех членов царской семьи. При возглашении многолетия Александр Николаевич обнял тут же находившегося Комиссарова.

       Проводя в Петербурге день своего рождения, император Александр 20-го апреля, сопровождаемый цесаревичем и цесаревною, отправился в Москву. Пребывание в первопрестольной столице продолжалось две недели и было посвящено посещению супругою наследника престола московских святынь и исторических памятников, представлению ей властей и знатных лиц обоего пола, устроенным в честь ее блестящим балам и народным гуляньям, осмотру открытой под почетным председательством великого князя Владимира Александровича всероссийской этнографической выставки; заключилось оно поездкою государя, цесаревны и цесаревича в Троицко-Сергиеву лавру.

       2-го мая августейшие путешественники возвратились в Царское Село. Там 14-го мая принял император депутацию от славянских гостей, приехавших в Россию для ознакомления с московскою этнографическою выставкою. В состав депутации вошли двадцать шесть человек — сербов из княжества, австрийских и лужицких болгар, чехов, русских галичан, словаков и хорватов, но сопровождали их в Царское Село и все прочие славяне, находившиеся в Петербурге. Выслушав приветствие депутации, государь ответил на него следующими словами: «Благодарю вас за ваши добрые желания. Мы сербов всегда считали за своих родных братьев, и я надеюсь, что Бог готовит вам в скором времени лучшую будущность. Дай Бог, чтобы все желания ваши скоро исполнились». Затем император милостиво разговаривал с каждым из депутатов, в особенности отличив при этом маститого представителя чешской науки Палацкого и зятя его Ригера. Обойдя депутатов, государь перешел в соседнюю залу, где находились все остальные славяне. «Здравствуйте, господа, — сказал он, обращаясь к ним. — Я рад видеть вас, славянских братьев, на родной славянской земле. Надеюсь, вы останетесь довольны приемом как здесь, так и особенно в Москве. До свидания».

       Два дня спустя император Александр, сопутствуемый двумя старшими сыновьями, цесаревичем и великим князем Владимиром Александровичем, с многочисленною свитою, в состав которой входил вице-канцлер князь Горчаков, выехал из Царского Села за границу для посещения Парижской всемирной выставки, обозреть которую Наполеон III пригласил всех европейских государей.

       В Вержболове состоялось следующее, объявленное министру внутренних дел шефом жандармов высочайшее повеление: все дела политического свойства, касающиеся последнего польского мятежа и беспорядков, имевших отношение к оному, не оконченные еще производством как в следственных комиссиях, так и в судебных местах, если лица, прикосновенные к этим делам, не обвиняются кроме того в особых уголовных преступлениях, как-то: в убийстве, поджоге и т. п., прекратить, освободив всех обвиняемых от следствия и суда; новые дела, которые могут возникнуть по обвинениям в принадлежности к бывшему мятежу или политическим беспорядкам, бывшим в связи с мятежом, не вчинять и подвергавшихся подобным обвинениям, если они не обвиняются кроме того в особых уголовных преступлениях, оставить без преследования; уроженцам Царства Польского, высланным по случаю политических беспорядков в разные места империи в административном порядке, если они местным начальством в поведении одобрены, дозволить возвратиться на родину, а уроженцам западных губерний разрешить, если пожелают, переселиться в Царство Польское, не распространяя, впрочем, обоих этих разрешений на лиц духовного звания, возвращение которых предоставить усмотрению наместника царства.8

       Проведя один день в Потсдаме, государь продолжал следование в Париж, куда вслед за ним приехал и король прусский, сопровождаемый канцлером северо-германского союза графом Бисмарком. Александр Николаевич прибыл во французскую столицу 20-го мая и был встречен на вокзале Северной железной дороги императором французов. Ему отведено помещение в Елисейском дворце, то самое, которое занимал Александр I в пребывание свое в Париже в 1814 и 1815 годах. Блестящие празднества устроены были в честь августейших гостей: обед и бал в Тюильри, парадный спектакль в Опере, посещение выставки, скачки в Лоншане, наконец, большой смотр французских войск на Лоншанском поле. 25-го мая, при возвращении с этого военного торжества, в Булонском лесу в коляску, в которой ехали императоры Александр и Наполеон и оба великие князя, поляк Березовский выстрелил из пистолета в государя и, к счастью, дал промах. Пуля, пролетев мимо, ранила лошадь ехавшего возле императорского экипажа французского шталмейстера.

       Весть о вторичном покушении на священную особу монарха с быстротою молнии разнеслась по всей России, как и в предыдущем году, вызывая повсюду общее чувство негодования к злодею, радости и благодарности к Богу за спасение драгоценной жизни царя. Император Александр еще несколько дней остался в Париже, осматривая достопримечательности знаменитого города, посещая прославленные историческими воспоминаниями окрестности его. 30-го мая он выехал из французской столицы, остановился на несколько часов в Баден-Бадене, чтобы навестить королеву прусскую Августу, в Штутгарте посетил сестру свою, королеву Виртембергскую Ольгу Николаевну, а в Дармштадте — семью императрицы, и, проведя два дня в Потсдаме, 6-го июня прибыл в Варшаву.

       То было первое посещение монархом польской столицы после печальных смут, коих она была позорищем в продолжение семи лет. В 1867 году продолжалось без перерыва административное слияние Царства Польского с империей; упразднены правительственные комиссии, финансовая и народного просвещения, и образован Варшавский учебный округ, подчиненный на общем основании министру народного просвещения; перешли в заведование подлежащих ведомств империи пути сообщения, коннозаводство и контрольная часть; наконец, упразднены также Государственный Совет и совет управления Царства Польского; 9 но одновременно обнародована дарованная в Вержболове амнистия участникам мятежа. Выстрел Березовского нимало не изменил великодушных намерений государя в отношении к польским его подданным. В Варшаве он подписал два указа на имя наместника: первым прекращены разыскания имуществ, принадлежащих преступникам, принимавшим участие в мятеже, и подлежавших конфискации, а также всякие действия относительно конфискации тех из имуществ подобного рода, которые, хотя и обнаружены, но не поступили еще окончательно в казну; вторым даровано вспомоществование оставшимся за штатом польским чиновникам упраздненных учреждений.10

       На Варшавском вокзале встретила августейшего супруга императрица Мария Александровна с младшими детьми, великими князьями Сергием и Павлом и великой княжной Марией, а мэр города поднес его величеству хлеб-соль. Государь и императрица в открытой коляске проехали в Бельведерский дворец. Там на дворцовом дворе ожидала их депутация в 500 человек от крестьян, в числе более 5000 стекшихся в Варшаву со всех концов Царства Польского ко дню царского приезда. Принимая от них хлеб-соль, император произнес: «Я очень рад вас видеть довольными, так как я сделал все, что мог, для вашего благосостояния». Из дворца их величества отправились в православный собор, где был отслужен благодарственный молебен, а затем — на Мокотовское поле, на котором произведен высочайший смотр собранным в Варшаве войскам. На другой день государь принимал высших военных и гражданских чинов, губернаторов, председателей губернских по крестьянским делам присутствий; на третий — в Лазенковском дворце был обеденный стол для русских должностных лиц, начальников отдельных воинских частей и полковых командиров; на четвертый — их величества почтили своим присутствием бал, данный в их честь в русском общественном собрании; на пятый — 10-го июня — император, проводив отправлявшуюся в Ливадию императрицу с августейшими детьми до Скерневиц, сам выехал из Варшавы и имел ночлег в Белостоке.

       12-го июня ровно в полночь императорский поезд прибыл в Вильно. Император Александр проследовал по ярко иллюминованным улицам города во дворец, где на следующее утро принимал властей и депутацию из 500 крестьян Северо-Западного края. Посетив Свято-Духов монастырь, он остановился и у римско-католического собора, на паперти которого ждало его духовенство в облачении; потом помолился в часовне, воздвигнутой в память жертв последнего мятежа, а затем произвел смотр войскам, после которого приступил к подробному осмотру возобновленных в Вильно древних православных храмов. Обзор начался с церквей Пятницкой и Николаевской и заключился кафедральным Св. Николая и Предтеченским митрополичьим соборами. Кроме того, император посетил сиротский дом младенца Иисуса и Мариинский девичий монастырь. Вечером во дворце был большой обед для высших чинов духовных, военных и гражданских, к которому из местных дворян приглашен был один только граф Тышкевич, отставной конногвардеец, ветеран наполеоновских войн. 13-го государь удостоил особым приемом членов виленского губернского по крестьянским делам присутствия, председателей мировых съездов и всех вообще находившихся в Вильно деятелей крестьянского дела. «Благодарю вас, господа, — сказал он им, — за вашу полезную службу; продолжайте ее с прежним усердием; уверен, что вы будете действовать с полным беспристрастием». Затем государь вышел к крестьянам, наполнявшим дворцовый двор, и спросил, нет ли между ними принявших православие? По вызове вновь обращенных из толпы, он произнес, обращаясь к ним: «Очень рад вас видеть православными. Уверен, что вы перешли в древнюю веру края с убеждением и искренно; знайте, что раз принявшим православие я ни под каким видом не позволю и не допущу возвратиться в католичество. Слышите ли? Повторяю: рад вас видеть православными». После ученья войскам государь посетил публичную библиотеку, навестил престарелого митрополита литовского Иосифа, заехал в духовную семинарию, женскую гимназию, военный госпиталь и, отобедав во дворце в кругу начальников отдельных частей войск, вечером отбыл из Вильно.

       Дальнейший путь императора лежал чрез Динабург на Ригу. В Прибалтийском крае уже несколько лет умы были возбуждены ярою полемикою местных немецких и иностранных газет с русскою печатью по вопросу о национальности. В 1864 году правительству пришлось принять меры к обузданию лифляндского суперинтендента епископа Вальтера, при открытии местного ландтага произнесшего слово, которым он приглашал дворян и крестьян оставаться верными германизму. Но вскоре после того были приняты репрессивные меры и против обнаружившегося движения посреди латышей к переходу в православие; содействовавший этому движению православный епископ рижский Платон переведен на другую кафедру и в пределах Балтийского края отменен закон об обязательном крещении в православную веру детей, рожденных от смешанных браков православных с лютеранами.

       Государь прибыл в Ригу вечером 14-го числа. На платформе вокзала выстроились члены общества стрелков и поднесли хлеб-соль представители общин староверческой и еврейской. На плацу перед станцией стояла городская конная стража, пожарная команда и певческие общества. Вся Рига сияла огнями. При пушечной пальбе и колокольном звоне император проехал в замок, а за ним вослед направились туда и певческие общества, немецкое и русское, и при свете факелов и фонарей исполнили несколько хоров.

       На другой день утром представлялись государю в замке военные и гражданские чины, духовенство, дворянство, представители города и купечества, а также эстляндские дворяне и депутация от города Ревеля. Император обратился к ним со следующею речью на русском языке: «Вы знаете, господа, с каким удовольствием я посещаю каждый раз ваш край. Я умею ценить ваши верноподданнические чувства, еще недавно столь сильно обнаруженные по поводу вторичного избавления меня Всевышним от руки убийцы. Я знаю, что это чувство искренне в вас и наследственно. То же самое я могу сказать и о моем к вам доверии. Оно также во мне наследственно, и я ручаюсь вам, что передам его моим детям. Но я желаю, господа, чтобы вы не забывали, что принадлежите к единой русской семье и образуете нераздельную часть России, за которую отцы ваши и братья, и многие их вас самих проливали кровь. Вот почему я надеюсь найти со стороны вашей в мирное время содействие мне и моему представителю в среде вашей, генерал-губернатору (государь указал на генерал-адъютанта Альбединского), на коего вполне полагаюсь, к приведению в исполнение тех мер и реформ, которые я считаю необходимыми и полезными для вашего края. Я уверен, господа, что в этом отношении я не ошибусь в моем к вам доверии и что вы оправдаете его на деле. Мне остается еще благодарить вас за ваш радушный прием, которым я глубоко тронут». После посещения православного собора в цитадели и парада войскам император поехал в сад Стрелкового общества, где собственноручно раздавал призы, а на память своего посещения посадил дерево. День завершился балом от дворянства. За ужином в ответ на тост за здоровье его величества, император провозгласил тост за лифляндское дворянство.

       По возвращении в Петербург государь утвердил решение Комитета министров о восстановлении обязательной силы состоявшегося еще в 1850 году высочайшего повеления, которым местным властям в Прибалтийском крае вменялось в обязанность все деловые сношения и переписку вести на русском языке.

       Пробыв два дня в Риге, император Александр возвратился в Царское Село 18-го июня. На Александровскую станцию собрались встретить его все находящиеся в столице члены царской семьи, министры, высшие придворные, военные и гражданские чины и генералы, штаб- и обер-офицеры всех частей войск, расположенных в Петербурге и его окрестностях, одни пешие, другие верхами для составления почетного конвоя, наконец, несметная толпа народа. Очевидец так описывает эту встречу царя, вторично спасенного Небесным Промыслом от грозившей ему смертельной опасности: «Ровно в 5 часов 30 минут раздался свисток локомотива, мчавшего императорский поезд, и в ту же минуту воздух огласился дружным, продолжительным «ура!» народной толпы, собравшейся за станцией у дороги. Стоявший там же оркестр военной музыки заиграл «Боже, царя храни!» Толпа на площади так и замерла в ожидании, которое продолжалось, однако, одно мгновение. Двери станции распахнулись, и государь, в синей венгерке лейб-гусарского полка и красной фуражке, показался на пороге. Забывши всякий этикет, руководимые только одним одушевлявшим их чувством, все офицеры, составлявшие первые ряды толпы, бросились навстречу государю; громовое, неумолкаемое «ура!» потрясло воздух. Публика махала шляпами, платками, простолюдины бросали вверх шапки. Его величество милостиво остановился пред заграждавшею ему путь толпою и изволил сказать несколько приветливых слов окружавшим его военным. Приветствие государя было до того милостиво, что, не помня о соблюдении установленной формы, офицеры, по единодушному движению, сняли свои кепи и каски и стали махать ими. Сопровождаемый великими князьями, на лицах которых было написано глубокое радостное волнение, государь прошел ряды офицеров и, войдя в самую средину толпы, направился к своей коляске, в которой и поместился с великим князем Константином Николаевичем. Несколько минут коляска не могла двинуться с места от натиска восторженной толпы. Наконец, народ расступился и экипаж двинулся. Государь император ехал стоя, держась одною рукою за обод козел, а другой милостиво приветствуя народ. Конные офицеры сплошною толпою помчались за коляскою. С площадки станции далеко видна была усеянная сплошь народом дорога, по которой мчался экипаж государя; вся окрестность гремела криками «ура!». Прибыв в Царскосельский дворец, его величество прежде всего отправился в дворцовую церковь, где был отслужен благодарственный молебен».11

       19-го июня в Зимнем дворце император Александр принимал поздравления дипломатического корпуса, а 20-го к вечеру посетил Красносельский лагерь. К царской ставке собрались все генералы, штаб- и обер-офицеры расположенных в лагере войск, а также послы испанский и великобританский, прусский посланник и военные агенты австрийский и прусский. Для встречи государя офицеры стали по обеим сторонам дороги от царской ставки по царскосельскому шоссе; хоры музыки всех частей войск были поставлены против царской ставки, а нижние чины и песенники полков стояли на передних линейках впереди своих палаток. Густая толпа народа покрывала все пространство впереди лагеря. Близ самой ставки государя собралось много дам. Когда показался императорский экипаж, в котором сидел государь с королем эллинов, музыка заиграла гимн, и войска приветствовали державного вождя громкими перекатами «ура!», раздававшимися на всем девятиверстном пространстве лагерного расположения. Главнокомандующий войсками гвардии великий князь Николай Николаевич подал императору почетный рапорт, а затем, окруженный начальниками дивизий, командирами бригад и полков, поднес ему дар от войск — золотой образ-складень с изображением св. апостола Андрея Первозванного и надписью: 25-го мая 1867 года. При этом великий князь сказал: «Ваше величество! Вся ваша верная гвардия, от генерала до солдата, и воспитанники военно-учебных заведений подносят вам этот складень с изъявлением величайшего их счастья и радости видеть вас, государь, опять в своей среде. Все мы просим, чтобы складень этот был неразлучно с вами во всех ваших путешествиях». Император снял фуражку, перекрестился, приложился к образу и растроганным голосом отвечал: «Благодарю за этот образ, с которым никогда не расстанусь». Прижав к груди и расцеловав брата, государь прибавил, обратясь к генералам и офицерам: «Благодарю вас всех, господа, от всей души». После высочайшего объезда лагеря началась заря с церемонией, и войска стали на молитву. Конец вечера император провел в красносельском театре. Не менее торжественно и задушевно встречен был государь моряками, когда несколько дней спустя посетил кронштадтский рейд в сопровождении наследного принца итальянского Гумберта.12

       26-го июня в царскосельском дворце состоялось, в присутствии государя, обручение короля эллинов Георга I со старшею дочерью великого князя Константина Николаевича великою княжною Ольгою Константиновною; с 6-го по 11-е июля — ряд учений и смотров войск Красносельского лагеря, а 18-го государь выехал из Петербурга и чрез Москву, Тулу, Орел, Харьков, Полтаву, Кременчуг, Елисаветград и Николаев прибыл в Ливадию, где остался с императрицею и младшими детьми до конца сентября. Бракосочетание короля Георга с великою княжною Ольгою совершилось в отсутствие императора в Павловске 15-го сентября.

       5-го августа русская церковь праздновала пятидесятилетие служения в архиерейском сане митрополита московского Филарета. Государь почтил маститого архипастыря милостивым рескриптом, в котором, перечислив великие заслуги его церкви и отечеству, предоставил ему право, по киевскому обычаю, предношения креста при священнослужении, а также ношения креста на митре и двух панагий на персях. Владыка недолго пережил это торжество, беспримерное в наших церковных летописях. 19-го ноября 1867 года не стало Филарета. Преемником его на московской митрополичьей кафедре назначен известный своей миссионерской деятельностью в отдаленной Сибири архиепископ камчатский и алеутский Иннокентий.

       1867-й год завершился рядом законодательных мер по преобразованию административной и судебной частей на Кавказе и в Закавказском крае. 9-го декабря высочайше утверждены и обнародованы положения: о главном управлении наместника кавказского, о карантинно-таможенной части и правила о порядке определения к должностям и увольнения от оных, а указом Сенату повелено новые судебные уставы привести в действие в округе тифлисской судебной палаты с 1-го января 1868 года.

       Неурожай 1867 года вызвал во многих местностях России голод, для устранения которого обычные административные меры оказались недостаточными. Бедствие грозило принять обширные размеры, а между тем почти всюду запасные хлебные магазины оказались истощенными. Для обеспечения положения нуждающихся и для обсеменения яровых полей решено обратиться к частной благотворительности и открыть по всей империи подписку для сбора в пользу голодающих добровольных денежных пожертвований, а для сосредоточения и правильного распределения их учреждена временная комиссия, во главе которой стал наследник престола. «Поручая вашему императорскому высочеству, — писали ему государь и императрица в рескрипте за общею подписью, — почетное председательство в оной, нам отрадно видеть в искренности и теплоте принимаемого вами сердечного в этом деле участия залог успешного достижения предполагаемой благотворительной цели».13

       В связи с этою мерою состоялось увольнение статс-секретаря Валуева от должности министра внутренних дел, причем, однако, государь изъявил ему душевную признательность за семилетнее управление этим ведомством и, в частности, за «неусыпные старания к введению и правильному действию законодательных и административных преобразований», выразив надежду, что «после некоторого времени необходимого отдыха для поправления здоровья», Валуев снова «посвятит себя деятельному участию в делах государственных». Министром внутренних дел назначен бывший начальник штаба корпуса жандармов, заместивший графа И. М. Толстого по званию министра почт и телеграфов генерал-адъютант Тимашев. Почтовое и телеграфное ведомства включены при этом снова в состав Министерства внутренних дел. Тогда же уволенного Замятина во главе Министерства юстиции заменил статс-секретарь граф Пален.

       17-го апреля 1868 года Александру Николаевичу исполнилось пятьдесят лет. День этот отпразднован в тесном семейном кругу, но несколько дней спустя лейб-гусарский полк торжественно чествовал полвека, истекшие со времени назначения императора шефом полка. Войскам гвардии объявлен рескрипт на имя главнокомандующего великого князя Николая Николаевича: «Пятьдесят лет прошло с тех пор, как по воле блаженной памяти императора Александра I-го я зачислен в ряды доблестной гвардии. Постоянно будучи свидетелем ее усердной службы и непоколебимой преданности престолу и отечеству и желая ознаменовать нынешний день знаком моего к ней благоволения, я жалуя по 300 тысяч рублей ежегодно для выдачи пособий в размере полугодовых окладов жалованья всем штаб- и обер-офицерам, которые несут в войсках гвардии действительную службу. Оказывая этот новый знак попечения моего о благосостоянии офицеров моей гвардии, во внимание к большим издержкам, требуемым от них по особым условиям их службы, я уверен, что они и на будущее время так же, как и доселе, будут своею примерною и безукоризненною службою поддерживать честь и славу русской гвардии». 22-го апреля государь прибыл в Царское Село, принял поздравление от полка и поднесенную ему лейб-гусарами художественную группу, изображавшую гусар в четыре минувшие и в настоящее царствования, и объявил, что жалует полку новый штандарт. Юбилейное торжество, отложенное на несколько дней по нездоровью императрицы, происходило 27-го июля. К этому дню стеклись в Царское Село многие из прежде служивших в лейб-гусарском полку офицеров. Накануне вся гусарская семья приглашена была во дворец, где произошла церемония прибивки вновь пожалованного штандарта к древку. Император вбил первый гвоздь; следующие гвозди по его указанию вбили: великий герцог саксен-веймарский, наследник цесаревич, наследный принц саксен-веймар­ский, великий князь Николай Николаевич старший, принц Александр Гессенский, военный министр, великие князья Сергий Александрович и Николай Николаевич младший, прежние командиры полка, нынешний командир и все наличные офицеры, наконец, по четыре нижних чина от эскадрона. Обратясь к прежним офицерам полка, государь ласково спросил: «Не хотят ли и старые лейб-гусары вбить по гвоздику?» — что и было ими исполнено.

       На другой день полк в парадной форме выстроился на площади перед дворцом, развернутым фронтом, с флангами, загнутыми под углом к дворцу. Старый штандарт, по отдании ему чести, отнесен в царскосельский главный караул, с тем чтобы по окончании церемонии отдать его на хранение в Софийский собор, а новый штандарт торжественно вынесен из дворца и поставлен для освящения к аналою в открытую церковную палатку, раскинутую у главного дворцового подъезда. Появление государя полк встретил громким, долго неумолкавшим «ура!», после чего сам император принял над полком начальство. Императрица и цесаревна показались на балконе дворца в белых лейб-гусарских ментиках и были приветствованы теми же криками. Началось благодарственное молебствие. Протопресвитер Бажанов окропил святою водою штандарт, который держал коленопреклоненный полковой командир граф Воронцов-Дашков, поддерживаемый одною рукою самим императором. По окончании молебна полк прошел церемониальным маршем перед императрицею. Во главе его ехал августейший шеф; перед первым дивизионом — цесаревич; перед 2-м — бывший командир полка генерал-адъютант Альбединский; граф Воронцов-Дашков ехал перед 4-м эскадроном, а эскадронные командиры перед взводами. После церемониального марша полк сомкнулся в колонну и государь, окружив себя офицерами, поздравил полк с получением нового штандарта и, вызвав песенников, приказал ехать в казармы на обед. Обед нижних чинов происходил в экзерциргаузе в два с половиною часа, в присутствии императора и всей царской семьи. С чаркой в руке Александр Николаевич обратился к полку и провозгласил: «Пятидесятилетний шеф пьет здоровье молодецкого лейб-гусарского полка и благодарит его за лихую и молодецкую службу». В пять часов во дворце был обед на 450 приглашенных, после которого государь сам раздавал гусарам свои фотографические портреты в гусарской форме. Вечером был парадный спектакль в китайском театре, а по окончании его — ужин в полковом манеже, который удостоили своим присутствием император, цесаревна и все великие князья. Оставляя манеж, государь снова обратился к присутствовавшим с милостивыми словами благодарности и поцеловал полкового командира. В этот день как служащим, так и служившим в полку пожалованы обильные и щедрые награды.14

       6-го мая в Царском Селе совершилось радостное событие: цесаревна разрешилась от бремени сыном, нареченным Николаем. Государь был восприемником от купели своего перворожденного внука, вместе с датскою королевою Луизою, наследным принцем датским и великою княгинею Еленою Павловною. Высоконоворожденного несла на подушке гофмейстерина княгиня Куракина, а покрывало поддерживали генерал-фельдмаршал князь Барятинский и государственный канцлер князь Горчаков. В день крещения император Александр дал широкий простор своему милосердию, облегчив участь государственных преступников, а также лиц, подвергшихся административным взысканиям за соучастие в политических смутах; приговоренным к каторжным работам даровалось освобождение от работ, и они водворялись на поселение в Восточной Сибири; находившимся в Сибири на поселении предоставлены права государственных поселян с разрешением жить в городах для занятия ремеслами и промышленностью; сосланным в Сибирь на житье с лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, предоставлено право приписки к городам и сельским обществам, но дозволено просить и о переводе на жительство в отдаленные губернии империи; всем находящимся в Сибири иностранным подданным даровано прощение, но с высылкою из пределов России без права возвращения; наконец, молодым людям, ранее 20-тилетнего возраста присужденным к какому-либо наказанию за участие в польском мятеже, по суду или в административном порядке, за исключением лиц, приговоренных к каторге, также даровано прощение с разрешением проживать: уроженцам Царства Польского — на их родине, а происходящим из Западного края в губерниях империи — по назначению министра внутренних дел.

       14-го июля, подписав указ о поземельном устройстве и общественном управлении лично свободных поселян Бессарабской области (цараны), на началах положений 19-го февраля 1861 года, государь отбыл за границу, куда за две недели до того выехала уже императрица с тремя младшими детьми. Их величества выдержали курс лечения водами в Киссингене, потом провели целый месяц в замках Югенгейме и Гейлингенберге близ Дармштадта. Отвезя императрицу в Фридрихсгафен, летнее местопребывание королевы виртембергской Ольги Николаевны, государь навестил в Бадене прусскую королеву Августу, а в Потсдаме — короля Вильгельма, и чрез Варшаву и Вильно 23-го сентября возвратился в Царское Село.

       В продолжение 1868 года в Царстве Польском приняты две меры к дальнейшему слиянию края с империей: упразднена правительственная комиссия внутренних дел и все губернии царства подчинены Министерству внутренних дел на общем основании, и предоставлено обывателям всех частей империи, всех состояний и вероисповеданий, свободно переселяться для водворения в десяти польских губерниях. Во главе управления Северо-Западным краем графа Баранова заменил генерал-адъютант Потапов, одним из первых распоряжений которого было снятие военного положения в некоторых уездах губерний Могилевской, Минской и Витебской, «с тем, чтобы о сем было объявлено на местах в счастливый для России день 17-го апреля». К осени военное положение снято и с прочих местностей трех означенных губерний, а равно и в губернии Виленской.

       Тогда же завершила круг своей благотворной деятельности высочайше учрежденная, под почетным председательством наследника, комиссия для сбора пожертвований и распределения пособий пострадавшим от неурожая. Из отчета, представленного цесаревичем императору, видно, что распоряжениями комиссии обеспечено было обсеменение полей; доставлены пособия деньгами и хлебом в 23 губернии и, сверх того, значительное воспособление оказано жителям Финляндии; наконец, миллион рублей, заимообразно отпущенный в распоряжение комиссии, к 1-му сентября возвращен в Государственное казначейство. «Столь благие результаты, — писал государь наследнику, — я по справедливости отношу к участию, которое ваше императорское высочество не переставали принимать в деле, особым доверием моим на вас возложенном, и к тому искреннему усердию, которое руководит постоянно вашими действиями и побуждениями, когда надлежит содействовать к облегчению участи нуждающихся. Мне отрадно ныне выразить вашему императорскому высочеству «за столь полезные и достохвальные труды ваши, пред лицом всей России, мою душевную признательность, а вместе с тем и уверенность, что вы и впредь всегда будете неуклонно трудиться на пользу и благо нашего любезного отечества».

       27-го октября состоялось высочайшее повеление: открыть с 1869 года при Главном управлении по делам печати издание особой и единственной для всех министерств и главных управлений официальной газеты под наименованием «Правительственного Вестника» и затем, отняв всякий официальный характер у газет, служивших официальными органами некоторых министерств и главных управлений, подчинить их на будущее время действию общих законов о печати.

       Законодательная деятельность в 1869 году была преимущественно направлена на окраины. 10-го марта государь подписал указ Сенату о поземельном и административном устройстве государственных крестьян в казенных имениях губерний Эстляндской, Лифляндской и Курляндской на началах, одинаковых с теми, что применены к устройству их быта в империи. В Северо-Западном крае генерал-губернатор Потапов циркулярным распоряжением приостановил выкупную операцию, но все возбужденные им вопросы о пересмотре выкупных актов в пользу землевладельцев были решены Главным Комитетом по устройству сельского состояния на точном основании изданных в 1863 и 1864 годах законов, и генерал-губернатору предоставлено принять все необходимые меры к скорейшему окончанию составления и приведения в исполнение выкупных актов. Такое положение Комитета удостоилось высочайшего утверждения, и старания Потапова видоизменить направление правительственной политики в этом крае привели лишь к увольнению значительного числа мировых посредников, назначенных его двумя непосредственными предшественниками, да сверх того — двух из самых выдающихся русских деятелей в крае: виленского губернатора контр-адмирала Шестакова и попечителя виленского округа Батюшкова. В Юго-Западном крае, по смерти Безака, киевским, подольским и волынским генерал-губернатором назначен генерал-адъютант князь Дондуков-Корсаков.

       В Царстве Польском дела Холмской греко-униатской епархии переданы департаменту иностранных исповеданий Министерства внутренних дел; для заведования казенными сборами в десяти губерниях царства учреждены казенные палаты; малонаселенные города обращены в сельские посады; вместо польской Главной Школы основан в Варшаве русский университет и русский же институт сельского хозяйства и лесоводства в Новой Александрии; наконец, цензурное ведомство в Царстве Польском подчинено Главному управлению по делам печати.

       В Пасху произошла перемена во главе Министерства путей сообщения: Мельников уволен по расстроенному здоровью при милостивом рескрипте и преемником ему назначен генерал-майор свиты его величества граф В. А. Бобринский.

       После кратковременного пребывания в селе Ильинском и в Москве — с 11-го по 25-е июня — государь провел первую половину июля в Петербурге, а 17-го числа с императрицею и детьми отправился в Крым. По дороге их величества посетили в поместье Деревенька (Курской губернии) фельдмаршала князя Барятинского. По нездоровью государя отменены были предположенные смотры в Батурине и Киеве, и августейшие путешественники безостановочно проследовали чрез Киев и Одессу в Ливадию, куда прибыли 2-го августа, а 11-го октября возвратились в Петербург.

       24-го ноября произведена в высочайшем присутствии закладка памятника Екатерине II на площади пред Александрийским театром, а 26-го торжественно отпразднована столетняя годовщина основанного великою государыней военного ордена св. великомученика и победоносца Георгия. К этому дню съехались в Петербург многочисленные георгиевские кавалеры, а старейший их них — Вильгельм, король прусский, получивший 4-ю степень ордена в 1814 году за сражение при Баруюсюр-Об, прислал своим представителем брата, принца Альбрехта. Выйдя к собранным в Белой зале Зимнего дворца георгиевским кавалерам, император Александр, возложивший на себя в этот день, в качестве гроссмейстера ордена, ленту Св. Георгия, приветствовал их следующею прочувствованною речью:

       «Поздравляю вас, господа, со столетнею годовщиною учреждения Георгиевского ордена. При этом я уверен, что каждый из нас с благодарностью вспомнит о великой учредительнице нашего славного военного ордена, умевшей ценить службу престолу и отечеству и достойных достойно награждать. Не забудем также и прежних георгиевских кавалеров, которых уже нет на этом свете и из которых многие положили жизнь свою за дорогое нам отечество и во славу нашего оружия. Доблести прежних поколений, к счастью, с ними не исчезли, а передались вполне и нынешнему поколению, как то свидетельствуют военные отличия, которые вас украшают. Вся армия наша и флот наш вами гордятся вместе со мною. Я рад, что мне суждено было праздновать эту знаменательную годовщину вместе с вами, и счастлив, что могу лично благодарить вас за вашу верную, усердную и славную боевую службу как на суше, так и на море. Тех, которые получили за их заслуги Георгиевские кресты при императорах Александре Павловиче и при покойном родителе, благодарю их именем и не забуду навсегда подвиги награжденных этим орденом уже при мне, как в тяжкую годину защиты Севастополя, так и за Кавказскую войну и в последнее время в Туркестане. Сожалею, что не все кавалеры могли явиться к сегодняшнему нашему военному семейному празднику, начиная с фельдмаршала князя Барятинского; но я не забываю, что ему я обязан покорением Кавказа. Я рад, что могу перед вами всеми благодарить брата моего великого князя Михаила Николаевича за окончательное умиротворение всего Кавказского края, и главного помощника и того, и другого — графа Евдокимова. Благодарю также брата моего великого князя Константина Николаевича, при котором началось усмирение польского мятежа, и фельдмаршала графа Берга — за окончательное его усмирение. Не могу также не обратиться с особым «спасибо» к нашим морякам, которые после Синопа доказали под Севастополем, что они и на суше такие же молодцы, как и на море. Повинуясь воле учредительницы военного нашего ордена, положительно ею выраженной в манифесте по случаю его основания, я, как гроссмейстер ордена, возложил на себя сегодня 1-ю степень сего ордена; но мне в особенности дорог крест 4-й степени, который я ношу, и день, в который я удостоился его получить, принадлежит к счастливейшим воспоминаниям моей жизни, и я уверен, что каждый из вас сохраняет в памяти своей то же чувство. Еще раз благодарю от души вас всех за молодецкую службу. Да сохранит вас Бог! Дай Бог, чтобы не нужно было нам вновь вступать в бой, но если то нам суждено, то я уверен, что армия и флот сумеют по-прежнему поддержать славу нашего оружия и честь русского имени».

       В Георгиевской зале отслужено митрополитом Исидором молебствие великомученику и победоносцу Георгию, завершившееся окроплением св. водою знамен и штандартов. После молебна государь присутствовал на обеде нижних чинов, украшенных знаком отличия военного ордена, и вслед за тем получил следующую телеграмму из Берлина: «Его величеству императору всероссийскому. — Приношу вам мое поздравление с сегодняшним прекрасным праздником, за которым я слежу мысленно с часу на час. Полковник Вердер только что сообщил мне о великой чести, коей вы его удостоили, и я благодарю вас за это из глубины сердечной. Вильгельм».15 Назначенный незадолго перед тем военным уполномоченным в Петербурге, полковник Вердер получил в утро праздника Георгиевский крест 4-й степени, о чем и донес немедленно королю по телеграфу.

       Одновременно с получением в Петербурге вышеприведенной депеши, королю в Берлине была доставлена телеграмма русского императора, отправленная еще до начала парада: «Королю прусскому в Берлин. Благодарю вас от всего сердца за дружеское письмо ваше, присланное с Альбрехтом, и в минуту отправления на военное торжество, позвольте предложить вам, от имени всех кавалеров Св. Георгия, 1-ю степень этого ордена, принадлежащую вам по праву. Мы все будем гордиться, видя вас украшенным ею. Желаю, чтобы вы усмотрели в ней новое доказательство соединяющей нас дружбы, зиждущейся на воспоминаниях вечно памятной эпохи, когда обе наши армии сражались за святое дело. Я позволил себе дать крест 4-й степени вашему адъютанту Вердеру. Александр».16 Поздно вечером получен был в Петербурге телеграфический ответ короля: «Его величеству императору Александру, в С.-Петербург. Глубоко тронутый, со слезами на глазах обнимаю вас, благодарю за честь, на которую не смел рассчитывать. Но вдвойне осчастливлен я способом, коим вы мне о ней сообщаете. Без сомнения, я вижу в ней новое доказательство вашей дружбы и память о великой эпохе, когда наши обе армии сражались за одно святое дело. Во имя этой самой дружбы и того же воспоминания осмеливаюсь просить вас принять мой орден «Pour le mérite». Армия моя будет гордиться, видя вас носящим этот орден. Да хранит вас Бог. Вильгельм».17 Вместе с этою телеграммою была получена из Берлина и другая, на имя принца Альбрехта: «Нет, какова оказанная мне честь! Я счастлив в высшей степени, но совершенно потрясен! Уплачиваю долг, поднося императору «Pour le mérite». Если у тебя два креста, то предложи ему один из них. Вильгельм».18

       Обе телеграммы были доставлены в Зимний дворец в то время, когда государь со своими августейшими гостями и членами императорской фамилии находился на парадном спектакле в Большом театре. По возвращении во дворец принц Альбрехт зашел к себе, чтобы переодеться, как вдруг быстро вошел к нему в спальню император и с радостным взором сообщил ответ короля. Лишь по уходе его величества принц ознакомился с присланной мами форму и, явясь к государю, вручил ему собственной своей крест «Pour le mérite».

       В тот же день произошел обмен телеграммами между государем Александром Николаевичем и императором Францем-Иосифом, получившим Георгиевский крест 4-й степени в 1849 году за взятие крепости Рааба, находившейся во власти венгерских мятежников. Император австрийский телеграфировал государю: «Только по возвращении моем в Вену получил я извещение о предстоящем торжестве в честь ордена Св. Георгия. А потому, не имея возможности участвовать в нем так, как бы желал, хочу по крайней мере заявить по этому случаю мое живое сочувствие и выразить, что я сердечно разделяю те чувства, которые день этот должен пробуждать в среде доблестной русской армии. Я мысленно буду находиться среди кавалеров, украшенных этим орденом, который я всегда считаю за честь носить и который служит мне драгоценным воспоминанием дружбы. Франц-Иосиф». Государь отвечал австрийскому монарху: «Именем всех кавалеров Св. Георгия приношу вам мое поздравление с днем столетней годовщины учреждения этого ордена. Выражения вашей любезной телеграммы меня глубоко тронули, так же как и воспоминание о незабвенной эпохе, со времени которой наш военный орден имеет честь считать вас в числе своих кавалеров. Александр».19

       Как сильно было впечатление, произведенное на короля Вильгельма пожалованным ему русским императором высшим военным отличием, всего лучше видно из письма его к принцу Альбрехту, еще заставшего принца в Петербурге: «Только что полученное письмо твое от 12-го напоминает мне, что, несмотря на многочисленные телеграммы, я еще вовсе не писал тебе, хотя после всего прекрасного, великого и неожиданного я чувствовал сильное побуждение высказаться перед тобою и описать тебе минуту, когда я читал телеграмму императора и дошел до слов, возвещавших о пожаловании большого креста Георгиевского ордена. От изумления я едва не уронил листа, и слезы воспоминания о прошедших чудных днях и благодарности за это нынешнее в высшей степени почетное отличие наполнили мне очи, по мере того как я мог прочесть прекрасные слова и чувства императора. То был полный отклик преданий его дорогого родителя, унаследованных последним от императора Александра I. Лишь перечитав несколько раз эту чудную телеграмму, дабы все более убедить себя в истине дарованного мне отличия, я мог приступить к составлению ответной телеграммы дорогому императору и тотчас же предложил ему орден «Pour le mérite». Как я вновь усматриваю из твоего только что полученного письма, действительно, радость и удовольствие с обеих сторон так велики, что трудно различить, с какой стороны они больше. Мне кажется, однако, что впечатление, произведенное на меня таким отличием, которое в настоящую минуту есть единственное, представляется более понятным и глубоким. К этому присоединяется и сознание отличия, доставшегося на долю моей несравненной армии, ибо слова императора: «этот орден принадлежит вам по праву» — относятся к большой победе и к победоносной кампании, которые армия моя отвоевала мне своею жизнью и кровью. Все это живо представилось моим глазам в ту минуту, когда я читал слова императора: «позвольте предложить вам от имени всех кавалеров Св. Георгия 1-ю степень этого ордена». Отсюда мое неописуемое умиление. Участие ко мне здесь всеобщее, и я рад услышать от тебя, что и там оно такое же, что в сущности имеет еще большее значение, ибо это единственное отличие досталось иноземцу, а на наши победы 1866 года не все взирали там с удовольствием, за исключением армии. Я почти завидую тебе, что ты мог видеть великолепный парад. Весьма охотно предпринял бы я в благоприятное время года эту поездку, в особенности после такого акта императорской милости, дабы помолиться на могиле Шарлотты и снова повидать все дорогие места и армию! После того как мы в продолжение нескольких недель уже думали, что солнце упразднено, у нас был чудный солнечный день, так что Тиргартен кишит народом. Засим прощай. Тысяча уверений в любви императору и всей семье, в особенности великой княгине Елене. Твой верный брат, Вильгельм».

       На другой день праздника, 27-го ноября на Александровской площади перед дворцом происходил парад войскам, а на третий все георгиевские кавалеры были приглашены к высочайшему столу в Гербовой и Георгиевской залах.

       Зима в 1869—1870 годах прошла без выдающихся перемен как в законодательстве, так и в личном правительственном составе. С осени учреждена была для пересмотра действующих постановлений о цензуре и печати и для приведения их в надлежащую систему, ясность и полноту комиссия под председательством статс-секретаря князя Урусова, которому сам государь преподал следующее наставление: «Правила о цензуре и печати, изданные на основании указа 6-го апреля 1865 года, были установлены при переходном тогда состоянии судебной части впредь до дальнейших указаний опыта. Ныне, по введении в действие в значительной части империи судебных уставов 1864 года, опыт показал, что временные правила 6-го апреля 1865 года во многих случаях возбуждали недоразумения и не всегда могли служить достаточно положительным руководством при судебном преследовании. Предоставляя отечественной печати возможные облегчения и удобства, закон должен вместе с сим вооружить как административную, так и судебную власть надлежащею силою для отвращения вредного влияния, могущего произойти от необузданности и неумеренности печатного слова». Комиссия учреждалась для «пересмотра». Высочайший же рескрипт заключался выражением уверенности императора, что председатель и члены комиссии, проникнутые чувством долга и сознанием важности оказываемого им монаршего доверия, исполнят возложенное на них поручение «с твердостью и добросовестностью, не подчиняясь никаким увлечениям».20

       Одновременно министр внутренних дел внес по высочайшему повелению в Комитет министров проект об административной реформе, чтобы Комитет определил, какие из содержащихся в нем начал должны быть положены в основание дальнейшей разработки этого вопроса. Тимашев предлагал: усилить губернаторскую власть с предоставлением губернаторам права приостанавливать решения всех губернских учреждений, за исключением судебных и контрольных; заменить губернские правления советами при губернаторах; поставить полицию в независимые отношения от органов судебной власти; учредить сельскую конную стражу. Большинство прочих министров не согласилось с мнением министра внутренних дел, проекту которого не было дано дальнейшего хода.

       17-го апреля, в день рождения государя, состоялось вызванное болезненным состоянием графа В. Ф. Адлерберга замещение его в должности министра императорского двора и уделов сыном его, ближайшим к императору лицом, личным его другом и доверенным советником графом Александром Владимировичем.

       В конце апреля 1870 года государь уехал за границу. Врачи предписали ему лечение водами в Эмсе, где он провел целый месяц в обществе своего друга и дяди, короля Вильгельма прусского; затем он посетил родственные дворы дармштадтский, штутгартский и веймарский и чрез Дрезден прибыл в Варшаву. Там происходило в его присутствии открытие памятника фельдмаршалу князю Паскевичу, — торжество, в котором принял участие и австрийский император, прислав своим представителем эрцгерцога Альбрехта. 25-го июня император Александр возвратился в Петергоф.

       В Веймаре государь подписал указ Сенату, коим обнародовалось Городовое положение, выработанное особою комиссиею при Министерстве внутренних дел и предоставлявшее право самоуправления всем русским городам на всесословном выборном начале.

       Вспыхнувшая вскоре после того война между Германиею и Франциею не дозволила императору Александру сопровождать императрицу в Ливадию. За исключением пяти дней, проведенных в Москве в конце августа — с 21-го по 26-е — он всю осень оставался в Царском Селе. Там были приняты два важных решения, косвенно вызванных событиями на театре войны: разгромом французских войск и распадом империи Бонапартов. То были: циркуляр русского государственного канцлера, которым Россия объявила, что не считает себя связанною постановлениями Парижского договора 1856 года об ограничении державных прав своих на Черном море, и высочайше утвержденный доклад военного министра об устройстве запасных частей армии и о распространении прямого участия в военной повинности на все сословия государства.

       Обе эти меры были встречены всеобщим сочувствием, выразившимся в ряде всеподданнейших адресов от дворянских и земских собраний, городских и сельских обществ. Особенною задушевностью отличался адрес представителей Новороссийского края: «Прозревая будущее, ваше величество не остановились в 1856 году перед пожертвованиями и горестью вашего вселюбящего сердца, чтобы даровать верноподданному вам народу блага мира и путем его вести Россию к великим историческим ее судьбам. И теперь, тем же словом мира, но с сердцем, исполненным уже не горести, а лишь светлого сознания правды, ваше величество приуготовляете возвращение своему народу его естественного достояния, восстановляя верховные права ваши на Черном море. Там, где десятки миллионов теснятся дружно у монаршего престола, взирая на него с любовью и преданностью, — там слово монарха есть вместе с тем и голос единого великого народа! Такова могучесть, августейший государь, слов ваших, предвозвещающих самостоятельность русского флага на Черном море, безопасность развития на берегах его отечественного судостроения, охрану торговли, промышленности, имушеств на юге России! И если все русские сердца восторженно откликнулись, государь, на ваше торжественное о сем слово, то Новороссийский край и Бессарабия встречают это великое событие с чувством сугубой радости. Прилегая к Черному морю, край этот, щедро одаренный богатствами природы, наиболее ощущал утрату права, ныне восстановляемого. С усиленною деятельностью и вящше оживленным духом, он будет продолжать развивать свои обильные средства и, как всегда, воедино с остальной Россией, по мановению своего венценосного вождя готов будет принести их на алтарь отечества!» За все адреса выражена монаршая благодарность.

       Не такова была участь всеподданнейшего письма, представленного от Московской думы по почину вновь избранного городского головы князя Черкасского, высказано было сочувствие не только к событию, непосредственно вызвавшему это заявление, но и вообще к преобразовательной деятельности монарха как источнику новой крепости для государя и государства. «Никто не стяжал, — говорилось в адресе, — таких прав на благодарность народа, как вы, государь, и никому не платит народ такою горячею привязанностью. От вас принял он дар, и в вас же самих продолжает он видеть надежнейшего стража усвоенных ему вольностей, ставших для него отныне хлебом насущным. От вас одних ожидает он завершения ваших благих начинаний и первое всего — простора мнению и печатному слову, без которого никнет дух народный и нет места искренности и правде в его отношениях к власти; свободы церковной, без которой недействительна и сама проповедь; наконец, свободы верующей совести — этого драгоценнейшего из сокровищ души человеческой. Государь, дела внешние и внутренние связуются неразрывно. Залог успеха в области внешней лежит в той силе народного самосознания и самоуважения, которую вносит государство во все отправления своей жизни. Только неуклонным служением началу народности укрепляется государственный организм, стягиваются с ним его окраины и создается то единство, которое было неизменным историческим заветом ваших и наших предков и постоянным знаменем Москвы от начала ее существования». Министр внутренних дел возвратил думский адрес московскому генерал-губернатору, объявив, что не нашел возможным представить адрес государю, а министр императорского двора отозвался о нем в отношении к президенту московской придворной конторы как о составленном в «неуместной и неприличной форме».21

       В конце года государь утвердил, по представлению военного министра, общие основания для комиссии, которой было поручено составление нового положения о личной воинской повинности. Главнейшие из них следующие:

       Защита отечества составляет священную обязанность каждого русского подданного; ежегодному набору подлежат все молодые люди, достигшие 21-летнего возраста; поступление на службу решается жребием; временные, освобождения или отсрочки от призыва разрешаются лишь в самых ограниченных размерах, замещения же или откупа от военной службы вовсе не допускается; срок службы в армии и во флоте полагается семилетний; окончившие семилетний срок действительной службы перечисляются в запас на восьмилетний срок; молодые люди, удовлетворяющие известным требованиям общего, специального или технического образования, допускаются на службу вольноопределяющимися на сокращенные сроки; все не поступившие на действительную службу в армию или во флот и способные к оружию могут быть в случае войны призваны в состав государственного ополчения.22

       Выработанный на этих основаниях устав о воинской повинности высочайше утвержден 1-го января 1874 года.23

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Внешняя политика

1864—1871

 

ППрямым последствием дипломатического вмешательства трех держав в защиту польского восстания было охлаждение русского двора к дворам лондонскому, парижскому и венскому и одновременное скрепление дружественной связи его с двором берлинским. В самый разгар мятежа, когда еще было неизвестно, как примут державы-посред­ницы решительный отпор России их притязаниям, император Александр собственноручным письмом предложил королю Вильгельму принять вызов и действовать сообща, не отступая даже пред войной с Англиею, Франциею и Австриею. Бисмарк убедил короля отклонить это предложение. Он признавал, что несомненный разгром монархии Габсбургов русскою силою доставит Пруссии возможность легко достигнуть давно желанной цели — главенства в Германии, но притом опасался, как бы не пришлось Пруссии вынести всю тяжесть войны с Францией, войны, которая к тому же могла бы завершиться примирением и непосредственным соглашением дворов петербургского и тюильрийского. «Тогда, — рассуждал прусский министр, — Россия оказалась бы сидящею на длиннейшем конце рычага». Соображения эти король Вильгельм подробно и откровенно изложил в ответе своем императору Александру, присовокупив, что лично он вполне уверен в чистоте намерений царственного племянника, но не должен терять из виду возможности установления в России, под влиянием обстоятельств, и другой политической системы, менее благоприятной для Пруссии, намекая этими словами на предпочтение, все еще оказываемое Франции вице-канцлером князем Горчаковым.

       Государь не настаивал. Между тем последовавшая 3-го ноября 1863 года кончина короля датского Фридриха VII дала Бисмарку давно желанный повод возбуждением шлезвиг-голштинского вопроса деятельно приняться за осуществление своей политической программы, направленной к достижению трех главных целей: расширения пределов Пруссии; исключения Австрии из состава Германского Союза; образования из союза немецких государств (Staatenbund) германского союзного государства (Bundesstaat), другими словами — объединения Германии под наследственною властью прусских королей.

       Несколько лет спустя, став уже канцлером восстановленной Германской империи, князь Бисмарк признавался, что более всех прочих гордится он этим первым своим дипломатическим походом. Решение приобрести приэльбские герцогства для Пруссии принято им тотчас по получении известия о смерти датского короля. «Но, — объяснял он в откровенной беседе со своими приближенными, — сделать это было трудно. Все были против меня: разные лица при дворе, Австрия, мелкие немецкие государства, англичане, не хотевшие, чтобы нам досталась Кильская гавань. С Наполеоном дело шло на лад, потому что тот желал связать нас обязательством. Наконец, противниками выступили и домашние наши либералы, которые вдруг начали отстаивать важность прав государей единственно из злобы и зависти ко мне, и даже шлезвиг-голштинцы того не хотели. Все они были против, и еще многие другие. У нас тогда состоялось заседание Государственного Совета, в котором я произнес одну из длиннейших речей своих и сказал много такого, что слушателям должно было показаться неслыханным и невозможным. По их удивленным физиономиям можно было заключить, что им, очевидно, пришло на мысль: уж не выпил ли я чего лишнего за завтраком?»

       Между тем утверждение герцогств за Даниею было русским делом. В царствование Екатерины II цесаревич Павел Петрович уступил королю датскому Голштинию и Шлезвиг, к которым на Венском конгрессе присоединен был и Лауэнбург. Тогда же Голштиния и Лауэнбург включены в состав Германского Союза, членом которого состоял с этих пор датский король. В 1848 году, под предлогом различия законов о престолонаследии в королевстве и в герцогствах, заседавшее во Франкфурте немецкое учредительное собрание пыталось отделить герцогства от Дании, и исполнительницей его решений явилась Пруссия, объявившая Дании войну. Но император Николай I принял маленькое королевство под свое покровительство и защиту. Русская эскадра была отправлена к Копенгагену, и берлинскому двору объявлено, что нападение на Данию вызовет вооруженное противодействие России. Мало того, действуя в согласии с Англией, русский двор пригласил все великие державы договором, подписанным в Лондоне в 1852 году, признать начало нераздельности датской монархии и право короля Фридриха VII передать всю совокупность своих владений провозглашенному им наследником принцу Христиану Глюксбургскому, который по смерти его и вступил на престол под именем Христиана IX.

       Обе великие немецкие державы — Австрия и Пруссия, в качестве участниц Лондонского трактата, не могли отказать ему в признании. Но прочие государства Германского Союза возбудили на франкфуртском сейме вопрос об отторжении Шлезвига и Голштинии с Лауэнбургом от Дании и образовании из них отдельного государства, имеющего войти в состав Союза под властью претендента, герцога Фридриха Августенбургского. Под видом союзной экзекуции в Голштинии в январе 1863 года саксонские и ганноверские войска в силу определения сейма заняли это герцогство, которое датчане очистили без выстрела, отступив за Эйдер, реку, служащую границей между Голштиниею и Шлезвигом.

       Предлогом к экзекуции послужила конституция, данная еще Фридрихом VII Голштинии, которую сейм признал несогласною с правами Германского Союза, и занятие этого герцогства саксонско-ганноверскими войсками состоялось, несмотря на то, что король Христиан IX поспешил отменить введение в действие помянутой конституции. Но в виды Бисмарка не входило дозволять второстепенным государствам Германского Союза распоряжаться в областях, смежных с Пруссией, а потому он, по соглашению с венским двором, предложил сейму уполномочить Австрию и Пруссию занять своими войсками Шлезвиг, как залог исполнения Данией обязательств, якобы нарушенных ею изданием в первые же дни по воцарении короля Христиана конституции, общей для королевства и Шлезвига. Сейм, подчиняясь влиянию Баварии и Саксонии, отверг австро-прусское предложение; тогда Пруссия и Австрия объявили, что займут Шлезвиг не в качестве членов Германского Союза, а как самостоятельные великие державы.

       Против такого притязания выступила Англия, обратившаяся ко всем великим державам с предложением оказать давление на дворы берлинский и венский, дабы побудить их отказаться от вступления в Шлезвиг, неразрывную часть датской монархии, к тому же не включенную в Германский Союз.

       Когда речь шла только о союзной экзекуции в Голштинии, вице-канцлер князь Горчаков убеждал великобританского посла в Петербурге, что Бисмарк одушевлен в шлезвиг-голштинском вопросе самыми умеренными чувствами и что экзекуция представляется мерою охранительною, так как союзные войска обеспечат в герцогстве порядок и не смешают правового государственного вопроса с вопросом дипломатическим.24 Тогда же, по почину русского двора, Россия, Англия и Франция отправили в Копенгаген особых уполномоченных, чтобы убедить датский двор неуступчивостью своею относительно требований германского союзного сейма не доводить дела до крайности. Русский посланец, старший советник министерства Эверс, проездом чрез Берлин виделся и совещался с Бисмарком, и его влиянию следует приписать решение датского двора отменить голштинскую конституцию и не сопротивляться занятию этого герцогства союзными немецкими войсками. Такую же поддержку берлинскому двору оказал русский двор, и когда стало известно о намерении Австрии и Пруссии сообща занять Шлезвиг. Князь Горчаков убеждал английского посла принять во внимание, что Бисмарк сдерживает короля Вильгельма, на которого влияют военные, с целью подвигнуть его на самые крутые меры, и настаивал на необходимости разъяснить копенгагенскому двору, что не следует сопротивляться занятию Шлезвига военными силами Пруссии и Австрии, так как это занятие оградит его от происков герцога Августенбургского и немецкой революционной партии.25 Но Бисмарк хотел именно войны, которая, по его толкованию, могла одна развязать руки Пруссии, связанные приступлением ее к лондонскому договору 1852 года. Желание его исполнилось. 20-го января 1864 года австро-прусские войска вступили в Шлезвиг. Датчане, удаляясь, обменялись с ними несколькими выстрелами и сосредоточились в Дюпеле и на острове Альзене.

       Князь Горчаков не только не протестовал против вступления союзных австро-прусских войск в Шлезвиг, но даже одобрил эту меру, объяснив австрийскому посланнику, что в этом вопросе Россия сочувствует Германии, и что, если Швеция подаст помощь Дании, то выставит наблюдательный отряд в Финляндии, а прусскому представителю — «что вооруженное сопротивление Дании освобождает до некоторой степени Австрию и Пруссию от обязательств лондонского договора и что, во всяком случае, император Александр будет продолжать благоприятствовать обеим немецким державам». Так платил русский двор долг признательности Пруссии за поддержку, ею оказанную России за год до того в польском вопросе.

       Но в Петербурге все еще надеялись, что столкновение Германии с Данией не поведет к отторжению герцогств и начало нераздельности датской монархии нарушено не будет. Вице-канцлер писал по этому поводу посланнику нашему в Берлине, что, ввиду интересов России в Балтийском море, она долгом считает воспротивиться всякой попытке раздробления владений короля Христиана IX, присовокупляя, что Австрия и Пруссия должны оценить такое заявление русского двора, как направленное к тому, чтобы парализовать вооруженное вмешательство в эту распрю Великобритании. «Раздел Дании, — заключал свою депешу князь Горчаков, — может повести к образованию великого скандинавского государства, то есть к осуществлению скандинавского единства; но наши интересы, безусловно, противны такой комбинации, и я должен вам заявить, что мы воспротивимся ей всеми нашими силами».

       Развивая эти мысли в разговоре с великобританским послом, русский вице-канцлер сказал ему, что императорский кабинет надеется уладить дело мирным путем. Он отвергает, впрочем, всецело мысль о материальной помощи Дании, зато готов оказать самое широкое содействие восстановлению мира мерами убеждения. Князь Горчаков признавался, что не считает возможным предугадать тайные намерения и планы немецких держав, и даже сомневается, чтобы Австрия и Пруссия сами знали заранее, каким путем они пойдут. При такой неясности положения, — рассуждал он, — единственный исход — конференция. А до тех пор следует направить все усилия к тому, чтобы не порвалась связь, приковывающая дворы венский и берлинский к международным договорам. Связь эта, по мнению вице-канцлера, довольно тверда в Вене, но в Берлине оказывается более слабою. Нужно влиять на оба двора, чтобы она продолжалась вплоть до созыва конференции.26

       Между тем тайною целью Бисмарка было не только отторжение от Дании герцогств, но и завладение ими за счет Пруссии. Мирное занятие Шлезвига не приближало его к этой цели, а потому он решился сделать еще шаг, предложив венскому двору двинуться вперед и занять саму Ютландию. После некоторых колебаний австрийское правительство, не желавшее дать вековой своей сопернице опередить себя в общенемецком деле, выразило на то свое согласие. В конце февраля австро-прусские войска переступили границу собственно королевства Датского и заняли Ютландию.

       Этот новый акт насилия двух первостепенных немецких держав и вскоре последовавшее за ним взятие штурмом дюпельских укреплений пробудили от апатии нейтральные дворы. По настоянию Англии в середине апреля в Лондоне собралась наконец конференция из представителей держав, подписавших договор 1852 года, а именно: России, Великобритании, Франции, Австрии, Пруссии, Дании и Швеции, к которым присоединился и особый уполномоченный Германского Союза. Русским представителем на этом международном собрании явился посол наш в Лондоне барон Бруннов, главный участник упомянутого выше Лондонского трактата, которым начало нераздельности датской монархии признано было отвечающим общим интересам Европы.

       Первым делом конференции было установить между воюющими сторонами перемирие на шесть недель. Вслед за этим уполномоченные Австрии и Пруссии заявили, что война прервала для этих дворов обязательную силу договора 1852 года. Напрасно представители Англии и России оспаривали это рассуждение. Их австрийский и прусский сотоварищи остались при своем мнении, поддержанном представителем Франции. Вскоре после того они же потребовали полной автономии Шлезвига и Голштинии и «личного» соединения их в особе короля Христиана, а когда датские уполномоченные отвергли это требование, предложили отторжение трех герцогств от Дании и образование из них самостоятельного немецкого государства в составе Германского Союза. Барон Бруннов выразил по этому поводу «прискорбие и удивление», вызванные в нем таким посягательством на целость Датской монархии, а представители Дании и Швеции наотрез отказались обсуждать его. Тогда выступил граф Руссель с предложением разделить Шлезвиг, оставив северную часть его Дании, а южную присоединить к Голштинии. По вопросу о пограничной черте возникли оживленные прения. Но прежде чем приступить к ним, конференция выслушала заявление русского уполномоченного. Отречение Австрии и Пруссии от обязательств, наложенных на них трактатом 1852 года, объявил барон Бруннов, побуждает императора всероссийского вступить в обратное пользование наследственными правами на Голштинию и Шлезвиг, принадлежащими Готторпскому дому, коего он является главою; но, желая доказать не деле полное свое бескорыстие и, вместе с тем, облегчить мирный исход спора, император Александр означенные права свои в полном их объеме уступает великому герцогу Ольденбургскому.27

       Члены конференции не могли сойтись на определении разграничительной линии между Голштиниею и Шлезвигом. Датчане, приняв начало разделения, отстаивали самую южную черту, немцы — самую северную, англичане — среднюю между тою и другою. В таком положении находились дела, когда Александр Николаевич проездом в Киссинген остановился на два дня в Берлине и вечером 29-го мая, приняв Бисмарка в частной аудиенции, имел с ним продолжительный разговор.

       Государь не скрыл от своего собеседника, что горячо желает скорейшего восстановления мира. Если, говорил он, конференции не удастся продлить перемирие, пусть Пруссия терпеливо сносит блокаду своих берегов и не вступает в Данию, чтобы не вызвать Англию на вооруженное вмешательство в пользу датчан. Бисмарк отвечал, что признает опасность подобного оборота, но еще хуже были бы последствия такого решения вопроса, которое не обеспечило бы немецкое население Шлезвига от притеснения датчан, и явилось бы унижением для короля Вильгельма, его храброго войска и всего прусского народа. При этом случае Бисмарк не преминул заметить, что такой исход дела оказался бы в пользу революции, дав ей в руки опасное оружие, той революции, борьба с которою составляет первый долг правительств. Государь согласился с этим взглядом и выразил желание, чтобы Пруссия всегда его придерживалась. «Для этого, — поспешил вставить Бисмарк, — должно воспрепятствовать нашим внешним затруднениям стать внутренними. Мы не можем допустить, чтобы британский кабинет те внутренние усложнения, что сам он создал себе своею политикою в датском вопросе, перенес на Германию и английские кабинетные вопросы разрешал насчет нашего внутреннего спокойствия». Разговор перешел на будущую участь приэльбских герцогств. Государь выразил собеседнику удовольствие за то, что выставленная им кандидатура великого герцога Ольденбургского дружественно принята в Берлине, но высказался очень определенно против присоединения герцогств к Пруссии. Бисмарк отвечал: «Мы из-за них не вызовем европейской войны, но если нам предложат соединение, то едва ли мы будем в состоянии отклонить его». Государь возразил, что до этого дело не дойдет, ибо кто же станет делать Пруссии такое предложение? Он советовал действовать в полном согласии с Австрией и избегать частного соглашения с Францией. Бисмарк уверял, что на такое соглашение Пруссия решится лишь в том случае, если Австрия или Россия вступит третьим членом в прусско-французский союз. Государь предостерегал собеседника от всякого задора по отношению к Англии, чтобы та не перешла на сторону Франции, так как Наполеон III носится с опасными замыслами. Бисмарк успокоил его уверением, что Англия одна не решится на войну. Наполеон же не может не знать, что борьба на Рейне за немецкое национальное дело вызовет не только дружный отпор со стороны Германии, но и воскресит снова коалицию трех великих восточных держав, ибо ни одна из них не может допустить одоления прочих французами, и если французские победоносные войска займут Германию, то уже, во внимание к положению своему в Польше, Россия вынуждена будет вмешаться в борьбу независимо от того, отвечает это ее склонности или нет. Император заключил беседу подтверждением совета не подвергать опасности мир Европы и выражением убеждения, что Шлезвиг должно поделить пополам между немцами и датчанами; лондонский же договор 1852 года назвал при этом уже отошедшим в область истории.

       Как ни старался Бисмарк скрыть состоявшееся тайное соглашение свое с Наполеоном III, оно не замедлило обнаружиться в одном из последних заседаний лондонской конференции, когда прусский уполномоченный возобновил давнее предложение Франции решить вопрос о пограничной черте в Шлезвиге между датчанами и немцами опросом населения. Барон Бруннов с жаром восстал против этого способа. «Как ни тяжело ему, — заявил он, — противоречить представителю державы, связанной с Россией узами тесной дружбы, но выше дружбы ставит он свой долг пред собственным правительством. Было бы противно основным началам русской политики допустить, чтобы подданных спрашивали, хотят ли они остаться верными своему государю. Нельзя доверить шлезвигским крестьянам решение вопроса, над которым трудятся собранные в конференции уполномоченные великих держав. Никогда не одобрит он намерения подчинить приговор правительств Европы мнению шлезвигской черни». На замечание прусского посланника, графа Бернсторфа, что речь идет не о предоставлении населению Шлезвига права решения, а лишь о доставлении им нужного для решений конференции материала, русский уполномоченный с живостью возразил: «Предложение это обличает намерение насильственно отнять у короля датского его собственность. Я могу лишь с прискорбием выразить сожаление, что оно исходит от уполномоченных его величества короля прусского». С Брунновым поспешили согласиться представители Англии, Швеции и даже Австрии. Франко-прусское предложение осталось, таким образом, без последствий. Со своей стороны, подчиняясь настояниям русского двора, датское правительство объявило, что крайний предел его уступок — пограничная черта, предложенная Англиею, которую отвергали представители Австрии, Пруссии и Германского Союза. С последним предложением: «передать решение спора на третейский суд» — безуспешно выступил британский уполномоченный лорд Кларендон. Между тем истек срок перемирия, и конференция разошлась.28

       14-го июня возобновились военные действия нападением австро-пруссаков на остров Альзен. Несмотря на храброе сопротивление датчан, сражавшихся один против четырех, укрепленный остров этот занят союзниками, которые готовились уже перейти оттуда в Фионию и атаковать Копенгаген. Дании ничего не оставалось иного, как заключить мир на условиях, предписанных победителями. Предварительными статьями, подписанными в Берлине 20-го июля и подтвержденными Венским мирным договором 18-го октября, король Христиан все свои права на Шлезвиг, Голштинию и Лауэнбург уступил императору австрийскому и королю прусскому. Так совершилось без малейшего противодейстия и даже протеста с чьей-либо стороны, расчленение Датской монархии, за целость которой всего за двенадцать лет до того сообща поручились все великие державы Европы.

       Лишь только состоялось отторжение от Дании приэльбских герцогств, как Бисмарк стал обнаруживать более или менее явно намерение Пруссии завладеть ими. Признание принца Фридриха Августенбургского герцогом соединенных Шлезвига и Голштинии он поставил в зависимость от подчинения его строгой опеке берлинского двора и отречения в пользу Пруссии от самостоятельного распоряжения военными и морскими силами и внешнею политикою нового государства. Когда же претендент отверг эти требования, совещание прусских юристов объявило лишенными всякого основания притязания на наследование в герцогствах как принца Августенбургского, так и великого герцога Ольденбургского, признав законным их владельцем короля Христиана датского, а за уступкою им своих прав Австрии и Пруссии — императора Франца-Иосифа и короля Вильгельма.

       Тогда только в Вене поняли, что Австрия в шлезвиг-голштинском вопросе сыграла в руку Пруссии, и решительно отказались пойти на предложенную из Берлина сделку об отдаче ей приэльбских герцогств. Разлад между недавними союзниками обозначался все более, и после краткого перемирия, заключенного в Гастейне в 1865 году, привел их к необходимости разрубить узел мечом. Предметом распри был уже не вопрос о том, кому владеть приэльбскими герцогствами, а несравненно более важный вопрос о преобладании в Германии. Австрию поддерживали, за немногими исключениями, все второстепенные государства Германского Союза. Бисмарк не поколебался вступить в тесную связь с Италией, давно искавшей удобного случая, чтобы предъявить свои притязания на Венецианскую область, которою владел австрийский император. Прусской дипломатии удалось заручиться также косвенною поддержкою Наполеона III, объявившего, что он «ненавидит договоры 1815 года» и не считает их пригодными продолжать служить основою международного порядка в Европе.

       По мере того как обострялись отношения Пруссии к Австрии, русский двор не скрывал сочувствия своего к первой из них, и хотя перед самым началом военных действий присоединился к предложению Франции и Англии созвать европейский конгресс с целью попытаться предупредить вооруженное столкновение Пруссии и Италии с Австрией, но не иначе, как предварив о том заблаговременно берлинский двор. Когда же вследствие отказа Австрии участвовать в конгрессе Бисмарк выступил во Франкфурте с предложением преобразовать на новых началах Германский Союз, князь Горчаков высказал неодобрение этому предложению, находя его противным и частным русским, и общим консервативным интересам, причем напомнил, что союзная немецкая конституция — общее дело держав, собранных на венском конгрессе, и не может быть изменена иначе, как с общего же их согласия. Свой взгляд на дело русский вице-канцлер сообщил дворам тюильрийскому и сент-джемскому, приглашая их поддержать его совместным представлением в Берлине. Но вспыхнувшая война прекратила эту попытку в самом зародыше.

       Военные действия продолжались недолго. В семь дней пруссаки сломили сопротивление австрийцев и немецких союзников Австрии, Ганновера и южно-германских государств, заняли без выстрела Саксонию, вторглись в Богемию и, нанеся на полях Книгсгреца решительное поражение главной австрийской армии, в первых числах июля уже стояли под стенами Вены. Австрийцы, хотя и разбили наголову итальянцев под Кустоццею и в морском сражении при Лиссе, просили мира. В Никольсбурге, главной квартире короля Вильгельма, велись уже переговоры между Бисмарком и австрийскими уполномоченными, когда получена была от прусского посланника в Петербурге графа Редерна телеграмма, извещавшая, что император Александр желает созыва конгресса, находя, что возбужденные войною вопросы касаются всей Европы и не должны быть разрешены без ее согласия. Тогда же и тюильрийский кабинет предъявил Пруссии притязание свое на посредничество в мирных переговорах.

       В докладе королю граф Бисмарк выразил мнение, что как помянутая телеграмма, так и частные письма императора Александра к своему дяде указывают на нерасположение России к требованиям, предъявленным Пруссиею венскому двору и его немецким союзникам. Князь Горчаков уже изъявил прусскому посланнику в Петербурге желание ближе ознакомиться с ними. Родственные отношения русского императорского дома к немецким династиям вызывают опасения, как бы при последующих переговорах русские симпатии не оказались в их пользу. В силу этих соображений министр советовал своему государю не медлить заключением предварительных условий мира с Австрией, которые и были подписаны в Никольсбурге 14-го июля. Тогда же было решено сообщить их содержание императору Александру через посланного нарочного.

       Между тем русский посланник в Берлине Убри передал временному заместителю Бисмарка барону Вертеру официальное приглашение на конгресс, предупредив его, что такое же приглашение послано уже из Петербурга в Лондон и Париж. Известие это, полученное в Никольсбурге 15-го июля, на другой же день по подписании предварительных условий мира с Австриею, крайне озаботило прусского первого министра. Он предписал Вертеру отвечать Убри, что хотя Пруссия до начала войны и выразила согласие на конгресс, сделала она это лишь с целью предупредить войну. Теперь же, после того как она была вынуждена вести ее, поставив, так сказать, на карту самое свое существование, она не может признать зависимость от конгресса плодов побед, столь дорого ей стоивших. А потому она согласится на созвание конгресса лишь в том случае, если установлены будут основания переговоров, которые обеспечат Пруссии пользование ее победами. Король, замечал Бисмарк, ждет от справедливости и дружбы императора Александра, что он не предпримет никаких дальнейших мер в этом деле, не войдя с берлинским двором в предварительное соглашение.

       Но прямые известия из Петербурга подтверждали, что русский двор настаивает на конгрессе. Это побудило Бисмарка предписать прусскому военному агенту в русской столице полковнику Швейницу обратиться непосредственно к самому императору со следующим представлением. Он должен был внушить государю «самым осторожным и дружественным образом», что, под страхом вызвать революцию в Пруссии и Германии, король Вильгельм не может отказаться от достигнутых успехов и подчинить будущее устройство Германии решениям европейского конгресса. Телеграмма заключалась предписанием присовокупить, что король уже отбыл из Никольсбурга и Бисмарк будет советовать ему, если вмешательство иностранных держав в немецкие дела примет обширные размеры, разнуздать с целью сопротивления ему все национальные силы Германии и прилежащих к ней стран, под которыми очевидно разумелись Венгрия и Польша.

       Но прусскому военному агенту в Петербурге не пришлось прибегать к этой угрозе. При первом известии о намерении короля Вильгельма отправить к нему чрезвычайного посланца государь сказал Швейницу: «Король желает, чтобы впредь до соглашения с ним я не делал дальнейших шагов. Хорошо. Я сам не желаю ничего лучшего. Конечно, трудно уговориться на письме. С величайшею радостью приму я всякое лицо, пользующееся доверием короля и которое будет в состоянии выяснить мне задушевные намерения королевского кабинета».

       Важное это поручение возложено было королем Вильгельмом на генерал-адъютанта своего Мантейфеля. Вызванный к королю в Прагу, он выехал из Берлина 24-го июля, два дня спустя после того, как французский посол Бенедетти предъявил Бисмарку проект тайной конвенции об уступке Франции «в виде компенсации» Майнца и всего левого берега Рейна.

       Граф Бисмарк снабдил Мантейфеля инструкциею, в которой поручил ему выставить на вид силу общественного мнения в Пруссии, столь настойчиво требующего приличного вознаграждения за принесенные жертвы, что неудовлетворение его подвергло бы крайней опасности самые жизненные интересы монархии. Сначала предполагалось потребовать от Саксонии, Ганновера и Гессен-Касселя значительных земельных уступок. Но скоро выяснилось, что население этих государств предпочитает быть присоединенным в целом составе, чем раздробленным. Отсюда решение оставить неприкосновенною Саксонию, а Ганновер и Гессен-Кассель присоединить к Пруссии. Во внимание к близкой родственной связи Гессен-Дармштадта с Россией ему будет предложено за уступку Верхнего Гессена, как области, лежащей к северу от Майна, щедрое вознаграждение в южной Германии. Саксония сохранит, в составе вновь образуемого Северо-Германского Союза, все свои владения, но должна будет уступить Пруссии верховное право распоряжаться своими военными силами. Ради родства Виртемберга с Россией, от него не потребуется территориальных жертв. В дополнительной инструкции Мантейфелю, Бисмарк присовокупил, что если ему будет выражено желание России освободиться от стеснительных обязательств, наложенных на нее Парижским договором 1856 года относительно Черного моря, то он должен отвечать, «что Пруссия нимало не заинтересована в сохранении в силе этих условий».

       Независимо от инструкций министра, прусский генерал вез собственноручное письмо своего государя к императору Александру, в котором король в особенности настаивал на том, что влияние прусской короны на его подданных, составляющее последний оплот монархии в Германии, будет окончательно утрачено, если не будут приняты во внимание законные требования общественного мнения страны.

       По прибытии Мантейфеля в Петербург князь Горчаков в краткой беседе заявил ему свое желание, чтобы Бисмарк явился на политическом горизонте Европы не «метеором, а звездою неподвижною». В тот же вечер император Александр принял генерал-адъютанта своего дяди. Прием был ласковый, но сдержанный и даже отчасти строгий. Государь высказал чувства привязанности и дружбы к особе короля, но прочтенные Мантейфелем мирные условия, заключавшиеся в инструкции Бисмарка, произвели на Александра Николаевича прискорбное впечатление. Император благодарил за снисхождение, оказанное Виртембергу и Гессен-Дармштадту, но выразил при этом, что низведение с престола нескольких династий преисполняет его ужасом. «Это, — воскликнул он, — не утверждение монархического начала, а унижение его, так как династии эти царствуют «Божьею милостью», ни более, ни менее, как и сам прусский королевский дом». Государь выразил также порицание союзу с Италией и опасение, как бы предложенный немецкий парламент не вызвал революционной опасности. На замечание Мантейфеля, что Бисмарк показал, что умеет обходиться с парламентами, Александр Николаевич отвечал, что не сомневается в том, но одно слово «парламент» уже вызвало брожение в южной Германии, так что в Бадене и Дармштадте выражают желание вступить в состав Северо-Германского Союза, потому что Бавария не в силах оказать им поддержки, а Австрия лишена отныне возможности влиять на Германию. «Чем удовлетворительнее будут успехи Пруссии, — возразил Мантейфель, — тем тверже монарх прусский удержит бразды правления в королевской руке своей».

       От южно-германских государств разговор перешел к Франции, и прусский генерал передал своему царственному собеседнику личное мнение о тайных замыслах Наполеона III, вызвавших его посредничество между воюющими сторонами. «Император сказал мне, — доносил он королю, — что, по полученным им известиям, Наполеон намерен требовать границ 1814 года. Он судит и чувствует о Наполеоне совершенно так же, как и ваше величество. Я редко встречался с подобным единомыслием». Отпуская Мантейфеля, государь еще раз выразил опасение, внушенное ему низведением с престола нескольких династий в землях, которые предполагалось присоединить к Пруссии.

       На следующий день Мантейфель имел продолжительное совещание с князем Горчаковым, утром того же дня бывшим с докладом у императора. Вице-канцлер начал с повторения сказанного накануне государем. Его величество, пояснил он, радуется возвышению Пруссии. Если король Вильгельм воздержится от низвержения целых династий; если он в Саксонии не уничтожит обаяния монарха отнятием у него верховного права начальства над войсками и обеспечит существование южно-германских государств, то приобретет положение, полное могущества, и избежит всякого нового столкновения с Францией. Наполеон III не посмеет предъявить ему требований земельных уступок, если только король, уважая наследственное право династий, пребудет в единомыслии со «старой» Европою. Князь Горчаков коснулся и будущего. «Россия, — заявил он, — не требует ныне ни Дунайских княжеств, где дела принимают лучший оборот, ни Галиции, вопрос о которой разрешен предварительными условиями мира, ни даже пересмотра постановлений Парижского трактата, две стеснительные статьи которого должны быть отменены, но они упразднятся с течением времени сами собою. Когда наступит время их похоронить, император надеется на поддержку Пруссии». Наконец, вице-канцлер выразил сомнение, чтобы между Австрией и Францией существовал тайный договор по вопросу о Галиции.

       Первые донесения Мантейфеля по телеграфу из Петербурга и заключавшееся в них порицание предложенных земельных приобретений в пользу Пруссии вызвали в первом министре короля Вильгельма глубокое раздражение. Бисмарк знал, что те из немецких дворов, которым грозило низложение, а также и прочие родственные русскому дворы отправили в Петербург чрезвычайных посланцев молить императора Александра о принятии их под свою защиту — и обстоятельство это еще более его раздражало. «Мы почти уже договорились с Виртембергом и Дармштадтом, — телеграфировал он Мантейфелю 30-го июля, — на справедливых основаниях, из уважения к России. Если этого недостаточно, чтобы обеспечить нам по меньшей мере терпимость России в деле присоединения Ганновера, Гессен-Касселя и Нассау, то мы не покончим сделки со Штутгартом и Дармштадтом. Давление извне вынудит нас провозгласить имперскую конституцию 1849 года и прибегнуть действительно к революционным мерам. Уж коли быть революции, так лучше мы ее возбудим сами, чем станем ее жертвами. Опасений мы не можем принять в уважение. Если Россия потребует более чем вежливого поклона (mehr als höfliche Begrussüng), то придерживайтесь просто программы, которую мы в следующий понедельник провозгласим в палате». Программа эта была — проект закона о присоединении к Пруссии владений короля ганноверского, курфюрста гессен-кассельского, герцога Нассауского и вольного города Франкфурта. Принятый прусскими палатами, он тотчас был утвержден королем и вступил в законную силу.

       Передавая императору и вице-канцлеру страстную отповедь графа Бисмарка, строгий консерватор Мантейфель, лично не сочувствовавший беззастенчивости политических приемов первого министра своего государя, старался по возможности смягчить их, но в то же время не скрыл своих опасений, что действительно можно ожидать от раздражительного нрава Бисмарка самых крайних решений. Последнею попыткою императора Александра побудить короля Вильгельма не выступать из пределов умеренности было собственноручное письмо его к дяде, в котором он распространился снова об уважении охранительных начал монархического строя Европы, но заключил письмо уверением, что даже если убеждения его не будут приняты во внимание, то и тогда Россия «не примкнет к противникам Пруссии».29

       На это сообщение король Вильгельм отвечал также собственноручным письмом. Выразив снова сожаление о том, что столь близкие русскому двору дворы штутгартский и дармштадтский, внушающие императору столько участия, стояли в первом ряду врагов Пруссии, король выставил на вид, что только из уважения к императору они получили благоприятные для них условия. С Виртембергом мир уже подписан. «Что же касается Дармштадта, — продолжал король, — то не отверг уполномоченного — первого министра великого герцога Дальвигка, который столько лет вел политику своего двора в направлении враждебном Пруссии, но, соображаясь единственно с вашими желаниями, согласился на предложения Дальвигка. Мне была крайне прискорбна невозможность столь же снисходительно поступить с династиями Ганновера, Гессен-Касселя и Нассау. Но я должен был принести личные свои чувства в жертву благу государства. Я должен был принять во внимание настроение моего народа и войска и прибегнуть к таким мерам, которые обеспечили бы страну от возобновления положения, раз уже вынесенного нами. Оставить этим государям часть их владений значило бы раздробить оные, чему более чем всему другому воспротивилось бы местное население. Вы опасаетесь немецкого парламента и революции. Верьте мне: ничто не вредило более монархическому началу в Германии, как существование этих маленьких и немощных династий, которые стремились продлить свое существование на счет национальных интересов, неудовлетворительно исполняли державные свои обязанности и так же компрометировали обаяние монархического начала, как компрометирует обаяние аристократии многочисленное и обнищавшее дворянство. Общественное мнение проникнуто убеждением, что эти небольшие монархии стоят в естественном и неизбежном противоречии к национальным интересам. В случае нового кризиса упадок национальных учреждений вызвал бы тягчайшие опасности. Мое правительство должно было предотвратить их посредством преобразований. С революциею я буду продолжать бороться в Германии, как боролся с нею до сих пор, и чрезмерным притязаниям немецкого парламента подчинюсь не более, как таким же притязаниям прусского ландтага. Надеюсь, что я этим успокоил ваши опасения. Я ничего не принимаю так близко к сердцу, как скрепление уз, нас соединяющих. Ни одна из моих политических комбинаций не нарушит русских интересов. Напротив, я сочту себя счастливым, если мне удастся найти в будущем случае доказать вам, что я постоянно почитаю их за интересы старейшего и вернейшего союзника Пруссии».

       Русский двор уже не противился новому устройству, данному Германии победоносною Пруссией. Пражский мирный договор с Австриею совершенно видоизменил порядок, установленный в немецкой земле заключительным актом Венского конгресса при участии и за поручительством восьми европейских держав. Монархия Габсбургов вытеснена из Германии. Все государства на север от Майна составили Северо-Германский Союз под главенством Пруссии, усиленной присоединением Шлезвига, Голштинии, Лауэнбурга, Ганновера, Гессен-Касселя, Нассау и Франкфурта. Четыре южно-германские государства: Бавария, Виртемберг, Баден и Гессен-Дармштадт сохранили с Северо-Германским Союзом таможенную связь и, сверх того, тайными конвенциями отдали все свои военные силы в распоряжение короля прусского. В силу Пражского договора союзница Пруссии Италия довершила свое единство приобретением Венецианской области.

       Ни одна из великих держав Европы не протестовала против такой переделки политической карты всей этой части света. Мысль о конгрессе, возбужденная Россией, не нашла отклика ни в Англии, где расположенные в пользу Пруссии тори сменили вигов у власти, ни во Франции, где Наполеон III долго еще ублажал себя мечтою получить согласие Пруссии на присоединение к Франции сначала левого берега Рейна, потом — Бельгии. Таким отречением великих держав от принадлежащих им прав объяснил императорский кабинет и свою решимость не вмешиваться в новое поземельное и государственное устройство Германии, как явствует из следующего правительственного сообщения, появившегося в «Journal de St.-Petersbourg» и перепечатанного в «Северной Почте»: «Императорское правительство предложило нейтральным дворам потребовать участия Европы в рассмотрении территориальных и политических перемен, происшедших в равновесии европейской системы, утверждающейся на основании подписанных ими сообща договоров. Это предложение не было поддержано прочими кабинетами, и так как вследствие этого принцип европейской солидарности временно нарушен в настоящее время теми самыми державами, взаимное согласие которых составляет существенное основание этой солидарности, то императорское правительство сочло нужным воздержаться от дальнейших представлений. Мнение России, ее права как великой державы остаются обеспеченными за нею. Она свободна в своих действиях и руководством для нее служат одни лишь национальные интересы России».30

       Одним из ближайших последствий событий 1866 года было примирение императора Франца-Иосифа со своими венгерскими подданными и превращение Австрийской империи в двойственную монархию под именем Австро-Венгрии. Поставленный во главе ее общего Министерства иностранных дел личный противник Бисмарка, бывший саксонский министр барон, впоследствии граф Бейст вошел в частное соглашение с Наполеоном III, что вызвало еще большее против прежнего скрепление дружественной связи между Россией и Пруссиею и, в частности, между императором Александром и его дядею королем Вильгельмом. Но в то же время русский двор прилагал все старание, чтобы обострившиеся отношения торжествующей Пруссии к считавшей себя обойденной и обманутой ею бонапартовской Франции не привели к вооруженному столкновению обеих этих держав. Так, когда весною 1867 года, вследствие предложенной уступки последней королем нидерландским великого герцогства Люксембургского, едва было не возгорелась война, созванной по почину России в Лондоне конференции великих держав, к участию в которой привлечены были Нидерланды и Бельгия, удалось примирить противоположные виды дворов парижского и берлинского. Люксембург остался под властью короля нидерландского, но был объявлен нейтральным под ручательством великих держав, а Пруссия обязалась вывести из люксембургской крепости гарнизон, который она содержала в ней в эпоху принадлежности великого герцогства к составу Германского Союза. Исчезнувшие с политического горизонта Европы мрачные тучи, грозившие всеобщему миру, позволили императору всероссийскому и королю прусскому принять приглашение Наполеона III посетить Парижскую всемирную выставку. Оба государя отправились в Париж почти одновременно и одновременно же выехали оттуда, проведя неделю во французской столице в качестве гостей императора французов. В этой поездке сопровождали их министры: вице-канцлер князь Горчаков и возведенный в звание канцлера Северо-Германского Союза граф Бисмарк.

       Пребывание императора Александра в Париже не осталось без влияния на отношения императорского кабинета к тюильрийскому двору, с которым он снова пришел к соглашению по делам европейского Востока.

       Вмешательство западных держав в польские дела прервало переговоры, которые с весны 1860 года русский двор вел с ними об улучшении участи турецких христиан. Но ряд событий, совершившихся в христианских государствах Балканского полуострова, побудил великие державы снова заняться сообща их судьбами. Так, три державы-покровительницы Греции — Россия, Англия и Франция — признали происшедшее путем внутреннего переворота низложение короля Оттона и избрание греческим учредительным собранием в короли эллинов второго сына наследника датского престола принца Георга. Договором, подписанным в Лондоне 2-го ноября 1863 года, Великобритания добровольно отказалась от предоставленного ей Венским конгрессом права покровительства над Ионическими островами, которые и были присоединены к Греции. Не так скоро пришли великие державы к соглашению по поводу состоявшегося в начале 1866 года замещения на престоле соединенных княжеств Молдавии и Валахии князя Александра Кузы принцем Карлом Гогенцоллернским. Собранная для обсуждения этого вопроса общеевропейская конференция разошлась без результата. Только два года спустя русский двор, следуя примеру Порты, согласился признать принца Карла князем Румынии.

       В продолжение 1867 года состоялись: подписанный в Петербурге 18-го марта договор, которым Россия уступала Соединенным Штатам владения свои в Северной Америке, и возведение князя А. М. Горчакова 15-го июня, в день пятидесятилетия его службы, в достоинство государственного канцлера. Вспыхнувшее между тем вооруженное восстание на острове Крите опять привлекло внимание императорского кабинета на Восток.

       Русский двор пригласил правительства Англии и Франции уполномочить своих представителей в Константинополе действовать сообща на Порту с целью побудить ее дать удовлетворение законным требованиям критян. Когда же оттоманское правительство решило подавить восстание силой, то князь Горчаков возложил на него ответственность за все могущие произойти последствия. В то же время русской средиземной эскадре, в видах человеколюбия, дозволено, чтобы спасти семейства восставших критян от турецкой жестокости, перевозить их с острова на берега Эллады.

       Борьба турок с критянами, поддержанными из Греции, продолжалась целые два года и вызвала брожение не только среди греков, но и среди всех прочих христианских народностей Балканского полуострова. Князь Михаил Сербский вступил в деятельные сношения с афинским правительством с целью уговориться об общем действии против Порты. По донесению наших дипломатических и консульских агентов, готовилось поголовное восстание турецких христиан. Ввиду признаков близкого разложения Оттоманской империи тюильрийский кабинет предложил русскому двору возобновить соглашение, к которому Россия и Франция едва было не пришли перед польским восстанием. На предложение это князь Горчаков отвечал, что с удовольствием принимает его, и высказал свой взгляд на положение дел на Востоке. Первым шагом к умиротворению он считал добровольную со стороны Порты уступку Греции острова Крит, в крайнем случае образование из него автономной области, поставленной к Порте в те же вассальные отношения, как Румыния или Сербия. Но русский министр предвидел и случайность всеобщего восстания христианских подданных султана и полагал, что ни у одной из великих держав Европы не хватит духа отстаивать турецкое владычество против «отчаяния христиан». По его мнению, всем им следует в данном случае строго держаться начала полного невмешательства, как доказательства собственного их бескорыстия.31

       Новый министр иностранных дел Наполеона маркиз Мутье вполне разделял этот взгляд князя Горчакова и предложил французскому послу в Константинополе стараться убедить Порту, что собственный интерес ее требует скорейшей уступки греческому правительству восставшего острова. Такие же наставления дали своим представителям при султане дворы берлинский, венский и флорентийский. Одна Англия упорно отказывалась присоединиться к совокупному давлению Европы, не желая, как выражались ее министры, ускорять ход событий и содействовать распаду Оттоманской империи. Но и сент-джемский кабинет согласился, что так или иначе, но непременно следует улучшить положение турецких христиан. Императорский кабинет разослал всем прочим составленную русским послом в Константинополе генерал-адъютантом Игнатьевым программу преобразований, признаваемых им самыми нужными и неотложными. Они обнимали новое разделение Оттоманской империи на области по национальностям, административное устройство их и в них — уездов и общин, организацию судебную и военную, финансы, народное просвещение. Но все эти реформы, по убеждению русского двора, могли быть действительны лишь при условии, что будут введены при участии делегатов великих держав и действовать под надзором и контролем их представителей.

       Результатом переговоров Петербурга с Парижем, Берлином и Флоренциею была коллективная нота, врученная министру иностранных дел Порты в апреле 1867 года послами России, Франции, Северо-Германского Союза и Италии с подтверждением совета предоставить критянам путем плебисцита высказаться относительно будущей участи Крита, что было бы равносильно присоединению его к Греции. Отказ Порты последовать этому совету вызвал тождественную декларацию помянутых четырех держав, которою они слагали с себя всякую ответственность за последствия турецкого ослепления и предупреждали Порту, что она ни в каком случае не может рассчитывать ни на материальную, ни на нравственную помощь держав с целью вывести ее из затруднений, созданных ее упрямством.32

       Смысл и значение этого акта князь Горчаков следующим образом разъяснил в циркуляре к дипломатическим представителям России при иностранных дворах: «Наш августейший государь желает выгородить свою ответственность в положении, коего опасность его императорское величество предвидит и всячески старался устранить. Государь желает воспрепятствовать политическому соперничеству усилить и без того серьезные усложнения Восточного вопроса придачею к ним тех, что заключает в себе нынешнее положение Европы. В этих видах его императорское величество выставил начало невмешательства, которое готов соблюдать, доколе оно будет уважаемо прочими державами. Впрочем, начало это не означает равнодушия. Вот почему ни мы, ни кабинеты, к ним присоединившиеся, не хотим отречься от великодушного подвига, который собственная совесть может внушить великим державам в таких случаях, когда этого потребует долг человеколюбия. Вот почему также, устраняя себя от всякого одинокого действия, которое усложнило бы нынешние восточные замешательства, императорский кабинет всегда будет готов принять участие в европейском соглашении с целью их разрешения. Он твердо убежден, что такого рода соглашение может лишь совершить дело справедливости, достойное христианских держав, соответствующее общим интересам мира и цивилизации, перед которыми должно изгладиться всякое политическое соперничество и все своекорыстные виды».33

       После устранения великих держав от вмешательства в критское дело Порта уже не стеснялась в средствах к усмирению восстания на острове. Оно было окончательно подавлено к концу 1868 года, и тогда Оттоманское правительство предъявило в Афинах ультиматум, которым, под угрозою немедленного дипломатического разрыва и бомбардирования греческих портов сильною турецкою эскадрою, потребовало прекращения прилива на Крит греческих добровольцев и поддержания восстания присылкою боевых снарядов и продовольствия. Общественное возбуждение не позволило правительству короля Георга подчиниться требованию Порты. Война Турции с Грецией представлялась неминуемою.

       С целью предупредить столкновение столь неравных силами противников, императорский кабинет предложил созвать в Париже конференцию великих держав для изыскания способов к мирному разрешению греко-турецкого спора. Конференция потребовала от афинского правительства принятия декларации, коею Греция обязывалась не благоприятствовать и не допускать: 1) образования на своей территории вооруженных шаек для нападения на Турцию; 2) вооружения в греческих гаванях судов, предназначенных содействовать какими-либо способами всякой попытке восстания во владениях султана. Князь Горчаков протелеграфировал русскому посланнику в Афинах: «Император твердо рассчитывает на принятие декларации, которая, по мнению его величества, не посягает ни на достоинство, ни на истинные интересы Греции». Король Георг последовал этому дружескому совету. Новое составленное им министерство приняло декларацию конференции, и мир между Грециею и Турциею нарушен не был.34

       Из балканских христиан не одни греки были предметом заботливости русского двора. Попечительность его распространялась и на славянское население полуострова. В возникшей распре между болгарами и великою Константинопольскою церковью он выступил примирителем, стараясь успокоить страсти и привести две враждующие народности к полюбовному соглашению. Императорский посол в Константинополе являлся влиятельным заступником и покровителем всех угнетенных подданных султана. Он же энергично поддерживал пред Портою требования вассальных государств, как например, настойчивое представление князя Михаила Сербского о выводе турецких гарнизонов из трех последних занятых ими крепостей в княжестве: Смедерева, Шабаца и Белграда. Убеждения России, поддержанные другими великими державами, имели на этот раз успех. Порта согласилась на потребованную уступку, и весною 1867 года Белградская цитадель была торжественно передана сербским войскам под одним лишь условием, чтобы на стенах ее рядом с сербским продолжало развеваться и турецкое знамя. Когда же год спустя Михаил Обренович пал от руки убийцы, императорский кабинет настоял на признании султаном избранного скупщиною в преемники ему малолетнего племянника Милана, с подтверждением всех прав и преимуществ, какими пользовался князь Михаил.

       В конце 1868 года впервые прибыл в Петербург для личного представления императору Александру князь черногорский Николай. Посещение им русского двора сгладило и прекратило недоразумения, возникшие между ним и местными нашими консульскими агентами. Обласканный государем, радушно принятый и всеми членами царской семьи, молодой владетель Черногории проникся чувством благоговейной преданности к могучему покровителю своего народа русскому царю, и самого дружественного расположения к России, преданность которой с этого дня не переставал гласно исповедовать, тщательно соображая свои действия с советами и указаниями императорского кабинета. Осенью 1869 года государь принял в Ливадии князя Карла Румынского, начавшего с русского двора свой объезд дворов великих держав. Вскоре женитьба князя Карла на принцессе Елизавете Вид, близкой родственнице великой княгини Елены Павловны, еще более сблизила его с русским императорским домом.

       Пока все эти события совершались на Востоке, на Западе Европы накоплялись грозные тучи предвещавшие, в более или менее близкий срок неизбежное столкновение между ставшею во главе северной Германии Пруссиею и империею третьего Бонапарта. В эти тревожные дни помыслы императора Александра были направлены к предотвращению поводов разлада между великими державами или по меньшей мере к смягчению самых условий войны. По его почину осенью 1868 года собралась в Петербурге конференция из представителей шестнадцати европейских держав, подписавших декларацию, коею державы, участвовавшие в конференции, принимали обязательство не употреблять в своих войсках как сухопутных, так и морских в случае войны разрывных пуль или снарядов, весящих менее 400 граммов, признав такие снаряды «противными законам человеколюбия».35

       Высокое отличие, пожалованное королю прусскому императором Александром в день столетнего юбилея русского военного ордена — первая степень ордена Св. Георгия, а также обнародование во всеобщее сведение телеграмм, которыми оба государя обменялись по этому поводу, обратили на себя общее внимание Европы, свидетельствуя о тесной дружбе, связывавшей с любимым дядей царственного племянника. Но когда полгода спустя, в июне 1870 года, во время пользования в Эмсе Александра Николаевича минеральными водами, не только прибыл туда король Вильгельм, но и были вызваны оба канцлера, князь Горчаков и граф Бисмарк, из этого заключили, что между Россиею и Пруссиею существует и тесное политическое единение. Едва успел государь возвратиться в Царское Село, как получил известие о раздоре Франции с Пруссией, возникшем из-за кандидатуры принца Леопольда Гогенцоллернского на испанский престол.

       Искренно желая предотвратить кровавое столкновение двух государств, император Александр обратился к обеим сторонам с советами благоразумия и умеренности. Влиянию его на короля Вильгельма следует приписать согласие этого государя на отречение принца Леопольда от предложенной ему испанцами короны. Французскому послу генералу Флери Александр Николаевич сказал, что вполне понимает все, что это предложение заключает в себе оскорбительного для Франции, ввиду того что каков бы ни был кандидат, он все же в настоящую минуту может обратиться в носителя прусского знамени, а князь Горчаков заявил австрийскому посланнику, что в том же смысле русский двор высказался и в Берлине. Когда же, не довольствуясь одобрением, выраженным королем прусским племяннику за его отречение, французское правительство потребовало от берлинского двора ручательств в том, что кандидатура эта не будет возобновлена и впредь, русский посол в Лондоне барон Бруннов сообщил великобританскому министру иностранных дел проект протокола, который, по занесении в него заявления короля прусского, подписали бы уполномоченные всех великих держав, что послужило бы Франции вполне достаточным ручательством за будущее. Но события шли так быстро, что примирительная попытка русского дипломата не могла быть даже доведена до сведения враждующих дворов.

       8-го июля Франция объявила Пруссии войну, а три дня спустя русский двор обнародовал следующую декларацию: «Несогласия, возникшие в последнее время между правительствами французским и прусским, и поспешность, с которою были приняты самые крайние решения, сделали тщетными усилия императорского правительства и других держав, стремящихся достигнуть той же цели. С глубоким сожалением государь император взирает на бедствия, неизбежно сопряженные с войною на европейском материке. Его императорское величество принял твердую решимость соблюдать строгий нейтралитет в отношении воюющих держав, до тех пор пока случайностями войны не будут затронуты интересы России. Императорское правительство всегда готово оказать самое искреннее содействие всякому стремлению, имеющему целью ограничить размеры военных действий, сократить их продолжительность и возвратить Европе блага мира».36

       Согласно заявлению о нейтралитете, русским подданным высочайше воспрещено поступать добровольцами на службу обеих воюющих сторон. Заключительные слова декларации указывали на решение императора Александра обусловить свой нейтралитет невмешательством и прочих великих держав в франко-немецкую распрю. Такое решение русского государя побудило удержаться в нейтральном положении Австро-Венгрию и Италию, невзирая на связывавшие их с Францией обязательства и обещанную последней союзную помощь. Скоро, по предложению Англии, четыре нейтральные державы подписали договор, которым обязались в случае выхода своего из нейтралитета предупредить о том прочие державы заблаговременно. Таким образом, война 1870 года обратилась как бы в поединок между Германиею и Франциею, и бедствия ее, ограниченные сравнительно тесными пределами, не распространились на всю Европу.

       Уже в первый период войны, после сражений под Вертом и вокруг Меца, вполне обозначился перевес сил немцев над их противниками. Это побудило государя, как сам он поведал о том послу Наполеона III, написать дяде письмо, в котором убеждал его, в случае если Франция будет побеждена окончательно, не предписывать ей мира унизительного, который в сущности был бы только перемирием и служил бы постоянною опасностью для прочих государств. На письмо это король Вильгельм отвечал, что ему трудно будет принудить общественное мнение Германии отказаться от присоединения отвоеванных от Франции областей.37

       Седанский погром, взятие в плен Наполеона III, падение Второй французской империи и провозглашение республики в Париже не изменили доброжелательного расположения императора Александра к Франции. На запрос правительства народной обороны: будет ли принят в Петербурге Тьер в качестве его чрезвычайного уполномоченного? — последовал утвердительный ответ князя Горчакова.

       Старец Тьер прибыл в русскую столицу 24-го сентября и был тотчас принят канцлером предупредительно и ласково. «Вы найдете здесь, — сказал ему князь Александр Михайлович, — живые симпатии к Франции, порожденные предпочтением, питаемым в России к вашей родине, и старою общностью интересов, давно забытых. Симпатии эти вам будут выражать, но не заблуждайтесь на этот счет. В России один владыка — император, он один правит. А император хочет мира, и усилиям вашим воспротивится не племянник, а государь, обязанный пещись о благе своего народа, и только его одного. Впрочем, он окажет вам помощь для переговоров, но и не больше. Вам помогут вступить в переговоры без потери времени, и верьте мне: вот все, что можно для вас сделать».

       Сам Тьер так отзывается о приеме, которого удостоил его государь в Царском Селе: «Канцлер был прав, и я скоро в том убедился. Император сделал мне честь принять меня. Государь этот — благороднейший в мире человек, прилежный к делам, понимающий в них толк и исполненный откровенности и прямодушия. Он подтвердил мне слова своего министра, сказав, что сам войны не поведет, но послужит нам опорой в переговорах и сделает все от него зависящее, чтобы Франция понесла возможно меньшие жертвы, земельные и денежные. Он честно сдержал слово».

       В том же смысле и почти в тех же выражениях высказывались пред Тьером и милостиво принявшие его члены царской семьи, настаивая на необходимости заключить как можно скорее мир с Германиею, ценою жертв, которые будут тем значительнее, чем долее станут их откладывать. Между тем государь отправил в главную прусскую квартиру в Версаль письмо, на которое долго не получалось ответа. Тьер уже назначил день своего отъезда из Петербурга, как вдруг князь Горчаков пригласил его к себе и приветствовал следующими словами: «Мы получили известия. Мир возможен. Но вам надо много принять на себя. Надо ехать в Версаль, мужественно начать переговоры, и вы получите условия, которые позволительно принять, особенно если Париж хоть немного, но сумел защищаться. Проявите мужество мира (ayez le courage de la paix) и, я повторяю вам, вы дадите мир вашей родине и всей Европе, особенно если счастье чуть-чуть улыбнется французскому оружию под стенами Парижа». Тьер заметил собеседнику, что для заключения мира не имеет полномочия, он не взял, да и не хотел взять его с собою. «Будьте великим гражданином, — возразил канцлер, — и возьмите на себя ответственность. Вас ждут в Версале; вы будете приняты хорошо и получите все, что возможно получить в настоящую минуту». Тьер отвечал, что, во всяком случае, ему нужно будет съездить в осажденный Париж и там получить полномочие от правительства народной обороны, без которого подписанный им мир оказался бы недействительным. Князь Горчаков доложил о том государю, который вызвался уладить и это затруднение. По его настоянию Тьеру выдан был прусскими военными властями пропуск в Париж и оттуда в главную немецкую квартиру.38 Несколько дней спустя канцлер поведал английскому послу в Петербурге: «Император Александр пошел дальше всех прочих, потому что написал королю Вильгельму письмо с выражением надежды, что он не потребует от Франции территориальных уступок».39

       Переговоры о мире, веденные Тьером с графом Бисмарком в Версале во второй половине октября, не привели к соглашению. Прошло еще три месяца, и выморенный голодом Париж сдался на капитуляцию. Падение столицы сломило силу сопротивления Франции.

       14-го февраля 1871 года канцлер восстановленной Германской империи и Тьер, провозглашенный созванным в Бордо учредительным собранием главою Французской республики, подписали предварительные условия мира по всей воле победителей.

       О событии этом принявший титул императора германского король Вильгельм известил императора Александра следующею телеграммой: «С невыразимым чувством и вознося благодарение Богу, уведомляю вас, что предварительные условия о мире сейчас подписаны Бисмарком и Тьером. Эльзас, но без Бельфора, немецкая Лотарингия с Мецом уступлены Германии; пять миллиардов контрибуции будут уплачены Франциею, по мере выплаты этой суммы страна будет очищена в течение трех лет. Париж будет частью занят до утверждения мира национальным собранием в Бордо. Подробности мирного договора будут обсуждаться в Брюсселе. Если утверждение состоится, мы, наконец, достигли конца войны, столь же славной, сколько кровопролитной, объявленной нам с беспримерным легкомыслием. Никогда Пруссия не забудет, что она вам обязана тем, что война не приняла крайних размеров. Да благословит вас за это Господь! До конца жизни ваш признательный друг, Вильгельм».

       Государь отвечал по телеграфу же: «Благодарю за сообщение подробностей о предварительных условиях мира и разделяю вашу радость. Дай Бог, чтобы последствием был твердый мир. Счастлив, что мог, как преданный друг, доказать вам мое сочувствие. Да будет дружба, нас связывающая, залогом счастья и славы наших обоих государств. Александр».

       Предварительный версальский и окончательный договор, заключенный Германиею с Францией во Франкфурте 28-го апреля, завершил начатое нападением на Данию в 1864 году видоизменение карты Европы. Вопрос о разграничении Германии и Франции, решенный в 1814 и 1815 годах под высшим руководством русского императора с общего согласия Европы и сообразно требованиям европейского равновесия, разрешен теперь по уговору двух воевавших сторон, или, вернее, по произволу державы-победительницы. Ни Россия, ни одна из прочих великих держав не потребовала представления этой сделки на утверждение соединенной Европы. Внутреннее переустройство Германии, слияние всех государств, некогда входивших в состав Германского Союза, в единую Германскую империю под наследственною властью прусских королей было просто сообщено для сведения европейским державам и признано ими беспрекословно. Впрочем, все эти меры приняты были не без предварительного соглашения с Россиею. На обстоятельство это указывает обмен военных отличий между родственными дворами. В день вступления немецких войск в побежденный Париж император Вильгельм назначил императора Александра шефом 1-го гвардейского Гренадерского императора Александра I-го полка, «в память того времени, — писал он ему, — когда наши армии, связанные между собою тесным братством, вступили в неприятельскую столицу под предводительством почивших в Бозе его величества императора Александра I-го и моего отца». Со своей стороны, государь назначил императора Вильгельма шефом 13-го драгунского полка военного ордена, а наследного принца Германской империи — вторым шефом С.-Петербургского гренадерского короля Фридриха-Вильгельма III полка. Тогда же принцы Фридрих-Вильгельм и Фридрих-Карл и граф Мольтке возведены в звание русских генерал-фельдмаршалов и получили ордена Св. Георгия 2-й степени.

       Устраняя себя от посредничества между победителями и побежденными и от участия в определении как внутреннего устройства Германии, так и новых границ ее со стороны Франции, русский двор воспользовался франко-немецкою войною, чтобы возбудить и разрешить в пользу России вопрос, составлявший давний предмет забот императора Александра, а именно восстановление во всей их полноте державных прав России на Черном море.

       В самый разгар войны государственный канцлер объявил всем державам-участницам Парижского договора 1856 года, что ввиду неоднократных нарушений этого договора во многих существенных статьях государь император должен был поставить себе вопрос: какие права и какие обязанности проистекают для России из этих перемен в общем политическом положении и из этих отступлений от обязательств, которые Россия не переставала строго соблюдать, хотя они и проникнуты духом недоверия к ней? «Зрелое обсуждение этого вопроса, — писал князь Горчаков, — привело его величество к следующим заключениям: По отношению к праву наш августейший государь не может допустить, чтобы трактаты, нарушенные во многих существенных и общих статьях своих, оставались обязательными по тем статьям, которые касаются прямых интересов его империи; по отношению к применению его императорское величество не может допустить, чтобы безопасность России была поставлена в зависимость от теории, не устоявшей перед опытом времени, и чтобы эта безопасность могла подвергнуться нарушению вследствие уважения к обязательствам, которые не были соблюдены во всей их целости».

       «Государь император, — продолжал канцлер в циркуляре к дипломатическим представителям России при дворах великих держав, — в доверии к чувству справедливости держав, подписавших трактат 1856 года, и к их сознанию собственного достоинства повелевает вам объявить, что его величество не может долее считать себя связанным обязательствами трактата 18-го (30-го) марта 1856 года, насколько они ограничивают его верховные права на Черном море; что его императорское величество считает своим правом и своей обязанностью заявить его величеству султану о прекращении силы отдельной и дополнительной к помянутому трактату конвенции, определяющей количество и размеры военных судов, которые обе прибрежные державы предоставили себе содержать в Черном море; что государь император прямодушно уведомляет о том державы, подписавшие и гарантировавшие общий трактат, существенную часть которого составляет эта отдельная конвенция, что его императорское величество возвращает в этом отношении его величеству султану права его во всей полноте точно так же, как восстановляет свои собственные».

       «При исполнении этого поручения, — заключал циркуляр, — вы употребите старание точно определить, что наш августейший монарх имеет единственно в виду безопасность и достоинство своей империи. В мысль его императорского величества вовсе не входит возбуждение Восточного вопроса. В этом деле, как и во всех других, он только желает сохранения и упрочения мира. Он не перестает по-прежнему вполне признавать главные начала трактата 1856 года, определившие положение Турции в ряду прочих государств Европы. Он готов вступить в соглашение с державами, подписавшими этот договор: или для подтверждения его общих постановлений, или для их возобновления, или для замены их каким-либо другим справедливым уговором, который был бы признан способным обеспечить спокойствие Востока и европейское равновесие. Его императорское величество убежден в том, что это спокойствие и это равновесие приобретут еще новое ручательство, когда будут опираться на основаниях более справедливых и прочных, чем при том положении, которого не может принять за естественное условие своего существования ни одна великая держава».40

       Общий циркуляр князя Горчакова сопровождался разъяснениями по адресу каждой из держав-участниц Парижского договора 1856 г.

       Англии канцлер напомнил, что право России на пересмотр постановлений этого договора признано было графом Русселем еще в 1866 г. Князь Горчаков искал успокоить сент-джемский кабинет уверением, что опасности, угрожающие Оттоманской империи, ни в каком случае не исходят ни от Англии, ни от России; что обе эти державы одушевлены равным желанием продлить, елико возможно, существование ее посредством согласования ее интересов с интересами христианских подданных султана, и что если, невзирая на усилия обоих дворов, все же наступит решительный кризис, исхода из него должно искать в общем соглашении великих держав.41

       Так же точно напомнил князь Горчаков и венскому двору, что он дважды предлагал взять почин в предложении пересмотра Парижского трактата, как заключающего постановления, оскорбительные для России: в 1859 году, в бытность министром иностранных дел графа Рехберга, и в 1867 году, тотчас по вступлении в должность нынешнего канцлера графа Бейста. Представителю нашему в Вене поручалось объявить последнему: Черноморский вопрос настолько важен для России, что она сочтет отношение к нему великих держав за пробный камень их расположения к себе и будет сообразоваться с ним при определении собственных к ним отношений.42

       Что касается Италии, то в сообщении флорентийскому двору канцлер ограничился заявлением, что двор этот слишком проникнут сам сознанием своего достоинства, чтобы не признать обязанностей, налагаемых тем же чувством на русское правительство, и итальянские интересы нимало не связаны с анормальным положением, созданным России трактатом 1856 года на Черном море.43

       Русскому поверенному в делах во Франции поручалось объявить правительству «народной обороны», что хотя оно и составилось с исключительною целью дать отпор неприятелю, вторгнувшемуся в страну, но Франция занимает слишком значительное место в Европе, чтоб не было доведено до ее сведения изменение, вносимое в договор, коего она была участницею. Канцлер заключал свою депешу следующим рассуждением: «Война 1854 года и договор 1856 года были первым шагом на пути политических переворотов, потрясших Европу и приведших к столь гибельным последствиям. Каково бы ни было правительство, которое окончательно установится во Франции, обязанностью его будет исцелить зло, причиненное политическою системою, давшею столь бедственные плоды».44

       Королю прусскому император Александр заметил в собственноручном письме, что настало для него время исполнить обязательство, принятое им пред Россией еще в 1866 году. 45

       Наконец, русский поверенный в делах в Константинополе приглашался сделать великому визирю следующее внушение: «Анормальное положение, созданное между Россиею и Турциею договором, не только составляет камень преткновения в их взаимных отношениях, но является также постоянным возбуждением для тех, кто свои расчеты или интересы основывает на разрыве обоих государств. Доколе будет длиться это положение и вызываемые им поводы к неудовольствию с нашей стороны, до тех пор, понятно, великая держава не может бесконечно терпеть их продолжения. Перспектива борьбы, считаемой неизбежной, тяжело ложится на все отношения: одни страстно ее желают и готовятся к ней; другие в своем нетерпении ищут ее ускорить и вызвать. Очевидно, что в этом заключается одна из причин, поддерживающих брожение на Востоке и парализующих миротворные усилия, к которым императорский кабинет не переставал прибегать с 1856 года. Решение, принятое нашим августейшим государем, направлено к тому, чтобы мирным способом устранить этот постоянный повод к раздору. Мы думаем, что и Порта может найти в нем гарантию спокойствия и безопасности, которых не дали ей до сих пор постановления, не выдержавшие испытания времени».46

       Но несмотря на успокоительные объяснения, решительная мера, принятая Россиею, вызвала бурю в большинстве европейских кабинетов.

       Даже водворенная в Type делегация правительства «народной обороны» в ответе своем сослалась на невозможность для нее принять решение, не запросив мнения членов правительства, замкнутых в осажденном Париже.47 Итальянский министр иностранных дел отвечал, что как ни дорожит Италия дружественными отношениями к России, не от нее зависит освободить эту державу от обязательств, принятых относительно пяти других держав, и результат этот может быть лишь следствием добровольного соглашения между всеми дворами, участвовавшими в заключении Парижского трактата.48 Те же возражения, но в несравненно более резкой форме, предъявил и граф Бейст от имени венского двора. Признавая всю стеснительность для России постановлений, ограничивших ее военные силы на Черном море, австро-венгерский канцлер замечал, что как ни стеснительно это положение, оно могло побудить Россию не соглашаться на подписание Парижского трактата, но после его заключения не дает ей права самовольно отречься от него и только может служить поводом к выражению желания о его пересмотре. Решение же, принятое русским двором, по мнению Бейста, компрометирует не только существующие международные договоры, но и те, что имеют быть заключены в будущем: оно может облегчить их заключение, но отнюдь не содействовать их прочности. Возражение свое Бейст заключал выражением глубокого сожаления о решении, налагающем на Россию тяжелую ответственность, и даже удивление по поводу того, что принято оно в такую минуту, когда Европа более всего нуждается в гарантиях, которые дают ее спокойствию и будущности вера в трактаты и уважение к ним.49

       Сильнее всех других держав негодовала Англия. Великобританскому послу в Петербурге поручено было прочесть князю Горчакову целую лекцию по международному праву о ненарушимости трактатов и о невозможности допустить, чтобы одна из договорившихся сторон отрекалась от принятых на себя обязательств без предварительного уговора с прочими сторонами. «Учение, усвоенное русским двором, — рассуждал лорд Гренвиль, — подчиняет всю обязательную силу и действительность трактатов самовольному контролю каждой из сторон, что имело бы последствием уничтожение договоров в их совокупности и сущности».50

       При первом известии о декларации русского двора король Вильгельм был, видимо, удивлен и сказал чтецу своему Шнейдеру: «Я хоть и знал, что нечто подобное готовится, но при настоящем положении дел, когда ничего еще не решено, эта мера России состоялась в неудобную для нас минуту. Сама по себе декларация совершенно правильна. Спрашивается только: как примут ее Англия и Австрия? Дальнейшее Бисмарк, конечно, передаст мне завтра».51 На северо-германского канцлера весть из Петербурга произвела столь же неприятное впечатление с той лишь разницею, что Бисмарк дал волю своему раздражению в словах, которыми он отозвался о ней перед своим обычным застольным обществом в главной квартире. Тут же принялся он изливать свою досаду пред собеседниками: «Обыкновенно думают, — говорил он, — что русская политика чрезвычайно хитра и искусна, полна разных тонкостей, хитросплетений и интриг. Это неправда... Если бы они, в Петербурге, были беззастенчивы, то воздержались бы от подобных заявлений, стали бы спокойно строить суда на Черном море и ждать, пока их о том запросят. Тогда они сказали бы, что им ничего не известно, что нужно осведомиться, и затянули бы дело. Оно могло бы продлиться, при русских порядках, и в конце концов с ним бы свыклись...»

       Скоро узнали в немецкой главной квартире, что в Версаль едет английский уполномоченный Одо Руссель с целью потребовать от северо-германского канцлера «категорических объяснений» по поводу русской декларации. «Категорических? — воскликнул король Вильгельм. — Для нас существует одно «категорическое» объяснение: капитуляция Парижа, и Бисмарк, конечно, скажет ему это!» 52

       Действительно, в первой же беседе с британским посланцем, на вопрос его — останется ли Германия нейтральною в случае войны Англии с Россиею, Бисмарк отвечал, что это зависит от обстоятельств, но пока он не усматривает поводов к вмешательству в их распрю. Положение Германии, пояснил он, изменилось, и ей незачем услуживать другим, доколе она не уверена, что ей самой отплатят услугой за услугу. «Какую же услугу может оказать Англия Германии?» — спросил Руссель. «Открытие Дарданелл и Босфора для военных судов всех наций, — был ответ канцлера. — Это, — продолжал он, — было бы приятно России, открыв ей доступ из Черного моря в Средиземное, а также и Турции, ибо она могла бы тогда всегда иметь друзей своих под рукою, и американцам, у которых отняло бы один из поводов к сближению с Россией, а именно, удовлетворив их желанию свободно плавать во всех морях». В заключение беседы Бисмарк повторил английскому дипломату отзыв свой о русской дипломатии, которую обозвал наивною (candide). «Если бы она была смышленее, — заметил он, — то совершенно разорвала бы Парижский трактат. Тогда ей были бы благодарны за то, что она снова признала бы некоторые из его условий и удовольствовалась бы восстановлением своих державных прав на Черном море». На втором совещании немецкий канцлер предложил Русселю уладить спор на конференции из представителей великих держав, указав на Петербург как место сознания конференции; когда же англичанин предъявил возражение против такого выбора, сам Бисмарк назвал Лондон.53

       Приглашение великим державам собраться на конференцию немецкий канцлер отправил в тот же день — 14-го ноября — по телеграфу в Петербург, Лондон, Вену, Флоренцию и Константинополь. Все дворы отвечали изъявлением согласия на его предложение. Конференция уполномоченных держав-участниц Парижского договора 1856 года открыла свои заседания в Лондоне 5-го января 1871 года, а 20-го февраля ими была подписана конвенция, вносившая в Парижский трактат следующие существенные изменения.

       Отменялись три статьи этого трактата, ограничивавшие число военных судов, которые Россия и Турция имели право содержать в Черном море, а также право их возводить укрепления по берегам его; подтверждался принцип закрытия Дарданелл и Босфора с правом для султана открыть доступ в эти проливы военным судам дружественных и союзных держав каждый раз, когда Порта признает это нужным для поддержания прочих постановлений Парижского трактата; Черное море объявлялось по-прежнему открытым для свободного плавания торговых судов всех наций; существование международной Дунайской комиссии продолжено на двенадцать лет, с 1871 по 1883 г.; предоставлено прибрежным к Дунаю державам условиться о круге деятельности особой комиссии из их представителей; признано право прибрежных держав взимать пошлину с судов, плавающих по Дунаю, для покрытия расходов по очищению русла этой реки от порогов; подтверждены нейтральность построек, возведенных в устьях Дуная европейскою комиссиею и, вообще, все статьи и постановления трактата 18-го марта 1856 года, не отмененные лондонскою конвенциею.54

       Десять дней спустя русский государственный канцлер подписал с турецким поверенным в делах в Петербурге особую конвенцию, которою отменялась та, что была заключена непосредственно в 1856 году между Россиею и Турциею по вопросу о Черном море и служила приложением к Парижскому договору. 55

       Высочайшая ратификация этих двух актов последовала 18-го марта, в пятнадцатую годовщину заключения Парижского мира. Жалуя по этому случаю князю Горчакову титул «светлости», император Александр писал в рескрипте к нему: «Даруя вам сие высшее отличие, я желаю, чтобы это доказательство моей признательности напоминало вашему потомству о том непосредственном участии, которое, с самого вашего поступления в управление Министерством иностранных дел, принимаемо было вами в исполнение моих мыслей и предначертаний, клонящихся непрестанно к обеспечению самостоятельности и упрочению славы России».56

 

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Соглашение трех императоров

1871—1876

 

В В пятилетие, истекшее между окончанием франко-немец­кой войны и началом смут на европейском Востоке, приведших к войне России с Турцией за освобождение балканских славян, внутренняя законодательная деятельность правительства не производит новых коренных преобразований, а ограничивается развитием и постепенным распространением на окраины империи реформ, первоначально введенных лишь в губерниях, управляемых на общем основании. Так, судебные уставы вводятся в 1871 году в девяти губерниях Северо-Западного и Юго-Западного края, в 1873 году — в губерниях Пермской и Вологодской, в 1875 году — в Дагестанской области и в Царстве Польском, а земские учреждения — в земле войска Донского; в 1872 году общее Городовое положение применено к Петербургу, Москве, Одессе и по Закавказскому краю.

       В высших правительственных кругах неоднократно возникали предположения о возбуждении и разрешении других существенных государственных вопросов в направлении охранительном, главными представителями которого в советах императора Александра II являлись шеф жандармов граф Шувалов, министр народного просвещения граф Толстой и министр внутренних дел Тимашев. Последний внес, еще в 1870 году, в Государственный Совет проект об объединении губернской администрации со значительным расширением предоставленной губернаторам власти, но проект этот не встретил сочувствия в прочих ведомствах и остался без последствий.

       Другой вопрос, поднятый в следующем, 1871 году, по почину бывшего наместника кавказского князя Барятинского, был вопрос о замене общинного крестьянского землевладения личным. Фельдмаршал находил, что как общинное владение, так и круговая порука служат лишь ободрению праздности, развращению крестьян и задержке всякого экономического успеха. Он писал государю, что если при первоначальном введении крестьянской реформы благоразумие требовало придерживаться существующих фактов и не изменять разом всего, то теперь настала пора для руки, воздвигнувшей здание, дать и ключ к нему. «Последнее слово реформы, — утверждал князь, — будет сказано, когда полное освобождение русского народа дойдет до отдельной личности. Поощрите частную собственность крестьян, и вы задушите зародыши коммунизма, упрочите семейную нравственность и поведете страну по пути прогресса. Нет прочнее гарантии для законного преуспеяния, как собственность и свобода личности».57

       На письмо фельдмаршала отвечал по высочайшему повелению граф П. А. Шувалов, сопровождавший императора в путешествии по Кавказу и писавший Барятинскому из Гуниба: «Воспользовавшись досугом во время нашего плавания по Волге, я счастлив, что могу с настоящей минуты предсказать серьезную будущность великой, полезной идее, вами покровительствуемой, т. е. упразднению второго рабства, быть может худшего, чем крепостное, — общинного пользования землею. Его величество, сочувствуя содержанию вашего письма, повелел написать министру внутренних дел, что он во время своего путешествия, выслушав несколько жалоб по этому поводу, желает, чтоб дело было подвергнуто обсуждению Комитета министров не в председательстве государя, но тотчас по возвращении его в Петербург. На мой взгляд, этого совершенно достаточно, чтобы дать нам возможность взять дело в свои руки; а чтобы не придать этому важному вопросу характера партийной борьбы даже в среде правительственной, я представил государю, как полезно было бы в настоящем случае совещание с земскими собраниями ввиду преимущественного экономического значения вопроса, что и входит в круг деятельности земства. Я не сомневаюсь, что значительное большинство собраний выскажется в смысле ваших взглядов, и тогда дело будет выиграно, вопреки всем петербургским «красным», которые при этом случае не преминут дать большое сражение, так как все их будущие надежды погибнут с уничтожением этой социальной и социалистической язвы».58

       В связи с вопросом об общине находился и вопрос об установлении вместо крестьянской волости — волости всесословной, разрабатывавшийся в среде комиссии о губернских и уездных учреждениях, образованной при Министерстве внутренних дел. Но все эти и им подобные дела не достигли законодательного разрешения и окончательно сошли с очереди по оставлении в 1874 году графом Шуваловым поста шефа жандармов и по назначении его послом при великобританском дворе.

       Тем не менее, над разработкою многих частных преобразований по всем частям управления трудились многочисленные комиссии, учрежденные при разных ведомствах. В 1869 году по одному Министерству внутренних дел таких комиссий действовало 18; по министерствам: государственных имуществ — 4, путей сообщения — 6, юстиции — 1, морскому — 3; по ведомству православного исповедания — 4, по 11-му отделению Собственной его величества канцелярии — 3; по Собственной канцелярии по делам Царства Польского — 1 и с тремя самостоятельными комиссиями, не включенными ни в одно из ведомств, — всего 43 комиссии.59

       Одним из насущнейших вопросов, вызванных широким распространением среди учащейся молодежи социально-революционных учений, был разрешен весною 1871 года изданием нового закона о согласовании деятельности корпуса жандармов участием чинов судебного ведомства в расследовании государственных преступлений едва ли не единственная мера, проведенная графом Шуваловым во время восьмилетнего заведования им III-м отделением Собственной его величества канцелярии, если не считать состоявшегося в следующем году высочайшего повеления о предоставлении министру внутренних дел права налагать арест на книги и повременные издания, направление которых признается им вредным, чтобы решение об окончательном их запрещении принадлежало Комитету министров. Другою немаловажною мерою было выделение города Петербурга в отдельное градоначальство с переименованием начальника столицы генерал-адъютанта Трепова из обер-полицмейстера в с.-петербургского градоначальника. По случаю рождения царского внука великого князя Георгия Александровича государь даровал значительные облегчения каторжным и ссыльно-поселенцам из государственных преступников, под известными условиями разрешил возвращение в Европейскую Россию из Сибири значительного числа административно-ссыльных».60

       Летом 1871 года император Александр предпринял обычную поездку за границу для лечения водами в Эмсе, куда проследовал чрез Берлин и Веймар, и где ждала его императрица, с которою он оставался там четыре недели — с 30-го мая по 23-е июня. С императором Вильгельмом государь виделся в Берлине, а в Эмсе посетили его великие герцоги Ольденбургский и Саксен-Веймарский с супругою. Александр Николаевич навестил сначала в Кобленце, а потом в Баден-Бадене императрицу германскую. Окончив курс лечения в Эмсе, он отдохнул пять дней в замке Петерсталь близ Дармштадта, а проездом оттуда в Фридрихсгафен останавливался в Страсбурге и осмотрел тамошнюю крепость.

       Государь с императрицею целую неделю провел у сестры, королевы виртембергской Ольги Николаевны в летней резиденции ее на Боденском озере. Туда явилась к нему депутация из 17 делегатов протестантских обществ Европы и Америки с ходатайством в пользу свободы совести, якобы нарушаемой в русских прибалтийских областях по отношению к эстам и латышам. Император не принял ни депутации, ни привезенных ею адресов, но направил ее к находившемуся в Фридрихсгафене канцлеру князю Горчакову, который объявил депутатам, что начала веротерпимости и свободы совести составляют предмет убеждения его величества, и государь останется верным примеру своих предков, занесших эти убеждения на все страницы истории России, что та же история представляет в этом отношении явление, которому подобного нет в летописях других стран; наконец, что начала эти — одно из достославных отличий России, которое она желает сохранить, но ручательством в том должно служить делегатам исключительно доверие, ими же самими выраженное, к великодушию русского императора. Князь Александр Михайлович заметил в заключение, что удовлетворение выраженных ими просьб имело бы исходом отмену некоторых законов империи, самый прием депутации государем представился бы чужим вмешательством в наши внутренние дела, «а мы, — заключил канцлер, — не можем допустить даже и тени такого вмешательства с чьей бы ни было стороны».61

       Отвезя императрицу в Югенгейм, где посетил их величества император германский, государь предпринял обратный путь в Россию и, чрез Берлин и Александрово, 14-го июля прибыл в Варшаву.

       В Царстве Польском продолжалось слияние этого края с империей. Весною 1871 года, за окончательным введением в действие указов 19-го февраля 1864 года о поземельном устройстве крестьян и за передачею гражданских в царстве управлений в непосредственное заведование министерств, упразднен, как «исполнивший свое назначение», учредительный комитет с состоявшею при нем юридическою комиссиею. Выражая наместнику благодарность за успешную и плодотворную деятельность этого комитета за семь лет его существования, император писал графу Бергу: «Утверждение в Царстве Польском общих условий государственного устройства и гражданской жизни — составляет существенную и непременную потребность общего государственного единства. Я твердо уверен, что, следуя и впредь по указанному мною пути с тою же бдительною неуклонностью, вы будете постоянно иметь в виду непреложность намерений моих относительно полного слияния Царства Польского с прочими частями государства».

       В четырехдневное пребывание в Варшаве император Александр явил участникам последнего польского мятежа новый знак монаршей милости, дозволив эмигрантам из уроженцев Царства Польского и Западного края, самовольно удалившимся за границу, возвратиться, если пожелают, в отечество с тем, чтобы, подобно тому как это было установлено после восстания 1830—31 годов, дела о них разбирались в подлежащих судебных учреждениях, решения которых по постановлении приговора повергались бы вместе с участью подсудимых, на высочайшее благоусмотрение.

       20-го июля их величества возвратились в Петергоф, а после обычного лагерного сбора в Красном Селе в конце августа государь совершил путешествие на Кавказ, край, не посещенный им, если не считать кратковременного объезда черноморской береговой полосы в 1861 году, — с самого воцарения.

       Император поехал туда в сопровождении двух старших сыновей, проведя три дня в Москве, кружным путем вниз по Волге, останавливаясь в Нижнем Новгороде, Казани, Симбирске, Самаре, Саратове и Астрахани. Переезд чрез Каспийское море совершил он на пароходе «Цесаревна Мария» и 7-го сентября высадился на кавказский берег в Петровске. Государь направился затем в глубь замиренного Дагестана и чрез Темир-Хан-Шуру проследовал в Гуниб. «С высоты Гуниба, — телеграфировал он оттуда фельдмаршалу князю Барятинскому, — повторяю тебе мое душевное спасибо за услуги твои, оказанные России покорением всего восточного Кавказа и пленением самого Шамиля. Сожалею только, что не могу тебя здесь лично обнять, что исполняю мысленно. Я вполне всем доволен и в восхищении от новых дорог. Погода самая благоприятная».

       По Дагестану и Чечне государь ехал с одним конвоем из туземной милиции. Чрез укрепление Воздвиженское и Слепцовскую станицу 19-го сентября достиг он до Владикавказа и на другой день торжественно въехал в Тифлис. В столице Грузии он провел пять дней, а оттуда чрез Боржом, Кутаис и Поти 30-го сентября вернулся к ожидавшей его императрице в Ливадию.

       Радужные впечатления, вынесенные им из трехнедельного объезда Кавказа и Закавказья, император Александр выразил в следующем рескрипте августейшему брату своему, великому князю Михаилу Николаевичу: «Ваше императорское высочество, в 1862 году я признал за благо призвать вас к высшей государственной и военной деятельности в званиях наместника на Кавказе и главнокомандующего кавказскою армиею. С тех пор важные и существенные изменения совершились в этом отдаленном крае, вверенном мною вашему попечению. С именем вашего императорского высочества неразрывно будут связаны в истории Кавказа воспоминания о последних боевых подвигах русских войск, закончивших в 1864 году покорение западной части края. С окончанием Кавказской войны предстояло выполнить новую задачу не меньшей государственной важности: окончательно умиротворить покоренные народы и утвердить над горскими племенами нашу нравственную власть, которая составляет верный залог спокойного обладания страной. Справедливо оценяя всю важность этой задачи, ваше императорское высочество посвятили ей особенные ваши заботы. Целый ряд мероприятий, задуманных и исполненных под непосредственным вашим руководством, привел к водворению в горских обществах прочного порядка и настолько подвинул гражданское их развитие, что ныне признано возможным многие из них подчинить общим с русским населением гражданским учреждениям. Посетив ныне кавказский край и осмотрев войска кавказской армии, я с удовольствием убедился, что неутомимые труды и заботы вашего императорского высочества принесли благие плоды, вполне оправдавшие мое всегдашнее к вам доверие. Все, что я видел на Кавказе, не оставляет ни малейшего сомнения в том, что страна твердо поставлена на путь к дальнейшему преуспеянию в гражданском и общественном отношении в неразрывной связи с прочими частями империи. В войсках кавказской армии я нашел все то, что можно требовать от войск в мирное время. Молодецкий вид солдат, отличное состояние всех отраслей строевого их образования, порядок, находчивость и ловкость, с которыми были произведены все передвижения и действия как малых, так и больших частей войск всех родов оружия, дают мне полную уверенность, что войска кавказские под ближайшим руководством вашего императорского высочества, стремясь в мирное время совершенствоваться в деле военного образования, готовы в случае нужды показать себя на деле достойными славных преданий боевой кавказской армии. Отъезжая ныне с Кавказа, я уношу в душе самое отрадное воспоминание о всем мною виденном. Мне истинно приятно выразить вашему императорскому высочеству мою душевную признательность за ваши долголетние труды и заботы о благоустройстве вверенного вам края и за отличное состояние вверенных вам войск. Искренно вас любящий и благодарный брат и друг, Александр».

       Приняв в Ливадии молодого сербского князя Милана, явившегося туда в сопровождении регента Ристича, император Александр возвратился в Петербург в последних числах октября. К георгиевскому празднику прибыла из Германии депутация новопожалованных кавалеров русского военного ордена, во главе которой находились кавалеры 2-й степени, русские фельдмаршалы, принц Фридрих-Карл и граф Мольтке. На обеде в Зимнем дворце 26-го ноября государь произнес следующий тост: «За здоровье его величества императора — короля Вильгельма, старшего кавалера ордена Св. Георгия, и кавалеров нашего военного ордена его храброй армии, достойных представителей которой я горжусь видеть сегодня между нами. Желаю и надеюсь, что тесная дружба, нас связывающая, увековечится в будущих поколениях, а равно боевое братство наших обеих армий, существующее со времени, навсегда достопамятного. В нем я вижу лучший залог для сохранения мира и законного порядка в Европе».

       Ни политическому значению новосозданной Германской империи, ни личной дружбе, связывавшей императоров Александра и Вильгельма, не отвечало более взаимное дипломатическое представительство при обоих дворах, вследствие чего решено было миссии в Петербурге и Берлине преобразовать в посольства. Русский посланник при прусском дворе Убри возведен в звание посла, а послом императора германского при русском императоре назначен князь Рейс, 2-го декабря 1871 года вручивший государю свои верительные грамоты.

       Ослабевавшее здоровье императрицы Марии Александровны вызвало отъезд ее с тремя младшими детьми на южный берег Крыма раннею весною 1872 года. В конце марта прибыл в Ливадию и государь, который, проведя две недели в кругу царственной семьи, к Пасхе возвратился в Петербург, но в начале мая снова поехал в Ливадию и вернулся в столицу к 30-му числу этого месяца — дню чествования двухсотлетней годовщины рождения Петра Великого. Событие это было торжественно отпраздновано богослужением в соборах Петропавловском и Исаакиевском. По докладу министра народного просвещения император Александр учредил премии за научные труды в память бессмертного преобразователя России и повелел издать все акты и бумаги, вышедшие из-под его пера. В тот же день объявлено повременным изданиям об отмене силы предостережений, которым они подверглись не менее как за год до памятного юбилея, т. е. до 30-го мая 1871 года.

       В начале июня государь съездил на три дня в Москву, а в середине июля отправился в Ливадию, где оставался до 10-го августа.

       Внимание его привлекали происшествия, совершавшиеся в области внешней политики, в особенности начинавшее обнаруживаться вскоре по окончании франко-немецкой войны примирение и даже сближение австро-венгерской монархии с Германскою империей.

       В виды Бисмарка никогда не входил разлад с державою, столь долго игравшей первенствующую роль в Германии, и ближайшею задачею прусского министра было лишь вытеснить ее из состава Германского Союза, чтобы поставить Пруссию на ее место во главе его. С первых дней вступления своего в должность главного советника короля Вильгельма он в доверительных беседах с австрийским посланником в Берлине убеждал венский двор добровольно уступить Пруссии главенство в Германии и перенести центр тяжести монархии Габсбургов в Пешт, другими словами — на Восток. С таким же предложением обратился он к императору Францу-Иосифу тотчас после войны 1866 года, предлагая ему поддержку и союзную помощь Германии для осуществления давних видов его Дома на «тыльные» балканские области (Hinter­lander), сопредельные с Далмациею, — Боснию и Герцеговину. Предложения эти были отклонены, пока в Вене питали еще надежду возвратить Австрии прежний вес и значение в Германии при содействии Наполеона III. Но после разгрома империи Бонапартов там уже стали внимательнее относиться к неоднократно вторенным Бисмарком предложениям дружбы и союза. Препятствием на этом пути оставался еще руководивший внешнею политикою императора Франца-Иосифа личный соперник немецкого канцлера граф Бейст. Но в конце 1871 года Бейст пал, и преемником ему в качестве «общего» министра иностранных дел назначен председатель совета венгерских министров граф Юлий Андраши. Дипломатия князя Бисмарка издавна поддерживала с Венгриею дружеские связи, и в 1870 году влияние Андраши не было чуждо решению императора Франца-Иосифа не выходить из пределов строжайшего нейтралитета. С водворением мадьярского министра во главе венской государственной канцелярии между Веною и Берлином возобновились оживленные переговоры, результатом которых было принятие австро-венгерским монархом приглашения в конце августа 1872 года посетить императора германского в собственной его столице.

       Крупную эту политическую новость сообщил императору Александру в доверительном письме чтец императора Вильгельма Шнейдер. Будучи давним и ревностным сторонником тесного союза Пруссии с Россией, он не ограничился сообщением важного известия, но заключил письмо свое выражением пожелания, чтобы император Александр сам прибыл в Берлин ко времени, когда ожидался туда император Франц-Иосиф. Единению монархов России, Пруссии и Австрии, рассуждал Шнейдер, Европа, после продолжительных и разорительных войн с Французскою революцией и преемником ее Наполеоном I, обязана была пятьюдесятью годами глубокого мира. Конечно, было бы невозможно, да и бесцельно, воскресить Священный Союз, но съезд в Берлине трех императоров положил бы основание союзу полезному и даже весьма полезному. В завещании своем король Фридрих-Вильгельм III сказал: «Пусть, прежде всего, Пруссия, Россия и Австрия никогда не разъединяются, ибо их согласие составляет краеугольный камень великого европейского союза», и слова эти могут оправдаться снова. Пруссия вправе гордиться тем, что осталась неизменною по отношению к России, и таким образом соблюла завет «справедливого» короля. Напротив, Австрия, виновная в Шварценберговой неблагодарности, в Ольмюце и в решениях франкфуртского сейма 1866 года, не может прямо смотреть в лицо обеим прежним своим союзницам. С ее стороны, свидание является чем-то вроде «обязательного завтрака» (dejeuner de rigueur) после дуэли. А каково будет спасительное впечатление, произведенное таким съездом трех императоров на враждебные элементы в Европе, — обнаружится скоро.

       Мысли, высказанные Шнейдером, давно уже не были в ходу при берлинском дворе и во многом находились в прямом противоречии с политикою князя Бисмарка. Но они как нельзя более отвечали личным взглядам и предпочтениям императора Александра II. К тому же с удалением Бейста значительно улучшились отношения венского двора к петербургскому. Князь Горчаков приветствовал назначение графа Андраши выражением ему полного доверия, как бы в противоположность чувствам, которые внушал его предшественник. По всем этим причинам государь при ближайшем свидании с германским послом спросил его: «Разве меня не хотят видеть в Берлине?» Принц Рейс поспешил донести об этом императору Вильгельму, и желаемое приглашение тотчас же было отправлено в Петербург. Со своей стороны, император австрийский командировал в русскую столицу своего дядю, эрцгерцога Вильгельма, чтобы условиться о тройственном свидании.

       На собственноручное письмо императора Вильгельма государь отвечал следующим, также собственноручным, письмом:

       «Мой дорогой дядя, ваше столь дружеское письмо от 16-го (28-го) июля, за которое я уже благодарил вас по телеграфу, доставило мне истинное удовольствие. Я действительно намеревался посвятить конец августа инспекционным поездкам на юг России, но, узнав от князя Рейса, что вам желательно мое присутствие в Берлине одновременно с присутствием императора австрийского, поспешил устроиться так, чтобы иметь возможность принять ваше любезное приглашение. Я думаю, так же, как и вы, дорогой дядя, что наше тройственное свидание может иметь очень важное значение в интересе благосостояния наших государств и мира вселенной. Бог да придет нам на помощь! Что же касается огромной радости снова увидеть вас, то мне нечего упоминать о ней потому, что вам не нова привязанность, которую я к вам питаю. Для меня будет также совершенным праздником — увидеть опять вашу храбрую и великолепную гвардию, к составу которой я горжусь принадлежать по милости вашей постоянной дружбы, столь прекрасное доказательство которой вы дали мне под самыми стенами Парижа. Прошу у вас позволения привезти с собою сыновей моих Александра и Владимира, потому что я хочу, как вы знаете, чтобы чувства, нас соединяющие и которые мы унаследовали от наших родителей, могли также сохраниться и увековечиться в новом поколении. Брат мой Николай, которому князь Рейс передал ваше милостивое приглашение, крайне им осчастливлен и, если вы позволите, приедет в Берлин несколькими днями раньше меня. Присутствие ваших достойных офицеров при наших занятиях в Красносельском лагере доставило мне большое удовольствие, и я надеюсь, что они вынесли от нас то же приятное воспоминание, которое и нам оставили. О, как я радуюсь приближению возможности повторить вам на словах выражение искренней дружбы, с которою остаюсь, мой дорогой дядя, вашим преданнейшим племянником и другом, Александр».

10-го августа император Александр отплыл из Ливадии в Керчь и Таганрог. В Новочеркасске, принимая высших чинов войска Донского, он открыл им побудительную причину съезда своего с императорами германским и австрийским: «В настоящую минуту я никакой опасности для нас не предвижу. Для большего еще обеспечения мира я решился предпринять поездку за границу и надеюсь, что она не останется без результата для нас». Чрез Харьков, Чугуев, Елисаветград и Вержболово государь 25-го августа прибыл в Берлин в сопровождении многочисленной и блестящей свиты, в состав которой входили: великие князья — цесаревич, Владимир Александрович и Николай Николаевич, канцлер князь Горчаков, фельдмаршал граф Берг, министр императорского двора граф А. В. Адлерберг и шеф жандармов граф Шувалов. На другой день в прусскую столицу приехал и император Франц-Иосиф с министром иностранных дел графом Андраши.

       Начался блестящий ряд празднеств, военных и придворных: парады, спектакли, охоты, торжественный обед в Белой зале королевского замка, за которым император Вильгельм произнес тост за своих августейших гостей. В ответ на него император австрийский поднял кубок за императора и императрицу германских, а император Александр — за здоровье «храброй прусской армии».

       Съезд трех императоров в Берлине осенью 1872 года знаменует коренной перелом во внешней политике императора Александра II, восстановив политическое сочетание, известное под названием Священного Союза, господствовавшее над судьбами Европы с Венского конгресса до начала Крымской войны.

       При вступлении Александра Николаевича на престол оно уже не существовало. Измена Австрии и предательская политика ее по отношению к России, казалось, разрушили его навсегда. В продолжение первых лет своего царствования государь искал для России точки опоры в союзе с восстановленною империею Бонапартов во Франции, но связь эта не оказалась прочною, и русский двор скоро окончательно разочаровался в ней. Сердце Александра Николаевича больше лежало к Пруссии, с которой сближали его общие предания и личная дружба к королю Вильгельму. По преобразовании ее в Германскую империю государь продолжал считать и ее своею вернейшею и надежнейшею союзницею, а когда состоялось давно задуманное Бисмарком сближение между Берлином и Веной, то пожелал, чтобы прежнее единение было восстановлено между всеми тремя императорскими дворами. Такому его намерению вполне сочувствовали императоры Вильгельм и Франц-Иосиф, и даже Бисмарк не прочь был от присоединения России к зарождавшейся дружбе Германии с Австро-Венгрией, так как далеко еще не был уверен в искренности чувств побежденных под Садовой к их победителям.

       На совещаниях между тремя первенствующими министрами — Горчаковым, Бисмарком и Андраши — основою соглашения трех императоров провозглашена забота о поддержании сообща мира в Европе. Но тогда же между Германией и Австрией состоялся и другой уговор, оставшийся тайной для русской дипломатии: первая обязалась содействовать второй в доставлении ей вознаграждения на Балканском полуострове за понесенные в Германии и Италии земельные утраты.

       Три императора, проведя пять дней в дружественном общении, расстались 30-го августа, в день именин русского государя, который из Вержболова направился чрез Мендибож, Бендеры и Одессу прямо в Ливадию, куда прибыл 10-го сентября. Проведя шесть недель на южном берегу Крыма, Александр Николаевич в конце октября возвратился в Царское Село, а месяц спустя переехал на жительство в Зимний дворец.

       К георгиевскому празднику пригласил он второго брата императора Вильгельма принца Карла Прусского, получившего незадолго до того, по случаю исполнившегося пятидесятилетия со дня назначения его шефом русского полка орден Св. Георгия 2-й степени. В свите принца находился и Шнейдер. Отпуская своего чтеца, старец-император поручил ему передать царственному племяннику, что он «донельзя несчастлив» (kreuz-unglückliсh), что не может сам совершить поездку в Россию, но что ему нужно беречь себя вследствие повреждения ноги минувшим летом в Гастейне. Когда при представлении Александру Николаевичу Шнейдер исполнил поручение своего государя, передав в точности его слова, русский император отвечал: «Ну, так я вам скажу, что «я донельзя счастлив», потому что дядя Карл привез мне уверение, что я увижу здесь императора в будущем мае. Он сообразит свою поездку с посещением венской всемирной выставки и, конечно, будет чувствовать себя здесь как бы дома. Да, он дома здесь, в этих покоях! У меня везде поблизости его портреты. Посмотрите тут: это еще принц Вильгельм в мундире гвардейской кавалерии померанского ландвера, там новейший портрет шефа моего Драгунского полка, а далее, в Знаменной зале — он же, на большой картине парада в Потсдаме».

       В Георгиев день императоры русский и германский обменялись следующими телеграммами: «Благоволите принять поздравление всех кавалеров Св. Георгия с орденским праздником, на котором мы были бы так счастливы видеть вас присутствующим. Присутствие Карла — большая радость для меня. Я позволил себе назначить его, как инспектора артиллерии, шефом нашей артиллерийской бригады гренадерского корпуса. С гордостью ношу вот уже три года ваш голубой крест, который вручен был мне от вашего имени несчастным Альбрехтом (принц этот скончался летом 1872 года) — в нынешний день. Александр». На депешу эту последовал ответ из Берлина: «Благодарю вас от души за вашу дорогую телеграмму и за новую милость, которую вы соблаговолили оказать Карлу, столь же осчастливленному ею, сколько и признательному за нее. У меня тяжело на сердце от того, что не могу быть в Петербурге в настоящий день. Я уже получил телеграмму от Орденского полка, на которую отвечал тотчас же. Спасибо за воспоминание об Альбрехте. Вильгельм».

       Вильгельм I сдержал обещание и весною 1873 года посетил царственного племянника в Петербурге. Императору германскому был оказан торжественный и вместе с тем самый радушный прием. 14-го апреля государь встретил его в Гатчине вместе с наследником и великими князьями Константином и Михаилом Николаевичами. В Петербурге, на вокзале Варшавской железной дороги, ждал гостя во главе войск гвардии великий князь Николай Николаевич; в Зимнем дворце — все прочие члены императорского дома. Императрица Мария Александровна отсутствовала. Болезненное состояние вынудило ее еще в начале марта отправиться с дочерью в Сорренто.

       В Вержболово почетный караул со знаменем был от Кексгольмского гренадерского короля Фридриха-Вильгельма III прусского полка; в Гатчине — от Драгунского полка военного ордена; на вокзале в Петербурге — от Калужского полка. Все эти полки, коих августейший гость состоял шефом, были к его приезду вызваны в Петербург и вместе с гвардиею расположены шпалерами по пути от вокзала до Зимнего дворца. Торжественный путь пролегал по проспектам Измайловскому и Вознесенскому и по Большой Морской до Дворцовой площади. Все дома были разукрашены русскими, немецкими и прусскими флагами; в окнах и на балконах в густой зелени тепличных растений красовались увенчанные лаврами бюсты обоих монархов. Фасад Преображенского манежа украшал Георгиевский крест громадных размеров в честь знатнейшего и старейшего кавалера военного ордена. Во дворце почетный караул был от 1-й роты л.-гв. Преображенского полка. Несметная толпа народа наполняла площадь перед дворцом. Она оглашала ее криками «ура!» при проезде их величеств, а также когда оба императора появились на дворцовом балконе. Семейный обед состоялся в покоях, отведенных императору германскому.

       Первый выезд императора Вильгельма на следующий день, 16-го апреля, был в Петропавловский собор, где он поклонился гробницам Николая I и любимой сестры своей императрицы Александры Федоровны. Поутру он принимал фельдмаршалов князя Барятинского и графа Берга и ординарцев от шефских полков; обедал в Аничковом дворце у цесаревича. В этот день государь посетил находившихся в свите императора германского князя Бисмарка и графа Мольтке.

       17-го апреля, в день рождения государя император Вильгельм в мундире гренадерского Кексгольмского прусского полка и в Георгиевской ленте, присутствовал при торжественном богослужении в большой церкви Зимнего дворца. После завтрака на дворцовой площадке происходил развод с церемонией от Прусского полка; вслед за тем император германский принимал членов дипломатического корпуса. Обед происходил на половине императора Вильгельма.

       После обеда, на дворцовой площадке собрались соединенные оркестры всех гвардейских полков в числе 1300 музыкантов и 480 барабанщиков. Они исполнили несколько музыкальных пьес, причем русские военные и народные мелодии сменялись прусскими. Пять электрических солнц освещали исполнителей и наводнявшую площадь несметную толпу. Начался концерт прусским национальным гимном, затем следовал марш сочинения короля Фридриха-Вильгельма III, марш Штейнмеца, die Wachtam Rhein, русский гвардейский марш 1808 года и так называемый парижский марш, при звуках которого русские и прусские полки вступали в 1814 году в столицу Франции. Программа заключилась гимном: «Коль славен наш Господь в Сионе!» Оба монарха неоднократно показывались на балконе, приветствуемые громкими восторженными криками. Те же крики встречали и сопровождали их, когда они в открытой коляске проезжали по залитым светом улицам столицы в Большой театр.

       18-го апреля, принимая адрес от депутации проживающих в Петербурге германских подданных, император Вильгельм произнес речь, в которой выставил на вид великое историческое значение совершившегося объединения Германии. В тот же день происходил смотр императорских конюшен и обед на собственной половине государя, к которому приглашены были свита германского императора и члены немецкого посольства. День заключился балом в Эрмитаже.

       19-го апреля император Вильгельм посетил инженерные академию и училище и рассматривал в музее их модели наших крепостей. «Высокий гость русского государя, — повествует биограф графа Тотлебена, — обратил особенное внимание на прекрасную модель Севастопольской осады. По желанию императора Александра Тотлебен делал необходимые пояснения, которые в отношении к Севастополю превратились в лекцию, продолжавшуюся полтора часа времени. Император Вильгельм с величайшим вниманием стоя выслушал импровизацию защитника Севастополя и, расставаясь с ним, выразил Тотлебену полнейшее удовольствие, пожаловав ему в знак признательности орден «Pour le mérite».62

       Оба императора обедали у великого князя Михаила Николаевича, а вечер провели на бале, данном петербургским дворянством в зале своего собрания в честь августейшего гостя.

20-го апреля происходил большой парад на Царицыном лугу. Участвовали в нем 51 ½ батальон и 38 ½ эскадронов при 106 орудиях. Войска были построены в пять линий, фронтом к Летнему саду, но не могли уместиться на обширной площади, а потому часть их была расставлена по Дворцовой набережной. После парада императоры и все члены царствующего дома, а из немецких гостей Бисмарк, Мольтке и Рейс завтракали у принца Петра Георгиевича Ольденбургского. Одновременно был предложен завтрак и 500 воспитанницам женских институтов, смотревшим на парад из дома принца. Императору Вильгельму доставил большое удовольствие этот дополнительный смотр целого батальона молодых и красивых девушек. Вечером в Большом театре состоялся парадный спектакль для приглашенных. Давали балет «Дочь фараона». Императоры смотрели на первое действие из большой средней царской ложи, но затем перешли в боковую. Балет завершился апофеозом.

       21-го апреля — день, посвященный воспоминанию о покойной императрице Александре Федоровне. Утром была панихида в Петропавловском соборе при гробнице государыни, а в четыре часа императоры в сопровождении избранной свиты отбыли в Царское Село. Там император Вильгельм посетил, прежде всего, покои в Александровском дворце, где провела последние дни жизни и скончалась любимая его сестра. По осмотре затем арсенала обед был подан в Большом дворце. К вечеру высочайшие гости возвратились в столицу.

       В воскресенье, 22-го апреля, император германский присутствовал при богослужении в лютеранской церкви Св. Петра, затем при разводе от Калужского своего имени полка, наконец, на большом утреннем концерте в Дворянском собрании, данном в пользу петербургского немецкого благотворительного общества. В 6 часов в Николаевской зале Зимнего дворца состоялся парадный обед на 636 приглашенных. За этим обедом государь произнес следующий тост на французском языке: «Здоровье его величества императора и короля Вильгельма, моего лучшего друга! В дружбе, нас соединяющей, которую мы унаследовали от наших родителей и которую, надеюсь, передадим нашим детям, я усматриваю для Европы лучший залог мира, в коем все нуждаются и которого все желают. Да сохранит Господь его величество еще на многие лета и да даст ему наслаждаться в мире и спокойствии его успехами и славой. Таковы искреннейшие желания моего сердца!»

       Император Вильгельм отвечал также по-французски: «Августейшие слова, которые ваше величество изволили произнести, останутся навсегда запечатленными в моем глубоко растроганном и признательном сердце. Эта признательность относится равномерно к дружескому приему, сделанному мне лично вами и встреченному мною в вашем государстве. Чувства и желания, вашим величеством выраженные, суть также и мои. Да услышит их Всевышний для благоденствия наших народов и для упрочения мира Европы!»

       23-го апреля, в день именин великой княгини Александры Петровны, оба императора завтракали у великого князя Николая Николаевича, обедали в Зимнем дворце. День заключился балом у цесаревича и цесаревны.

       24-го апреля августейший гость осматривал Эрмитаж и особенное внимание обратил на музей керченских древностей. В 2 часа на Царицыном лугу происходило в его присутствии ученье 1-го батальона л.-гв. Семеновского полка и драгун военного ордена. Обедали императоры в Михайловском дворце у великой княгини Екатерины Михайловны.

       В этот день, по первоначальной программе, должен был состояться отъезд германского императора. Но, уступая настояниям державного племянника и друга, он отложил его еще на два дня.

       25-го апреля Вильгельм I воспользовался свободным утром, чтобы в сопровождении посла своего при русском дворе принца Рейса совершить прогулку по городу. Он присутствовал на смотру столичной пожарной команды, произведенном на Дворцовой площади, и на учении сводной пехотной бригады из полков: Прусского и Калужского на Царицыном лугу; обедал в Мраморном дворце у великого князя Константина Николаевича. В этот день был большой бал в немецком посольстве у князя Рейса, гостями которого были оба императора и все прочие высочайшие особы.

       26-го апреля, после двенадцатидневного пребывания в русской столице, император Вильгельм выехал из Петербурга. Государь и все великие князья провождали его до Гатчины. Там после обеда во дворце, в 4 часа пополудни, произошла на вокзале железной дороги трогательная сцена расставания. Монархи несколько раз поцеловались и обнялись, потом, как рассказывает очевидец, император германский, с наклоненною головою, с растроганным лицом, быстрыми шагами направился к вагону, не оборачиваясь.

       Не один старец-император показывал себя глубоко тронутым торжественностью и задушевностью приема. По общему свидетельству, никогда князь Бисмарк не обнаруживал более чарующей любезности, чем во дни, проведенные им в Петербурге в 1873 году. «Насколько известно, — пишет один из биографов немецкого канцлера, — во все время этого пребывания вовсе не было речи о политике; даже в обращении с князем Горчаковым князь Бисмарк являлся более старым и близким знакомым петербургского общества, человеком, постоянно удостоенным особой милости и благоволения царя, чем чужестранным министром. Благодаря памяти, приводившей всех в изумление, бывший прусский посланник припоминал тысячу происшествий, больших и малых, случившихся в продолжение годов, проведенных вместе; не только чиновники посольства, но все лица, важные и неважные, с коими он находился в сношениях в период с 1859 по 1862 год, были узнаны им, и он приветствовал их и напоминал им о былом человеке, который с тех пор преобразил мир. Особенно внимательно относились к имперскому канцлеру теснившиеся к нему со всех сторон дамы, которые не умолкали в похвалах его любезностям и уверяли, что если бы не поседевшая борода и волосы, и не глубокие морщины на лице его, то можно было бы признать его «совсем не изменившимся» и столь же «незлобливым и приглядным, как и двенадцать лет назад». Всюду, где только появлялась высокая фигура в белом кирасирском мундире и голубой ленте, она могла с уверенностью рассчитывать на самый дружественный прием».

       Посещение императором Вильгельмом его царственного друга и племянника знаменовало высшую степень проявления дружбы, около столетия связывавшей государей России и Пруссии. Хотя по внешности оно преимущественно носило родственный и семейный отпечаток, но завершилось оно важным политическим актом: заключением между Германиею и Россиею тайного оборонительного договора.

       На подписании такого договора, которым обе державы обещали друг другу взаимную поддержку и союзную помощь в случае нападения кого-либо на одну из них, настоял император Александр II, невзирая на возражения Бисмарка, доказывавшего, что письменные международные обязательства излишни, если не имеют в виду точно определенной цели. Уступая убеждениям русского императора, Вильгельм I выразил согласие на его предложение, но упрямый министр наотрез отказался не только подписать конвенцию в качестве уполномоченного, но и контрастновать подпись своего государя как имперский канцлер. Чтобы выйти из затруднения, монархи приказали приложить под конвенциею свои подписи двум фельдмаршалам: князю Барятинскому и графу Мольтке, положив заключенный ими оборонительный договор соблюдать в глубочайшей тайне.63

       Условие это было свято исполнено. Руководимая Бисмарком германская официозная печать ограничилась провозглашением непреложности неизменной и непоколебимой дружбы, связывающей императоров Германии и России, главным проявлением которой было посещение племянника дядей. «Общность взглядов, — писала по этому поводу берлинская официозная «Provin­zial-Correspondenz», — создавшая союз Пруссии и России в 1863 году, во время польского восстания, была исходною точкою той нынешней политики обоих государств, которая по поводу великих событий последних лет проявила свое могущество. Начиная от поведения России в шлезвиг-голштинском вопросе и до важных доказательств сочувствия, данных императором Александром Германии в продолжение последней войны, все содействовало тому, что означенный союз стал крепче прежнего». Еще определеннее высказался в том же смысле сам князь Бисмарк, перед отъездом из Петербурга повторивший многим их своих русских друзей и знакомых следующие знаменательные слова: «Если бы я мог только допустить мысль, что стану когда-нибудь враждебно относиться к императору и к России, то я почел бы себя изменником» (Si j'admettais seulement la pensée d'étre jamais hostile à l'Empereur et à la Russie, je me consideraris comme un traitre).

       Несколько дней спустя по отъезде германского императора в Петербург прибыл шах персидский и провел там пять дней. Проводив его, император Александр сам отправился в Вену, отвечая на приглашение императора Франца-Иосифа посетить венскую всемирную выставку. Сопутствовали ему цесаревич и цесаревна и великий князь Владимир Александрович, а кроме обычной свиты — канцлер князь Горчаков. То было первое посещение австрийской столицы русским императором после отпадения Австрии от союза с Россиею во время Крымской войны. Он был встречен там в высшей степени предупредительно императором Францем-Иосифом, восторженно — тогда еще многочисленными сторонниками при дворе и в войске. В нем приветствовали они восстановление прежней дружественной связи государей России и Австрии, из которой монархия Габсбургов вынесла столько выгод и разрыв которой причинил ей неисчислимые беды. Сопровождавший государя канцлер князь Горчаков не проявлял уже ни малейшей злопамятности и завязал личную дружбу с австро-венгерским министром иностранных дел графом Андраши, обнаруживая к нему личное расположение и доверие, в которых упорно отказывал целому ряду его предшественников на этом посту.

       Государь оставался в Вене целую неделю — с 20-го по 27-е мая, причем в честь его при дворе и в венском обществе дан был ряд блестящих празднеств. Из Вены Александр Николаевич чрез Штутгарт поехал в Эмс, где съехался с возвратившеюся из Южной Италии августейшей супругою. В замке Югенгейме 29-го июня состоялась помолвка великой княжны Марии Александровны со вторым сыном королевы великобританской принцем Альфредом, герцогом Эдинбургским.

       На возвратном пути в Россию, в Варшаве, присоединился к царскому поезду дядя императора Франца-Иосифа генерал-инспектор австро-венгерской армии фельдмаршал эрцгерцог Альбрехт, ехавший для присутствования при Красносельских маневрах. Государь пожаловал по этому случаю победителю при Кустоцце орден Св. Георгия 1-й степени.

       Осень императорская чета, по обыкновению, провела в Ливадии. По возвращении государя в Петербург 24-го ноября состоялось в его присутствии торжественное освящение памятника, воздвигнутого императрице Екатерине II на площади пред Александрийским театром.

       1873-й год закончился знаменательным рескриптом императора Александра министру народного просвещения графу Д. А. Толстому, возлагавшим на дворянство ближайшее наблюдение за народным образованием. «В постоянных заботах моих о благе моего народа, — писал государь, — я обращаю особенное мое внимание на дело народного просвещения, видя в нем движущую силу всякого успеха и утверждение тех нравственных основ, на которых зиждутся государства. Дабы способствовать самостоятельному и плодотворному развитию народного образования в России, я утвердил в 1871 и 1872 годах составленный согласно с такими моими видами устав средних учебных заведений вверенного вам ведомства, долженствующих давать вполне основательное общее образование юношеству, готовящемуся к занятиям высшими науками, а не предназначающих себя к оным приспособлять к полезной практической деятельности. Заботясь равно о том, чтобы свет благого просвещения распространялся во всех слоях населения, я повелел учредить институты и семинарии для приготовления наставников народных училищ, городских и сельских; вместе с тем, самые училища эти должны получить указанное им правильное устройство и развитие сообразно с потребностями времени и замечаемым в настоящую пору повсеместно в империи стремлением к образованию. Я надеюсь, что ожидаемое вследствие сего значительное размножение народных училищ распространит в населениях, вместе с грамотностью, ясное разумение божественных истин учения Христа, с живым и деятельным чувством нравственного и гражданского долга».

       «Но достижение цели, для блага народа столь важной, надлежит предусмотрительно обеспечить. То, что в предначертаниях моих должно служить истинному просвещению молодых поколений, могло бы при недостатке попечительного наблюдения быть обращено в орудие нравственного растления народа, к чему уже обнаружены некоторые попытки отклониться от тех верований, под сенью коих в течение веков собралась, крепла и возвеличилась Россия».

       «Как лицо, призванное моим доверием к осуществлению моих предначертаний по части народного просвещения, вы усугубите всегда вас отличавшее рвение к тому, чтобы положенные в основу общественного воспитания начала веры, нравственности, гражданского долга и основательность учения были ограждены и обеспечены от всякого колебания. Согласно с сим, я вменяю в непременную обязанность и всем другим ведомствам оказывать вам в сем деле полное содействие».

       «Дело народного образования в духе религии и нравственности есть дело столь великое и священное, что поддержанию и упрочению его в сем истинно благом направлении должны служить не одно только духовенство, но и все просвещеннейшие люди страны. Российскому дворянству, всегда служившему примером доблести и преданности гражданскому долгу, по преимуществу предлежит о сем попечение. Я призываю верное мое дворянство стать на страже народной школы. Да поможет оно правительству бдительным наблюдением на месте к ограждению оной от тлетворных и пагубных влияний. Возлагая на него и в сем деле мое доверие, я повелеваю вам, по соглашению с министром внутренних дел, обратиться к местным предводителям дворянства, дабы они, в звании попечителей народных училищ в их губерниях и уездах, и на основании прав, которые им будут предоставлены особыми о том постановлениями, способствовали ближайшим своим участием обеспечению нравственного направления этих школ, а также их благоустройству и размножению».

       Со всех концов России дворянство в ряде всеподданнейших адресов с единодушным одушевлением откликнулось на царский призыв, выражая благодарность за оказанное ему доверие и готовность исполнить высочайшую волю. «История русского дворянства, — писали в адресе своем дворяне московские, — свидетельствует, что не вещественно-выгодные сословные льготы, ныне упраздняемые великими преобразованиями вашего императорского величества, но дарованное ему грамотою Екатерины II значение дворянство ставит выше всего».

       1-го января 1874 года обнародован манифест о введении в России всеобщей воинской повинности. Начинался он следующими словами: «В постоянной заботливости о благе нашей империи и даровании ей лучших учреждений мы не могли не обратить внимания на существовавший до сего времени порядок отправления воинской повинности. По действовавшим доныне узаконениям повинность эта возлагалась лишь на мещан и крестьян и значительная часть русских подданных изъята была от обязанности, которая была для всех одинаково священна. Такой порядок, сложившийся при иных обстоятельствах, не согласуясь с изменившимися условиями государственного быта, не удовлетворяет настоящим военным требованиям. Новейшие события доказали, что сила государства не в одной численности войска, но преимущественно в нравственных и умственных его качествах, достигающих высшего развития лишь тогда, когда дело защиты отечества становится общим делом народа, когда все, без различия званий и состояний, соединяются на это святое дело».

       Манифест излагал историю совершившегося преобразования, к разработке которого приступлено в 1870 году, и упомянул с признательностью о сочувственном отклике дворянства и других не подлежащих рекрутству сословий, выразивших радостное желание разделить с остальным народом тягости обязательной военной службы. «Мы приняли эти заявления, — свидетельствовал государь, — с отрадным чувством гордости и благоговейной признательностью к Провидению, вручившему нам скипетр над народом, в котором любовь к отечеству и самоотвержение составляют заветное, из рода в род переходящее достояние всех сословий».

       Перечислив главные основания нового устава, привлекающего к участию в отправлении воинской повинности все мужское население империи, без допущения денежного выкупа или замены охотниками, по жеребью, определяющему раз навсегда, кто обязан идти на действительную службу и кто от нее свободен, — манифест заключался так: «Утвердив составленный согласно с сими основаниями устав о воинской повинности и призывая подданных наших именем дорогой всем нам отчизны к ревностному исполнению возложенных на них обязанностей, мы не имеем намерения отступить от начал, которым неуклонно следовали во все наше царствование. Мы не ищем, как не искали до сих пор, блеска военной славы и лучшим жребием, ниспосланным нам от Бога, почитаем вести Россию к величию путем мирного преуспеяния и всестороннего внутреннего развития. Устройство могущественной военной силы не остановит и не замедлит этого развития; оно, напротив, обеспечит правильный и непрерывный ход оного, ограждая безопасность государства и предупреждая всякое посягательство на его спокойствие. Даруемые же ныне важные преимущества молодым людям, получившим образование, да будут новым орудием к распространению в народе нашем истинного просвещения, в котором мы видим основание и залог его будущего благоденствия».64

       Все подготовительные меры к немедленному введению в действие нового устава о воинской повинности были приняты заблаговременно, и первый призыв новобранцев на основании этого устава состоялся осенью того же 1874 года.

       11-го января совершено бракосочетание дочери императора великой княжны Марии Александровны с герцогом Эдинбургским в присутствии августейших родителей и всех членов царской семьи, а также прибывших к этому дню братьев жениха, принца Валлийского и принца Артура. После совершения обряда государь с новобрачными съездил в Москву, но остался там всего лишь три дня, спеша возвратиться в Петербург, чтобы принять императора австрийского, впервые посетившего северную русскую столицу.

       Император Франц-Иосиф прибыл в Петербург 1-го февраля в сопровождении своего министра иностранных дел графа Андраши, и провел там одиннадцать дней. В честь его состоялся при дворе и в высшем обществе ряд празднеств, независимо от военных торжеств. На парадном обеде в Зимнем дворце, происходившем 3-го февраля, государь в следующих словах приветствовал своего августейшего гостя: «Пью за здоровье друга моего императора Франца-Иосифа, которого мы радуемся видеть среди нас. В дружбе, связывающей нас обоих, с императором Вильгельмом и с королевой Викторией, усматриваю я самый верный залог мира в Европе, столь всеми желаемого и для всех необходимого». Император австрийский отвечал: «Преисполненный благодарности за дружеский прием, здесь мною встреченный, и искренно разделяя убеждения и чувства, только что выраженные августейшим другом моим, я пью за здоровье его величества императора, ее величества императрицы и всего августейшего дома. Да будет над ними благословение Божие!»

       Проведя в Петербурге день своего рождения, император Александр 19-го апреля выехал за границу. В Берлине в присутствии его состоялось обручение второго его сына великого князя Владимира Александровича с принцессою Мариею Мекленбург-Шверинскою, а в Штутгарте — бракосочетание племянницы, великой княжны Веры Константиновны, с герцогом Вильгельмом Виртембергским. Посетив в Амстердаме короля Нидерландского по случаю двадцатипятилетия со дня его свадьбы, государь спешил в Англию, чтобы быть свидетелем супружеского счастия любимой дочери. Отплыв из Флиссингена 1-го мая, он в тот же день высадился на берег в Дувре, а к вечеру прибыл в Виндзорский замок. Там и в Лондоне, в Букингемском дворце, государь оставался целые девять дней, чествуемый в семейном королевском кругу, при дворе и в высшем английском обществе как дорогой и желанный гость. При приеме дипломатического корпуса император выразился, что политика России заключается в сохранении мира на материке Европы и он надеется, что европейские правительства соединятся между собою для этой общей цели; а на завтраке, данном в честь его лондонским лорд-мэром в Гильдголле, благодарил за гостеприимный сердечный прием, оказанный как его августейшей дочери, так и ему самому, и выразил надежду, что эти заявления любви со стороны британского народа еще теснее скрепят узы дружбы, соединяющие Россию и Англию, ко взаимной пользе обоих государств.

       На возвратном пути из Лондона император Александр навестил в Брюсселе короля и королеву бельгийцев и четыре недели провел в Эмсе, куда в то же время прибыл для лечения император Вильгельм. Государь съехался с императрицей в Югенгейме, где собрался по случаю прибытия августейшей невесты великого князя Владимира Александровича семейный круг, в котором принял участие и император германский. Оттуда Александр Николаевич заехал в Веймар к двоюродному брату великому герцогу, и чрез Дрезден и Варшаву 30-го июня возвратился в Царское Село.

       В продолжение 1872—74 годов состоялось несколько важных перемен в составе высшего государственного управления. В начале 1872 года во главе Министерства путей сообщения графа В. А. Бобринского сменил граф А. П. Бобринский. В 1873 году по смерти генерал-адъютанта Зеленого преемником ему в звании министра государственных имуществ назначен бывший министр внутренних дел П. А. Валуев, причем расширен круг деятельности этого министерства включением в состав его лесного департамента и государственного коннозаводства. В 1874 году в должности председателя Комитета министров умершего князя П. П. Гагарина заменил генерал-адъютант П. Н. Игнатьев. Тогда же по смерти графа Берга упразднена должность наместника Царства Польского и главным начальником Привислинского края определен в звании генерал-губернатора генерал-адъютант Коцебу, а министром путей сообщения назначен адмирал Посьет. Наконец, отправление графа Шувалова послом в Лондон повлекло за собою назначение шефом жандармов генерал-адъютанта Потапова, а генерал-губернатором Северо-Западного края — генерал-адъютанта Альбединского. Должность новороссийского генерал-губер­натора упразднена, как два года спустя и должность генерал-губернатора в Прибалтийском крае.

       Вскоре по совершившемся 16-го августа бракосочетании великого князя Владимира Александровича с великою княгинею Мариею Павловною, государь и императрица уехали в Ливадию, откуда государыня, сопровождаемая наследником, выехала в Англию, чтобы потом всю зиму провести в Сан-Ремо, близ Ниццы. Император оставался в Крыму до половины ноября и вернулся в столицу к георгиевскому празднику.

       Между тем в Брюсселе собралась по приглашению русского двора международная конференция из представителей шести великих держав, а также Бельгии, Дании, Испании, Греции, Нидерландов, Португалии, Швейцарии, Швеции и Турции. Предметом ее совещаний был составленный в русском Министерстве иностранных дел проект конвенции об определении законов и обычаев войны, разделявшейся на четыре отдела: о правах воюющих сторон в отношении частных лиц; о сношениях между воюющими сторонами и о репрессалиях. По мысли нашего дипломатического ведомства, обнимающее эти вопросы соглашение между державами, вызванное интересами человеколюбия, должно было быть дальнейшим шагом по пути, на который вступили они подписанием договоров: в 1864 году в Женеве о Красном Кресте, а в 1868 году в Петербурге о разрывных пулях. Но такая попытка обратить в обязательные постановления некоторые отвлеченные начала международного права не имела успеха. Представители европейских держав на брюссельской конференции ввиду обнаружившихся между ними существенных разногласий не пришли к соглашению и разошлись, подписав протокол, в котором выразили лишь желание, чтобы труды их послужили основанием к окончательному разрешению их правительствами возбужденных на конференции вопросов. Решительный отказ Англии продолжать переговоры по существу предмета, представлявшегося лондонскому двору, да и многим из других участвовавших в брюссельских совещаниях держав стеснением законного права обороны государства в случае неприятельского в него вторжения, положил делу конец, а предложенная по тем же вопросам вторая конференция в Петербурге — не состоялась.

       В начале марта 1875 года императрица Мария Александровна возвратилась из Италии в Петербург, а 25-го марта состоялось в области духовной важное, издавна подготовленное событие: воссоединение с православною церковью последней греко-униатской епархии в России — Холмской. В день Благовещения депутация, состоявшая из администратора епархии протоиерея Поппеля, соборных протоиереев и всех благочинных Люблинской и двух уездов Седлецкой губернии, а равно из выборных от прихожан, вручила государю в Зимнем дворце всеподданнейшее о том прошение и соборное постановление епархиального духовенства. «Выслушав с особенным удовольствием, — отвечал государь, — ваши заявления, я прежде всего благодарю Бога, которого благодать внушила вам благую мысль возвратиться в лоно православной церкви. К ней принадлежали предки ваши, и она в настоящее время с распростертыми объятиями принимает вас. Благодарю вас за то утешение, которое вы мне доставили, верю вашей искренности и уповаю на Бога, что Он подкрепит вас на том пути, который вы ныне добровольно избрали».

       Император Александр готовился предпринять обычную поездку за границу для пользования водами в Эмсе, когда на долю его выпало выступить решающим посредником в зарождавшейся между Германиею и Франциею распре и спасти мир Европы от угрожавшей ему опасности.

       Взаимные отношения Германии и Франции начали обостряться очень скоро по окончании франко-немецкой войны. Уже в 1874 году упоминание несколькими французскими епископами в окружных посланиях к своей пастве об утраченных Франциею Лотарингии и Эльзасе послужило поводом к угрожающим протестам берлинского двора. Но главною причиною его раздражения была удивительная быстрота, с которою Франция оправилась от своих поражений и восстановила разгромленные в 1870—1871 годах военные свои силы. Весною 1875 года в дипломатических кругах Берлина и в официозной немецкой печати усиленные вооружения Франции выдавались за желание ее возобновить борьбу с Германией, тогда как в Париже подозревали самого князя Бисмарка в намерении напасть на Францию, прежде чем она успеет преобразовать и усилить свою армию и укрепить границу.

       Понятна тревога, возбужденная во французском правительстве этими опасениями. Герцогу Деказу, вскоре по избрании маршала Мак-Магона президентом Французской республики, занявшему пост министра иностранных дел, единственным спасением представлялось обращение к покровительству русского императора.

       В начале апреля возвратившийся из отпуска французский посол в Петербурге генерал Лефло обратил внимание князя Горчакова на опасность, угрожавшую Франции из Берлина. Канцлер отрицал предполагаемые у Бисмарка намерения, приписывая толки о войне желанию его повлиять на депутатов рейхстага с целью добыть их согласие на потребованные имперским правительством новые военные кредиты, но в виде заключения преподал такой совет: «Будьте сильны, очень сильны» (il faut vous rendre forts, tres forts). Тогда посол ознакомил министра с полученными французским правительством доверительными сведениями, сводившимися к тому, что решенное в Берлине нападение на Францию непременно состоится не далее как в следующем сентябре, и заключил выражением надежды, что император Александр и его канцлер не допустят до такого насилия, гибельного не только для Франции, но и для всей Европы. Князь Горчаков успокоил Лефло уверением, что Россия сделает все от нее зависящее, чтобы склонить берлинский двор к умеренности и к миру, и что сам государь воспользуется своим предстоящим проездом чрез Берлин, чтобы повлиять в этом смысле на императора Вильгельма.

       Несколько дней спустя император Александр, принимая генерала Лефло в частной аудиенции, выразил ему удовольствие по поводу состоявшегося принятия французским национальным собранием конституционного закона как залога правительственной устойчивости и прочности. Посол воспользовался этим, чтобы противопоставить успокоению умов во Франции ту тревогу, что возбуждают в ней задорные выходки немецкой дипломатии и ее руководителя. «Я понимаю эту тревогу, — возразил император, — и скорблю о ее причинах. Впрочем, я убежден, что Германия далека от мысли начать войну и что все эти достойные сожаления происки Бисмарка суть ничто иное как хитрость, к которой он прибегает, чтобы утвердить власть за собою распространением веры в свою необходимость посредством возбуждения призрачных опасностей. Я знаю достоверно, что император Вильгельм — решительный противник всякой новой войны, а если б его не стало, то, я думаю, наследный принц воспротивится ей не менее отца. Во всяком случае, будьте уверены, что я, подобно вам, желаю мира и что ничем не пренебрегу для того, чтобы помешать его нарушению». — «Франция питает эту надежду, государь, — отвечал Лефло. — Для предотвращения опасностей, ей угрожающих, она рассчитывает на могущественное вмешательство вашего величества, так как ваше слово пользуется ныне таким весом в Европе». Посол прибавил, что России делает честь то значение, которого она достигла среди мира, не прибегая к пушечным выстрелам, благодаря единственно мудрости ее правительства и личному характеру государя, мнение которого будет, конечно, уважено в Берлине. Император заметил, что если французы жалуются на усиленные вооружения немцев, то и немцы имеют основание быть недовольными такими же вооружениями французов. На возражение посла, что сравнение это не вполне верно то той причине, что война только усилила военную мощь Германии, тогда как совершенно расстроила французскую армию, государь продолжал: «Это правда! Я ее вполне признаю, и не только не порицаю вас, но совершенно напротив. Тем не менее повторяю вам опять: нельзя объявить вам войны, доколе вы сами не подадите к тому серьезного повода, а вы такого не дадите. Если же бы вышло иначе, то есть, если бы Германия вздумала выступить в поход без причины или под вздорными предлогами, то она поставила бы себя перед Европою в то же положение, как Бонапарт в 1870 году, и, — заключил император, — она сделала бы это на свой риск и страх. А потому не тревожьтесь, генерал, и успокойте ваше правительство. Передайте ему мою надежду, что отношения наши останутся всегда такими же, как ныне, совершенно искренними (cordiales). Вы знаете, как высоко мое уважение к вам. Я питаю к вам полное доверие и верю всему, что вы мне говорите. Имейте же такое же доверие ко мне. Пользы наших обоих государств тождественны, и если, — чему я отказываюсь верить, — настанет день, когда вам будет угрожать серьезная опасность, то вы узнаете о ней очень скоро, и узнаете от меня».

       Что опасения французского правительства не были вполне лишены основания, в Петербурге убедились, когда прибыл туда один из ближайших доверенных сотрудников князя Бисмарка, советник имперского ведомства иностранных дел Радовиц, на которого возложено было поручение осведомиться под рукою, какое положение займет Россия в случае возобновления враждебных действий между Германиею и Франциею. В беседах с русскими государственными людьми немецкий дипломат намекал довольно прозрачно, что за дружественный нейтралитет Германия согласна отплатить России содействием всем ее видам на Востоке. Но внушения эти остались без отголоска. Радовицу дали понять, что русский двор не питает никаких честолюбивых замыслов, и на Востоке, как и на Западе, желает лишь одного: мира и соблюдения территориального status quo, с возможным лишь облегчением бедственной участи христианских подданных султана.

       Между тем герцог Деказ, получив от генерала Дефло донесение об объяснениях его с князем Горчаковым и, с самим императором и ободренный их успехом, поручил послу сделать еще шаг с целью обеспечить Франции поддержку России в случае столкновения с Германиею. Он сообщил ему, что в Берлине заметно некоторое успокоение, и результат этот приписывал внушениям русского двора. «От императора Александра, — писал он, — зависит довершить и упрочить свое дело. Я часто говорил вам, что в моих глазах русский император есть верховный хранитель мира вселенной. В настоящую минуту он может утвердить его надолго словами, которые он произнесет проездом в Берлине, и тою энергию, с которою выразит свою волю — не допустить, чтобы мир этот был нарушен... Если я не успокоен в той мере, в какой желает это и советует князь Горчаков, то, конечно, не вследствие сомнения в поддержке, которую окажет нам против гибельных стремлений его государь, ни в решающем значении его вмешательства, лишь бы только оно состоялось вовремя. Но потому именно, что миролюбивая его воля хорошо известна в Берлине, потому, что там хорошо знают, что он станет энергично протестовать против злобных намерений — я и опасаюсь, что они будут от него тщательно скрыты и что будет в один прекрасный день принято решение, которое поставит его лицом к лицу с совершившимся фактом. Я потеряю это опасение и чувство безопасности, испытываемое мною, будет полно, если только его величество соблаговолит объявить, что он почтет нечаянность (une surprise) за оскорбление и что он не позволит совершиться этому беззаконию. Одно это слово утвердит мир вселенной, и слово это будет достойно императора Александра. Что до меня касается, то я не поколеблюсь присовокупить к тому, что было так справедливо сказано вам в подтверждение наших мирных решений, готовность дать царю всякое ручательство, какое только он признает нужным, против какого-либо замысла о нападении, против малейшего нарушения всеобщего мира, в твердой решимости повергнуть на августейшее его посредничество всякий спор, который может возникнуть, и таким образом поставить под охрану его мудрости то успокоение сердец и интересов, которое принято им под свое достославное покровительство. Его величество изволил вам сказать, что в час опасности мы будем предупреждены, и предупреждены им самим. Мы принимаем уверение в том с тем большим доверием, что в этот день мы обратимся к его заботливости. Но если император не будет сам предуведомлен заранее, то он соблаговолит признать, что и он явится обманутым и застигнутым врасплох, что он, таким образом, окажется невольным сообщником западни, нам поставленной. А потому я питаю веру, что он отмстит за оскорбление, ставшее для него личным, и защитит своим мечом тех, которые положились на его поддержку».

       Письмо герцога Деказа с многочисленными приложениями было сообщено в подлиннике генералом Лефло князю Горчакову, который тотчас довел его до сведения государя. На другой день канцлер возвратил его послу при следующей записке: «Император вручил мне сам приложенные бумаги и поручил благодарить вас за этот знак доверия. Его величество присовокупил, что подтверждает все сказанное им вам на словах».

       Тотчас было послано русскому послу в Лондоне приказание условиться с великобританским двором об общих мерах к поддержанию мира. Встретясь с французским послом на разводе за два дня до своего отъезда за границу, император Александр повторил выражение благодарности за выказанное ему доверие, похвалил умеренность и благоразумие французской дипломатии ввиду немецких придирок и заключил так: «Все это, надеюсь, уладится. Во всяком случае, вы знаете, что я вам сказал: я этого не забуду и сдержу обещание».

       26-го апреля государь выехал из Царского Села и остановился на два дня в Берлине. В разговорах с императором Вильгельмом и с Бисмарком он категорически заявил, что заботы Франции о своей безопасности не могут служить поводом к нападению на нее. Старец-император поспешил ответить, что и не помышляет о нарушении мира, а Бисмарк свалил вину на Мольтке и военную партию. Как бы то ни было, князь Горчаков мог телеграфировать из Берлина русским представителям при иностранных дворах: «отныне мир обеспечен!»

       Узнав о содержании этой циркулярной телеграммы, князь Бисмарк не сдержал пред русским канцлером выражения своей досады. Он старался уверить его, что никогда миру и не грозило опасности со стороны Германии, что убеждение в противном свидетельствует лишь о впечатлительности французов и о пылком их воображении. С едким сарказмом, хотя и в шутливом тоне, упрекал он русского канцлера в желании прослыть «спасителем Франции» и насчет Германии заполучить благодарность французов. Поведение его в данном случае он сравнивал с человеком, который внезапно и неожиданно вскочил бы на плечи доверчивого и ничего не подозревающего друга, чтобы предать его на позорище толпы, что «едва ли уместно со стороны руководящего министра одной великой державы по отношению к такому же министру другой». — «Если, — говорил он князю Александру Михайловичу, — вам уже так захотелось быть прославленным в Париже, то незачем из-за этого портить наши отношения к России, а я готов приказать начеканить в Берлине пятифранковые монеты с надписью на ободке: «Горчаков покровительствует Франции». Или мы можем устроить там, в германском посольстве, театр, на котором станем показывать вас французскому обществу с тою же надписью в виде ангела-хранителя в белой одежде, с крыльями, освещенными бенгальским огнем». Но заключение шуток Бисмарка звучало как угроза: «Вы, конечно, не будете иметь повода радоваться тому, что рисковали потерять нашу дружбу ради пустого удовлетворения собственного тщеславия. Скажу вам откровенно: я добрый друг моих друзей и враг моих врагов». Если верить Бисмарку, то он решился самому государю принести жалобу на то, что назвал «нечестным» поступком Горчакова. Русский император не возражал на его страстные обвинения, но, куря и слегка улыбаясь, спокойно заметил, что не следует принимать всерьез всякое проявление «старческого тщеславия».65

       Между тем герцог Деказ писал генералу Лефло в Петербург: «В первый раз за последние шесть лет Европа пробудилась. Послушная голосу России, она заявила о себе в общем соглашении, и заявление это было решающим... Успокоенные насчет настоящего, мы можем, кажется, взирать на будущее с некоторым доверием. Император Александр заставит уважать свое дело, и Европа приучилась уже следовать за ним».

       Личная размолвка Горчакова с Бисмарком глубоко запала в злопамятную душу последнего и мало-помалу привела к полному изменению отношений его к России и постепенному переходу от тесной с нею дружбы к злобной и упорной, хотя до времени затаенной еще вражде. Но на первых порах она не отразилась на взаимных отношениях императоров Александра и Вильгельма. Дядя навестил племянника во время пребывания его в Эмсе, а на возвратном пути в Россию встретил русского государя в Эгере и проводил его до границы Саксонии император Франц-Иосиф.

       Лето Александр Николаевич провел в Петергофе и Красносельском лагере, осень — в Ливадии, и вместе с императрицею к концу ноября возвратился в Петербург.66

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Завоевание Средней Азии

1864—1881

 

В В тот самый год, когда громы войны умолкли на покоренном Кавказе, началось наступательное движение России в глубь Средней Азии, приведшее к распространению русского владычества на обширном пространстве к востоку от Каспийского моря, вплоть до вершин Тянь-Шаня и до подножия Гималайского хребта.

       В последние годы царствования императора Николая I, с занятием Заилийского края и учреждением Сырдарьинской линии, укрепление Верное со стороны Сибири и форт Перовский со стороны Оренбурга были конечными точками русского военного господства в Средней Азии. По вступлении императора Александра II на престол признано было необходимым соединить их новою кордонною линиею, которая обеспечила бы наши пределы от вторжения диких кочевников и от нападений со стороны среднеазиатских ханств — Хивы, Бухары и Кокана. С этою целью в мае 1864 года выступили на соединение два отряда: первый в 2500 человек под начальством полковника Черняева из Верного, второй в 1500 человек под начальством полковника Веревкина из форта Перовский. Черняев занял в бою коканскую крепость Аулие-Ата, Веревкин — город Туркестан, после чего оба отряда поступили под начальство Черняева, который двинулся с ними к Чимкенту и 22-го сентября взял его приступом. Первоначальная цель экспедиции была достигнута. Учрежденная тогда же Ново-Коканская линия связала конечные пункты русских владений на низовьях Сырдарьи и в Заилийском крае. Произведенный в генерал-майоры Черняев назначен начальником ее с подчинением генерал-губерна­тору Западной Сибири.

       Об этих движениях русских войск в Средней Азии вице-канцлер князь Горчаков довел до сведения иностранных держав пространным циркуляром, в котором объяснял как вызвавшие их причины, так и пределы, которыми предполагалось их ограничить.

       «Положение России в Средней Азии, — писал он, — одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации. В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями, которых дикие и буйные нравы делают весьма неудобными. Оно начинает прежде всего с обуздания набегов и грабительств. Дабы положить им предел, оно бывает вынуждено привести соседние народцы к более или менее близкому подчинению. По достижении этого результата эти последние приобретают более спокойные привычки, но в свою очередь они подвергаются нападениям более отдаленных племен. Государство обязано защищать их от этих грабительств и наказывать тех, кто их совершает. Отсюда необходимость далеких, продолжительнейших, периодических экспедиций против врага, которого общественное устройство делает неуловимым. Если государство ограничится наказанием хищников и потом удалится, то урок скоро забудется; удаление будет приписано слабости: азиатские народы, по преимуществу уважают только видимую и осязательную силу; нравственная сила ума и интересов образования еще нисколько не действует на них. Поэтому работа должна начинаться постоянно снова. Чтобы быстро прекратить эти беспрестанные беспорядки, устраивают среди враждебного населения несколько укрепленных пунктов; над ним проявляют власть, которая мало-помалу приводит его к более или менее насильственному подчинению. Но за этою второю миссиею другие, еще более отдаленные народы скоро начинают представлять такие же опасности и вызывать те же меры обуздания. Таким образом, государство должно решиться на что-нибудь одно: или отказаться от этой непрерывной работы и обречь свои границы на постоянные неурядицы, делающие невозможным здесь благосостояние, безопасность и просвещение, или же все более и более подвигаться в глубь диких стран, где расстояния с каждым сделанным шагом увеличивают затруднения и тягости, которым оно подвергается. Такова была участь всех государств, поставленных в те же условия. Соединенные Штаты в Америке, Франция в Африке, Голландия в своих колониях, Англия в Ост-Индии — все неизбежно увлекались на путь движения вперед, в котором менее честолюбия, чем крайней необходимости, и где величайшая трудность состоит в умении остановиться».

       Изложив эти общие соображения, князь Горчаков заявлял, что ни то, ни другое из приведенных решений не отвечает цели, которую предначертал себе император Александр и которая «состоит не в том, чтобы расширить вне всякой разумной меры границы земель, подчиненных его скипетру, но утвердить в них власть свою на прочных основаниях, обеспечить их безопасность и развить в них общественное устройство, торговлю, благосостояние и цивилизацию». Вследствие сего решено устройство кордонной линии, связывающей линию Оренбургскую с Сибирскою, и притом так, чтобы она была расположена в местности довольно плодородной, дабы не только обеспечить ее продовольствие, но и облегчить правильное ее заселение и, наконец, «определить эту линию окончательным образом, чтобы избежать опасных и почти неизбежных увлечений, которые могли бы, от возмездия к возмездию, привести к безграничному расширению». Циркуляр заключался уверением, что Россия не намерена переступать за Чимкент, долженствовавший служить военным и административным центром вновь приобретенного Зачуйского края.67

       Соответственно этому решению, генералу Черняеву послано приказание прекратить дальнейшее наступление. Между тем занятие русскими войсками целой области, принадлежавшей Кокану, вызвало сильное волнение как в этом ханстве, так и в сопредельной Бухаре. Ссылаясь на сосредоточение в Ташкенте значительных коканских сил, угрожавших нашим приобретениям, и на необходимость предупредить их нападение, Черняев, еще осенью 1864 года пытавшийся овладеть Ташкентом, но безуспешно, весною 1865 года двинулся к этому городу, под стенами его разбил многочисленное коканское войско и самый Ташкент взял приступом 17-го июля. Известие о том дошло в Петербург, когда уже было видоизменено первоначальное устройство наших новых среднеазиатских владений. Все пространство от Аральского моря до озера Иссык-Куль, занятое в предыдущем году, соединено в одну область, получившую название Туркестанской, управление которою вверено военному губернатору — звание это получил Черняев, — подчиненному как в военном, так и в гражданском отношении оренбургскому генерал-губернатору и командующему войсками Оренбургского военного округа.

       В сентябре 1865 года оренбургский генерал-губернатор генерал-адъютант Крыжановский сам отправился в Ташкент, жители которого просили о принятии их в подданство русского царя. Согласно с решением, постановленным в Петербурге, Крыжановский объявил им, что желание их не может быть исполнено и город их имеет образовать отдельное владение под покровительством России, для чего он пригласил их самим избрать себе хана. Но предложение это осталось без последствий. По отъезде Крыжановского из края бухарский эмир задержал и посадил в тюрьму посольство, отправленное к нему Черняевым, и стал собирать войска на северной границе ханства. Требование об освобождении русских посланцев Черняев поддержал в январе 1866 года движением к бухарской крепости Джизаку, но зимний этот поход не увенчался успехом, и русский отряд вынужден был отступить за Сырдарью.

       Когда весною того же года генерал Черняев был отозван и на место его военным губернатором Туркестанской области назначен генерал Романовский, нельзя было уже избежать войны с Бухарой. Эмир собрал все свои силы вокруг Ура-Тюбе и стал лагерем посреди урочища Ирджар на Сырдарье, выше Чиназа. Там 7-го мая Романовский во главе трехтысячного отряда атаковал неприятеля в десять раз сильнейшего числом и разбил его наголову. Эмир и остатки его войска искали спасения в бегстве в направлении к Джизаку и Самарканду. Романовский их не преследовал, а пошел на занятую бухарцами коканскую крепость Ходжент и взял ее приступом. Последствием этих побед было поздравление, принесенное генералу Романовскому коканским ханом Худояром, освобождение из заключения русских посланцев в Бухаре и отправление в Оренбург бухарского посольства с мольбою о мире.

       Генерал-адъютант Крыжановский вторично прибыл в Ташкент во второй половине августа, чтобы объявить о состоявшемся между тем высочайшем соизволении на принятие этого города в подданство России. Намерение генерал-губернатора было отклонить мирные предложения Худояра-хана коканского, который по положению своему, — утверждал он, — должен быть вассалом России, но неблагоприятный исход мирных переговоров, веденных с бухарским послом, побудил его возобновить военные действия с эмиром, чтобы силою оружия принудить его к заключению мира с подчинением всем предъявленным ему требованиям. Приняв лично начальство над действующим отрядом, Крыжановский вступил в бухарские владения и штурмом взял города Ура-Тюбе и Джизак. В Петербурге, однако, сочли эти действия нарушением преподанных ему наставлений и, изъяв Туркестанский край из подчинения оренбургскому генерал-губернатору, образовали из всех земель, занятых с 1847 года в киргизских степях и в коканском ханстве, Туркестанское генерал-губернаторство, во главе которого поставлен со званием генерал-губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа генерал-адъютант К. П. фон Кауфман.

       26-го марта император Александр принял в Зимнем дворце депутацию из новоприсоединенного края, прибывшую в столицу для заявления Белому царю верноподданнических чувств. Депутат от города Туркестана шейх Ислам, потомок султана Азрета, гробница которого, находящаяся в этом городе, считается мусульманскою святынею, поднес адрес от жителей области с выражением преданности и признательности монарху, принявшему их в свое подданство. Милостиво выслушав адрес, государь изъявил удовольствие, что видит депутатов и они, как новые подданные России, довольны нынешним своим положением, причем выразил надежду, что со временем положение их еще более улучшится. В ласковой беседе с депутатами император осведомлялся о состоянии торговли в крае, о народном образовании, о положении мусульманского духовенства и собственноручно роздал пожалованные им ордена, медали и перстни.

       Между тем военные действия с Бухарою не прекращались. Летом 1867 года бухарцы атаковали наш передовой отряд, выставленный у Яны-Кургана, под начальством полковника Абрамова, который в нескольких делах нанес им ряд поражений. В начале следующего 1868 года, генерал Кауфман, прибыв во вверенный ему край, 29-го января заключил в силу высочайше данных ему полномочий мир с правителем Кокана, признавшим за нами все наши завоевания, но не утвердил мирного договора, подписанного в Оренбурге Крыжановским с посланцем бухарского эмира, а предъявил последнему новые условия, которые были отвергнуты эмиром. Пришлось снова прибегнуть к оружию, и в мае 1868 года Кауфман, вступив в долину Зарявшана, разбил и рассеял бухарские полчища и занял священный город Самарканд, славный гробницею Тамерлана. Только после нескольких проигранных сражений, завершившихся 2-го июня решительным поражением на высотах Зирабулака, эмир принял предписанный ему мир. Договором 18-го июня он не только признал принадлежность России городов и земель, отвоеванных у Кокана, но и уступил ей Ура-Тюбе, Джизак и весь Зарявшанский округ с городами Самаркандом и Катты-Курганом, а также выплатил значительную денежную контрибуцию. Как Кокан, так и Бухара предоставили, сверх того, русским подданным право свободный торговли в своих владениях, обязавшись строго наблюдать за их безопасностью и сохранностью и не препятствовать сооружению торговых складов, причем пошлина с русских товаров определена неизменно в 2½ % их стоимости.

       Таким образом, в продолжение четырех лет русскому владычеству в Средней Азии положено было прочное начало. Новообразованное Туркестанское генерал-губернаторство разделялось на две области — Сырдарьинскую и Семиреченскую с придачею к ним Зарявшанского округа и с военно-админи­стративным центром в Ташкенте, служившим местопребыванием главному начальнику края. Бухара и Кокан вполне подчинились русскому влиянию. С другой стороны, в 1870 году кавказские войска заняли на восточном берегу Каспийского моря полуостров Мангишлак и основали укрепление, названное Красноводском. В 1871 году вспыхнувшее в Западном Китае восстание дунганей побудило генерал-адъютанта фон Кауфмана ввести русский гарнизон в Кульджу. Год спустя он вступил в сношения с правителем Кашгара Якуб-беком и заключил с ним выгодный торговый договор.

       Из всех среднеазиатских ханств одна Хива оставалась в неприязненных отношениях к России в расчете на безнаказанность, обеспеченную ей недоступностью хивинского оазиса, окруженного со всех сторон песчаными и безводными пустынями.

       Быстрые успехи России в Средней Азии вызвали большую тревогу в Англии и опасения за безопасность ее Ост-Индских владений. Выразителем этих опасений явился сент-джемский кабинет, уже в 1865 г. обратившийся к русскому двору с предложением обменяться нотами для выяснения взаимного положения обеих держав в Средней Азии. Предложение графа Русселя было отклонено князем Горчаковым, но сам государь успокоил великобританского посла уверением, что правительство его не питает никаких честолюбивых замыслов в этих краях и объяснения русской дипломатии в данном вопросе вполне свободны от оговорок и задних мыслей.68

       Но по мере того как Россия подвигалась вперед, росло возбуждение в Англии, и в 1869 году, под впечатлением записки, составленной известным знатоком индийских дел сэром Генри Раулинсоном, утверждавшим, что если русские дойдут до Мерва, то в руках у них окажется ключ от Индии, — английское правительство возобновило в Петербурге свои запросы и представления. Министр иностранных дел лорд Кларендон осведомился у русского посла, нельзя ли, для успокоения общественного мнения в Англии и предупреждения несогласий или усложнений, условиться о создании между обоюдными владениями в этой части Азии нейтрального пояса, «который предохранил бы их от всякого случайного соприкосновения» — разумея под этим Афганистан. На этот раз предложение британского министра было принято князем Горчаковым, поручившим барону Бруннову объяснить в Лондоне, что оно как нельзя более отвечает видам и намерениям императорского кабинета. Приглашая сент-джемский двор отрешиться от закоренелых предубеждений против России, — «оставим, — писал канцлер, — эти призраки прошлого, которые должны бы были исчезнуть при свете нашего времени!.. Со своей стороны, мы не питаем никакого страха к честолюбивым видам Англии в центре Азии, и мы вправе ожидать такого же доверия к нашему здравому смыслу. Но что может смутить рассудок, так это взаимное недоверие!» В заключение Бруннову поручалось повторить английскому правительству «положительное уверение, что его императорское величество считает Афганистан совершенно вне той сферы, в которой Россия могла бы быть призвана оказывать свое влияние, и что никакое вмешательство, противное независимости этого государства, не входит в его намерения».69 Тогда же император Александр изложил великобританскому послу собственный взгляд на среднеазиатские дела: «Я убежден, — сказал государь сэру Андрю Буханану, — что правительство ее британского величества верит мне, если я говорю, что не имею честолюбивых замыслов в Средней Азии. Оно должно по собственному опыту знать, что положение наше в этих землях в высшей степени затруднительно. Наши действия не столько зависят там от наших намерений, сколько от образа действий, принятого в отношении нас окружающими нас туземными государствами». Император прибавил, что если, к несчастью, в Средней Азии произойдут новые столкновения, то не он будет их виновником.70

       Но уже согласие на им же сделанное предложение не удовлетворяло более лорда Кларендона, объявившего, что Англия не может считать Афганистан нейтральною территориею ввиду того, что страна эта не удовлетворяет требуемым условиям, и предложившего признать за разграничительную линию между сферами влияния России и Англии в Средней Азии реку Амударью в той части, что протекает к югу от Бухары. Русский двор отвечал, что не может согласиться на это, так как Хива лежит по ту сторону от предложенной Англиею линии, а признание этого ханства нейтральным дозволило бы владетелю его безнаказанно продолжать свои набеги на русские владения.

       В сентябре 1869 года князь Горчаков встретился с лордом Кларендоном в Гейдельберге, причем оба министра обменялись мыслями по среднеазиатскому вопросу. Кларендон настаивал на необходимости создать между владениями двух держав в Средней Азии «нейтральную полосу», уверяя, что собственный опыт убедил английское правительство в том, как трудно контролировать в отдаленных краях действия военачальников, обуреваемых безмерным честолюбием. С рассуждением его согласился Горчаков, осуждая образ действий генерала Черняева, но утверждая, что того же нельзя ожидать от вновь назначенного генерал-губернатора Туркестана фон Кауфмана. Но в то же время он отвергал линию Амударьи, указывая на то, что владения бухарского эмира переходят за эту реку и Бухара должна остаться под влиянием России. Русский канцлер находил, что всем условиям нейтральной полосы как нельзя лучше отвечает Афганистан; но Кларендон отрицал это, утверждая, напротив, что границы Афганистана недостаточно определены, вследствие чего легко могут произойти несогласия между этой страной и прочими среднеазиатскими ханствами и повести к прискорбным последствиям, другими словами, к столкновению с Россией.

       Переговоры между Петербургом и Лондоном продолжались в течение трех следующих лет, касаясь преимущественно вопроса об определении границ Афганистана. Русский двор на основании сведений, собранных туркестанским генерал-губернатором, доказывал, что северною границею афганских владений должно считать Амударью от слияния ее с Кушкой до переправы Ходжа-Соля, но к северо-востоку власть афганского эмира не распространяется на Вахан и Бадахшан — две области, которые английское правительство, напротив, желало включить в состав Афганистана. В начале 1873 года князь Горчаков решился на важную уступку, уведомив великобританское правительство, что Россия признает принадлежность Вахана и Бадахшана эмиру афганскому, а равно самостоятельность Афганистана во всех делах как внутренних, так и внешних.71 Уступка была вызвана желанием устранить противодействие Англии решенному тогда же русскому походу на Хиву.

       Намерения России по отношению к этому ханству давно возбуждали ревнивую подозрительность сент-джемского двора. С конца 1869 года он не переставал обращаться в Петербург с запросами по этому предмету и получал в ответ, что русское правительство надеется избежать войны с хивинским ханом и воздействовать на него мирными средствами. Однако уже в марте 1870 года великобританский посол при русском дворе доносил, что Хива умышленно вызывает на ссору русское правительство. О переговорах, веденных с ханом хивинским генерал-губернатором, Министерство иностранных дел постоянно сообщало сэру Андрю Буханану и заместившему его с 1872 года в звании посла лорду Августу Лофтусу. «Если мы будем вынуждены наказать хана, — предупреждал последнего директор азиатского департамента, — то все его государство развалится, как карточный домик. Мы сделали возможное, со своей стороны, чтобы заставить хана быть благоразумным, но без всякого успеха».

       Действительно, постоянные разбои, подстрекательства к возмущению подвластных России кочевников, обложение налогами киргизов, признающих русскую власть, наконец, захват русских подданных и обращение их в неволю — таковы были причины, побудившие русское правительство предпринять военную экспедицию в Хиву с целью обуздать и наказать хана и на будущее время подчинить его русскому влиянию. В начале 1873 года отправлен в Лондон генерал-адъютант граф Шувалов с поручением объявить о том сент-джемскому кабинету, присовокупив, «что император не только вовсе не желает завладеть Хивой, но и дал положительное приказание, дабы предупредить возможность этого завладения, и что Кауфману посланы инструкции, предписывающие наложить на хана такие условия, чтобы занятие Хивы ни в каком случае не могло быть продолжительным».

       Хивинская экспедиция предпринята была в самих широких размерах, долженствовавших обеспечить ее успех. Под главным начальством генерал-адъютанта фон Кауфмана двинулись на Хиву с трех сторон отряды: туркестанский из Казалинска и Джизака, оренбургский — из Эмбинского форта и два кавказских — из Мангишлака и Красноводска, численностью всего в 13 000 людей, 4600 лошадей и 20 000 верблюдов при 56 орудиях и 20 ракетных станках. Из всех этих отрядов только один Красноводский не дошел до назначения. В середине июня в Петербурге получена была следующая телеграмма туркестанского генерал-губернатора: «Войска оренбургского, кавказского и туркестанского отрядов, мужественно и честно одолев неимоверные трудности, поставляемые природою на тысячеверстных пространствах, которые каждому из них пришлось совершить, храбро и молодецки отразили все попытки неприятеля заградить им путь к цели движения, городу Хиве, и, разбив на всех пунктах туркменские и хивинские скопища, торжественно вошли и заняли 29-го этого мая павшую пред ними столицу ханства. 30-го мая, в годовщину рождения императора Петра Великого в войсках отслужено молебствие за здравие государя императора и панихида за упокой Петра I-го и сподвижников, убиенных в войне с Хивою. Хан хивинский не выждал ответа от генерал-адъютанта фон Кауфмана на сделанное ханом предложение полной покорности и сдачи себя и ханства и, увлеченный воинственною партиею, бежал из города и скрывается ныне среди иомудов, неизвестно в какой именно местности. Войска всех трех отрядов бодры, веселы и здоровы».

       Жалуя туркестанскому генерал-губернатору орден Св. Георгия 2-й степени, император Александр в рескрипте к нему воздал заслуженную хвалу храбрым войскам, которые под его предводительством, как сказано в высочайшем рескрипте, «преодолев со свойственною им твердостью все препятствия природы, достигли блестящим образом предположенной нами цели».72

       Вскоре бежавший к туркменам хан хивинский сам прибыл с повинною в русский лагерь, расположенный под его столицею, и изъявил полную готовность исполнить все требования и принять всякие условия, какие ему будут предъявлены командующим войсками. Возвратив хану власть, генерал фон Кауфман, в залог его добрых намерений, потребовал от него прежде всего уничтожения в Хиве невольничества. Акт этот гласил: «Я, Сеид-Мухамед-Рахман-Богадур-хан, во имя глубокого уважения к русскому императору повелеваю всем моим подданным предоставить немедленно всем рабам моего ханства полную свободу. Отныне рабство в моем ханстве уничтожается на вечные времена. Пусть это человеколюбивое дело послужит залогом вечной дружбы и уважения всего славного моего народа к великому народу русскому».

       12-го августа в саду Гандемиана, в ставке командующего войсками хан подписал с генералом фон Кауфманом мирный договор на следующих главных основаниях:

       Хан признает себя покорным слугою императора всероссийского, отказывается от всяких непосредственных дружеских сношений с соседними владетелями и ханами и заключения с ними каких-либо торговых и других договоров, и без ведома и разрешения высшей русской власти в Средней Азии не предпримет никаких военных действий против них. Весь правый берег Амударьи и прилегающие к нему хивинские земли уступаются России, причем хан обязуется не противиться переуступке части этих земель эмиру бухарскому, если последует на то воля государя императора. Русским пароходам и другим судам как правительственным, так и частным предоставляется свободное и исключительное плавание по Амударье, а суда хивинские и бухарские пользуются этим правом не иначе, как с разрешения русской высшей власти в Средней Азии. Русские получают право устраивать и на левом берегу Амударьи пристани, за безопасность и сохранность коих отвечает ханское правительство. Там же могут устраивать они и свои фактории для склада и хранения товаров, а ханское правительство обязуется отводить в достаточном количестве земли как для пристаней, так и для магазинов, купеческих контор и хозяйственных ферм, отвечая за сохранность их и безопасность. Все города и селения хивинского ханства открыты для русской торговли, и русские купцы и караваны могут свободно разъезжать по всему ханству под особенным покровительством местных властей и ответственностью за их безопасность ханского правительства. Они освобождаются от платежа всяких торговых пошлин и пользуются правом беспошлинного транзита чрез хивинские владения, могут содержать в Хиве и других городах ханства своих агентов для сношений с местными властями и для наблюдения за правильным ходом торговых дел. Русские подданные пользуются правом владения недвижимыми имуществами в ханстве, облагаемыми поземельною податью по соглашению с высшею русскою властью в Средней Азии. Ханское правительство обязуется безотлагательно расследовать и удовлетворить претензии со стороны русских на хивинцев, и в случае разбора претензий русских и хивинцев отдавать при уплате долгов преимущество первым над последними. Жалобы хивинцев на русских подданных даже внутри пределов ханства передаются ближайшему русскому начальству на рассмотрение и удовлетворение. Ханское правительство не принимает к себе разных выходцев из России, являющихся без дозволительного вида от русской власти, к какой бы национальности они ни принадлежали, а укрывающихся в ханстве русских преступников задерживает и выдает русскому начальству. Все невольники освобождаются на вечные времена. На Хиву налагается для покрытия расходов русской казны по ведению войны, вызванной ханом и его подданными, пеня в размере 2 200 000 рублей, уплата которых рассрочена на двадцать лет.

       Одна часть земель, уступленных Хивою на правом берегу Амударьи, отошла непосредственно к России, и там возведено Петро-Александровское укрепление, занятое русским гарнизоном. Другая часть переуступлена эмиру бухарскому, который в благодарность за это договором, заключенным в Шааре 28-го сентября 1873 года, предоставил русским подданным в Бухаре те же преимущества, что были признаны хивинским ханом. Сверх того, условлено, что постоянный бухарский уполномоченный будет иметь пребывание в Ташкенте, а дипломатический представитель русского правительства — в Бухаре при особе эмира. Наконец, «в угоду государю императору всероссийскому и для вящшей славы его императорского величества» эмир Сеид-Муззафар постановил: «отныне в пределах бухарских прекращается на вечные времена постыдный торг людьми, противный законам человеколюбия».

       Обнародование договоров с Хивой и Бухарой снова вызвало бурю в английских политических кругах и в печати, для успокоения которых министр иностранных дел лорд Гренвиль возобновил дипломатические представления в Петербурге. Великобританскому послу поручалось обратить внимание русского правительства на те опасности, которые грозили доброму согласию России и Англии вследствие нового положения, созданного в Средней Азии завоеванием Хивы. Не вдаваясь в обсуждение вопроса, насколько условия мира, предписанного хивинскому хану, противоречат уверениям, данным в Лондоне графом Шуваловым, английский министр указал русскому двору на тревогу, возбужденную в Афганистане и в Индии распространившимися там слухами о предстоящем будто бы походе русских на Мерв или на туркменов, населяющих окрестные земли. Если, говорил он, племена эти станут искать убежища на афганской территории в Герате, то столкновение между эмиром афганским и русскими войсками сделается почти неизбежным. В предупреждение этой опасности лорд Гренвиль выражал надежду, что русский двор не откажется признать, что независимость Афганистана составляет важное условие для благосостояния и безопасности британской Индии и для спокойствия Азии.73

       В ответе своем князь Горчаков повторил неоднократно уже сделанные заявления, что Россия считает Афганистан лежащим вне сферы своего влияния, но отказался признать за Англиею право вступаться за Мерв и за туркмен, от которых зависит жить в мире и согласии с Россией, но наказать которых за разбой и нападения достанет у нее силы. Эмир кабульский, замечал канцлер, мог бы оказать действительную услугу этому племени, предварив его о неизбежных последствиях их поведения относительно России.74

       Между тем в феврале 1874 года произошла в Лондоне перемена министерства. Тори заменили вигов у власти, лорд Дерби занял в кабинете Дизраели пост министра иностранных дел, а лорд Салисбюри — министра по делам Индии. Новые министры возобновили в Петербурге настояния своих предшественников и вызвали весною 1875 года меморандум, в котором русский канцлер излагал взгляд своего двора на взаимные отношения России и Англии в Средней Азии. В документе этом князь Горчаков предлагал следующие три основания соглашения: 1) соперничество обеих держав в этих краях противоречит их обоюдным пользам и просветительной миссии, к которой обе державы призваны, каждая в пределах своего влияния; 2) вследствие сего желательно сохранить между ними промежуточный пояс, который предохранил бы их от непосредственного взаимного соседства; 3) Афганистан мог бы образовать такой промежуточный пояс, если бы самостоятельность его была одинаково признана неприкосновенною как тою, так и другою стороной. Тогда же князь Горчаков еще раз подтвердил, что русский император не имеет никакого намерения расширять пределы своей империи ни со стороны Бухары, ни со стороны туркменской степи.75

       Принимая эти уверения к сведению, лорд Дерби отстаивал полную свободу действий Великобритании по отношению к Афганистану при всех обстоятельствах и во всех случаях,76 что вызвало следующий ответ князя Горчакова в депеше к графу Шувалову: «Благоволите передать лорду Дерби, что, согласно повелению августейшего нашего государя мы вполне присоединяемся к заключениям, в силу коих оба кабинета, поддерживая взаимно состоявшееся между ними соглашение насчет границ Афганистана, остающегося вне сферы действия России, считают поконченными переговоры о среднем поясе, признанные мало практичными, и, вполне сохраняя свободу своих действий, будут по обоюдному желанию принимать в справедливое внимание их взаимные интересы и нужды, избегая, по мере возможности, непосредственного соседства между собою, равно как и столкновения между азиатскими государствами, находящимися в сфере их влияния».77

       Случай для России воспользоваться выговоренною ею для себя свободою действий скоро представился. Летом 1875 года в коканском ханстве вспыхнули серьезные беспорядки, приведшие к низложению Худояр-хана и провозглашению ханом старшего его сына Наср-Эддина. Худояр искал убежища в русских пределах. Между тем брожение среди коканцев усиливалось, дуваны и дервиши возбуждали народ, проповедуя священную войну, подстрекая к поголовному восстанию и мусульманское население соседних русских областей. Вооруженные шайки коканцев вторглись в наши пределы и подступили к Ходженту с трех сторон.

       По отражении их нападения генерал-адъютант фон Кауфман во главе отряда из 16-ти рот пехоты и 9 сотен казаков при 20-ти орудиях сам перешел в наступление и в сражении при Махраме наголову разбил пятидесятитысячное скопище коканцев, кипчаков и кара-киргизов, собранных вокруг этой крепости под предводительством главы восстания Абдул-Рахмана Автобачи. Победа эта открыла Кауфману путь к главному городу ханства — Кокану. Новый хан Наср-Эддин выехал сам ему навстречу с изъявлением покорности. 29-го августа туркестанский генерал-губернатор, сопровождаемый ханом, торжественно въехал в его столицу. 25-го сентября он заключил с ним мирный договор, которым Наср-Эддин уступил России все коканские земли, лежащие на правом берегу Сырдарьи.

       Но восстание продолжалось в восточной части ханства. Разбитый под Махрамом, Абдул-Рахман сосредоточил до 70 000 человек в Андижане. Нападение русского отряда на этот город было отражено, и отряд наш отступил к Намангану. В самом Кокане произошел новый переворот: Наср-Эддин был свергнут и, подобно отцу, бежал из ханства в Ходжент.

       Усмирение коканского восстания генерал-адъютант фон Кауфман поручил молодому генералу, уже отличившемуся в хивинском походе, М. Д. Скобелеву. С горстью людей Скобелев прошел их конца в конец все ханство, в целом ряде сражений разбивая и рассеивая мятежные скопища, преследуя бегущего неприятеля по пятам. Последствием была сдача главных вожаков восстания и водворение русской власти на всем пространстве ханства Коканского.

       5-го февраля 1876 года состоялось высочайшее повеление о присоединении Кокана к России под названием Ферганской области, первым военным губернатором который назначен генерал-майор Скобелев.

       Война с Турцией 1877—1878 годов приостановила поступательное движение России в Средней Азии. Одним их косвенных ее последствий был английский поход в Афганистан, обративший эмира афганского в вассала британской короны. С нашей стороны, в 1879 году решена была экспедиция в Закаспийскую степь для обуздания ахал-текинского племени, не перестававшего производить разбои и набеги на соседние наши области. Смерть командовавшего действующим отрядом генерал-адъютанта Лазарева была одною из причин неудачного штурма укрепления Геок-Тепе, повлекшего за собою отступление отряда к каспийскому берегу.

       Второй поход в туркменскую степь предпринят был в следующем, 1880 году, и начальство над действующими войсками в составе 64 рот, 19 сотен, при 103 орудиях и 19 ракетных станках, всего численностью до 11 000 человек и 3000 лошадей вверено генерал-адъютанту Скобелеву. Текинцы, сосредоточенные в Денгиль-тепе в числе 25 000, решились защищаться до крайности. Прибыв в Александровский пост 1-го мая, Скобелев в конце этого месяца, занял передовым отрядом селение Бами при входе в Ахал-текинский оазис, из которого образовал операционный базис для дальнейшего наступления. В июле он произвел рекогносцировку к Денгиль-тепе, отстоящему от Бами на 115 верст. Осень прошла в приготовлениях к зимнему походу. Для перевозки грузов от Каспийского моря до Бами потребовалось около 20 000 верблюдов, что замедлило окончательное наступление на пять месяцев. В октябре назначенные в состав экспедиции кавказские войска перевезены из Красноводска в Чикишляр, а к концу ноября они уже прибыли в Бами, куда в начале декабря пришел и туркестанский отряд, двинутый из Петро-Александровска под начальством полковника Куропаткина. Во главе этих войск Скобелев приблизился к Денгиль-тепе на 12 верст, в течение декабря произвел несколько рекогносцировок и в последних числах этого месяца начал осадные работы. Напрасно осажденные целым рядом вылазок пытались помешать их успеху. 12-го января 1881 года Денгиль-тепе взят приступом. Преследование бежавшего неприятеля продолжалось на пространстве пятнадцати верст.

       Шесть дней спустя передовой отрад полковника Куропаткина занял Ашхабад, главное селение Ахал-текинского оазиса, но лишь 27-го марта явился туда к Скобелеву предводитель текинской обороны Тыкма-сардар и вручил ему свою саблю. Примеру его последовало вскоре все население, просившее о принятии его в подданство русского царя. Из земель, занятых в туркменской степи, образована Закаспийская область, разделенная на три уезда: Мангишлакский, Красноводский и Ахал-текинский.

       Взятие Денгиль-тепе озарило блеском военной славы последние дни царствования императора Александра II. В справедливое воздаяние заслуг молодого победоносного вождя государь пожаловал генерал-адъютанту Скобелеву орден Св. Георгия 2-й степени.

       Так в шестнадцать лет совершилось покорение русской державе обширного пространства в несколько миллионов квадратных верст, от Каспийского моря до Восточного Китая, от южных границ Сибири до Афганистана и Индии, некогда привлекавшего к себе царственную мысль Петра Великого. Блестящие успехи русского оружия сопровождались целым рядом ученых исследований неведомых до того, недоступных и диких стран, насаждением в них просвещения и гражданственности, развитием промышленности и торговли, словом, включением их в пределы и общение образованного мира, с которым не замедлил соединить Среднюю Азию проложенный в безлюдной и безводной пустыне русскою военной силой железный путь.78

 

 

 

Александр Максимович Княжевич.
С литографии Генсена.

Валериан Алексеевич Татаринов.
С гравированного портрета, изд. Баумана.

 

 

1 Государь митрополиту Филарету, 17-го апреля 1866 г.

2 Дело следственной комиссии в архиве III отделения и приговор верховного уголовного суда.

3 Рескрипт князю П. П. Гагарину, 13-го мая 1866 г.

4 Любимов. М. Н. Катков и его историческая заслуга. Стр. 140.

5 Постановление Конгресса Северо-Американских Соединенных Штатов 4-го мая 1866 г.

6 Убитого президента Соединенных Штатов Авраама Линкольна.

7 «Северная Почта», 1866 г., № 220.

8 17-го мая 1866 г.

9 3-го июня 1866 г.

10 8-го июня 1866 г.

11 «Голос», 19-го июня 1867 г.

12 «Русский Инвалид», 26-го июня 1867 г.

13 Рескрипт цесаревичу, 23-го января 1868 г.

14 «Русский Инвалид», 1-го мая 1868 г.

15 Король прусский Вильгельм государю, 26-го ноября 1869 г.

16 Государь королю прусскому Вильгельму, 26-го ноября 1869 г.

17 Король прусский Вильгельм государю, 26-го ноября 1866 г.

18 Король Вильгельм принцу Альбрехту прусскому, 26-го ноября 1869 г.

19 Император Франц-Иосиф государю и государь императору Францу-Иосифу, 26-го ноября 1869 года.

20 Рескрипт князю С. Н. Урусову, 2-го ноября 1869 г.

21 Сухотин. «Русский Архив», июнь 1894 г., стр. 248 и сл.

22 20-го декабря 1870 г.

23 Акты и документы по внутренним делам — в русских правительственных архивах. Переписка о пожаловании королю Вильгельму прусскому ордена Св. Георгия 1-й степени и все относящиеся к этому делу подробности заимствованы из книги Шнейдера: «Aus dem Leben Kaiser Wilhelm I».

24 Лорд Непир графу Русселю, 19-го ноября 1863 г.

25 Лорд Непир графу Русселю, 30-го декабря 1863 г.

26 Лорд Непир графу Русселю, 4-го февраля 1864 г.

27 Протоколы Лондонской конференции 1864 г.

28 Протоколы Лондонской конференции 1864 г.

29 Государь королю прусскому, 31-го июля 1866 г.

30 «Северная Почта», 20-го августа 1866 г.

31 Князь Горчаков барону Будбергу, 16-го ноября 1866 г.

32 Декларация четырех держав, 21-го сентября 1867 г.

33 Циркуляр князя Горчакова, 18-го октября 1867 г.

34 Протоколы Парижской конференции 1869 г.

35 С.-Петербургская декларация, 29-го ноября 1868 г.

36 «Правительственный Вестник», 11-го июля 1876 г., № 148.

37 Флери князю Латур д'Овернь, 18-го августа 1870 г.

38 «Deposition de Mr. Thiers devant la Commission parlementaire». I, стр. 22—23.

39 Сэр А. Буханан лорду Гренвилю, 5-го октября 1870 г.

40 Циркуляр князя Горчакова, 19-го октября 1870 г.

41 Князь Горчаков барону Бруннову, 20-го октября 1870 г.

42 Князь Горчаков Новикову, 20-го октября 1870 г.

43 Князь Горчаков барону Икскулю, 20-го октября 1870 г.

44 Князь Горчаков Окуневу, 20-го октября 1870 г.

45 Государь королю прусскому, 19-го октября 1870 г.

46 Князь Горчаков Стаалю, 20-го октября 1870 г.

47 Граф Шодорди маркизу Габриаку, 8-го ноября 1870 г.

48 Маркиз Висконти-Веноста графу Карачиоло, 12-го октября 1870 г.

49 Граф Бейст графу Хотеку, 4-го ноября 1870 г. На замечание русского посла, что сам же он при вступлении в должность австрийского императорского канцлера возбудил вопрос о восстановлении державных прав России на Черном море, Бейст ядовито отвечал: «Мы предлагали раскрыть пред вами дверь, вы же ломитесь в окно; а это совсем не то же самое».

50 Лорд Гренвиль барону Бруннову, 28-го октября 1870 г.

51 Louis Schneider. Aus dem Leben Kaiser Wilhelm I.

52 Schneider, l.с.

53 Moris Busch. «Grat Bismarck und seine Leute», под 14-м ноября 1870 г.

54 Лондонский договор, 20-го февраля 1871 г.

55 С.-Петербургская конвенция, 2-го марта 1871 г.

56 Рескрипт князю Горчакову, 18-го марта 1870 г. — Дипломатическая переписка русского двора в С.-Петербургском архиве Министерства иностранных дел; иностранных дворов — в английской «Синей», французской «Желтой» и австрийской «Красной» книгах.

57 Князь Барятинский государю, 24-го августа 1871 г.

58 Граф Шувалов князю Барятинскому, 11-го сентября 1871 г.

59 «Правительственный Вестник», 1869 г. №№ 71 и 72.

60 13-го мая 1871 г.

61 Князь Горчаков государю, 4-го июля 1871 г.

62 Шильдер. Граф Э. И. Тотлебен. Т. II, стр. 705—706.

63 Существование тайной союзной конвенции между Россией и Германией, заключенной в апреле 1873 г. в Петербурге, стало впервые известно из напечатанного в 1898 г. Морицем Бушем в английском издании книги своей «Bismark, some secret pages of his history», III, стр. 265 и 266, письма императора Вильгельма I к князю Бисмарку от 3-го (15-го) сентября 1879 г.

64 Высочайший манифест, 1-го, января 1874 г.

65 Gedanken und Errinerungen von Fürst von Bismarck. II, стр. 174 и 175. Ср. также берлинскую корреспонденцию «Times», 24-го августа 1878 г. и Moritz Bousch. Unser Reichskanzler. I, стр. 275—277.

66 Документы по внутренним делам — в русских правительственных архивах; дипломатические бумаги — в С.-Петербургском главном архиве Министерства иностранных дел. Переписка герцога Деказа с генералом Лефло обнародована последним в обширных извлечениях в парижской газете «Le Figaro» 1887 г. под заглавием: «L'Empereur Alexandre II et la France en 1875».

67 Циркуляр князя Горчакова, 21-го ноября 1864 г.

68 Сэр А. Буханан графу Русселю, 2-го сентября 1865 г.

69 Князь Горчаков барону Бруннову, 24-го февраля 1869 г.

70 Сэр А. Буханан лорду Кларендону, 13-го февраля 1869 г.

71 Князь Горчаков барону Бруннову, 12-го января 1873 г.

72 Рескрипт генерал-адъютанту фон Кауфману, 22-го июня 1873 г.

73 Лорд Гренвиль лорду Августу Лофтусу, 26-го декабря 1873 г.

74 Князь Горчаков графу Шувалову, 21-го января 1874 г.

75 Меморандум князя Горчакова, 17-го апреля 1875 г.

76 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 25-го октября 1875 г.

77 Князь Горчаков графу Шувалову, 3-го февраля 1876 г.

78 Документы, относящиеся до военных действий в Средней Азии — в Военно-Ученом архиве Главного штаба; дипломатическая переписка великобританского двора с русским в английских «Синих книгах».