Сергей Татищев

Император Александр II

(Полная версия)

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

Сергей Спиридонович Татищев

ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ

КНИГА ШЕСТАЯ

Освобождение балканских христиан

1875—1880

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Восточный кризис

1875—1877

 

ВВторое десятилетие царствования императора Александра Николаевича завершилось среди глубокого мира, забота о поддержании которого была главною причиною, побудившею русского государя вступить в так называемое «соглашение трех императоров». Опасность войны или каких-либо международных столкновений, по-видимому, совершенно исчезла с политического горизонта Европы, когда небольшая черная тучка показалась в северо-западном углу Балканского полуострова. Мало-помалу она разрослась в громовую тучу, разразившуюся над европейским Востоком грозою, которая вполне видоизменила как его политическую поверхность, так и соотношения великих держав. То было восстание, вспыхнувшее летом 1875 года в нескольких южных округах Герцеговины.

       Ближайшим поводом к восстанию послужили притеснения христианского населения турецкими сборщиками податей, вызвавшие кровавые схватки между христианами и мусульманами. В дело вмешались оттоманские войска, встретившие неожиданное сопротивление. Все мужское население округов Невесинского, Билекского и Гачковского ополчилось, оставило свои дома и удалилось в горы; старики, женщины, дети, чтобы избежать поголовной резни, искали убежища в соседних Черногории и Далмации. Усилия турецких властей подавить восстание в зародыше оказались безуспешными. Из южной Герцеговины оно скоро перешло в северную, а оттуда и в Боснию, христианские жители которой бежали в пограничные австрийские области, а те, что остались дома, также вступили с мусульманами в отчаянную борьбу. Кровь полилась рекою в ежедневных столкновениях восставших с турецкими войсками и местными мусульманскими жителями. С обеих сторон проявлялось необычайное ожесточение; не было пощады никому; борьба велась не на жизнь, а на смерть.

       Первые известия об этих происшествиях получены были в Петербурге в середине июня, вскоре по возвращении государя из заграничного путешествия. Князь Горчаков находился в отпуску, а временно управлял Министерством иностранных дел барон Жомини.

       По его предложению в Вене установлен «центр соглашения» (un centre d'entente) трех императорских дворов с целью изыскать средства ограничить и прекратить беспорядки или по меньшей мере не дать им разрастись настолько, чтобы они могли угрожать всеобщему миру. Условясь относительно общих мер, дворы петербургский, берлинский и венский пригласили и прочие великие державы примкнуть к состоявшемуся между ними уговору, дабы вызвать умиротворение восставшей турецкой области. «Речь идет не о том, — писал барон Жомини французскому послу в Петербурге, — чтобы вмешаться во внутренние дела Турции; но державы могут действовать на обе стороны, чтобы побудить восставших к покорности, сербов и черногорцев к нейтралитету, Турцию к милосердию и справедливым преобразованиям. Это нравственное воздействие (cette action morale) будет тем более действительно, чем единодушнее и тождественнее будет образ действий представителей держав».1

       Все великие державы откликнулись на этот призыв и, заручившись согласием Порты, послали в Герцеговину комиссию, состоявшую из местных их консулов, поручив им вступить в личные сношения с вожаками восстания и, действуя не коллективно, а в качестве агентов дружественных держав в согласии с турецким комиссаром пригласить их предъявить последнему их жалобы и пожелания, которые великие державы, со своей стороны, поддержат пред Портою. Мера эта успеха не имела. Инсургенты ответили консулам, что прежде всего должно быть заключено перемирие и что, не полагаясь на обещания турок, они не удовольствуются никакими реформами, если таковые не будут поставлены под охрану и ручательство великих держав. Оба эти требования были отвергнуты Портою.2

       Между тем возбуждение росло в сопредельных с восставшими областями странах, в Черногории и Сербии. Черногорцы не только давали приют семьям инсургентов, но и снабжали их продовольствием, оружием, порохом и другими припасами и даже сами нередко принимали участие в их боевых стычках с турками. Сербия начала поспешно вооружаться. Из всех славянских земель, не исключая и России, посылались герцеговинцам и боснякам щедрые денежные пособия от обществ и частных лиц, сочувствовавших делу их освобождения. В Вене и Будапеште всего более опасались, как бы восстание не пришло к присоединению Боснии к Сербии, а Герцеговины к Черногории, как на то рассчитывали в Белграде и Цетинье. Император Франц-Иосиф давно питал надежду, что рано или поздно эти две области послужат ему вознаграждением за земельные и другие утраты, понесенные его монархией в Германии и Италии. Среди босняков и герцеговинцев католическое меньшинство было расположено в пользу присоединения к Австро-Венгрии, и в этом направлении усердно интриговали латинские монахи и вообще католическое духовенство. Но в самой Дунайской монархии общественное мнение не сочувствовало такому приобретению по сю, как и по ту сторону Лейты. Пока усилия графа Андраши были направлены к тому, чтобы, не допуская Боснию и Герцеговину ни до соединения с двумя славянскими княжествами, ни до образования автономной области, оставить их под властью Порты, но с тем чтобы в них введены были реформы по плану, составленному австро-венгерским министром, применение которых было бы поставлено под ручательство великих держав и под фактический контроль венского двора.

       Первым условием успеха такого плана было получить для него согласие, а если возможно, то и содействие России. На просьбу австрийского поверенного в делах поддержать в Белграде требование прекратить вооружения барон Жомини отвечал, что он вполне понимает, что Австро-Венгрия не может терпеть, чтобы государство, столь беспокойное, как Сербия, расширилось и превратилось на ее границах в постоянный очаг агитации.3 Ободренный этими словами, граф Андраши поручил своему представителю в Петербурге передать на заключение русского двора выработанный им проект преобразований в Боснии и Герцеговине.

       Задача великих держав, — доказывал он, — не только ограничить настоящее движение, но и по возможности предупредить повторение подобных ему столкновений, исправив существующее зло. Теперь настало тому время, после того как, с одной стороны, сделались известны желания инсургентов, с другой — выяснилась невозможность для них достигнуть осуществления их собственными силами. Граф Андраши с жаром восставал против образования из Боснии и Герцеговины автономной области под властью наследственного правителя, еще более — против раздела их между Сербиею и Черногориею. По мнению его, нужно искать уменьшить зло практическими реформами на почве как вещественной, так и нравственной. Нужно, чтобы в этих областях христианская вера была поставлена de jure и de facto в положение, равноправное с исламом. Нужно, кроме того, улучшить материальное положение христиан. Турецкое оружие может потушить пламень восстания: оно несомненно успеет в том; но прочное умиротворение края невозможно без соблюдения трех условий: 1) полная свобода вероисповедания для христиан; 2) прекращение отдачи податей на откуп; 3) уничтожение феодального порядка владения землею путем выкупа. Требовать этого от Порты — не значит еще вмешиваться в ее внутренние дела. Державы имеют на то несомненное право в силу постановлений Парижского трактата 1856 года. Австро-Венгрия более других заинтересована в прекращении постоянных смут в ближайшем своем соседстве. О всех этих мерах Андраши выражал желание условиться прежде всего с Россиею, а потом и с прочими великими державами в уверенности, что если между ними будет достигнуто полное соглашение, то и Порта не отвергнет сделанных ей предложений.4

       Тем временем в Константинополе не без страха помышляли об опасности вмешательства великих держав в отношения Порты к христианским подданным султана и, по совету русского посла, спешили предупредить ее принятием решений в том же направлении, но самостоятельных. Султанские «ирадэ» и фирман, изданные некоторое время спустя, даровали турецким христианам всевозможные облегчения в податях и налогах и гражданскую равноправность с мусульманами.5

       Австрийские предложения были доведены до сведения государя уже по приезде его в Ливадию, то есть в середине октября. Прибывший туда же русский посол в Константинополе генерал-адъютант Игнатьев доложил императору и о мерах, принятых по почину султана Абдул-Азиса с целью привести к умиротворению христиан удовлетворением их потребностей и выраженных ими пожеланий. Искренно хотел улучшения бедственной их участи император Александр, не отвергая такового, откуда бы оно ни исходило: от самой Порты или от великих держав. Такой взгляд русского двора на положение дел на европейском Востоке ясно выражен в сообщении, появившемся в «Правительственном Вестнике»:

       «Важные политические события, совершающиеся ныне на Балканском полуострове, застали Россию не одну, а в союзе с двумя державами, одинаково с нею одушевленными желанием сохранить и упрочить европейский мир. Чуждый каких-либо корыстных политических целей, основанный на взаимном доверии правительств и скрепленный свиданием трех императоров, союз этот является пред Европою не решителем судеб ее, а охранителем ее свободы и блюстителем ее спокойствия. Доступ в этот союз открыт всем ищущим мира. Но, участвуя в этом союзе, Россия не принесла в жертву ему того сочувствия, которое питала постоянно к угнетенному христианскому населению Турции и которое разделяла с нею и, без сомнения, разделяет и теперь вся христианская Европа. Жертвы, принесенные русским народом для христиан Турции, так велики, что дают России право заявить об этом сочувствии и ныне пред лицом всей Европы. Проникнутый прежними симпатиями к христианскому населению Балканского полуострова и сознанием опасности, угрожающей спокойствию Европы, императорский кабинет ныне, как и прежде при таких же обстоятельствах, не мог остаться равнодушным и безучастным зрителем событий, совершающихся в Герцеговине, грозивших вовлечь в неравную борьбу Сербию и Черногорию и возжечь войну, пределы которой трудно было предвидеть. Он первый возвысил голос в защиту бедственного населения Герцеговины, доведенного до крайнего положения непомерными налогами, и в пользу сохранения мира, столь необходимого для Европы вообще и для Турции в особенности. По приглашению его, правительства союзных держав, Германии и Австро-Венгрии, движимые тем же желанием предупредить дальнейшие замешательства в Турции, поспешили оказать ему содействие для примирения Порты с восставшими подданными. Правительства Франции, Англии и Италии, разделявшие взгляды северных кабинетов на опасное для европейского мира положение дел в Турции, присоединили свои старания для достижения предложенной цели. Миролюбивые советы, преподанные Порте представителями держав в Константинополе, имели первым последствием посылку в Герцеговину консульской комиссии, долженствовавшей содействовать примирению инсургентов с правительством, а вторым — свободное и невынужденное обнародование его величеством султаном «ирадэ», дарующего христианским подданным его значительные облегчения в налогах, равноправность с мусульманами в судах и лучшее административное устройство. Никто, конечно, не сомневается в искренности желания его величества султана улучшить настоящее бедственное положение христианских подданных его. Правительства всех великих держав отнеслись сочувственно к новому «ирадэ» как к несомненному доказательству постоянной заботливости султана о благе этих подданных. Но примеры недавнего прошлого, ясно указывающие на то, что от подобных же сочувственных христианам заявлений воли султана не оставалось и следа и что те сравнительно ничтожные права, которыми пользуются христиане некоторых местностей Турции, были даны им вынужденно, вследствие настояний европейской дипломатии, дают повод общественному мнению Европы относиться к новому султанскому «ирадэ» не с тем доверием, которого он заслуживал бы, как выражение сочувствия его величества к бедственному положению христианских подданных его. Доверие же сих последних к подобным правительственным актам поколеблено до того, что Порте трудно будет восстановить его вдруг, без дружественного содействия европейских кабинетов. В этом содействии кабинеты, без сомнения, не откажут Порте. В свою очередь, и Порта не преминет дать этим кабинетам осязательное доказательство твердой и непреклонной решимости своей выполнить точно нынешние торжественные обязательства относительно христиан и этим положить конец ненормальному положению, внушающему столько опасений Европе. Во всяком случае, можно быть уверенным, что бедственный порядок вещей, продолжавшийся доселе в Турции в ущерб интересам Порты, подданных ее и Европы, должен будет прекратиться».6

       Решение султана непосредственными уступками попытаться примирить с Портою ее восставших христианских подданных, не доводя дела до вмешательства великих держав, возбудило тревогу и неудовольствие в Вене. Граф Андраши приписывал его внушению русского посла в Константинополе, которого подозревал в намерении возвратиться к преданиям Ункиар-Искелесского договора и, устранив в советах Порты влияние всех прочих держав, подчинить Турцию исключительно русской опеке. Такое поведение, — говорил он нашему послу в Вене, — прямо противоречит букве и духу соглашения трех императоров. Не русский ли двор сам предложил установить в Вене «центр соглашения» по делам Балканского полуострова? Не он ли, вместе с двором берлинским, возложил на венский двор составление проекта реформ для восставших областей? И теперь, когда проект этот готов, позволительно ли отдавать предпочтение пред ним султанским «ирадэ» и фирманам, не представляющим к тому же ни малейшего ручательства, что они будут исполнены на самом деле?

       Недоумения эти русский посол при австро-венгерском дворе счел нужным передать на заключение государственного канцлера. Осенью 1875 года князь Горчаков находился в Веве в Швейцарии, куда в последних числах октября и был отправлен к нему для личного доклада один из секретарей венского посольства, изложивший канцлеру сущность предложений австро-венгерского министра, но не скрывший также, что принятие их русским двором, подчинение им Порты и введение в действие в Боснии и Герцеговине представят ту опасность, что в случае возобновления смут в этих областях Австро-Венгрия получит преимущественное право вмешательства, которое может привести к осуществлению ее заветной тайной цели: занятию их ее войсками, а впоследствии, вероятно, и окончательному присоединению к владениям Габсбургско-Лотарингского дома. Опасения эти князь Горчаков признал химерическими. «Вот двадцать лет, как я утверждаю, — воскликнул он, — что Порта может сохранить своих христианских подданных лишь на тех самых условиях, которые формулирует ныне Андраши, или должна лишиться их!» Канцлер ускорил на целую неделю отъезд свой в Россию. «Macte animo!» телеграфировал он с пути из Берлина послу в Вене Новикову и тотчас по возвращении в Петербург известил его по телеграфу, что государю неугодно отделяться в восточных делах от своих союзников и что он вполне одобряет проект реформ, составленный для Боснии и Герцеговины австро-венгерским министром иностранных дел.7

       Заметку «Wiener Zeitung», заявившей, что три императорские двора с самого начала возникших на Балканском полуострове смут действовали не иначе, как в полном согласии, а представители их в Константинополе не сделали ни одного шага, который не был бы им указан условленными сообща инструкциями,8 не замедлил подтвердить наш «Правительственный Вестник», поместивший следующее второе правительственное сообщение: «Обнаружившиеся в некоторой части европейской печати опасения по поводу настоящих смут в Герцеговине не оправдываются ни общим политическим положением Европы, ни исключительным состоянием дел на Балканском полуострове. Никогда еще Европа не находилась в положении более благоприятном, чем теперь, для успешного и мирного устранения всяких недоразумений, влияющих на ее спокойствие. Три сильные державы Севера стремятся соединенными усилиями, при содействии других европейских правительств, приискать мирное разрешение затруднений, возникших в Герцеговине, и никто не может помышлять о том, чтобы нарушить мир и выступить наперекор общим миролюбивым стремлениям. Таким образом, можно утвердительно сказать вновь, что как бы ни были прискорбны замешательства, ныне возникшие на Балканском полуострове и нарушившие спокойствие Европы, соединенные усилия трех держав, с содействием других европейских кабинетов, дадут этим замешательствам исход, соответствующий настоящему миролюбивому настроению, и что во всяком случае мир Европы покоится так твердо на взаимном доверии и согласии великих держав, что в нарушении его не предвидится никакой опасности».9

       Вскоре после того граф Андраши разослал всем великим державам предварительно одобренный в Петербурге свой проект реформ, введение которых в Боснии и Герцеговине он выставлял единственным средством к скорому и прочному умиротворению этих областей. Сводились они к следующим пяти статьям: 1) полная свобода вероисповедания; 2) уничтожение отдачи податей на откуп; 3) употребление на местные нужды доходов областей; 4) учреждение смешанной комиссии из христиан и мусульман для наблюдения за исполнением преобразований как тех, что потребованы державами, так и дарованных непосредственно Портою; 5) улучшение аграрного положения сельского населения. Султан приглашался подтвердить в официальном сообщении державам намерения свои, занесенные в «ирадэ» и фирмане по отношению ко всей Оттоманской империи и, в частности, принять вышеизложенные пять статей для применения их к двум восставшим областям. «Этим способом, — заключал австро-венгерский министр свою депешу, — христиане, хотя и не получат ручательств в той форме, которой они, по-видимому, добиваются, но все же найдут некоторое обеспечение в том, что необходимость реформ будет признана державами, перед которыми Порта обяжется привести их в исполнение».10

       Требования, заключавшиеся в депеше графа Андраши, были поддержаны в Константинополе представителями всех великих держав, не исключая и Англии, и, уступая их давлению, Порта выразила готовность сообразоваться с их советами.11 Оставалось получить от инсургентов обещание, что они удовлетворятся осуществлением проектированных в Вене преобразований и положат оружие. Вступить с ними в переговоры по этому предмету поручено с общего согласия держав австрийскому наместнику в Далмации генералу барону Родичу.

       В Петербурге были довольны таким оборотом дела и, по-видимому, не сомневались в успехе примирительной миссии, возложенной на австрийского генерала. Князь Горчаков в разговорах с иностранными послами одобрительно отзывался о министрах султана, подчинившихся воле европейских держав, и выражал надежду, что Родичу удастся личным убеждением побудить и инсургентов не оказывать ей сопротивления. Товарищ министра Гирс подтверждал слова канцлера, уверяя английского посла, что Россия ни под каким видом не станет действовать одиноко, не выделится из общеевропейского соглашения. Действительно, русский двор присоединил свой голос к голосам прочих держав, чтобы настойчиво советовать в Белграде и Цетинье не выходить из пределов умеренности и не перечить усилиям Европы водворить мир и порядок в восставших областях. Русским агентам в Сербии и Черногории предписано было заявить князьям Милану и Николаю, что собственный интерес их требует того, чтобы они влияние свое на христиан Боснии и Герцеговины употребили для убеждения их в необходимости исполнить желание великих держав, предупредив, что в противном случае Россия не станет защищать ни Сербию, ни Черногорию от могущей возникнуть для них самих опасности. Однако на жалобы сент-джемского двора, что русские дипломатические представители в этих странах открыто заявляют о своем сочувствии восстанию и оказывают ему материальную поддержку, распределяя поступающие к ним из России от славянских благотворительных комитетов пожертвования в пособие выходцам из восставших областей, и что такое поведение их находится в прямом противоречии с уверениями императорского кабинета, наш канцлер отвечал, что политика русского двора ясна как день и не может быть заподозрена ни в чем, но что он не вправе вменить в вину проявления человеколюбия русским консулам, которые влиянием своим на князей сербского и черногорского немало способствуют воздержанию их от вмешательства в дело восстания.12

       Со своей стороны, русский посол в Константинополе, пользуясь личным влиянием своим на султана Абдул-Азиса и на верховного визиря Мухмуда-пашу, не переставал внушать им, что простейшим средством положить конец восстанию в Герцеговине было бы доставить удовлетворение князю черногорскому уступкою ему некоторых пограничных округов и гавани на Адриатическом море. Когда слух о таких единоличных попытках генерал-адъютанта Игнатьева воздействовать на Порту помимо своих сотоварищей, послов прочих великих держав, достиг до Вены, то возбудил большое беспокойство в тамошних дипломатических кругах, тем более что венский двор, сам втайне замышляя присоединение Боснии и Герцеговины к монархии Габсбургов, вовсе не был расположен благоприятствовать какому-либо земельному расширению Черногории, а и того менее открытию ей свободного доступа к морю.13

       Потребовалось немало времени, чтобы устранить все препятствия к предложенному съезду барона Родича с вожаками восстания. Он состоялся не ранее весны 1876 года, после того как Порта издала амнистию и согласилась на заключение перемирия с инсургентами на двенадцать дней. Герцеговинские главари, прибывшие в Суторину на свидание с австрийским генералом, объявили ему, что они не прекратят восстания иначе, как на следующих условиях: 1) треть земель в Герцеговине будет предоставлена христианам в собственность; 2) турецкие войска навсегда очистят эту область, за исключением шести городов, в которых останутся турецкие гарнизоны; 3) Порта обяжется выстроить вновь все разрушенные церкви и дома, в продолжение года снабдить христиан продовольствием, доставить им домашнюю утварь и нужные земледельческие орудия и на три года освободить их от платежа всяких налогов и податей; 4) христиане до тех пор не положат оружия, пока не будут обезоружены мусульмане и не введутся все обещанные реформы и улучшения; 5) по возвращении выходцев будут немедленно введены при участии их главарей обещанные Портою преобразования на основании проекта графа Андраши; 6) распоряжение средствами края должно быть поставлено под контроль европейской комиссии, которая будет наблюдать, чтобы они действительно употреблялись на восстановление церквей и домов, на приобретение домашней утвари и сельскохозяйственных орудий, на снабжение запасных магазинов всем потребным для возвращающихся выходцев продовольствием; 7) правительства русское и австрийское назначат постоянных агентов во все шесть городов Герцеговины, где останутся турецкие гарнизоны, для наблюдения за точным исполнением реформ.14

       По истечении перемирия одинаковые притязания предъявили и боснийские инсургенты, но Порта наотрез отказалась принять их в соображение, и назначенный главнокомандующим ее военными силами в восставших областях Мухтар-паша тотчас же возобновил военные действия против христиан.15

       Западноевропейские кабинеты признали притязания инсургентов чрезмерными и не подлежащими удовлетворению. Не таково было мнение князя Горчакова. Русский канцлер находил, что, предъявив свои требования, главари Боснии и Герцеговины тем самым доказали, что под известными условиями они готовы положить оружие. Кроме того, все выраженные ими желания нимало не противоречат предложениям графа Андраши. Они не стремятся к полному освобождению из-под власти Порты и не добиваются земельного распадения Оттоманской империи. Цель их — получить ручательство в точном исполнении Портою принятых ею на себя обязательств. Князь Александр Михайлович выразил сожаление, что условия инсургентов не были приняты во внимание, так как, по его убеждению, они могли бы послужить основанием к соглашению. Вину за разрыв он возлагал на Порту, которая приказала Мухтару-паше возобновить военные действия. «Теперь, — говорил он, — слово останется за пушками, и надо выждать дней десять результата боя». Вместе с тем он высказывал представителям иностранных держав твердое намерение поддержать соглашение, установившееся между ними и русским двором. Россия, — свидетельствовал он, — не преследует своекорыстной политики; она не хочет материальных приобретений; сам канцлер всегда противился расширению ее в Средней Азии. Все, чего она желает, — это соблюдение мира в Европе и улучшение положения турецких христиан.16

       Между тем в Петербурге получено было известие из Константинополя, что султан страшно раздражен против Черногории за поддержку, оказываемую ею восстанию, и что Порта замышляет нападение на нее с двух сторон: из Герцеговины и Албании, с тем чтобы там подавить восстание в корне. Князь Горчаков тотчас же поручил генерал-адъютанту Игнатьеву энергично протестовать против такого решения и предупредить Порту, что подобный необдуманный шаг может повести к разрушению Оттоманской империи. 10-го апреля, собрав у себя представителей великих держав, канцлер именем императора Александра просил их правительства поддержать в Константинополе представления русского посла. При этом случае князь очень строго отозвался о действиях Порты, которая до сих пор не исполняла ни одного из своих обещаний. Несколько дней спустя, после того как Порта в обращении к великим державам заявила, что не намерена нападать на Черногорию, и приписывала, напротив, черногорскому князю намерение вторгнуться в турецкие пределы, — русский канцлер поведал английскому послу, что, по его глубокому убеждению, Порта никогда не выполнит обязательств, принятых ею пред Европою относительно улучшения участи ее христианских подданных, потому что она бессильна сделать это. На замечание лорда Августа Лофтуса, что незачем было и требовать от нее того, что она не в состоянии исполнить, князь Александр Михайлович возразил: «Это правда; но когда ей были предъявлены наши требования, мы думали, что Порта располагает бóльшими средствами, имеет более жизненности (vitality), что она не столь немощна, как оказалось с тех пор». Несмотря на это, канцлер все еще думал, что депеша графа Андраши может быть согласована с притязаниями, выраженными инсургентами, которым следовало бы вступить в прямые переговоры с турецкими властями, помимо посредничества держав. Но когда послы турецкий и английский обратились к нему с просьбой сделать князю черногорскому внушение, чтобы удержать его от вмешательства в борьбу герцеговинских христиан с турками, Горчаков отвечал резким отказом. Выслушав сообщение турецкого дипломата, он воскликнул, обращаясь к Кабул-паше: «То, что вы мне прочитали — роман, а я хочу истории», и присовокупил, что оставит турецкое сообщение без ответа; лорду же Августу Лофтусу сказал, что ввиду неисполнения Портою ее обещаний и угрожающего положения, принятого ею на границах Черногории, он не только не считает себя вправе произвести какое-либо давление на князя Николая, но и не может поручиться за то, что последний не будет вынужден обстоятельствами перейти к действию. По мнению князя Горчакова, державам надлежало произвести общее давление на Порту, чтобы та, не медля долее, решилась на уступки, которые удовлетворили бы инсургентов и восстановили бы мир в восставших областях. И теперь, — заявил канцлер, — как и несколько лет тому назад, он выставляет против Турции начало невмешательства и сам будет твердо его держаться; потому, если усилия европейских держав вызвать примирение Порты с инсургентами останутся бесплодными, то он хотя и не предпримет ничего, чтобы возбудить (to incite) Сербию и Черногорию к действию, но и не станет их более от него удерживать. Тогда, — заключил князь Александр Михайлович, — восстание, без всякого сомнения, примет несравненно обширнейшие размеры, и пламя его распространится на Болгарию, Эпир, Фессалию, Албанию, такое пламя, потушить которое не будет в состоянии Порта с ее истощенными средствами, и долг человеколюбия, поддержанный общественным мнением, вынудит великие державы Европы выступить посредницами, чтобы остановить пролитие крови.17

       Мысли эти были высказаны князем Горчаковым всего за неделю до отъезда императора Александра за границу. По случаю проезда его чрез Берлин, туда по приглашению князя Бисмарка отправился граф Андраши для личного совещания с немецким канцлером и с русским, который должен был сопровождать государя. Выехав из Петербурга 27-го апреля, Александр Николаевич прибыл в германскую столицу 29-го и провел там три дня, в продолжение которых между руководящими министрами России, Германии и Австро-Венгрии происходили оживленные совещания по восточным делам.

       На этих собраниях довольно ясно обозначилось существенное различие во взглядах князя Горчакова и графа Андраши на восстание в Боснии и Герцеговине. Единственною, бескорыстною целью совокупного действия великих держав русский канцлер почитал восстановление мира и порядка в этих двух областях путем улучшения участи их христианского населения и с оставлением их под непосредственною властью султана и Порты. Явно не противореча ему, австро-венгерский министр старался, однако, направить дело так, чтобы единственно возможным исходом являлось присоединение обеих областей к монархии Габсбургов. Заветный этот замысел императора Франца-Иосифа давно уже был известен князю Бисмарку, обещавшему всячески содействовать его осуществлению, но все еще оставался тайною для русской дипломатии, другими словами — двое из участников тройственного союза были между собою в стачке против третьего. К тому же за последние три с половиною года личная дружба Бисмарка и Андраши возросла и окрепла, тогда как прежние тесные отношения германского канцлера к русскому сильно поколебало заступничество России за Францию в 1875 году. По внешности, однако, на берлинских совещаниях Бисмарк выступал посредником и как бы примирителем между Россиею и Австро-Венгриею, постоянно твердя, что Германия заранее согласна на все меры, которые будут соглашены между Петербургом и Веною. Меры эти были формулированы князем Горчаковым, а Бисмарк убедил Андраши принять их без возражений, доказав ему, что они нимало не предрешают исхода дела и столь же легко могут повести к цели, преследуемой Австриею, как и к той, которую желает Россия.

       Таким образом, декларация, известная под именем «берлинского меморандума», явилась выражением общего мнения трех императорских дворов о положении дел на Балканском Востоке.

       Исходною точкою этого акта послужили тревожные вести, полученные их разных городов Турции о возрастающем возбуждении мусульманского населения как в Константинополе, так и во многих других местах, между прочим в Солуне, где разъяренная толпа турок умертвила германского и французского консулов. Три союзные двора настаивали на необходимости общего соглашения великих держав относительно отправления военных судов в турецкие воды для ограждения безопасности как своих подданных в Турции, так и местных христиан и вообще для поддержания спокойствия и порядка вооруженною рукою в тех местностях, где это окажется нужным. Но, — заявляли они, — цель эта не может быть достигнута вполне, пока не будет устранена первоначальная причина всех этих волнений умиротворением Боснии и Герцеговины. Напомнив о безуспешности всех усилий держав побудить к тому Порту, союзные дворы выражали опасение, как бы возбуждение национальных и религиозных страстей не привело ко всеобщему восстанию христиан Балканского полуострова, желание предотвратить которое и вызвало посредничество держав. Средством к тому императорские дворы признавали совокупное давление держав на Порту, чтобы заставить ее исполнить, наконец, обязательства, принятые на себя пред Европой. Первое требование, которое следовало предъявить ей «со всею энергией, приличествующею общему голосу великих держав», есть требование двухмесячного перемирия. В этот срок державы будут иметь возможность повлиять на инсургентов и на выходцев, чтобы вселить в них доверие к бдительной попечительности Европы, на оба соседние княжества, чтобы побудить их не подвигать препятствий этой примирительной попытке, наконец, и на Оттоманское правительство, чтобы понудить его исполнить свои обещания. Так подготовилось бы соглашение между христианами Боснии и Герцеговины и Портою путем прямых переговоров на основании желаний, выраженных инсургентами, а именно: 1) выходцам, возвратившимся на родину, даны будут материалы для восстановления разрушенных церквей и домов и обеспечено продовольствие до тех пор, пока они получат возможность существовать плодами трудов своих; 2) распределение этих пособий будет производиться турецким комиссаром по соглашению со смешанною комиссиею из христиан и мусульман, составленною из выборных лиц обоих исповеданий под председательством христианина, для наблюдения за введением реформ и их исполнением на деле; 3) для устранения всяких столкновений турецкие войска будут сосредоточены в нескольких определенных пунктах, по крайней мере до тех пор, пока умы не успокоятся; 4) христиане сохранят оружие, так же как и мусульмане; 5) консулы или делегаты держав будут наблюдать за введением реформ вообще и в частности — за условиями возвращения и водворения выходцев. В случае, однако, если бы все эти меры не состоялись или не увенчались успехом, три императорских двора выражали убеждение в настоятельной необходимости «поставить их дипломатическое действие под охрану соглашения, ввиду действительных мер, вызванных заботою о поддержании всеобщего мира, дабы остановить зло и воспрепятствовать его развитию» (Les trois Cours impénales sont d'avis qu'il deviendrait nécessaire d'ajouter a leur action diplomatique la sanction d'une entente, en vue des mesures efficaces qui paraitraient reclamées dans l'intérêt de la paix générale pour arrêter le mal et en empêcher le developpement).18

       Оставалось обеспечить предложенным втроем мерам содействие и поддержку великих держав. С этою целью 1-го мая послы Великобритании, Франции и Италии в Берлине приглашены были к князю Бисмарку, у которого собрались также князь Горчаков и граф Андраши. В кратком вступительном слове немецкий канцлер разъяснил послам причины, вызвавшие берлинский съезд трех министров: необходимость условиться об общей программе действий, вызванную, с одной стороны, недостаточностью достигнутых дотоле результатов, с другой — происшествием в Солуне и волнениями в разных местностях Оттоманской империи. Плодом совещаний министров является меморандум, от принятия которого прочими державами и Портою они надеются достигнуть умиротворения. После того Бисмарк передал председательство в собрании князю Горчакову, который пространную речь свою начал с заявления, что ни одна из реформ, обещанных Портою, не приведена еще в исполнение. Цель трех императорских дворов, — настаивал русский канцлер, — остается та же, что и прежде: сохранение целости Турецкой империи, но с серьезным улучшением участи христиан, другими словами: улучшенное status quo. Он указал на полное согласие с ним Бисмарка и Андраши относительно как цели, так и средств к ее достижению, и прибавил, что он и его сотоварищи, дорожа содействием всех других великих держав, желают, чтобы не прошло и двадцати четырех часов со времени подписания меморандума без того, чтобы он был сообщен представителям Англии, Франции и Италии, в надежде, что правительства их не откажутся приступить к нему. По прочтении меморандума бароном Жомини послы объявили, что принимают этот акт ad referendum и об окончательном решении своих дворов не замедлят уведомить трех министров.19

       В тот же день император Александр выехал в Эмс, куда последовал за ним князь Горчаков и где император оставался до 1-го июня. В эти пять недель на Балканском полуострове произошел целый ряд событий, имевших чрезвычайно важные последствия.

       Франция и Италия примкнули к соглашению трех императорских дворов и выразили готовность поддержать пред Портою требования, изложенные в берлинском меморандуме; 20 Англия отказалась последовать этому примеру. Напрасно послы русский, германский и австрийский пытались убедить министра иностранных дел королевы Виктории, что единодушие всех великих держав — необходимое условие успеха их воздействия на Порту; напрасно в этом смысле высказались и представители в Лондоне Франции и Италии. Лорд Дерби стоял на том, что берлинский меморандум не может быть одобрен правительством ее британского величества как по содержанию своему, так и по форме. По форме потому, что условия его не были предварительно обсуждены и соглашены с сент-джемским двором; по содержанию потому, что он, по мнению министра, не поведет к предложенной цели. Нельзя, — доказывал лорд Дерби, — требовать от Порты установления перемирия, когда известно, что Сербия и Черногория поддерживают восстание; нельзя также понуждать ее к доставлению средств на перестройку церквей и домов восставших, ввиду истощения ее казны. Дерби возражал и против смешанной комиссии из местных жителей, и против комиссии из консулов и делегатов держав, находя, что последняя свела бы власть султана к нулю. Да, наконец, по мнению английского министра, инсургенты не пойдут ни на какую мировую сделку, как только им станет известно, что в случае продолжения восстания последует деятельное вмешательство держав. Отправление иностранных военных судов в турецкие воды сент-джемский кабинет допустит только для защиты европейцев, отнюдь не для вмешательства в отношения оттоманских властей или вообще мусульман к местным христианам.21

       Между тем кровавый переворот произошел в Константинополе. Ежегодно возраставшее возбуждение мусульман привело сначала к министерской перемене: сменен был великий визирь Махмуд-паша, а затем, не без соучастия новых министров, принадлежавших к партии молодой Турции, низложен и умерщвлен султан Абдул-Азис и провозглашен султаном племянник его Мурад V, который вскоре был в свою очередь низложен и заменен на оттоманском престоле братом своим Абдул-Гамидом. Оба султана объявили при воцарении амнистию восставшим своим подданным и обещали ввести в Турции представительную конституцию по западному образцу. Но тогда же обнаружилась возмутительная жестокость, с которой турки подавили попытки восстания болгар в окрестностях Филиппополя. Дознанием, произведенным на месте секретарем великобританского посольства в Константинополе Берингом, установлено, что под предлогом усмирения мусульмане совершили над болгарами ряд неслыханных злодейств: участники восстания преданы лютой казни; не пощажены ни старики, ни женщины, ни дети; дома и имущество болгар разграблены, церкви разрушены, целые селения сожжены. Число жертв в одном Филиппопольском санджаке превышало 12 000.22

       Вопль негодования пронесся по всей Европе и сильнее всего откликнулся в Англии. Общественное мнение этой страны было глубоко возмущено турецкими зверствами, ответственность за которые падала до известной степени и на потворствовавшее туркам правительство королевы. Вождь партии вигов Гладстон заклеймил виновников болгарских убийств и грабежей в страстном воззвании к чувствам справедливости и человеколюбия старой Англии и всего образованного мира. В брошюре, озаглавленной: «Болгарские ужасы и Восточный вопрос», он настаивал на совершенном изъятии из-под турецкого управления Болгарии, Боснии и Герцеговины. Полное освобождение этих областей от мусульманского ига, — доказывал он, — составляет единственное удовлетворение, которое можно еще дать памяти груды убиенных, поруганной и посрамленной цивилизации, законам Бога и — если угодно — Аллаха, наконец, нравственному разуму человечества. Под впечатлением возбуждения, вызванного в Англии воззванием Гладстона, председательствуемый лордом Биконсфильдом сент-джемский кабинет потребовал от Порты строгого наказания властей, руководивших усмирением болгарского восстания, настаивая на необходимости немедленно ввести во всей Оттоманской империи возвещенные Портою коренные реформы.23

       Ввиду всех этих событий, опереженный ими берлинский меморандум вовсе не был сообщен турецкому правительству. Желая воспользоваться негодованием против турок, проявлявшимся во всех слоях английского общества, князь Горчаков счел своевременным возобновить переговоры о соглашении с Англиею по Восточному вопросу. Из Эмса он написал к русскому послу в Лондоне депешу, в которой повторил уверение, что Россия не имеет в виду ничего иного, как положить конец смутам на Балканском полуострове и предупредить в Турции всеобщую свалку (une conflagration generale). «Так же как и г. Дизраели, — писал он, — мы не верим в бесконечное продолжение анормального беспорядка вещей, представляемого Оттоманскою империею. Но ничто еще не готово для того, чтобы заменить его, и внезапное его падение рисковало бы потрясти Восток и Европу. Вот почему желательно поддержать политическое status quo действительным улучшением участи христианского населения, каковое улучшение мы всегда считали, считаем и теперь, необходимым условием существования Оттоманской империи». Канцлер перечислял все свои прошлые усилия, чтобы достигнуть этого результата общим и дружным давлением христианских держав на Порту и, выражая сожаление об отказе Англии приступить к берлинскому меморандуму, отсутствию единодушия в европейских кабинетах приписывал происшедший на Востоке взрыв. «Ныне, — продолжал он, — пред нами новое положение, которое трудно еще определить. В сущности, совершившаяся в Константинополе перемена не представляется нам изменяющею в главных чертах задачу, присущую Европе. Мы находим, что и теперь, как восемь месяцев тому назад, нет повода желать, чтобы на Востоке вспыхнул окончательный кризис, так как обстоятельства недостаточно созрели еще для такого решения. С другой стороны, Европа не может оставаться безучастною к этим важным событиям, которые слишком близко касаются ее, ни позволить им идти своим естественным ходом. Ей остается лишь возобновить свои миротворные усилия. Если лондонский кабинет имеет в виду средства, пригодные к достижению этой цели либо на предложенных уже основаниях, либо путем более коренных решений, не вызывая, однако, всеобщего столкновения, мы готовы принять всякую мысль, сообщенную нам с искренним желанием соглашения».24

       Еще ранее получения в Лондоне этой депеши, граф Шувалов выразил лорду Дерби сожаление о том недоверии, с которым привыкли относиться в Англии к намерениям русского правительства, прибавив, что прошлое императора Александра должно было бы служить достаточным ручательством его миролюбия. Английский министр отвечал, что никто и не сомневается в желании русского государя поддержать мир; что всем хорошо известно, что его величество по принципу является противником воинственной политики, но что, к несчастью, слова и поступки русских агентов на Востоке не всегда соответствуют личным взглядам императора и что ни для кого не тайна — всеобщее сочувствие, питаемое в России к восточным христианам. На вопрос русского посла: чего хочет, к какой цели стремится английская политика, лорд Дерби объяснил, что переговоры, которые все еще ведут инсургенты с Портою, приведут к одному их двух результатов: или к соглашению, которое сделает ненужным вмешательство держав, или к окончательному разрыву, который министр признавал более вероятным. Но и в этом случае, по мнению его, вмешательство держав может быть действительным лишь под условием принятия против Турции понудительных мер, а на них ни за что не согласится великобританское правительство. Инсургенты, — продолжал лорд, — сражаются не ради административных реформ, а из-за независимости или автономии, а Порта, хотя и согласна на реформы, более или менее пространные, но, конечно, не даст инсургентам автономии иначе как по принуждению. Таким образом, обоюдные притязания несогласуемы по существу и едва ли поэтому обе стороны могут прийти к соглашению. Державам, — заключил лорд Дерби, — не остается ничего иного, как выждать исхода борьбы. Если туркам не удастся усмирить восстание, то, быть может, султан и согласится признать Боснию и Герцеговину автономными областями, даровав им устройство, сходное с тем, что существует в Сербии или Румынии; а если, напротив, потерпят поражение инсургенты, то они, в свою очередь, выкажут бóльшую податливость и примут организацию, сходную с тою, что была дарована критянам после восстания 1866—68 годов. Во всяком случае, недалеко то время, когда державы могут вмешаться в дело с некоторою надеждою на успех, но оно еще не наступило.25

       Ознакомясь с этим взглядом английского министра, князь Горчаков поручил графу Шувалову передать ему свое возражение. Император Александр, — сообщал канцлер, — узнал с удовольствием, что правительство королевы разделяет его мнение об обязанностях, возлагаемых на великие державы положением дел на Востоке. Его величество уверен, что не так трудно европейским кабинетам прийти к соглашению относительно общих мер к удовлетворительному разрешению существующих усложнений. Государь рад был ознакомиться со взглядами сент-джемского двора и повелел князю Горчакову отвечать на них с полною откровенностью. С русской точки зрения, всякое столкновение христиан с мусульманами затрагивает честь христианских держав и не позволяет им относиться к нему безучастно. Поэтому русский двор не может согласиться с мнением, выраженным лордом Дерби, что им следует уклониться от вмешательства, пока борьба инсургентов с турками не приведет к какому-либо исходу. С.-Петербургский кабинет придерживается как раз противоположного мнения, находя, что державы обязаны сделать все от них зависящее, чтобы предупредить фанатическую истребительную войну, в видах как общего человеколюбия, так и частных своих интересов. Последствия такой войны были бы неисчислимы. Они погубили бы и победителей и побежденных и задушили бы в зародыше будущее благосостояние края, от водворения в котором гражданственности Европа могла бы только выиграть. С этою целью, — объяснял князь Горчаков, — Россия старалась вызвать соглашение всех великих держав. Наперекор возрастающему стремлению каждой из них придерживаться начала невмешательства русский двор полагает, что долго еще придется Европе проводить свое влияние на Востоке с целью умерять приходящие в столкновение страсти и направлять местные населения по пути мирного порядка и преуспеяния. Задача эта не недостижима, если только заинтересованные правительства дружно примутся за ее разрешение. Что же касается мер, вызываемых настоящими обстоятельствами, то канцлер соглашался с лордом Дерби, что лучшими из них будут те, которые окажутся наиболее практичными, а потому русский двор склоняется в пользу основания вассальных и платящих султану дань автономных княжеств. Такое разрешение вопроса не изменит политического и территориального status quo Турции и только облегчит бремя, истощающее ныне ее финансовые средства. План, на который недавно изъявила согласие свое Россия, косвенно клонился к той же цели, но может быть лучше было бы установить яснее основное начало. Этот исход был бы, по мнению князя Горчакова, еще полнее, если бы Порта уступила Черногории гавань на море и несколько сопредельных с нею округов в Герцеговине, а Сербии отдала Малый Зворник. Таким образом, оба эти княжества были бы заинтересованы в поддержании мирных отношений к Турции, и создалось бы удовлетворительное положение для всех. Державам осталось бы только обеспечить его соблюдение с обеих сторон. Русское правительство не намерено производить давление на Порту, но если вышеизложенные виды были бы поддержаны всеми державами и, в особенности, Англиею, то и Россия поддержала бы их. Всякие иные компромиссы наш канцлер признавал недостаточными. Он опасался, как бы организация, подобная той, что введена на острове Крит, не была признана инсургентами Боснии и Герцеговины неудовлетворительною, а если турки одолеют христиан, то они не согласятся и на такую уступку. Тогда неизбежным явится европейское вмешательство, чтобы не допустить поголовного истребления христиан. Не лучше ли прибегнуть к нему ныне же, не доводя дела до такой крайности? Пора обсудить этот вопрос. Русский двор, хотя и не питает слишком много доверия к молодому султану, находящемуся под влиянием окружающей его среды, но считает его намерения добрыми и готов дать ему время, нужное для их осуществления. Россия согласна отложить на неопределенный срок всякое совокупное действие, но не хочет связывать себя обещанием воздержаться от вмешательства каждые три или четыре недели. От держав будет зависеть определить время общего действия, как только выяснится пред ними программа нового турецкого правительства, а до тех пор они поступят благоразумно, воспользовавшись промежутком, чтобы прийти между собою к полному соглашению.26

       Таковы были русские предложения, сообщенные одновременно в Лондоне, Берлине и Вене. Целью дипломатического вмешательства Европы князь Горчаков ставил постепенное образование из христианских областей Оттоманской империи вассальных, но автономных княжеств с номинальным лишь подчинением власти султана. Против такого решения горячо восстал граф Андраши. Он решительно отвергал автономию, особенно в применении к Боснии и Герцеговине, утверждая, что она привела бы не к замирению этих областей, а к увековечению в них борьбы между местными христианами и мусульманами, которые, по живописному выражению графа, подобно двум львам, не прекратили бы ее до тех пор, пока от каждого осталось бы только по хвосту. Отвергал он и присоединение Боснии к Сербии и Герцеговины к Черногории, а так как турецкое господство в них в настоящем виде признавалось им также невозможным, то он снова возвращался к своему излюбленному проекту реформ, не без затаенной мысли, что когда и эти последние окажутся неосуществимыми, то ничего не останется иного, как занять «тыльные» области монархии австро-венгерскими войсками, а впоследствии при удобном случае включить их в состав ее владений. Мысль эта, конечно, не была досказана в сообщениях дворам петербургскому и лондонскому. Россию Андраши уверял в своем бескорыстии и выражал ей желание действовать не иначе, как по соглашению с нею; английскому же правительству заявлял, что всякое предложение держав, которое вышло бы из пределов выработанного им плана преобразований, непременно поведет к следующим последствиям: оно вызовет несомненный отпор Порты, что усилит вес и значение в Константинополе партии фанатиков-мусульман; с другой стороны, инсургенты возвысят свои требования; наконец, движение из Боснии и Герцеговины распространится на все прочие области Оттоманской империи. По всем этим причинам Андраши полагал, что лучше предоставить событиям выяснить положение, прежде чем выступать с новым дипломатическим посредничеством, которое не может иметь успеха и только скомпрометирует будущую политику держав. Австро-венгерский министр присовокуплял, что это только его личное мнение, еще не утвержденное императором Францем-Иосифом; но уверял, что не желает сделать ни единого шага, не посоветовавшись с лондонским двором, и с удовольствием узнает о его соглашении с Россией, так как хотя Австрия более всех других держав заинтересована в деле, она не станет воздвигать препятствий согласию, которое могло бы установиться между кабинетами русским и британским.27

       На вызов князя Горчакова не замедлил дать ответ и лорд Дерби. Правительство королевы, — сообщил он в ноте русскому послу, — не может присоединиться к мнению, что восстание в Боснии и Герцеговине вызвано притеснениями турок. Христианское население этих областей борется не из-за реформ, а из-за независимости, и никакие частные улучшения их не удовлетворят. Лондонский кабинет не думает также, чтобы иностранные правительства могли выработать план реформ, пригодных для турецких областей. Такой план может быть составлен только в общих выражениях и при применении к делу непременно окажется несостоятельным. Англия готова была бы содействовать примирению Порты с Черногорией и Сербией даже ценою некоторых уступок последним, но нельзя советовать султану эти уступки в такое время, когда вполне выяснилось намерение обоих княжеств объявить Турции войну. Быть может, не поздно еще предостеречь их от опасных для них последствий неравной борьбы, в особенности русскому правительству, влияние которого так сильно в Белграде и в Цетинье. Лорд Дерби выражал убеждение, что если такое предостережение последует в тоне, не допускающем никаких сомнений, если Сербии и Черногории будет объявлено, что в случае неудачи их попыток расширить свои пределы насчет Турции сами они не должны рассчитывать на покровительство держав и ограждение их от последствий поражения, если наконец прекратится возбуждение восставших областей извне подстрекательством и помощью славянских комитетов, то дело умиротворения совершится просто и легко. В этом направлении великобританское правительство готово действовать в тесном согласии с русским двором.28

       Начатый в Эмсе обмен мыслей с дворами лондонским и венским продолжался в Югенгейме, куда император Александр прибыл в середине июня и где посетил его император Вильгельм, проведший с ним и три последние дня пребывания его в Эмсе. 20-го июня пришло известие о заключении между Черногориею и Сербиею наступательного и оборонительного союза и об объявлении войны Турции обоими союзными княжествами. Сербское войско под главным начальством генерала Черняева вторглось в турецкие пределы одновременно с трех сторон, а князь Николай ввел своих черногорцев в южную Герцеговину.

       25-го июня государь выехал из Югенгейма и, проведя вечер в Веймаре, на другое утро, встреченный в Эгере императором Францем-Иосифом, вместе с ним прибыл в замок Рейхштадт в Богемии. Там между обоими монархами, которых сопровождали их министры иностранных дел, состоялось совещание, обнимавшее политические вопросы настоящего и будущего. С общего согласия решено было в войне сербов и черногорцев с Турцией строго придерживаться начала невмешательства до той минуты, пока перевес не окажется в пользу одной из воюющих сторон, и тогда сообща согласовать результаты войны с интересами обеих империй. В случае поражения Сербии и Черногории условлено не допускать ни изменения отношений двух княжеств к Порте, ни посягательства последней на их земельную целость; в случае же их военных успехов император Франц-Иосиф заявил, что ограждение жизненных интересов его монархии не позволит ему согласиться на образование за Дунаем единого и сплоченного государства, славянского или иного, и что всякое изменение территориального status quo на Балканском полуострове вынудит его потребовать земельного вознаграждения (compensation) в пользу Австро-Венгрии в Боснии и в части Герцеговины. Император Александр не оспаривал этого притязания и, со своей стороны, выразил намерение предъявить в таком случае права России на участок Бессарабии, прилегающий к Дунаю и отторгнутый от нее по Парижскому договору 1856 года. Оба государя обменялись обещанием действовать в восточных делах не иначе, как по предварительному уговору друг с другом во всех возможных случайностях, не исключая и окончательного распада Оттоманской империи. В последнем случае предложено из Болгарии, Албании и остальной части Румелии образовать автономные княжества: Фессалию, Эпир и остров Крит присоединить к Греции; Константинополь же с ближайшею его окружностью (banlieue) объявить вольным городом. Взаимные обязательства монархов не были занесены в протокол, а только записаны со слов обоих министров, присутствовавших при свидании, русским послом при венском дворе. Отобедав в Рейхштадте, император Александр отправился в дальнейший путь. Император Франц-Иосиф провожал своего августейшего гостя до пограничного города Боденбаха в Саксонии. 28-го июня государь был уже в Петергофе.

       В России с самого начала восстания в Герцеговине и Боснии общественное мнение высказалось в пользу восставших. Славянские благотворительные комитеты в Петербурге и в Москве собирали обильные приношения и доставляли их на место чрез своих агентов. Независимо от денежной помощи они организовали помощь врачебную для раненых и больных инсургентов, снабжали выходцев, удалившихся в сопредельные славянские области Черногории, Сербии и Австро-Венгрии, пищею и одеждою. По мере того как разрасталось восстание, росло и сочувствие русского общества к братьям-славянам, жертвам турецкой жестокости. Когда же сербы и черногорцы вступили в борьбу с Турциею, провозгласив целью ее освобождение всех единоплеменников и единоверцев Балканского полуострова от многовекового мусульманского ига, всеобщее одушевление широкою волной разлилось по всей России. Все сословия, звания и состояния, не говоря уже об отдельных лицах, соревновались одно с другим в щедрых пожертвованиях. Хотя Министерство внутренних дел и сделало распоряжение о воспрещении земствам уделять в помощь южным славянам земские суммы, но сборы в их пользу производились в церквах, по благословению духовного начальства, путем подписок, постановлений чиновников разных ведомств о вычете на общеславянское дело известного процента из получаемого ими содержания. Все эти приношения стекались в Общество попечения о больных и раненых воинах, принявшее на себя доставление и раздачу их по принадлежности или прямо в канцелярию императрицы Марии Александровны, августейшей попечительницы Общества. Русский Красный Крест первый снарядил и отправил в Черногорию и Сербию санитарные отряды, снабдив их всем необходимым. Примеру его не замедлили последовать Петербург, Москва, бóльшая часть провинциальных городов. При отправлении на театр военных действий врачей, сестер милосердия происходили торжественные проводы, служились молебны о ниспослании победы славянскому оружию с возглашением многолетия архистратигам славянских сил, произносились пламенные речи, совершались возлияния, провозглашались здравицы. Газеты и журналы громили и клеймили на своих столбцах варваров-турок и пели хвалебные гимны вождям и воинам христианской рати, пророча первым поражение и гибель, обещая вторым — скорую и полную победу и одоление над противниками. Наконец, толпы добровольцев всех сословий, в том числе простых солдат, офицеров и даже генералов, покинувших службу, стремились в Сербию и Черногорию, чтобы стать в ряды бойцов за славянское дело и принять участие в освободительном их подвиге. Вся Россия соединилась в одном великодушном порыве: прийти на помощь славянским братьям и содействовать их освобождению. Общественное движение было так сильно, до того проникло во все слои и круги, не исключая и высших, до самого подножия престола, что немногие противоречивые голоса раздавались втуне, никем не услышанные. Так, маститый ветеран русской мысли и слова князь П. А. Вяземский занес в письмо к близкому свойственнику тщетные предостережения, скоро оказавшиеся пророческими. «Все, что делается по Восточному вопросу, — писал он, — настоящий и головоломный кошмар. Правительства не видать и не слыхать; а на сцене * и ** с компаниею. Они распоряжаются судьбами России и Европы. Если правительство с ними, то делается слишком мало; если не с ними — то чересчур много. Тут нет ни политического достоинства, ни политической добросовестности, нет и благоразумия. Все плотины прорваны, и поток бушует и разливается во все стороны; многое затопит он. Правительства не должны увлекаться сентиментальными упоениями: они должны держаться принципов. Без принципов правительство играет в жмурки, да я и не верю в глубину и сознательность нынешнего народного движения... Народ не может желать войны, а по недосмотрительности своей ведет к войне. Война теперь может быть для нас не только вред, но и гибель. Она может наткнуться на государственное банкротство. У нас, как у французов, нет в жилетном кармане миллиардов, не говоря уже о других худых последствиях войны... Видеть Россию в руках * и ** — страшно и грустно. За ними не видать правительства, qui ne dit mot consent. Следовательно, правительство молча потакает этой политической неурядице и горько может поплатиться за нее... Хороши и сербы! Россия стряхнула с себя татарское иго, а после наполеоновское своими руками, а не хныкала и не попрошайничала помощи у соседей. Неужели мы своими боками, кровью своей, может быть, будущим благоденствием своим должны жертвовать для того, чтобы сербы здравствовали? Сербы — сербами, а русские — русскими. В том-то и главная погрешность, главное недоразумение наше, что мы считаем себя более славянами, чем русскими. Русская кровь у нас на заднем плане, а впереди — славянолюбие. Единоверчество тут ничего не значит. Французы тоже единоверцы с поляками. А что говорили мы, когда французы вступались за мятежных поляков? Религиозная война хуже всякой войны и есть аномалия, анахронизм в наше время. Турки не виноваты, что Бог создал их магометанами, а от них требуют христианских, евангельских добродетелей. Это нелепо. Высылайте их из Европы, если можете, или окрестите их, если умеете; если нет, то оставьте их и Восточный вопрос в покое до поры и до времени. Восточный вопрос очень легок на подъем, и мы очень любим подымать его; но не умеем поставить на ноги и давать ему правильный ход. Когда Наполеон III поднял итальянский вопрос, он вместе с ним поднял и двухсоттысячную армию и в три недели побил и разгромил Австрию. А мы дразним и раздражаем, и совершенно бессовестно, Турцию, * и ** санитарными отправлениями при барабанном бое, шампанском и разных криках, чуть ли не вприсядку, с бубнами и ложками. Все это недостойно величия России... Много виновато и Общество покровительства раненым. Из христианского и евангельского подвига они сделали machine de guerre. Крест Спасителя обратили в пушку и стреляют из креста. Все это неправильно, недобросовестно, просто нечестно. И из чего подымают всю это тревогу, весь этот гвалт? Из чего так разнуздали и печать, и шайки разных проходимцев?.. Из чего, того и смотри, загорится вся Европа и распространится всеобщая война? Ужели думают, что Россия окрепнет силою восстановленных славянских племен? Нисколько, а напротив. Мы этим только обеспечим и утвердим недоброжелательство и неблагодарность соседа, которого мы воскресили и поставили на ноги. «Il est grand, il est beau de faire des ingrats!» Это говорит поэзия, а политика не то говорит. Лучше иметь для нас сбоку слабую Турцию, старую, дряхлую, нежели молодую, сильную демократическую Славянию, которая будет нас опасаться, но любить нас не будет. И когда были нам в пользу славяне? Россия для них — дойная корова, и только. А все сочувствия их уклоняются к Западу. А мы даем доить себя, и до крови... Сохраните письмо мое... Хочу, чтобы потомство удостоверилось, что в пьяной России раздавались кое-какие трезвые голоса».

       Тотчас по возвращении в столицу император Александр совершил в первых числах июля с супругою и младшими детьми поездку в Финляндию и затем принимал в Петергофе царственных гостей: короля и королеву датских, короля и королеву эллинов, принца и принцессу пьемонтских. Обычный лагерный сбор в Красном Селе ознаменован следующим памятным для гвардии происшествием.

       30-го июля после общего одностороннего маневра, за которым государь, вся царская семья и августейшие гости наблюдали с высот Павловской слободы, император, подойдя к л.-гв. Павловскому полку, напомнил, что ровно 50 лет тому назад он в этот самый день еще семилетним ребенком был поставлен незабвенным родителем во фронт этого полка, коего назначен шефом, и объявил, что теперь он таким же образом ставит во фронт л.-гв. Павловского полка своего старшего семилетнего внука. С этими словами, взяв за руку великого князя Николая Александровича, бывшего в мундире Павловского полка, государь поставил его во фронт роты его величества, причем сам скомандовал роте «на-краул!» Полк отвечал дружным и громким «ура!» После этого император пригласил павловских офицеров в царский шатер и возгласил тост в честь полка, на который полковой командир отвечал тостом за здоровье августейшего шефа. Красносельские маневры завершились высочайшим смотром, по окончании которого государь, собрав вокруг себя офицеров, сказал им, что ему дорога честь России, что усилиям его удалось доселе сохранить мир, что сам он желает мира, но, — прибавил он, — если задета будет честь страны, то он полагается на верную и храбрую армию. Царские слова встречены с необычайным одушевлением. Громовое «ура!» пронеслось по всем рядам и не смолкало в продолжение нескольких минут.

       Сильное впечатление произвели на чувствительное сердце императора Александра подробности о возмутительном зверстве, с которым подавили турки зарождавшееся восстание в Болгарии. Тогда решил он потребовать от Порты для болгар тех же прав, что были уже потребованы от нее в пользу босняков и герцеговинцев. Заявляя о том великобританскому послу, князь Горчаков выразил надежду, что вся английская нация исполнится негодования против турок и станет на сторону христиан. Хотя первые успехи сербов скоро сменились поражениями и сербские войска уже были вынуждены отступить внутрь границ княжества, но русский канцлер, по-видимому, питал еще надежду на успешный исход борьбы их с Турцией, замечая, что они обладают большою оборонительною силою и что победы, одержанные черногорцами, до известной степени возмещают сербские неудачи. Князь Горчаков не терял из виду европейского вмешательства в дело. По словам его, Россия не возьмет на себя почина, но охотно присоединится к предложению других держав созвать конференцию, когда настанет для того время, на следующих двух условиях: что местом конференции не будет столица ни одной из великих держав и что заседать в ней будут министры иностранных дел, которые властны принимать самостоятельные решения, не ожидая инструкций от своих правительств. Предложить конференцию должна Англия. Что же касается Австро-Венгрии, то канцлер утверждал, что по вопросу об умиротворении Востока он достиг полного согласия с графом Андраши по всем пунктам и на все случайности.29

       На деле, впрочем, это было не совсем так и высказанная князем Горчаковым уверенность в полном единомыслии с графом Андраши являлась только самообольщением. Сдержанный с Англиею, наш канцлер поведал венскому двору свою программу для скорейшего восстановления мира на Балканском полуострове, сводившуюся к двум пунктам: перемирие от двух до трех месяцев между Сербиею и Черногориею с одной стороны и Портою — с другой, и затем собрание общеевропейской конференции для окончательного разрешения вопроса об условиях мира между воюющими странами и действительного улучшения участи христианского населения Боснии, Герцеговины и Болгарии. Передавая эту программу австрийскому послу при русском дворе барону Лангенау для сообщения ее графу Андраши, князь Александр Михайлович сказал: при настоящих обстоятельствах необходима ясность. Тогда же сам государь заметил этому дипломату: «Теперь более, чем когда-либо, мы должны держаться друг за друга».

       Против русской программы австро-венгерский министр не замедлил предъявить веские возражения. Двух или трехмесячное перемирие он находил слишком продолжительным. Оно будет вредно для воюющих сторон и только помешает делу умиротворения. Главное же его неудобство то, что при настоящих обстоятельствах и Сербия и Черногория приняли бы умеренные условия мира, но долгое перемирие и надежда на конференцию сделали бы их более требовательными. По всем этим причинам, перемирие должно быть заключено на более краткий срок. Что же касается созыва конференции, то она представлялась Андраши совершенно не достигающей цели. В ней является нужда, лишь когда речь идет об определении результатов войны при заключении мира. Но ведь настоящая война двух славянских княжеств с Портою не создала нового порядка вещей. До ее начала еще можно было убедить Порту согласиться на существенные перемены в управлении ее христианскими областями. Но теперь, когда она является победительницею в борьбе, нельзя идти далее реформ, предложенных Австро-Венгриею в 1875 году и подтвержденных в Берлине и в Рейхштадте. Все, на что можно надеяться теперь, это — починка как-нибудь и на скорую руку (replàtrage). «В самом деле, — рассуждал Андраши, — слишком ясно, что порядок вещей, который один только может произойти из настоящего положения, не удовлетворит никого: ни мусульман, ни христиан, ни Россию, ни нас. Сверх того, говоря откровенно, я страшусь приговора истории над конференциею, которая открылась бы под такими предзнаменованиями. Потомство, хотя и платит дань справедливости добрым намерениям, но всегда строго осуждает совокупные действия Европы, когда ими не создается положения прочного». Впрочем, если русский двор будет настаивать на конференции, то Австро-Венгрия примет в ней участие под одним непременным условием: чтобы, согласно обязательствам, принятым на себя тремя императорскими дворами в Берлине и в Рейхштадте, они перед конференциею сговорились бы относительно общей программы. Без этого само соглашение трех императоров распалось бы в глазах всей Европы.

       Сам Андраши предлагал следующий modus procedendi: перемирие не более как на один месяц, в течение которого великие державы установят основания мира. Они легко придут к соглашению, если таковое состоится предварительно между тремя союзными империями на следующих условиях: для Сербии — сохранение ее земельной целости и устранение притязания Порты на занятие некоторых сербских крепостей; для Черногории — исправление границы в ее пользу; для восставших областей — реформы по австрийской программе 1875 года, обеспеченные ручательствами, предложенными в берлинском меморандуме. Таково было, по мнению австро-мадьярского министра, вернейшее средство если и не достигнуть радикального и окончательного решения, то все же прекратить кровопролитие и восстановить мир.30

       Но и эта «умеренная» программа не изобличила пред русскою дипломатиею истинных видов венского двора в восточном кризисе. В нашем Министерстве иностранных дел радовались, что Австро-Венгрия не только не препятствовала, но как бы покровительствовала восстанию в сопредельных с нею турецких областях, выражала сочувствие к страданиям христиан, призрела тех из них, что искали убежища в ее пределах, но вовсе не принимали в соображение сопротивления ее высокому предложению, клонившемуся к дарованию Боснии и Герцеговине политической автономии, не говоря уже о разделе их между Сербией и Черногорией. Вменяли ей в заслугу и то, что Австро-Венгрия не воспротивилась объявлению обоими славянскими княжествами войны Турции. Действительно, одного ее слова было достаточно, чтобы сделать эту войну невозможною. Но венский двор принял все меры, дабы исход войны не обратился ему в ущерб. Против Белграда поставлены были на Дунае два австрийские монитора, а в Хорватии и Банате сосредоточен целый корпус под начальством генерала графа Сапари. В то же время граф Андраши объявил князю Черногорскому, что он должен тщательно воздержаться от всяких движений, которые затронули бы интересы австро-венгерской монархии, правительство которой предоставляет себе во всяком случае решающее слово в определении результатов войны. Если одолеют черногорцы, оно не допустит никакого территориального изменения, противного собственным его видам, а если победа останется за турками, ему же придется защитить Черногорию от чрезмерных притязаний Порты. Дело в том, что в Вене и Будапеште предвидели неизбежный бедственный для славян исход борьбы с превосходными силами турок.

       Расчет венского двора не замедлил оправдаться. Сербы с величайшим трудом отбивались от турок, наступавших со стороны Тимока, Моравы и Дрины, когда князь Милан, отчаявшись в успехе, 12-го августа собрал у себя представителей шести великих держав и воззвал к их посредничеству для прекращения, как выразился он, «бесцельного кровопролития».

       Все державы изъявили согласие на его просьбу, к которой приступил вскоре и князь черногорский. Англия взяла на себя выступить в Константинополе с предложением перемирия, а князь Горчаков предписал русскому послу при султане поддержать ее представление, но в разговоре с великобританским послом выказал большое раздражение. Упомянув о возрастающем сочувствии русского общества к балканским единоплеменникам и единоверцам, о необходимости дать ему некоторое удовлетворение, канцлер заявил, что и государь, и он сам искренно желают мира. «Мы воздержались от всякой инициативы, — воскликнул он, — мы дали делу идти своим ходом, мы терпеливо ждали, чтобы Европа начала действовать. Но если ничего не будет сделано, если император, мой августейший государь, повелит мне взять перо в руки, то я ручаюсь вам, что обмокну его в чернила, которые будут отвечать достоинству и могуществу империи». Сказав эти слова, князь Горчаков прибавил: «Но это еще не будет война».31

       В середине августа императрица Мария Александровна с младшими сыновьями и дочерью, герцогинею Эдинбургскою, отправились в Ливадию, а государь в сопровождении наследника поехал туда же через Варшаву, где пробыл неделю. Там принял он прусского фельдмаршала Мантейфеля, привезшего ему собственноручное письмо от императора германского с выражением самых дружественных чувств и обещанием полной поддержки во всех действиях России в пользу ее балканских единоверцев; там же узнал он о низложении Мурада V и о провозглашении султаном брата его Абдул-Гамида. В Ливадию император Александр прибыл за два дня до своих именин, 28-го августа. В свите его находились государственный канцлер и военный министр.

       Между кабинетами великих держав шли деятельные переговоры об условиях мира, которые они собирались сообща предъявить Порте. Сент-джемский двор формулировал их следующим образом: Status quo в Сербии и Черногории; административные реформы в смысле местной автономии для Боснии и Герцеговины; подобные же гарантии против злоупотреблений в Болгарии.32 Ознакомясь с этими статьями, князь Горчаков выразил мнение, что прежде всего нужно перемирие. Первый долг держав, — говорил он, — прекратить кровопролитие, и русское правительство твердо решилось настоять на этом в надежде, что прочие кабинеты не вынудят его действовать одиноко. Интересы империи и выражения общественного мнения одинаково побуждают его положить конец ужасам, причиненным восстанием и войною. Что же касается английских оснований мира, канцлер одобрил их, дополнив лишь требованием земельного приращения в пользу Черногории, а также выражением убеждения, что их недостаточно советовать Порте, а должно принудить ее к их принятию. Достоинство Европы, — заключил князь Горчаков, — не позволяет ей довольствоваться обещаниями, от исполнения которых Порта постоянно уклоняется.33

       Франция и Италия безусловно приняли английскую программу, но граф Андраши приступил к ней не прежде того, как лорд Дерби успокоил его насчет значения слова «автономия» в применении к Боснии, Герцеговине и Болгарии, разъяснив, что под этим словом следует понимать автономию чисто местную и административную, а отнюдь не политическую, равносильную образованию из этих областей вассальных княжеств.34 Германское правительство заявило, что хотя Германия и не заинтересована прямо в восточных делах, но, желая содействовать соглашению по ним двух равно ей дружественных союзных держав, России и Австро-Венгрии, а также дорожа единомыслием с прочими державами, и особенно с Англией, она приступает к общей программе, которая сама по себе отвечает собственным ее интересам.35

       Десятидневное перемирие, на которое согласилась Порта, с 4-го по 15-е сентября, истекло, а заинтересованные стороны не пришли к соглашению о мире. Турецкое правительство, отвечая на запрос Англии, предъявило условия мира до того неумеренные, что все державы признали их не заслуживающими даже рассмотрения. Пока между кабинетами шли переговоры о дальнейшем направлении дела, русский двор выступил с новым предложением. Генерал-адъютант граф Сумароков-Эльстон 14-го сентября привез в Вену собственноручное письмо государя к императору Францу-Иосифу, в котором ввиду проявленного турками упорства предлагалось принять относительно Порты, с целью заставить ее исполнить требования держав, следующие понудительные меры: занятие Боснии австро-венгерскими, а Болгарии русскими войсками и вступление в Босфор эскадр всех великих держав. То же предложение сообщил в тот же день лорду Дерби граф Шувалов. Князь Горчаков выражал убеждение, что меры эти несомненно приведут к желанной цели: сломят упорство Порты, прекратят войну и обеспечат будущую участь восточных христиан.

       Венский двор отклонил предложение совместного занятия Боснии австрийскими и Болгарии русскими войсками по той причине, что вопрос о водворении австро-венгерского господства в «тыльных» областях монархии не представлялся ему еще достаточно созревшим, но сочувственно отнесся к морской демонстрации пред Константинополем.36 На последнюю, однако, не согласился лондонский кабинет.37 Тогда князь Горчаков предложил всем великим державам, чтобы прекратить кровопролитие, потребовать от воюющих сторон немедленной приостановки военных действий и заключения перемирия на шесть недель, чтобы дать державам возможность тем временем условиться об окончательном разрешении спорных вопросов.38 Сент-джемский кабинет взялся снова передать это требование Порте,39 которая отвечала, что согласна на перемирие, но не на шесть недель, а на шесть месяцев, то есть вплоть до весны.40

       Такая податливость Турции не удовлетворила русского канцлера. Он категорически отверг полугодовое перемирие и объявил, что не станет советовать Сербии и Черногории принять его, находя, что обоим княжествам нельзя так долго оставаться в неизвестности и столь продолжительный срок перемирия крайне неблагоприятно отразится на финансовом и торговом положении Европы. Искренности Порты князь Александр Михайлович доверял тем менее, что, принимая перемирие, она отклонила английские предложения мира и проект созыва конференции, а взамен реформ, потребованных в пользу восставших областей, султан даровал призрачную представительную конституцию всей империи. Такое выражение недоверия к Европе может ли быть принято ею, — спрашивал князь Горчаков, и заключил: Россия не примет его ни в каком случае. Никто больше ее не желает общеевропейского соглашения в интересах человеколюбия и гражданственности. Она не преследует никаких своекорыстных целей, но существуют пределы, перейти за которые нельзя без ущерба для чести и достоинства. Русский двор отдает свое поведение на суд истории.41

       В Англии такая настойчивость князя Горчакова показалась подозрительною. Лорд Дерби поведал графу Шувалову, что со времени нашего заявления о занятии Болгарии русскими войсками в общественном мнении Великобритании снова возродилось опасение, не посягает ли Россия на целость Турции, не стремится ли она под благовидным предлогом улучшения участи христиан к разрушению Оттоманской империи и захвату Константинополя? Впечатление это заглушило даже чувство негодования, возбужденное в англичанах турецкими зверствами и жестокостями. A tort ou a raison, — вырвалось у английского министра иностранных дел, — всякий придет к заключению, что, отвергая шестимесячное перемирие, Россия хочет создать повод к войне, на которую она уже решилась. Соображения эти до того встревожили правительство королевы, что послу ее в Петербурге предписано было для разъяснения сомнений самому отправиться в Ливадию, где имели прерывание император Александр и его канцлер.42

       Прочие державы, по-видимому, не разделяли опасений Англии. Из Вены, Рима, Парижа слали в Лондон совет не настаивать на полугодовом сроке и уступить русскому требованию перемирия сроком от одного месяца до шести недель. Князь Бисмарк склонялся сам в пользу срока более продолжительного, но император Вильгельм убедил его, что надо избегать всего, что могло бы опечалить русского государя. Последствием было, что берлинский кабинет заявил в Константинополе и в Лондоне, что будет поддерживать русское требование.43

       Между тем общественное возбуждение в России возрастало с каждым днем. На пламенные воззвания славянских благотворительных комитетов все круги русского общества откликались обильными пожертвованиями на славянское дело. Таких пожертвований с начала восстания в Герцеговине и по осень 1876 года поступило в петербургский комитет свыше 800 000 рублей и около 700 000 рублей в московский. Русские добровольцы отправлялись в Сербию целыми партиями, в числе их сотни казаков с Дона. На обмундирование их сукно и холст отпускались из казенных складов. Особенно кипучую деятельность проявлял в этом смысле Московский славянский комитет, во главе которого стоял И. С. Аксаков, отправивший в Ливадию нарочного посланца, чтобы непосредственно довести до сведения государя о настроении умов в Москве и во всей России. 21-го сентября император Александр милостиво принял этого посланца, А. А. Пороховщикова, и со вниманием выслушал доклад его о стихийном народном движении, растрогавший государя до слез. Отпуская, император обнял его и поцеловал, «за то, — как сказал государь, — что ты понял важность исторической минуты и сам пришел сюда».44

       Несколько дней спустя прибыла в Ливадию приветствовать государя от имени князя Карла Румынского депутация, состоявшая из первого министра Братиано, военного министра Сланичано и княжеского гофмаршала Вакареско. Император принял ее ласково, но не коснулся с нею жгучих политических вопросов. О них разговаривали с Братиано посол в Константинополе Игнатьев и канцлер князь Горчаков. Оба поставили ему на вид необходимость для Румынии в случае войны условиться с Россиею о свободном проходе русских войск через княжество, отделяющее русскую территорию от турецкой. Румынский министр отвечал, что такое соглашение состоится легко, если только Россия будет действовать в согласии со всеми великими державами, на что князь Горчаков с живостью возразил, что Румыния должна безусловно согласиться на проход русской армии; в противном случае Россия отнесется к ней как к области, входящей в состав Оттоманской империи, и займет ее без всякого предварительного договора. Слова эти произвели на Братиано крайне неприятное впечатление и вызвали его ответ: что едва ли России будет удобно начать свой освободительный подвиг насилием над ратью христианского княжества, которое всеми силами будет сопротивляться чужому вторжению в родные пределы. Впрочем, при прощании старик-канцлер выразился в более примирительном тоне, что если дело дойдет до войны, то Россия сговорится с Румынией, которая может только выиграть от такого договора.

       В то же время в советах императора Александра обсуждался уже вопрос о вооруженном вмешательстве России в балканскую смуту, так как дела на полуострове принимали крайне серьезный оборот. После возобновления военных действий с середины сентября сербы терпели одно поражение за другим. Турки в превосходных силах атаковали их последний оплот — укрепленные позиции на Мораве, отстоять которые не было надежды.

       Для принятия участия в совещаниях вызваны были в Ливадию: цесаревич, великий князь Николай Николаевич, министр финансов. На совете, происходившем под личным председательством государя 3-го октября, решено, что в случае разрыва с Турцией объектом военных операций будет Константинополь; что для движения в турецкую столицу будут мобилизованы четыре корпуса, которые перейдут Дунай у Зимницы, двинутся к Адрианополю, а оттуда — к Царьграду по одной из двух линий: Систово — Шипка, или Рущук — Сливно, по последней в том случае, если удастся в самом начале овладеть Рущуком. Но целью войны ставился не распад Оттоманской империи, а единственно освобождение Болгарии от турецкого произвола и насилий, и занятие Константинополя имелось в виду лишь как крайнее средство — для побуждения султана к миру. Главное начальство над действующими войсками предложено вверить: на Дунае — великому князю Николаю Николаевичу, а за Кавказом — великому князю Михаилу Николаевичу. Впрочем, решение вопроса — быть или не быть войне — поставлено в зависимость от исхода дипломатических переговоров.

       15-го октября прибыл в Ялту английский посол в Петербурге, лорд Август Лофтус и два дня спустя был принят в Орианде князем Горчаковым, который сказал ему, что положение весьма серьезно, хотя вопрос о перемирии, по всей вероятности, и уладится между Портою и русским послом, только что отбывшим в Константинополь после нескольких дней, проведенных в Ливадии. Канцлер находил, что если перемирие состоится, то следует тотчас же созвать конференцию для определения условий мира. Россия, — сказал он, — должна настоять на таких реформах для трех христианских областей: Болгарии, Боснии и Герцеговины, которые оказались бы действительными на деле, а не на словах, а Порта обязана дать ручательство в точном исполнении их, предоставив Европе право надзора и контроля. Князь отозвался одобрительно о султане и намерениях его, но выразил мнение, что Абдул-Гамид и его советники находятся в постоянном страхе народных волнений и возбужденного мусульманского фанатизма, парализующих их действия и решения. Положение дел в Константинополе он признавал крайне опасным и даже высказал предположение, что, быть может, султану придется прибегнуть к покровительству держав против фанатизма собственных подданных-мусульман. Посол, со своей стороны, сообщил канцлеру, что английское правительство, хотя и не может взять на себя настаивать пред Портою на принятии русского срока перемирия, так как оно уже согласилось на заявленный Турцией шестимесячный срок, но не станет возражать против перемирия на один месяц или на шесть недель, если об этом последует соглашение между Россиею и Портою. Уступая его просьбе, князь Горчаков согласился не исключать Турции из конференции, если таковая соберется для обсуждения оснований мира, под условием, однако, что представители шести христианских великих держав предварительно установят их между собою в особом совещании.45

       Между тем телеграф принес в Ливадию весть об окончательном разгроме сербов, взятии турками Джуниса и Алексинца и беспрепятственном движении турецкой армии долиною Моравы к Белграду. Тотчас же было послано генерал-адъютанту Игнатьеву по телеграфу высочайшее повеление: объявить Порте, что если в двухдневный срок она не примет перемирия на один месяц или на шесть недель, и если она не отдаст немедленно приказания прекратить военные действия, то русский посол оставит Константинополь со всеми чинами посольства и дипломатические сношения России с Турцией будут прерваны.

       Русский ультиматум сообщен был Порте 19-го октября и на другой день последовал ее ответ: она подчинилась всем изложенным в нем требованиям.

       21-го октября, по получении из Константинополя известия о вероятном успехе решительного дипломатического шага, император Александр принял в Ливадии великобританского посла и удостоил его продолжительной и откровенной беседы. Государь выразил удовольствие по поводу проявленной Портою уступчивости и объяснил своему собеседнику, что решился на отправление ультиматума по получении известия об окончательном разгроме сербов из опасения, как бы вторжение турок в Сербию не сопровождалось теми же жестокостями, что были совершены ими в Болгарии. Целью государя было — предупредить напрасное кровопролитие, и никто, заметил он, не был так удивлен ультиматумом, как сам генерал Игнатьев. Александр Николаевич выразил желание, чтобы конференция собралась как можно скорее и чтобы послам в Константинополе были даны немедленно инструкции, которые поставили бы их в возможность приступить к обсуждению условий мира на основаниях, формулированных Англией.

       Спокойно и ясно изложил император послу взгляд свой на положение Восточного вопроса. Он сказал, что дал несомненные доказательства своего миролюбия и сделал все от него зависящее, чтобы прийти к мирному разрешению существующих усложнений. В этих видах он поддержал первоначально предложенное лордом Дерби перемирие на шесть недель, которое отвергла Порта, заменив его простым прекращением военных действий в продолжение десяти дней, оказавшимся вполне призрачным. Государь находил, что отказ Порты уважит совокупное обращение к ней Европы — пощечина, данная ею державам. Сам он терпеливо снес оскорбление, лишь бы не отделяться от европейского концерта. Напомнив затем о дальнейшем ходе переговоров с Турцией, не приведших ни к какому результату, государь сказал, что Порта рядом ухищрений парализовала все усилия соединенной Европы прекратить войну и вызвать всеобщее умиротворение; что если Европа согласна сносить такие повторенные щелчки (rebuffs) от Порты, то он не может долее считать их совместными с честью, достоинством и интересами России; что он по-прежнему будет стараться не отделяться от европейского соглашения, но что настоящее положение невыносимо, не может быть терпимо долее, а потому, если Европа не станет действовать с энергиею и твердостью, то он, император, вынужден будет действовать один.

       Государь перешел к определению своих отношений к Англии. Он выразил сожаление, что в стране этой доселе питают застарелую подозрительность по отношению к русской политике и постоянный страх пред приписываемыми России наступательными и завоевательными замыслами. Сколько раз он торжественно уже заявлял, что не хочет завоеваний, что не стремится к увеличению своих владений; что не имеет ни малейшего желания или намерения овладеть Константинополем. Все, что говорилось или писалось о видах Петра Великого и помыслах Екатерины II, — иллюзии и призраки, никогда не существовавшие в действительности, и сам государь считал бы приобретение Константинополя несчастием для России. О нем ныне нет и речи, как не помышлял о нем и покойный император Николай, доказавший это в 1829 году, когда его победоносная армия остановилась всего в четырех переходах от турецкой столицы. Государь торжественно и серьезно дал «священное честное слово», что не имеет намерения приобрести Константинополь, прибавив, что если обстоятельства вынудят его занять часть Болгарии, то только на время, пока не будут обеспечены мир и безопасность христианского населения. Упомянув о предложении занять Боснию австрийскими войсками, а Болгарию — русскими и одновременно произвести морскую демонстрацию пред Константинополем, в которой преобладающая роль досталась бы на долю английского флота, государь указывал на это как на лучшее доказательство того, что он далек от намерения занять турецкую столицу. Ему непонятно, почему, коль скоро две страны преследуют общую цель, а именно поддержание мира и улучшение участи христиан, коль скоро сам он дал несомненные доказательства того, что не хочет ни завоеваний, ни земельного приращения — почему бы не состояться между Англией и Россией соглашению, основанному на политике мира, одинаково выгодной их обоюдным интересам и вообще интересам всей Европы. «России приписывают намерение, — сказал император, — покорить в будущем Индию и завладеть Константинополем. Есть ли что нелепее этих предложений? Первое из них — совершенно неосуществимо, а что касается второго, то я снова подтверждаю самым торжественным образом, что не имею ни этого желания, ни намерения». Император выразил глубокое сожаление о недоверии, проявляющемся в Англии к его политике, и о печальных последствиях оного и просил посла сделать все от него зависящее, чтобы рассеять эту тучу подозрительности и ничем не оправдываемого недоверия к России, передав правительству королевы данные им торжественные заверения.

       Отвечая на замечания и вопросы лорда Августа Лофтуса, император Александр поведал ему, что пока еще нет речи о признании Румынии и Сербии независимыми королевствами, и было бы неразумно возбуждать этот вопрос; что провозглашение королем князя Милана было делом армии, но он, император, его не одобрил и даже советовал Милану не ездить в сербскую главную квартиру. Впрочем, сербский князь не послушал царского совета, ссылаясь на обязанность свою в нынешних тяжких обстоятельствах находиться при армии. На замечание посла, что большое число русских добровольцев в Сербии в значительной степени способствовало лихорадочному возбуждению в России, государь отозвался, что разрешая русским офицерам по оставлении службы отправиться в Сербию, он, император, надеялся успокоить волнение, пустив в него струю холодной воды. Упомянув о значительном числе русских офицеров, павших в бою, и выразив мнение, что общественное одушевление в пользу сербов несколько поумерилось в России, государь все сказанное им послу свел к следующим трем положениям: 1) перемирие, как император надеялся, будет принято Портою; затем необходимо: 2) немедленно созвать конференцию, главною задачею коей будет соглашение о введении в трех областях таких реформ, которые обеспечили бы интересы христиан и дали бы им потребную долю автономии, и 3) потребовать надежных ручательств от Порты в том, что она приведет эти реформы в исполнение.46

       После аудиенции лорд Август Лофтус был приглашен к высочайшему столу, и император Александр, сообщив ему о получении официального согласия Порты на русский ультиматум, заметил, что немного твердости вызвало этот успешный результат.47 Английские министры с величайшим удовольствием приняли заявления, сделанные государем великобританскому послу, и лорд Дерби поручил последнему выразить это как самому императору, так и князю Горчакову.48

       Сент-джемский кабинет поспешил разослать всем великим державам выработанную им программу совещаний будущей конференции, в которой известным уже основаниям умиротворения предпослал два важные заявления: что державы будут уважать независимость и земельную целость Оттоманской империи и что ни одна их них не будет искать для себя каких-либо территориальных выгод и вообще никакого исключительного влияния или уступок в Турции, которые бы не достались одновременно на долю всех прочих держав. Последнее заявление имело быть занесено в особый протокол «бескорыстия», как это было сделано в 1840 году по поводу европейского вмешательства в египетские, и в 1860 году — в сирийские дела.49 Русский двор выразил желание выпустить слово «земельная» в применении к целости Оттоманской империи, доказывая, что выражение это исключает возможность временного занятия турецких областей в интересах самой Порты, будь то для обеспечения безопасности христианского населения, для поддержания мира или для введения в действие административных реформ. Князь Горчаков находил, что, ввиду всеобщего возбуждения в Болгарии и Боснии без такого занятия едва ли обойдется дело. Россия, — говорил он английскому послу, — не хочет для себя ни единого вершка турецкой территории. Если занятие окажется нужным, то оно будет временным и продлится лишь до той поры, когда утихнет волнение и администрация установится на нормальном и мирном основании. Россия согласна в данном случае выступить в качестве уполномоченного (mandataire) Европы, подобно тому как действовала Франция в Сирии в 1860 году. Она не будет также противиться, чтобы какая-либо другая держава приняла участие в занятии, которое представляется канцлеру неизбежною необходимостью, без коей ни мир, ни порядок никогда не восстановятся и не введутся в христианских областях Турции предложенные Европою реформы.50

       Одновременно канцлер искал, в свою очередь, рассеять опасения великобританского правительства по двум вопросам, возбуждавшим наибольшую тревогу в общественном мнении Англии: замыслы России на Константинополь и русский поход на Индию. В письме к нашему послу в Лондоне он выражал удивление, как могут подобные «древности» (vieilleries), основанные на никогда не существовавшем завещании Петра Великого и которые давно пора бы отбросить в область «политической мифологии», занимать еще здравые умы англичан? Сколько раз русские государи гласно заявляли, что не имеют ни малейшего намерения посягнуть на земельную целость Турции и что ничего не желают другого, как сохранения настоящего положения дел на Востоке. В силу нашего государственного устройства слово монарха составляет самую надежную гарантию; его нельзя отменить, как отменяются решения парламентского большинства, но оно подтверждается целым рядом событий. России, если бы она этого желала, не раз представлялся случай напасть на Турцию врасплох и разгромить ее, не только в 1829 году, но и во время европейских усложнений 1848 или 1870 года. Какие же нужны еще английским министрам доказательства бескорыстия, основанного не на политической добродетели, а на разуме и на здравом смысле? Пусть забудут они на минуту, что они англичане, и стянут на русскую точку зрения. Неужели они стали бы, положа руку на сердце, советовать императорскому правительству стремиться к овладению Константинополем? Отчего же они не допускают в нас того же практического смысла, который имеют сами? Интересы России требуют одного: чтобы ключ от Черного моря оставался в руках настолько слабых, что не могли бы запереть России этот торговый выход и не грозили бы ее безопасности, и этой потребности всего лучше отвечает господство Турции над проливами. Россия не виновата, если турки злоупотребляют этим, делая свое владычество нестерпимым для своих христианских подданных; но Англия несомненно тому содействовала, возбуждая недоверие Порты к России и помогая ей господство свое над христианами основывать на одной только силе. Доколе же Россия и Англия, которые могли бы, действуя согласно, разрешать все общеевропейские вопросы ко взаимной выгоде и к выгоде всех и каждого, будут продолжать волновать себя и других раздором, основанным на предрассудках и недоразумениях? Результаты налицо. Они смутили даже общественное мнение Англии; тем более — национальное и христианское чувство России, которая и по соседству, и по нравственным узам, связывающим ее со странами Востока, не может ограничиться «академическими симпатиями». Вот что возлагает на императора долг, уклониться от которого он не может. Долг этот разделяет с ним и вся христианская Европа. Кто же мешает Англии присоединиться к нам, чтобы покровительствовать христианам и разделить с нами их благодарность и сочувствие? Восточный вопрос — вопрос не исключительно русский; он затрагивает спокойствие Европы, всеобщий мир и благоденствие, человеколюбие и христианскую гражданственность. Почва эта достаточно широка для того, чтобы Англия утвердилась на ней рядом с Россиею. Разве мы ее к тому не приглашали, предлагая ее эскадрам вступить в проливы? Какое же еще ручательство можем мы дать ей в том, что не имеем ни малейшего притязания на исключительное владение Константинополем?

       Но это красноречивое увещание не произвело ожидаемого действия. 26-го октября государь и вся царская семья выехали из Ливадии и 28-го прибыли в Москву. В этот самый день на банкете лондонского лорда-мэра граф Биконсфильд произнес вызывающую и угрожающую речь, в которой, упомянув об усилиях Англии поддержать мир в Европе, выразил мнение, что твердым основанием этого мира должно служить уважение к договорам и соблюдение независимости и территориальной целости Турции. Последнее начало было бы нарушено, если бы допущено было занятие турецких областей войсками какой-либо иностранной державы. Другая цель иностранной политики, не столь, впрочем, важная, как первая, — улучшение участи христианских подданных. Министр отозвался иронически о русском ультиматуме, сказав, что предъявление его походило на вчинение иска после того, как сумма его уже выплачена полностью. Заслугу добытого перемирия он приписывал исключительно Англии. Задачею конференции, — заявил он, — будет утверждение мира посредством уважения к существующим договорам, устанавливающим начало целости и независимости Оттоманской империи, которое хотя и не может быть обеспечено одною лишь работою пера и чернил, но цель эта будет достигнута без войны и даже без воззваний к войне, слишком часто уже раздававшихся. Мир составляет сущность политики Англии, но если Англия хочет мира, то ни одна держава лучше ее не приготовлена к войне, и если Англия решится на войну, то только за правое дело и, конечно, не прекратит ее, пока право не восторжествует.51

       Два дня спустя, 30-го октября, принимая в Кремлевском дворце московское дворянство и городское общество, представившие всеподданнейшие адреса, император Александр обратился к ним со следующими словами:

       «Благодарю вас, господа, за чувства, которые вы желаете мне выразить по случаю настоящих политических обстоятельств. Они теперь более разъяснились, и потому я готов принять ваш адрес с удовольствием. Вам уже известно, что Турция покорилась моим требованиям о немедленном заключении перемирия, чтобы положить конец бесполезной резне в Сербии и Черногории. Черногорцы показали себя в этой неравной борьбе, как всегда, истинными героями. К сожалению, нельзя того же сказать про сербов, несмотря на присутствие в их рядах наших добровольцев, из коих многие поплатились кровью за славянское дело. Я знаю, что вся Россия вместе со мною принимает живейшее участие в страданиях нашей братии по вере и по происхождению; но для меня истинные интересы России дороже всего, и я желал бы до крайности щадить дорогую русскую кровь. Вот почему я старался и продолжаю стараться достигнуть мирным путем действительного улучшения быта всех христиан, населяющих Балканский полуостров. На днях должны начаться совещания в Константинополе между представителями шести великих держав для определения мирных условий. Желаю весьма, чтобы мы могли прийти к общему соглашению. Если же это не состоится и я увижу, что мы не добьемся таких гарантий, которые обеспечивали бы исполнение того, что мы вправе требовать от Порты, то я имею твердое намерение действовать самостоятельно и уверен, что в таком случае вся Россия отзовется на мой призыв, когда я сочту это нужным, и честь России того требует; уверен также, что Москва, как всегда, подаст в том пример. Да поможет нам Бог исполнить наше святое призвание!»

       Царские слова вызвали сочувственный отклик во всех концах России, всюду возбуждая радостный восторг. Верным истолкователем впечатления, произведенного в самых разнообразных кругах русского общества, в сердцах миллионов русского народа, явился И. С. Аксаков в пламенной речи, произнесенной некоторое время спустя в одном из заседании Московского славянского комитета:

       «...В Кремле, среди святыни и древности московской, русский царь вступил в общение со своим народом, в общение духа с его прошлыми и грядущими судьбами, и держал к нему речь, навеки врезавшуюся в народную память. Самодержавный царь явил себя причастным сердцем тому великому движению, которым ознаменовал себя прошлым летом его народ, выслав своих сынов на борьбу с врагами славянства и веры... Нет мгновений возвышеннее тех, когда внезапным подъемом всенародного духа вся многовековая история страны вдруг затрепещет в ней живою движущею силой, и весь народ послышит себя единым цельным в веках и пространстве, живым историческим организмом. Такую именно минуту пережили мы с вами в заветный день 30-го октября, когда вся Русь в лице Москвы принимала от царя его мысль и слово и устами Москвы же, в ее ответном адресе на благую весть выражала свою веру и страстное желание: «Да прийдет слава Царя-Освободителя далеко за русский рубеж, во благо нашим страждущим братьям, во благо человечеству, во славу истине Божией!» Вторя Москве, возликовала и заговорила вся русская область, и до сих пор еще не перестают доноситься из дальних концов нашей земли запоздалые в своей радости отголоски... Эти слова государя не были делом случайного, личного державного произволения. Это было наитие исторического духа. Он говорил как преемник царей, как преемник Ивана III, принявшего от Палеологов герб Византии и сочетавшего его с гербом московским, — как преемник Петра и Екатерины, как венчанный блюститель древних преданий и нерпрерывавшегося исторического завета».52

       1-го ноября император и императрица возвратились в Царское Село. В продолжение нескольких месяцев со всех концов России поступали ответные адреса на московскую речь государя от всех сословий и обществ с выражением пламенного сочувствия к балканским славянам и готовности принести всевозможные жертвы делу их освобождения.

       Еще во второй половине сентября одновременно с отправлением в Вену генерал-адъютанта графа Сумарокова-Эльстона последовало высочайшее повеление о подготовке к частной мобилизации всех войск Одесского, Харьковского, Киевского и части войск Кавказского военных округов, а 12-го октября в Ливадии — четырех дивизий Московского военного округа.

       В самый день возвращения в Царское Село государь повелел приступить к мобилизации двадцати пехотных дивизий с их артиллерийскими бригадами, четырех стрелковых бригад, семи кавалерийских дивизий с их конною артиллериею, четырех артиллерийских парков и двух саперных бригад, донской казачьей дивизии и десяти донских полков. Вместе с мобилизацией действующих войск мобилизовались и вновь формировались запасные части. Численность всех этих войск, простиравшаяся по штатам мирного времени до 272 000 человек, возросла до 546 000. К началу 1877 года, в составе Дунайской действующей армии находилось: 107 батальонов, 149 эскадронов и сотен, 472 орудия, итого около 193 000 человек; в Одесском округе, для охранения прибережья, — 48 батальонов, 39 эскадронов и сотен, 216 орудий, итого около 72 000 человек; в Киевском округе, как резерв действующей армии, — 52 батальона, 24 сотни, 210 орудий, итого 73 000 человек. Действующий корпус на кавказско-турецкой границе состоял из 79 батальонов, 32 пеших сотен, 151 эскадрона и сотен, 256 орудий, итого 122 000 человек. Всего в войсках, приведенных на военное положение и предназначенных для действий, числилось к 1-му января 1877 года: 286 батальона, 363 эскадронов и сотен и 1154 орудия, в числе 460 000 человек.

       О мобилизации русских военных сил возвестил Европе государственный канцлер в циркуляре к дипломатическим представителям России при иностранных дворах. Напомнив о состоявшемся между великими державами соглашении относительно перемирия и оснований мира, а равно и об установлении в христианских областях, подвластных султану, нового порядка, — «императорское правительство, — писал князь Горчаков, — стремилось всеми силами к упрочению единодушия между великими державами, сохраняя непрестанно в виду, что в настоящем вопросе интересы политические должны уступить место более возвышенным интересам всего человечества и спокойствия Европы. Оно направит все зависящие от него средства к тому, чтобы это единодушие привело наконец к последствиям существенным, прочным и согласным с требованиями справедливости и общего мира. Но между тем как дипломатия ведет в течение года переговоры, имеющие целью привести европейское соглашение к действительному осуществлению, Порта воспользовалась возможностью вызвать из глубины Азии и Африки темные силы наименее обузданных элементов исламизма, возбудить фанатизм мусульман и раздавить под тяжестью численного превосходства христианские населения, вступившие в борьбу за свое существование. Виновники ужасных избиений, справедливо возмутивших всю Европу, продолжают пользоваться безнаказанностью, и в настоящее время, следуя их примеру, на всем протяжении Оттоманской империи совершаются на глазах негодующей Европы повторения тех же насилий и того же варварства. Ввиду таких осложнений государь император, принимая, со своей стороны, твердую решимость преследовать и достигнуть всеми зависящими от него средствами предначертанной великими державами цели, признал необходимым мобилизовать часть своей армии. Государь император не желает войны и сделает все возможное, чтобы избежать ее. Но его величество не остановится в своей решимости до тех пор, пока признанные всею Европою принципы справедливости и человеколюбия, к коим народное чувство России примкнуло с неудержимою силою, не возымеют полного и обеспеченного прочными гарантиями осуществления».53

       Главнокомандующим действующею армиею назначен великий князь Николай Николаевич. В составе его штаба учреждена должность заведующего гражданскими делами, на которого возложено было устройство гражданского управления в Болгарии по занятии ее русскими войсками. При представлении государю назначенного на эту должность князя В. А. Черкасского он имел с ним продолжительный разговор и, соглашаясь с выраженным им мнением подвергнуть зрелому и всестороннему обсуждению вопрос о будущих мероприятиях в Болгарии, заметил, что «там, за Дунаем, следует ввести нечто вроде того, что было сделано нами в Царстве Польском». Войска, имевшие составить действующую армию, сосредоточивались в Бессарабии. 19-го ноября великий князь главнокомандующий выехал из Петербурга в главную квартиру в Кишинев.

       Весть о русских вооружениях произвела потрясающее впечатление в Европе. Она встревожила европейские правительства, являясь как бы предвестницею неминуемого вмешательства России в борьбу южных славян с турками. Как ни успокоительны были заявления русской дипломатии, как ни искренно звучали слова государя, сказанные английскому послу, — им не верили, относились подозрительно и к побуждениям России, и ко всем ее действиям. Взаимному раздражению немало способствовала оживленная полемика, которую не переставал вести императорский кабинет с сент-джемским двором. Лорд Дерби на сообщение князя Горчакова, что в случае отказа конференции установить право на самоуправление трех восставших областей русский уполномоченный перестанет участвовать в ее заседаниях, возражал, что при этом условии невозможно соглашение, и самая конференция бесполезна.54 Со своей стороны, князь Горчаков укорял лорда Августа Лофтуса за резкие выражения речи лорда Биконсфильда, которые, утверждал он, могут только побудить Порту к сопротивлению требованиям Европы.55 В пространной депеше представителю своему в Петербурге великобританский министр иностранных дел силился доказать, что целесообразнее было бы принять для перемирия предложенный Портою шестимесячный срок, чем срок двухмесячный, на котором настояла Россия.56 Наш канцлер отвечал апологиею всех принятых русским двором мер, чтобы вызвать общеевропейское соглашение для умиротворения Востока не только с начала восстания, но в продолжение двух десятилетий, истекших со дня заключения Парижского мира. «Свидетельство фактов, — доказывал он, — неопровержимо. Никогда еще дипломатия не волновалась так много вокруг вопросов восточных, как в продолжение истекшего года; никогда еще Европа не была ими более смущена, более угрожаема в своем спокойствии, своих пользах и своей безопасности; никогда еще те насилия, которыми турки отвечали на примирительные и успокоительные усилия Европы, не были так гнусны, не совершались в более обширных размерах; никогда они не обнаруживали более наглядно глубокую и неизмеримую бездну зла, которое разъедает Турцию и создает опасность для спокойствия Европы. Если великие державы хотят сделать дело основательно и не подвергаться периодическому, все более усиливающемуся возвращению опасного кризиса, то им нельзя упорствовать в образе действий, который оставляет живучим зародыш этой опасности и дозволяет ему развиваться с непреклонною логикою событий. Необходимо выйти из этого безысходного круга и признать, что независимость и неприкосновенность Турции должны быть подчинены гарантиям, требуемым человеколюбием, христианским чувством Европы и общим спокойствием».57

       Такими доводами князь Горчаков старался объяснить принятую Россиею решительную меру: мобилизацию части армии. Но чем более распространялся он об исключительно человеколюбивом и благотворительном направлении ее политики, о совершенном ее бескорыстии, тем сильнее возбуждал опасения в существовании тайных замыслов, в намерении воспользоваться восточным кризисом для того, чтобы разрушить Оттоманскую империю и на развалинах ее основать преобладание России на европейском Востоке.

       Опасения эти всего живее сказывались в Константинополе, где поспешили выразить согласие на созыв конференции, затем в Лондоне, отчасти в Вене. В Париже и Риме относились доверчивее к России; наконец, в Берлине хорошо были ознакомлены с целями и способами действия русского двора, а потому не сомневались в искренности и чистоте его великодушных намерений. Но всюду в дипломатических кругах западных столиц заподозревали если не русское правительство, то русского посла в Константинополе в проведении иных видов чисто своекорыстного свойства, совершенно отличных и даже прямо противоположных тем, что исповедовал во всеуслышание императорский кабинет. Для наблюдения за ним и противодействия ему на имевшей собраться в турецкой столице конференции, или, как выразился лорд Биконсфильд в своей речи, «для установления более широкого основания, чем то, что создалось бы собранием местных дипломатов, которые часто смотрят на вещи со своей частной и ограниченной точки зрения и не всегда ведут дело к искреннему соглашению», — большинство великих держав, за исключением России, Германии и Италии, решило назначить особых уполномоченных в конференцию независимо от обычных своих представителей при Порте. Таким нарочным послом Великобритании назначен был министр колоний в торийском кабинете лорд Салисбюри.

       Лорд Салисбюри отправился из Лондона в Константинополь кружным путем, чрез все главные столицы Западной Европы. В Париже герцог Деказ сообщил ему, что представителям Франции на конференции предписано принять status quo за основание новых преобразований в Турции и, уважая политическую и географическую целость Оттоманской империи, поддерживать те решения, которые будут иметь наибольший шанс быть единогласно принятыми всеми державами, за исключением, впрочем, одного случая: если бы решено было принять относительно Порты понудительные меры или подвергнуть ее территорию военному занятию, так как к подобного рода действиям Франция не считает себя вправе приступить ни материально, ни нравственно.

       Ко дню проезда чрез Берлин лорда Салисбюри — 11-го ноября — вернулся туда из сельского своего уединения князь Бисмарк. В Петербурге очень желали, чтобы английский уполномоченный вынес убеждение в тесной дружественной связи, существующей между русским и германским дворами. Немецкий канцлер не обманул этих ожиданий. «Пруссия, — сказал он Салисбюри, — хочет сберечь всех своих друзей, а географическое ее положение вынуждает ее иметь их много. Никому не пожертвует она дружбой России, столько раз испытанной на деле. Англичане пытались запрячь нас в свою колесницу. Роль эта нам не по вкусу, и пусть сами они впрягаются в нее. Это их дело. Было время, когда в Лондоне позволяли себе обращаться с нами как с вассальными индийскими князьками». Лорд перебил речь князя выражением опасения, что предстоящая конференция разойдется, не приведя к цели. Бисмарк ему не противоречил и даже допустил возможность такого исхода. В таком случае интерес Англии все еще не будет затронут, — сказал он. Пусть же не принимает она поспешных и крайних решений, не заряжает своего ружья. Такие решения оказались бы бесповоротными и совершенно ненужными ввиду заявлений русского императора. Если даже русские войска переступят за Прут, то и тогда Англия может оставаться спокойною. В этом случае Россия выступила бы лишь в роли исполнительницы решений Европы, в роли, которую Германия не станет у нее оспаривать. «Но если Россия овладеет Константинополем, — спросил лорд Салисбюри, — ведь трудно будет отнять его у нее и лучше ее там предупредить». — «Император Александр этого не хочет, — отвечал Бисмарк, — и если даже Россия, побуждаемая стратегическими соображениями, займет турецкую столицу, то, будьте в том уверены, император Александр снова ее очистит и покинет».58

       В том же смысле, хотя более сдержанно, высказался пред английским дипломатом и император Вильгельм. Он выразил твердую надежду на сохранение всеобщего мира, прибавив, что всеми силами старается повлиять в этом смысле на русского императора, но, — присовокупил он, — решения, принятые императором Александром, вызваны обстоятельствами и особенно притеснениями, которым подвергается со стороны турок православная вера, им самим исповедуемая. Германский император выразил надежду, что благоразумными уступками и преобразованиями при надежных гарантиях будет устранена необходимость военного занятия турецкой территории, и заключил, что Европа не может долее удовлетворяться одними обещаниями Порты, а должна потребовать от нее ручательств в том, что христиане, ее подданные, не будут более страдать от насилия и произвола. Лорд Салисбюри согласился с этим мнением, но заметил, что оккупация турецких областей легко может привести к войне, пределы распространения которой нельзя даже предвидеть.59

       Из Берлина английский министр поехал в Вену и нашел, что взгляды тамошнего двора на положение Восточного вопроса во многом сходятся с видами сент-джемского кабинета. В беседе с ним граф Андраши снова и энергично восстал против образования из турецких христианских областей автономных, хотя и вассальных, княжеств, восстал и против русского военного занятия Болгарии, выразив надежду, что Англия воспротивится ему. Оба министра сошлись, однако, на необходимости реформ и обещали действовать во взаимном согласии на конференции. Обещание это подтвердил маркизу Салисбюри и император Франц-Иосиф.60

       Последнею станциею на пути лорда Салисбюри в Константинополь был Рим, где министр иностранных дел короля Виктора-Эммануила Мелегари так формулировал программу Италии: ревностное содействие улучшению участи восточных христиан и сопротивление всякой попытке военного занятия какой-либо части Оттоманской империи. Он также высказался не в пользу предоставления Черногории гавани на Адриатическом море. Английский министр отвечал, что, настаивая на необходимости преобразований в восставших областях и противясь русскому занятию турецкой территории, Италия обнаруживает полное тождество своих политических видов с видами правительства ее британского величества.61

       Маркиз Салисбюри прибыл в Константинополь в конце ноября и тотчас вступил в переговоры с русским послом, назначенным единственным представителем России на предстоявшей конференции. Генерал-адъютант Игнатьев объявил ему, что оккупация турецкой территории русскими войсками не составляет conditio sine qua non, а только угрозу на случай отказа Порты подчиниться решениям конференции, и сообщил изложенные в одиннадцати статьях требования, которые, по мнению его, должны были быть предъявлены Порте от имени всех великих держав: 1) обезоружение мусульман в Боснии, Герцеговине и Болгарии; 2) удаление от службы чиновников не местного происхождения и введение на широких основаниях выборного начала; 3) образование местной милиции с предоставлением в ней христианам доли участия соответственно их числу и племени; 4) воспрещение содержать в христианских областях иррегулярные войска и водворение черкесов исключительно в мусульманских округах Оттоманской империи; 5) сосредоточение турецких войск в крепостях; 6) право разверстки податей, предоставленное местному населению, и уничтожение десятинного налога; 7) введение местных языков в суды и администрацию; 8) назначение губернаторов из христиан Портой, с согласия великих держав; 9) организация местных автономий в Боснии, Герцеговине и Болгарии согласно с заключениями тех из европейских консулов, которые хорошо знакомы с особенностями края; 10) непосредственный контроль великих держав над исполнением преобразований в трех названных областях чрез установление местных консульских комиссий; 11) строгое следствие при участии консулов о преступлениях и убийствах, совершенных мусульманами, наказание истинных их виновников и вознаграждение семейств жертв за счет мусульманского населения, принимавшего участие в беспорядках.62

       Лорд Салисбюри не возражал против программы русского посла и передал ее содержание своему правительству. Но с крайним неодобрением отозвался о ней граф Андраши, находя, что принятие предложений Игнатьева было бы первым шагом к разложению Турции и никак не способствовало бы умиротворению Востока. По мнению австро-венгерского министра, выраженному великобританскому послу, они были к тому же явно направлены в ущерб независимости и развития греческого населения и в поощрение исключительно «русских и всеславянских интересов». Попытка создать из восточных элементов совершенную администрацию по европейскому образцу может только окончиться неудачею. Напротив, более скромный план, который сохранил бы то, что существует, и ограничился бы устранением злоупотреблений и обеспечением покровительства христианам предоставлением им одинаковых прав с мусульманами, оставляя за местною властью достаточно авторитета, чтобы поддержать порядок, постепенно внес бы гражданственность в страну.63

       Прежде чем открыть заседания конференции, составленной из уполномоченных всех держав-участниц Парижского договора 1856 года, представители христианских держав решились собраться в особом совещании без участия уполномоченных Турции, и сговориться между собою насчет требований, которые имели быть предъявлены Порте от имени соединенной Европы. Совещание это собиралось девять раз в продолжение первой половины декабря под председательством старейшего из послов Н. П. Игнатьева и путем взаимных уступок пришло к полному соглашению, выработав программу как мирных условий между Турциею, с одной стороны, и Сербиею и Черногорией — с другой, так и преобразований, которые имели быть введены в Боснии, Герцеговине и Болгарии. Черногория получала значительную прирезку в южной Герцеговине и в северной Албании с крепостями Никшичем, Жабляком и Спужем; гавани на Адриатике ей не уступалось, но зато объявлялось свободное плавание по реке Бояне. Сербия сохраняла прежние свои границы, которые должны были быть подвергнуты исправлению лишь со стороны реки Дрины при участии делегатов европейских держав. Босния и Герцеговина соединялись в одну область под властью одного генерал-губернатора; Болгария, напротив, разделялась на два вилайета: один восточный, с главным городом Тырновом, другой западный, с главным городом Софиею. Во всех этих областях генерал-губернаторы имели назначаться Портою с согласия великих держав на пятилетний срок; учреждались выборные областные собрания; преобразовывались суды; провозглашалась полная свобода исповеданий; христиане сравнивались в гражданских и политических правах с мусульманами и получали доступ ко всем общественным должностям; турецкие войска сосредоточивались в крепостях; образовывалась местная жандармерия и милиция; учреждалась на срок одного года международная комиссия из делегатов великих держав для наблюдения за введением в действие новых порядков.64

       В одном из последних заседаний совещания русский посол заявил, что правительство его принимает сообща установленную программу как минимум, не подлежащий сокращению. Дабы предложения, выработанные представителями великих держав, имели полный успех, необходимо, — сказал он, — чтобы согласие кабинетов было полное. Безопасность христиан, а равно и действительное исполнение реформ должны быть гарантированы присутствием европейских комиссаров, опирающихся на торжественный, а если окажется нужным, то и на угрожающий образ действий всей Европы. Речь свою генерал-адъютант Игнатьев заключил прочтением следующей телеграммы к нему государственного канцлера: «Император непоколебим в своем решении достигнуть действительного и осязательного улучшения участи христиан в трех областях на началах, принятых всеми кабинетами. Императорское правительство не сомневается, что христианские представители вменят себе в честь заставить Порту искренно принять общие их предложения, поддержанные единодушными и твердыми речами. Оно надеется, что они не упустят из виду великой ответственности, которая лежит на них пред историей и человечеством».65

       Председатель совещания не замедлил известить Порту, что представители Европы готовы соединиться с уполномоченными Турции в общей конференции. Министр иностранных дел султана отвечал приглашением собраться на первое заседание в Порте 11-го декабря.

       Таким образом, вопрос: быть или не быть войне России с Турцией — был поставлен в зависимость от того, примет ли Порта единогласные решения Европы или отвергнет их?

       В Берлине с напряженным вниманием следили за ходом событий на Востоке. Положение, занятое Германиею по отношению к нам, князь Бисмарк высказал гласно в рейхстаге по поводу предъявленного ему запроса о распоряжении русского правительства касательно взимания золотом таможенных пошлин. Установив, что Россия имеет полное право распоряжаться своим тарифом по своему усмотрению, немецкий канцлер распространился о сущности отношений к ней Пруссии и Германии. «Нам не за что, — сказал он, — выпрашивать у России каких-либо торговых льгот или уступок, потому что в настоящую минуту Россия не требует от нас никакого содействия или услуги. Она не требует ничего подобного, потому что сама не преследует никаких своекорыстных целей. Это прямо высказал сам император Александр, заявив, что он не хочет ни завоеваний, ни приращений; и никто не вправе сомневаться в слове государя, который всегда был для Германии доброжелательным другом и соседом и про которого никто не может сказать, чтобы когда-нибудь слово его оказалось в противоречии с делом. Все, чего требует от нас Россия — содействие в достижении цели, которая есть и наша цель: защита на мирной конференции христианских подданных султана от злоупотреблений и насилий, несовместных с правовыми воззрениями всей современной Европы. Это составляет как бы продолжение борьбы за гражданственность. Возможно, что, невзирая на единомыслие всех великих держав, константинопольская конференция не приведет к желаемому результату, и в таком случае Россия выступит вперед одна, чтобы силою оружия отвоевать у Порты то, чего не удалось добиться от нее мирными средствами. Но и на этот случай Россия не требует от нас никакой услуги, а только нейтралитета, который вполне отвечает и собственным нашим интересам. Должны ли мы запретить ей достигнуть цели, которая есть, с тем вместе, и наша цель? Не можем же мы в ту минуту, когда Россия приводит в движение свои силы, чтобы направить их к нашим общим целям, послать войска к ее границам, чтобы воспретить ей это? Ведь такой глупости не посоветует сам депутат, сделавший запрос? Из этого по здравой логике следует совершенно ясно, что Россия не предъявляет к нам никаких требований, всего менее в области промышленной и торговой». Бисмарк воспользовался случаем, чтобы выяснить истинный смысл суждения, высказанного им на одном из своих парламентских обедов: что он не станет советовать императору деятельного вмешательства Германии в Восточный вопрос до тех пор, пока не затрагивается в нем интерес, «который стоил бы здоровых костей хотя бы одного померанского мушкетера». Этим он хотел сказать, что Германия должна щадить своих граждан и воинов, устраняя себя от политики, не касающейся собственных ее польз. В Восточном вопросе она — наименее заинтересованная держава. Свою задачу Бисмарк понимает так: в дипломатическом обиходе стараться по возможности поддержать добрые отношения с державами, интересы которых ближе затрагиваются усложнениями на Востоке. Она была бы неосуществима, если бы кто-либо из друзей Германии потребовал от нее сильнейшего проявления дружбы к нему и враждебного отношения к другому другу, который не причинил Германии никакого зла и хочет оставаться ее другом. Но таких требований к ней никто и не предъявляет. Великие державы дорожат дружбою и благоволением Германии и одинаковое дружественное отношение ее ко всем находят вполне естественным и правильным. Они признают даже каждая для себя пользу такого положения Германии, которая может выступить с успешным посредничеством либо для предупреждения войны, либо, если это окажется невозможным, для ограничения ее пределами, которые не дали бы войне на Востоке обратиться в общеевропейскую войну. Даже в случае неудачного исхода конференции, вследствие ли несогласия держав между собою или отказа Порты принять их решения и если Россия станет действовать одиноко, то и тогда нет надобности, чтобы в войне ее с Турцией приняли участие другие державы. По крайней мере усилия Германии будут направлены к тому, чтобы путем дружественных представлений и доброжелательным для обеих сторон посредничеством воспрепятствовать расширению сферы войны. Как ни противоположны интересы, например, России и Англии, лучше для обеих держав, географическое положение которых мешает им нанести друг другу чувствительный удар, попытаться согласовать их в мирном договоре, чем истощать свои силы в бесплодной борьбе. «Итак, — заключил Бисмарк, — наши усилия будут направлены: во-первых, к тому, чтобы сохранить мир для себя и с нашими нынешними друзьями, во-вторых, чтобы, насколько это окажется доступным путем дружественного, всеми сторонами с готовностью принятого посредничества, исключающего всякую от нас угрозу, сохранить мир по возможности и между европейскими державами, другими словами, — локализовать войну, если она вспыхнет на Востоке, а если это нам не удастся, то тогда создастся новое положение, относительно которого я не могу вдаваться в предположения».66

       В Петербурге речь немецкого канцлера произвела самое благоприятное впечатление, государь и князь Горчаков выразили ему чрез посла в Берлине горячую благодарность. Выслушав комплименты Убри, он сказал: «Хорошо, но теперь сделайте же что-нибудь для нашей торговли», и пригрозил, что в случае упорства России в покровительственной системе Германия возвысит ввозные пошлины на русский хлеб. Разговор перешел на положение дел в Константинополе. Представитель Германии в Лондоне доносил, что в случае отказа Порты исполнить требования держав Англия не расположена произвести на нее серьезное давление. Узнав об этом, император Вильгельм приказал своему канцлеру настоять на таком давлении в Лондоне столько же из дружбы к императору Александру, сколько и из сочувствия к русской армии, вынужденной выжидать исхода дипломатических переговоров в полном вооружении. «Бедные русские солдаты, — вырвалось у старца-императора, — на походе, при 25° мороза!» О решении Порты Бисмарк отозвался, что едва ли она подчинится постановлениям конференции. Угроза отозвания из Константинополя послов великих держав не испугает ее, а скорее обрадует. Исполнение ее она сочтет подарком Неба к мусульманскому празднику курбан-байрама и охотно пожертвует всеми шестью послами, чтобы только избавиться от генерала Игнатьева. «Я вижу отсюда, — прибавил немецкий канцлер, — старых турок, после того как последний посол оборотится к ним спиною, от радости бросающих в воздух свои чалмы и ловящих их на острие обнаженных ятаганов!» Об Австрии Бисмарк спросил, подвинулись ли наши с нею переговоры, и прибавил, что сам изменит свои к ней отношения, если венский двор, покинув почву соглашения трех императоров, примет относительно России политику бесчестную или враждебную; про Англию он отозвался, что едва ли она выступит вооруженною защитницею Турции в случае войны ее с Россией; советовал не стесняться с Румынией, так как берлинский двор вовсе не расположен стоять за князя Карла, несмотря на близкое родство его с прусским королевским домом; наконец, с иронией упомянул о поспешности, с которою король бельгийцев ухватился за мысль о водворении порядка в Болгарии отрядом бельгийских войск.

       Между тем в русских правительственных кругах начали свыкаться с мыслью, что всякое решительное действие лучше отложить до весны. Запрошенный насчет этого князь Бисмарк отвечал, что русский двор сам лучший судья в этом деле; что он должен решить, достаточно ли мобилизовано войск, чтобы одолеть Турцию, собирающую со своей стороны значительные военные силы, и в какой степени он может быть уверен в Австрии? Во всяком случае, не следует вступать в бой, не обеспечив себя в возможности с самого начала нанести решительный удар противнику. Затягивать приступление к делу представляет и выгоды и неудобства. Все это надо взвесить. Сам же Бисмарк во всех решениях своей жизни опасался одного: непредвиденного. «Кто поручится, — спрашивал он, — что в более или менее отдаленном будущем не произойдет перемены в Англии и в самом Берлине? С этою случайностью должно считаться. Как знать, что произойдет чрез несколько месяцев, тогда как чрез три или четыре года Восточный вопрос непременно снова станет на очередь?»

       Такие речи Бисмарка ясно указывали на его предпочтения: он всячески старался поощрять русский двор к решительным действиям. Посвященный в тайну доверительных переговоров, которые велись в Вене с целью выговорить нейтралитет Австро-Венгрии на случай русско-турецкой войны, он несколько раз объявил, что перестанет поддерживать монархию Габсбургов, если та не отрешится от предубеждений против России, станет действовать враждебно по отношению к ней или не исполнит принятых пред нею обязательств.67

       Когда в конце декабря выяснилось, что Порта предпочитает риск войны с Россией подчинению требованиям конференции, немецкий канцлер на вопрос русского посла, что теперь произойдет, разразился страстною и пламенною речью. «В результате, — говорил он, — сомневаться нельзя: Россия пойдет вперед, она должна идти; необходимо, чтобы она открыла пальбу. Она выберет свое время. Переход чрез Дунай всегда труден; нет надобности предпринимать его, пока идет лед; Россия должна подготовиться так, чтобы обеспечить себе успех, и не делать ни шагу вперед, не удостоверясь в возможности полной и блистательной победы. Быть может, я и не зашел бы так далеко, как пошли у вас. Я, вероятно, мобилизовал бы армию, не возвещая о том, не предупреждая всю Европу о намерении занять турецкие области. Допускаю, что этим способом у вас хотели повлиять на Порту и на кабинеты, но притом зашли дальше, чем бы следовало. Теперь Россия должна действовать. Нельзя допустить, чтобы сказали, что она отступила перед турками. Это будет стоить человеческих жертв. Я первый скорблю о том. Причинит это вам и материальные потери, но они поправимы, и ваш министр финансов не должен колебаться принесением в жертву последней трети сумм, уже израсходованных. Такое колебание было бы плохим расчетом. Что будет, если Россия не извлечет меча? Это отразится на внутреннем положении, потому что вопрос касается народной чести, и страна дорожит и имеет полное право дорожить законными своими преданиями. Она, конечно, примет всякое решение императора. В первый месяц его еще не будут осуждать, но вскоре посыплются насмешки и колкости, которые уронят правительство в общественном уважении. Это вызовет внутри страны положение беспокойное, и я первый буду скорбеть о том, потому что желаю видеть Россию довольною, не хочу, в интересах Европы, чтобы страна в 70 миллионов жителей являлась недовольною и оскорбленною. Я постоянно твержу императору: России нужно несколько бунчуков и победная пальба в Москве. По-моему, это необходимо. Приняв надлежащие меры, вы обеспечите себе успех. Желаю, чтобы он был блестящ елико возможно, дабы вы могли показать себя спокойными и умеренными в победе. Политическое положение для вас благоприятно. Державы материка не могут вас стеснить. Со времени вашей сделки за вас стоит Австрия, а также и Германия, которая ради этой сделки может быть вам еще более полезною. Это благоприятный круг, прикрывающий и обеспечивающий все ваши движения. То же и Италия. Франция не должна внушать вам опасений. Даже Англия не выкажет вам враждебности ввиду такого поведения континентальных держав. При этих условиях она, по всей вероятности, вмешается лишь в случае, если вы злоупотребите победой. Я, быть может, напрасно повторяю вам все это. Лучше бы мне молчать. Но так говорил бы я императору, вашему августейшему государю, если бы был русским и если бы его величество удостоил меня великой чести спросить моего мнения». Немецкий канцлер признавался, что не все в Германии думают, как он; что многие серьезные умы выражают ему опасение, как бы, поддержанная Германией в своих политических замыслах, Россия не создала ей со временем затруднений. «Я не разделяю этих опасений, — воскликнул Бисмарк, — моя точка зрения — совсем иная. Россия всегда была нашим искренним другом. В продолжение минувших десяти лет дружественное расположение ее облегчило нам нашу политическую роль и наши успехи. Германия обязана принять это в расчет и облегчить ныне России политику ее и требования в национальном и народном вопросе. Вот почему я хочу, чтобы вы имели успех, чтобы восторжествовала ваша политика. Я хочу, чтобы Германия выплатила вам свой долг и чтобы у вас не могли сожалеть о содействии, оказанном вами в утверждении нынешнего нашего положения. Хочу, одним словом, чтобы вы не оспаривали наших успехов и чтобы Германия, со своей стороны, не противилась вашим успехам».68

       На эти заявления князя Бисмарка снова последовали выражения благодарности из Петербурга. Ободренный ими, он, при одном из следующих свиданий с русским послом, сказал, что не имеет ничего сообщить ему, а только хочет «просить у него инструкций». Каковы, в сущности, намерения русского двора? Желает ли он прийти к разрыву с Турцией или выиграть время до тех пор, пока война станет возможною и окончатся его вооружения, или, наконец, предпочитает вовсе избежать войны, довольствуясь более или менее благоприятными результатами, добытыми от Порты конференциею. «Эти три исхода одинаково возможны, — рассуждал Бисмарк. Но он хотел бы знать, который из них наиболее отвечает видам русского двора, чтобы сообразовать с ним собственные поступки и расположить в его пользу общественное мнение Германии и Европы, смотря по обстоятельствам, или осуждая турок за их упрямство или выставляя удовлетворительными добытые конференциею результаты, или даже восхваляя турок за их поведение. Легко влиять на печать в каждом из этих трех смыслов и подготовить таким образом общественное мнение к политическим видам России. «Но для этого, — настаивал он, — я должен знать ваши намерения, потому что не хочу, чтобы нас обвинили во враждебности к вам, если мы станем отзываться о турках с похвалою или вообще в благоприятных им выражениях». Впрочем, немецкий канцлер не хотел, чтобы его заподозрили в намерении подстрекать Россию к войне. «Я говорил вам в прошлый раз, — продолжал он, — так, как если бы сам я был русский; чтобы обеспечить России удовлетворительный и успешный результат, для достижения которого я, по крайней мере, не стал бы беречь несколько лишних миллионов сверх тех, которые уже истрачены. В подобного рода случаях надо не отступать пред финансовыми жертвами для достижения политических результатов. В самом деле, я предпочитаю результат, каков бы он ни был, состоянию «не по себе» (etat de malaise), в котором очутилась бы Россия при выходе из настоящего кризиса и которое когда-нибудь отразилось бы и на ее соседях, на Австрии и Англии прежде всего, а в конце концов, быть может, и на Германии. Как немец, я должен был бы говорить иначе, потому что в этом качестве могу лишь желать мира, более выгодного для нашей торговли и для экономического положения Германии, чем выигранное вами сражение».

       Общее направление своей политики князь Бисмарк выразил в следующих словах: «Я хочу прежде всего соблюсти наши сердечные отношения к России, как к нашему старому и искреннему другу; во-вторых, оказать услугу, насколько это зависит от нас, императору, вашему августейшему государю, и его политике; в-третьих, доставить удовлетворение и прочим державам, нам дружественным, но России прежде всего. Однако мне было бы очень приятно, если бы оказалось возможным дать какое-нибудь удовлетворение, хорошее или дурное, также и Австрии. Это — теория взаимного доброжелательства, которую я развивал вам в прошлый раз. Мы предпочитаем соседей удовлетворенных соседям недовольным или подчиняющимся влиянию какого-либо недуга. Такова моя политика и мои виды. У нас нет тайных замыслов, ни других целей. Изъяснения вашего кабинета дали нам повод предположить, что вы хотите войны. Если вы ее не предвидите, то мы можем действовать в смысле миролюбивых ваших намерений. Но нам необходимо их знать. Вот почему я прошу у вас инструкций».

       Немецкий канцлер был того мнения, что напрасно русский двор в дипломатических своих сообщениях так часто ссылается на Европу и, злоупотребляя ее именем, ставит в зависимость от нее исход своих несогласий с Турциею. Что такое Европа, — спрашивал он, — и кого следует разуметь под этим названием? Это понятие неопределенное и отвлеченное, и сам он всегда его оспаривал. При этом Бисмарк сослался на пример 1863 года, когда английский посол также убеждал его именем Европы: «Когда Англия и Франция говорят сообща, то под именем Европы разумеют самих себя и как бы забывают о существовании других держав. Я знаю Россию, знаю Англию, знаю ту державу, к которой обращаюсь, но решительно не знаю того, что любят обозначать неясным термином — Европа».69

       Князь Горчаков усмотрел в запросе немецкого канцлера как бы обвинение себе и спешил в нем оправдаться, поручив передать Бисмарку, что и он также находит, что в политических кризисах на первом плане должно стоять дело, а не слова. Перечислив все предложения русского двора для умиротворения Востока, наш канцлер действию русского ультиматума приписывал созвание конференции, на которой Россия проявила крайнюю умеренность и миролюбие с целью собрать воедино мнения шести великих держав и противопоставить Турции единодушие «Великой Европы». Результат этот достигнут. По всей вероятности, Порта даст уклончивый ответ, равносильный отказу. За закрытием конференции последует отъезд из Константинополя послов. Неужели же этим кончится роль шести великих держав? Неужели Европа останется неподвижною перед таким оскорблением, нанесенным ее чести и достоинству? Русский канцлер выражал в этом сомнение и предоставлял себе обратиться к державам с запросом: что намерены они предпринять? Тогда уже, — говорил он, — нельзя будет довольствоваться более или менее удачными редакциями, а нужно выяснить, на какую совокупную меру решатся державы? Князь Горчаков надеялся, что в этом фазисе вопроса Бисмарк не откажет России в своем содействии, присовокупляя, что речь идет не о размолвке России с Турцией, что антагонизм обозначился, и что существует он между Портою и «великою христианскою Европой».

       Именем государя благодарил наш канцлер канцлера Германской империи за отзыв его об императоре Александре, который ныне, как и всегда, вполне на него полагается. Но, задетый за живое замечаниями Бисмарка о злоупотреблении словом «Европа», князь Александр Михайлович старался установить, что нынешнее положение нельзя приравнять к тому, что существовало в 1863 году. Всем известно, — пояснял он, — кто эта «Европа», вмешавшаяся в восточные усложнения. Это — Германия, Австро-Венгрия, Англия, Франция, Италия и Россия. Все эти великие державы говорили на предварительных совещаниях в Константинополе одинаковым языком и все же пришли к тождественным заключениям относительно требований, имеющих быть предъявленными Порте. В географическом отношении Германская империя может иметь интересы, отличные от соседних держав, но нельзя допустить, чтобы она пожелала облечься в мантию равнодушия (s'envelopper dans le manteau de l'indifference), когда речь об обязанностях высшего порядка, налагаемых человеколюбием! На этой почве роль Германии столь же преобладающа, как и во всех важных политических делах Европы, особенно потому, что имеется в виду одно только улучшение участи христиан, состоящих в оттоманском подданстве, и что ни с одной стороны не преследуется своекорыстных целей. Оправдывался князь Горчаков и против обвинения в нерешительности, говоря, что будущее зависит от ответа Порты на требования конференции. Он соглашался, что все интересы страдают от продолжительной неизвестности, но сократить ее не в его власти. Мир явится последствием подчинения Порты решениям Европы. С другой стороны, в зимнее время война невозможна. Таковы два препятствия, не зависящие от России, которая не может устранить господствующей действительности (ecarter des realites qui dominent).70

       Еще ранее получения этих сообщений из Петербурга Бисмарк выразил сомнение в возможности мирного исхода конференции. Турки, — убеждал он нашего посла, — если даже и дадут обещание, то все же его не сдержат. Тогда возникнут снова для России затруднения, но при условиях менее для нее благоприятных. «Я не смею более говорить, — заметил немецкий канцлер, — потому что меня и без того обвиняют в подстрекательстве вас к войне, но я сужу о положении дел не как редактор, а как государственный человек. С такою превосходною армиею, уже сосредоточенною, предприятие быстрое, обширное и энергичное вполне возможно и было бы спасительно для вашего положения. Допускаю, что вы предпочитаете обождать еще два или три месяца, но решение надо принять ныне же, чтобы расположить соответственно ему, между прочим, и отношения ваши к вассальным княжествам. Так, например, можно было бы воспользоваться законным протестом против турецкой конституции Румынии, которую державы не могут покинуть на произвол судьбы, и поддержать его. Это придало бы войне характер не исключительно русско-турецкий».71 Но князь Горчаков и слышать не хотел о привлечении Румынии к делу, находя, что это вопрос «второстепенный».

       Пока эти беседы велись между князем Бисмарком и русским послом в Берлине, в Вене тоже шли у нас деятельные переговоры с австро-венгерским министром иностранных дел с целью определить положение монархии Габсбургов ввиду становившегося все более и более вероятным разрыва России с Турцией. Хотя между Россиею и Австро-Венгриею существовало немало различия во взглядах на положение дел на Европейском Востоке, но императорскому кабинету важно было заручиться по меньшей мере ее нейтральностью на случай войны; венский же двор хотел уговором с Россиею обеспечить за собою право участия в определении условий будущего мира. Различие этих двух исходных точек объясняет те препятствия, которые пришлось преодолеть уполномоченным: русскому — Е. П. Новикову и австрийскому — графу Андраши, чтобы прийти к окончательному соглашению.

       Доверительные эти переговоры, в тайну которых не был посвящен сначала берлинский двор, начались в ноябре, тотчас по получении известия о русской мобилизации. Основанием им служило соглашение, состоявшееся при личном свидании императоров Александра и Франца-Иосифа в Рейхштадтском замке в минувшем июне, согласно которому решено было точно определить взаимные обязательства обеих сторон на время русско-турецкой войны, а также согласовать виды двух дворов относительно последствий войны и территориального устройства Балканского полуострова в случае окончательного распада Оттоманской империи.

       Дворы петербургский и венский скоро сошлись на том, что в случае разрыва и войны между Россией и Портою Австро-Венгрия станет относительно России в положение доброжелательного нейтралитета (neutralite bienveillante); что она окажет России дипломатическое содействие, дабы парализовать, насколько это зависит от нее, всякую попытку вмешательства или коллективного посредничества других держав; что, не отрицая действующей силы договора 3-го апреля 1856 года, коим Австрия обязалась, сообща с Англиею и Францией, отстаивать независимость и целость Турции, венский двор провозгласит свой нейтралитет и уклонится от посредничества, если таковое ему будет предложено на основании VIII статьи Парижского трактата 18-го марта 1856 г.; что ввиду необходимости для русских военных целей временного заграждения Дуная Австро-Венгрия не будет протестовать против стеснений судоходства по этой реке, Россия же обяжется восстановить по ней свободу плавания, как только это окажется возможным; что русские военные лазареты могут быть устраиваемы, с соблюдением постановлений Женевской конвенции, вдоль линий австро-венгерских железных дорог, прилегающих к границам России и Румынии, и что русские больные и раненые воины будут принимаемы в военные и гражданские госпитали в Галиции и Буковине по тарифу, установленному для чинов австро-венгерской армии; что правительства обеих половин монархии дозволят русским правительственным агентам и комиссионерам закупать в пределах ее все нужное для русской действующей армии, за исключением лишь военной контрабанды, но при определении того, что следует понимать под этим названием, будут придерживаться толкования, наиболее благоприятного России; что от Австро-Венгрии зависит избрать время и способ для военного занятия Боснии и причитающейся ей части Герцеговины; что ни в каком случае занятие это не должно носить характера враждебного России, равно как и занятие Болгарии не должно быть угрожающим по отношению к Австро-Венгрии. Сверх того, обе стороны обязались не распространять своих военных операций: император австрийский — на Румынию, Сербию, Болгарию и Черногорию, а император всероссийский — на Боснию, Герцеговину, Сербию и Черногорию. Оба славянские княжества и промежуточная между ними территория имели служить нейтральною полосою, недоступною армиям обеих империй, которая должна была предотвратить непосредственное соприкосновение их войск. Впрочем, Австро-Венгрия не противилась союзному участию Сербии и Черногории в предстоявшей войне России с Турцией, но только вне пределов этих княжеств. Впрочем, это условие было изменено впоследствии, и венский двор признал, с некоторыми оговорками и ограничениями, право России перевести войска свои на правый берег Дуная в пределах княжества Сербского.

       Но если соглашение по всем этим вопросам установилось между договаривающимися сторонами легко и скоро, то несколько труднее было согласовать их виды относительно последствий войны и будущего территориального устройства Балканского полуострова. Соглашение было достигнуто путем взаимных уступок. Россия согласилась на то, чтобы окончательный мир ее с Турциею, или, в случае распада последней, политическое устройство Балканского полуострова были определены при деятельном соучастии Австро-Венгрии и чтобы причитавшееся в пользу последней земельное приращение в Боснии и части Герцеговины явилось последствием не прекращения турецкого владычества в Европе, а всякого территориального изменения в распределении балканских земель. Со своей стороны, Австро-Венгрия приняла предложенное Россией расширение пределов Сербии и Черногории с предоставлением им общей границы по реке Лиму. Во всем прочем подтверждены были условия уговора, состоявшегося в Рейхштадте — о возвращении России придунайской части Бессарабии, о недопущении образования на Балканском полуострове большого и сплоченного государства, славянского или иного, и о будущей участи Румелии, Албании, Фессалии, Эпира, Крита, наконец, Константинополя.

       Князь Бисмарк знал, что между Петербургом и Веною ведутся оживленные переговоры о соглашении ввиду все более и более становившейся вероятною войны России с Турциею, но сущность их оставалась для него тайною. Обстоятельство это возбуждало в нем большое неудовольствие и подозрение, как бы австро-русское соглашение не было направлено против Германии? По собственному признанию его, призрак враждебных Германской империи коалиций не давал ему покоя ни во сне, ни наяву, и ему уже мерещилась такая именно коалиция России и Австро-Венгрии, к которой не замедлит приступить и Франция, что воскресило бы союз этих трех держав, некогда заключенный против Фридриха Великого и в Семилетней войне приведшей Пруссию на край гибели. После того как дворы петербургский и венский пришли к полному между собою соглашению, они в конце декабря условились сообщить союзному берлинскому двору выработанные их уполномоченными проекты двух тайных конвенций, из которых одна определяла, в чем именно должен был заключаться доброжелательный нейтралитет Австро-Венгрии относительно России во время войны ее с Портою, а другая устанавливала будущее устройство Балканского полуострова в случае распада Оттоманской империи.72

       Германский канцлер не нашел в них, конечно, ничего, что могло бы служить угрозой Германии, но содержание этих актов возбудило в нем другого рода тревогу. Ему ясно представилось, что непосредственное полюбовное соглашение России с Австро-Венгриею по делам Европейского Востока делает совершенно ненужным посредничество между ними Германии и лишает всякого значения постоянные напоминания его: России — что ему обязана она переменою прежних, враждебных отношений к ней Австрии, а Австрии — что он один удерживает Россию от нападения на нее и тем спасает само ее существование. Смущало его и то, что из рук России получала Австрия страстно желаемое земельное приращение на Балканском полуострове — две области, давно обещанные ей Бисмарком взамен понесенных ею по его вине утрат в Германии и Италии, приобретение которых должно было преисполнять монархию Габсбургов благодарностью к великодушному противнику и побудить ее, забыв прежние обиды, связать всю дальнейшую судьбу свою со сплоченною воедино под скипетром Гогенцоллернов Германской империей.

       Считая состоявшийся между Россиею и Австро-Венгриею уговор неодолимым препятствием к осуществлению заветного своего замысла: примирив Австро-Венгрию с Германиею, приковать ее к ней и подчинить ее своему политическому руководству, — князь Бисмарк решился расстроить в зародыше австро-русское соглашение. С этою целью он не поколебался доверительно сообщить графу Андраши, что венскому двору следует остерегаться России, таящей самые черные и коварные замыслы против своей юго-западной соседки; что не далее как минувшею осенью, уже после свидания в Рейхштадте императоров Александра и Франца-Иосифа русский император чрез состоявшего при нем генерала Вердера запросил Бисмарка, останется ли Германия нейтральною в случае войны между Россиею и Австриею; что на запрос этот Бисмарк отвечал, что Германия ни в каком случае не позволит России разгромить и разрушить Австрию; что вследствие такого категорического отзыва, император Александр решил войска, собранные в Бессарабии для нападения на Австрию и вторжения в Восточную Галицию, обратить против Турции, а с Австрией вступить в доверительные переговоры; что таким образом только отказу Германии вступить в заговор с Россиею против Австрии последняя обязана своим спасением.73

       Легко себе представить впечатление негодования и страха, которое лживый донос германского канцлера на Россию произвел в Вене на императора Франца-Иосифа и его первого министра. Он был изложен с такими подробностями и вообще обставлен так искусно, что оба они придали ему полную веру, и это не замедлило отразиться на ходе дальнейших переговоров с нами о предложенных конвенциях. День ото дня граф Андраши становился неприятнее, несговорчивее и неуступчивее, выступая с новыми требованиями, намеренно тянул переговоры и по совету Бисмарка подписал наконец с Новиковым конвенции только в первых числах апреля, всего за несколько дней до объявления Россиею войны Турции.74

       Само собою разумеется, что русским дипломатам Бисмарк не подавал и виду в какой-либо перемене своих отношений к России и, ознакомясь с проектом австро-русских конвенций, сказал даже нашему послу, что остался ими вполне доволен. При этом он поведал Убри, что в разговорах своих с австрийским послом поставил ему на вид, что условия их должны быть в точности исполнены Австро-Венгриею, так как Германия не может допустить, чтобы дружба трех императорских дворов обратилась в ущерб России. «Эти предания кинжала за пазухой, — объявил он русском послу, — предания австрийские, а не наши, и Германия не позволит такой бесчестной политики».75

       Как трудно, однако, было Бисмарку выдерживать с нами эту роль лицемерного друга, видно из того, что в беседах с Убри он с этого дня стал проявлять большую нервность и раздражение. Так, когда посол наш передал ему возражения князя Горчакова на его заявления о том, что он «не знает Европы», германский канцлер выслушал их угрюмо и сдержанно, не проронив ни одного слова, и только на изъявление благодарности государя заметил, что, к сожалению, он не всегда пользовался доверием императора Александра, именно два года тому назад, когда в письмах к дяде его величество жаловался на «печать канцлера» (la presse du chancelier), которой приписывал распространение воинственных слухов. Бисмарк не настаивал более на своих предложениях услуг и ограничивался обсуждением вероятных последствий неудачного исхода константинопольской конференции. Германия, напомнил он, не желала ее. Сам он всегда думал, что вместо того чтобы разрешить усложнения, конференция вызовет лишь разлад между державами. Опасение это, к счастью, не оправдалось. Но все же это дипломатическое совещание потерпело неудачу. Причиною тому Бисмарк считал то обстоятельство, что конференция слишком много торговалась, уступала и тем только поддерживала турок в их сопротивлении. Лучше было бы, если бы она, выработав свою программу, предъявила ее Порте в виде положительного требования (sommation). Отозвание послов — театральный эффект и не более, и надо удивляться, как мог генерал Игнатьев вообразить, что такая угроза в последнюю минуту подействует на турок и побудит их к уступчивости? Они, напротив, как нельзя более рады, что, наконец, избавятся от него. Что касается возвещенного русского циркуляра, то Бисмарк спрашивал: какая его цель? Если это только запрос, предъявленный державам, чтобы узнать их мнение, то он, вероятно, останется без последствий; все они ответят также запросом, обращенным к России, и все кончится ничем. Другое дело, если циркуляр предложит точные и определенные меры. Тогда цель его будет положительна и практична. Бисмарк намекнул на понудительный характер этих мер и слегка коснулся возможности совместного австро-русского вооруженного вмешательства. О соглашении между Петербургом и Веною он снова отозвался одобрительно, находя его достаточным для того, чтобы венский двор не уклонился от соучастия с Россией (ne puisse vous fausser compagnie), и прибавил, что сообщение оснований соглашения обеими сторонами общему другу заключает в себе ручательство за их исполнение. Он советовал условиться на всякий случай и с Румынией, но ни в каком случае не стесняться с нею. Германия ничем не связана с принцем Карлом, сохранение за которым румынского престола не составляет германского интереса, и в случае какого-либо переворота отец его настолько богат, что будет в состоянии обеспечить его участь.76

       Такие подстрекательства Бисмарка к войне вперемежку со злобною критикою действий нашей дипломатии, высказанной к тому же в резком и далеко не дружественном тоне, начинали беспокоить князя Горчакова, называвшего в письмах своих к Убри германского канцлера «великим искусителем в пустыне» (le grand tentateur de la montagne). Но посол наш в Берлине успокаивал его, утверждая, «что не может быть сомнения в том, что Бисмарк продолжает оставаться в согласии с нами».77

       Другой русский дипломат, посол в Лондоне граф Шувалов, шел еще далее. Связанный с князем Бисмарком долголетнею личною дружбою, он искренно считал его бескорыстным, благодарным и преданным России другом и в письме к нему высказал свой взгляд на тройственный союз императоров, в котором Австрия была, по мнению графа, лишь молодою веткою, привитой к старому и могучему стволу вековой дружбы Пруссии с Россией. Задачу же этих держав в «двойственном их соглашении» определял так: чтобы Россия не дозволяла образования коалиции против Германии на Западе, а чтобы та платила ей тем же на Востоке.

       Характерно ответное письмо Бисмарка, в котором он, не разрушая иллюзий Шувалова, ловко уклонился от прямого ответа на поставленный им вопрос. Выражая полное согласие с мыслями графа Петра Андреевича о полной тождественности политических интересов Германии и России, германский канцлер уверял, что он последовательно и неуклонно проводил их во всей своей государственной деятельности, в 1848, в 1854 и в 1863 годах, как проводит их и ныне. Дело это, однако, легче разрушить, чем создать, и преемники его едва ли сумеют соблюсти его ввиду непостоянства и ненадежности людей, руководящих внешнею политикою России. Следовал ряд колких замечаний по поводу постоянного стремления князя Горчакова заигрывать с Франциею, которое рано или поздно приведет к ослаблению дружбы Германии к России. Разумеется, Бисмарк восставал против такого исхода и даже уверял, что пока он останется у власти, России трудно будет «освободиться» от союза с ним, но тут же заявлял о намерении своем не далее следующей осени, ввиду совершенно расстроенного здоровья, удалиться на покой.78

       Ответ Бисмарка не только не вызвал в Шувалове никаких сомнений, но привел его в совершенный восторг. Он поспешил написать германскому канцлеру, что боялся, «что то, что существовало, более уже не существует», но Бисмарк дал ему доказательство противного и что он не только возрадовался этому, как добрый русский, от всего сердца, но и сообщил письмо Бисмарка своему государю, которому, конечно, оно доставит большое удовольствие.79

       Князь Бисмарк не ограничился тем, что затормозил заключение письменного договора России с Австро-Венгриею. Он же долго удерживал Румынию от подписания конвенции о свободном проходе русских войск чрез территорию этого княжества на случай предстоящей войны с Турциею.

       В середине ноября прибыл в Бухарест, соблюдая строгое инкогнито, советник нашего посольства в Константинополе А. И. Нелидов с предложением такой конвенции, переговоры о которой велись в строжайшей тайне между ним и первым министром князя румынского, Братиано. Они пришли к соглашению в несколько дней, но прошли целые месяцы, прежде чем установленный между ними договор был утвержден и подписан. Лично сам князь Карл и два-три его министра склонялись в пользу соглашения с Россией ввиду готовившихся на Европейском Востоке важных событий; но большинство румынских министров было не в пользу его и предпочитало безусловный нейтралитет Румынии. В том же смысле давал ей советы венский двор, убеждая бухарестское правительство в случае вступления русской армии в княжество не оказывать сопротивления, но и не вступать в сделку с Россией, а отвести румынские войска в Малую Валахию, где они могли бы опереться на расположенные вдоль границы австро-венгерские войска. Запрошенный по этому поводу князем Карлом, германский канцлер выразил мнение, что нет повода ожидать столкновения между Австрией и Россией и что Румынии выгоднее впустить русские войска в княжество по договору, чем без него; но что не следует торопиться заключением конвенции.

       Договор между Россиею и Румыниею был действительно подписан генеральным консулом нашим в Бухаресте бароном Стуартом с русской стороны, и министром иностранных дел Когальничано — с румынской только за неделю до перехода русских войск через Прут. Он состоял из двух конвенций. Первая, всего из 4-х статей, обеспечивала русской армии на все время войны с Турцией свободный проход чрез Румынию под условием признания политических прав княжества, целости его территории, соблюдения его законов и расплаты с жителями за все поставки их нашим войскам; вторая конвенция, в 26-ти статьях, устанавливала до малейших подробностей порядок следования русской армии чрез Румынию и все истекающие из него последствия.80

       Как и следовало ожидать, константинопольская конференция разошлась, не достигнув цели. В продолжение целого месяца — с 11 декабря до 8-го января — турецкие уполномоченные, ссылаясь на введенную во всей Оттоманской империи конституцию по западноевропейскому образцу, оспаривали программу реформ, предложенную им от имени шести великих держав. В заключение они изъявили согласие на условное принятие лишь некоторых статей ее, за исключением двух главнейших — назначения Портою в христианские области генерал-губернаторов с согласия держав и установления комиссий из представителей держав для наблюдения за введением в действие и исполнением условленных в пользу христиан преобразований. Тогда все прочие члены конференции объявили, что правительства отзывают из Константинополя послов своих, возлагая на Турцию ответственность за гибельные для нее самой последствия ее упорства.81 Русский посол оставил турецкую столицу 15-го января одновременно со всеми своими сотоварищами, представителями великих держав. Четыре дня спустя князь Горчаков обратился к европейским кабинетам с возвещенным заранее запросом.

       В циркуляре дипломатическим представителям России при иностранных дворах государственный канцлер подтвердил снова, что Россия считает Восточный вопрос вопросом человеколюбия и общего интереса, изложил подробно ход переговоров, приведших к созыву константинопольской конференции, завершившейся упрямым отказом Порты исполнить волю соединенной Европы. «Положение Востока, — писал князь, — не только не подвинулось по пути к благоприятному решению, но еще ухудшилось и остается постоянною угрозою для спокойствия Европы, для чувств человеколюбия и для совести христианских народов. При таких обстоятельствах государь император, прежде чем определить направление, в коем он станет действовать, желает знать то, на котором остановятся кабинеты, с коими мы старались доселе, хотим и впредь, насколько это будет возможно, идти сообща. Цель, которую имеют в виду великие державы, ясно определена актами конференции. Отказ турецкого правительства оскорбляет Европу в ее достоинстве и спокойствии. Нам необходимо знать, что намерены предпринять кабинеты, с которыми мы доселе совещались, дабы отвечать на этот отказ и обеспечить исполнение их воли».82

       Принимая циркуляр князя Горчакова из рук русского посла, выразившего надежду, что и в этом фазисе вопроса немецкий канцлер окажет дружественное содействие России, князь Бисмарк отвечал, что рад нам быть полезным, лишь бы мы не требовали участия прусских батальонов в военном вмешательстве. Германия ни под каким видом не станет участвовать в занятии турецких областей. Для этого положение балканских христиан не вызывает достаточного сочувствия в стране, и весь вопрос для нее не представляется достаточно важным. Но Германии все равно, примет или нет участие в военном занятии какая-либо иная держава. Чем больше их будет, тем лучше для Германии, положение которой станет обеспеченнее. Что же касается просимого нами содействия, то Бисмарк не прочь оказать нам его, с тем, однако, чтобы мы доставили ему к тому возможность, сказав, чего мы, собственно хотим? Для этого он и спрашивал у русского посла инструкций несколько недель назад, так как ему одинаково легко распространить в общественном мнении Германии убеждение, что война нужна и даже необходима, или — что она не нужна и можно избежать ее. Россия, по-видимому, желает обеспечить участь христиан Востока, не прибегая к войне. Но возможно ли это? Порта дала отказ, и державы едва ли решатся на угрозы или на понуждение. Между тем, Порта уступила бы только тем или другим. На какой же мере остановиться ввиду такого положения дела? «Я ее не вижу, — объявил Бисмарк. — Ведь это так же трудно, как найти философский камень». Он не предвидел успеха ни от новой тождественной ноты держав, ни от письменного обещания Англии не поддерживать Порту в ее упрямстве. К тому же роль его, заметил он, затрудняется постоянными нападками на него печати вообще, и в частности русской. Когда Бисмарк высказывается в пользу России, его винят в подстрекательстве к войне, а когда он этого не делает, то жалуются на его сочувствие туркам. Впрочем, он сделает все возможное, чтобы сохранить мир, который вызывается и экономическими потребностями Германии, и беспокойством, внушаемым ей размерами французских вооружений.83

       По совету Англии Порта объявила великим державам, что хотя она и отвергла их формальное вмешательство в свои внутренние дела как посягательство на ее независимость, но намерена по собственному почину ввести большую часть потребованных от нее улучшений не только в трех восставших областях, но и на всем пространстве Оттоманской империи и притом в пользу не одних христиан, но и мусульман. Тогда же великий визирь пригласил князей Сербии и Черногории прислать уполномоченных в Константинополь, чтобы вступить с Портою в непосредственные переговоры о мире. На приглашение его откликнулись князья Милан и Николай. Мир с Сербией был подписан на основании status quo ante bellum 16-го февраля. Главным препятствием к заключению мира с Черногорией были не столько потребованные ею земельные уступки, сколько настояние Порты, чтобы княжество это признало себя в вассальном к ней подчинении и, следовательно, составною частью империи султанов.

       Заключение мира с Сербиею и мирные переговоры, начатые Портою с Черногориею, в связи с уклончивым ответом на русский циркуляр, полученным от всех европейских кабинетов, вызвали в Петербурге новые колебания. И государь и канцлер склонялись в пользу мира, лишь бы найти благовидный исход из положения, созданного предшествующими заявлениями русской дипломатии. В письмах к представителям нашим при иностранных дворах князь Горчаков не скрывал своего разочарования, утверждая, что Россия может положиться только на самое себя и что содействие союзных с нею держав не более как призрак. В первых числах февраля русский посол в Лондоне заявил великобританскому правительству, что император Александр не упускает из виду все ту же цель, хотя средства к ее достижению могут изменяться сообразно обстоятельствам. Цель эта та, которую преследует и вся Европа, — мир между Турцией, Сербией и Черногорией и улучшение участи турецких христиан на основаниях, указанных великими державами. Русский император не раз объявлял, что стремится к такому разрешению Восточного вопроса в согласии с прочими державами, и что пока согласие это существует, он не отделится от них. По мнению князя Горчакова, главная опасность будет устранена, если состоится мир между Портою и славянскими княжествами. Если одновременно Порта, согласно данным ею обещаниям, действительно примет меры к улучшению участи своих христианских подданных, то, конечно, император Александр возьмет этот результат в соображение. Нужно только, чтобы приступлено было к делу и чтобы делалось оно не на одних словах. Тогда выяснится, должна ли Россия действовать сообща с прочими державами или одиноко, на свой страх. Если великие державы ответят ей, что они продолжают настаивать на своих требованиях улучшить участь христианского населения турецких областей и что единодушная воля Европы должна быть уважена Турциею, если установлено будет как основное начало, что Европа не оставляет на произвол судьбы будущее этого населения, — то России нет причин перестать стремиться к этой цели совокупно с прочими державами. Искреннее желание императора Александра — достигнуть мирного разрешения восточных усложнений.84

       Такие же точно заявления были сделаны и прочим великим державам. Всем им было объявлено, что Россия, хотя и имеет уже под ружьем и готовыми к действию полмиллиона воинов, но все же предпочитает мирный исход. Нужно только дать ей достаточные основания, чтобы оправдать разоружение и жертвы, возложенные на страну. Зависит это от европейских держав, лишь бы они провозгласили, что продолжают считать необходимыми действительные улучшения участи балканских христиан и что если такое улучшение не состоится, то они изыщут средства к его осуществлению. Для разъяснения условий, при которых Россия получила бы возможность приступить к разоружению, отправлен был в главные европейские столицы посол в Константинополе генерал-адъютант Игнатьев. Он объехал последовательно Берлин, Париж, Лондон, Вену и всюду свидетельствовал о миролюбивом настроении русского императора, внушая, что война может повести к разрушению Турции, равно нежелательному для России и Европы. В бытность его в Лондоне граф Шувалов вручил лорду Дерби проект протокола, подписание которого представителями всех европейских держав должно было служить последним предостережением Порте, последним средством предотвратить вооруженное вмешательство России в пользу турецких христиан.

       В европейских кабинетах снова возникла надежда на мирный исход дела. Сент-джемский двор, хотя и предъявил множество возражений против русского проекта протокола, множество поправок к нему, но вошел с нашим послом в серьезное его обсуждение. Венский двор предложил свое посредничество для устранения несогласий, проявившихся между Россиею и Англиею. Приступить к протоколу обещали из Парижа и из Рима.

       Один только князь Бисмарк не сочувствовал этой примирительной попытке, предсказывая ей тот же неуспех, что постиг уже все предшествовавшие меры, решенные сообща великими державами. Русский двор, — говорил он, — сам должен решить, хочет ли он мира или войны и может ли он согласиться на изменения в протоколе, на которых настаивает Англия? Если он решится на войну, то действия его будут ограждены Германиею, которая не походит на прежнюю Пруссию и с намерениями которой вынуждена считаться и Австрия. Повторение австрийской измены в последней Восточной войне представляется совершенно невозможным, доколе он, Бисмарк, находится у власти. Вести из Константинополя также неудовлетворительны, и предстоящее созвание турецкого парламента готовит Европе новые сюрпризы, быть может, новое избиение христиан. Все это Россия должна принять в соображение, прежде чем согласиться на демобилизацию. Неужели же она должна будет мобилизовать свою армию снова и приносить новые жертвы, если того потребуют изменившиеся обстоятельства? «Но не мое дело, — говорил немецкий канцлер Убри, — высказываться по этому предмету; министры вашего государя одни призваны к тому. Решение вопроса зависит от соображений по внутренней политике, военных и гражданских, мне совершенно неизвестных». На замечание русского дипломата, что не последнюю роль играют финансовые соображения, Бисмарк возразил, что как состояние русского бюджета, так и кредит России вполне удовлетворительны и что нет повода сомневаться в успех внешнего займа. Банкир Блейхредер берется поместить в Германии русский заем в 100 миллионов металлических рублей.85

       Те же речи держал немецкий канцлер и генерал-адъютанту Игнатьеву во второй проезд его чрез Берлин, на возвратном пути в Россию. Он сказал ему, что готов служить России, если она хочет драться, а если она предпочитает мирный исход, то берется заявить всей Европе, не исключая и Англии, что она совершенно права. «Меня обвиняют, — заключил он, — в том, что я наталкиваю вас на войну. Но если бы я был русским и призван был высказать мнение мое в советах русского императора, то я сказал бы: «Будем умеренны в наших требованиях, не станем драться, если добудем мирными средствами результат, который удовлетворил бы народное чувство. Никогда, быть может, Россия не найдет столь благоприятных, как ныне, обстоятельств и кордона друзей, обеспечивающих ее границы от всякого нападения». Войну России с Турцией немецкий канцлер считал средством предотвратить всеобщий кризис в Европе. По мнению его, она осуществила бы законные желания России, удовлетворила бы некоторые вожделения (aspirations) Австро-Венгрии, а быть может, доставила бы возможность и Англии с Францией получить также где-нибудь земельное приращение. Такая война, рассуждал он, не продлилась бы долее нескольких месяцев и была бы более действительным средством для упрочения мира Европы, чем какая-нибудь заплата (un replàtrage), за которой вскоре последовали бы новые усложнения. Наконец, послу нашему в Берлине Бисмарк сказал: «Германия, удовлетворенная вполне десять лет тому назад, не ищет ничего для себя, и совершенно ложно утверждение и самая мысль, будто ей нужен лоскут Польши, чтобы быть счастливою. Она ничего не хочет, ничего не требует. Но она будет рада, если в случае войны Россия выкажет себя умеренною после одержанных ею двух или трех побед. Она, впрочем, не станет возражать, если последствием войны явится разрушение Оттоманской империи, которое вынудит Россию к другим комбинациям и земельным присоединениям. Мы хотим прежде всего удержать наше историческое и традиционное тесное единение с Россией».86

       Во второй половине марта в Лондоне представителями шести великих держав подписан протокол, в котором значилось: что державы почитают лучшим средством для умиротворения Востока поддержание установившегося между ними согласия и провозглашение участия своего к улучшению положения христианского населения Турции и реформам, которые Турция приняла и обещала ввести в Боснии, Герцеговине и в Болгарии; что они принимают к сведению мир, заключенный Сербиею; что относительно Черногории они находят желательным исправление границ и свободу плавания по реке Боян; что уговор Порты с обоими княжествами державы считают первым шагом к умиротворению, составляющему предмет общих их желаний; что они приглашают Порту упрочить мир приведением ее армии на мирную ногу и введением в возможной скорости реформ в трех помянутых выше областях; что, ввиду обнаруженных Портою добрых намерений державы надеются, что Порта не только примет все меры, необходимые для улучшения участи христианских ее подданных, но вступив на этот путь, не покинет его и впредь, как единственный, отвечающий собственной ее чести и пользам; что державы, чрез посредство представителей в Константинополе и местных своих агентов, будут внимательно наблюдать за исполнением обещаний Порты на всем пространстве Оттоманской империи; что если, однако, надежды их снова не оправдаются и положение христиан в Турции не улучшится настолько, чтобы предупредить повторение смут, периодически нарушающих спокойствие Востока, то державы заявляют, что признают такой порядок вещей несогласным со своими частными интересами и с интересами всей Европы, а потому предоставляют себе в означенном случае принять сообща меры, которые будут найдены наиболее целесообразными для того, чтобы обеспечить благосостояние христиан и интересы всеобщего мира.87

       К протоколу были приложены две декларации. Первая, за подписью русского посла графа Шувалова, гласила: «Если будет заключен мир с Черногорией и Порта примет совет Европы и выкажет готовность поставить войска свои на мирную ногу, а также серьезно приняться за введение реформ, упомянутых в протоколе, то пусть отправит она в С.-Петербург нарочного посланника для переговоров о разоружении, на которое, со своей стороны, согласится государь император. Если произойдет резня, подобная той, что окровавила Болгарию, то все меры к демобилизации будут неизбежно приостановлены». Во второй декларации, подписанной лордом Дерби, великобританское правительство заявило, что согласилось подписать протокол, предложенный Россиею, исключительно в интересах мира Европы, и что если не будет достигнута эта цель, а именно: взаимное разоружение России и Турции и мир между ними, то оно будет считать помянутый протокол как бы несостоявшимся и лишенным обязательной силы.

       Лондонский протокол и обе приложенные к нему декларации были сообщены Порте поверенными в делах великих держав в Константинополе и 28-го марта высокомерно и решительно отвергнуты ею.

       Последняя надежда на мир исчезла. Узел восточных осложнений император Александр решился разрубить мечом.88

 

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Вторая Восточная война

1877—1878

 

7-го апреля 1877 года император Александр выехал из Петербурга по Варшавской железной дороге. Его сопровождали: наследник, великий князь Николай Николаевич младший, князь Сергей Максимилианович Романовский и многочисленная свита. Царский поезд направлялся к юго-западу и к утру 10-го прибыл в Жмеринку. Там государь произвел смотр 5-й пехотной дивизии, входившей в состав мобилизованных войск. По окончании парада он собрал офицеров вокруг себя и сказал: «Мне жаль было пустить вас в дело и потому я медлил, доколе было возможно. Мне жаль было проливать вашу дорогую для меня кровь... Но раз честь России затронута, я убежден, что мы все, до последнего человека, сумеем постоять за нее. С Богом! Желаю вам полного успеха! До свидания!» То были первые слова, обращенные к войску и возвещавшие принятое государем решение: силою русского оружия освободить турецких христиан.

       В тот же день император смотрел в Бирзуле 31-ю пехотную и 9-ю кавалерийскую дивизии. «Перед отправлением вашим в поход, — сказал он офицерам, — я хочу вас напутствовать. Если придется вам сразиться с врагом, покажите себя в деле молодцами и поддержите старую славу ваших полков. Есть между вами молодые части, еще не бывшие в огне, но я надеюсь, что они не отстанут от старых и постараются сравняться с ними в боевых отличиях. Желаю вам возвратиться поскорее и со славою. Прощайте, господа!»

       К ночи государь прибыл в Тирасполь, куда выехал ему навстречу главнокомандующий действующей армиею, окруженный своим штабом. Произведя поутру смотр находившимся в этом городе войскам, император продолжал путь. В пограничной с Румыниею станции Унгены встретил его молдавский митрополит с духовенством, румынский префект и депутация от города Ясс. «Храни вас Бог, поддержите честь русского оружия!» — повторял Александр Николаевич офицерам частей, являвшихся ему на смотр по пути. В 11 часов вечера государь и его спутники достигли конечной цели путешествия — Кишинева, где была расположена главная квартира армии.

       На другой день, 12 апреля, император Александр, подписав манифест об объявлении войны Турции, отправился в собор. Долго молился он, стоя на коленях у иконостаса, затем сел на коня и выехал к войскам, собранным на скаковом поле. Там вручил он подлинный манифест преосвященному Павлу, епископу кишиневскому, который прочел его пред фронтом. В акте этом излагался весь ход дипломатических переговоров, имевших целью побудить Порту улучшить участь своих христианских подданных, и отказ ее исполнить требование, предъявленное ей от имени всех великих христианских держав. «Исчерпав до конца миролюбие наше, — так заключался манифест, — мы вынуждены высокомерным упорством Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувство справедливости, и чувство собственного нашего достоинства. Турция отказом своим поставляет нас в необходимость обратиться к силе оружия. Глубоко проникнутые убеждением в правоте нашего дела, мы, в смиренном уповании на помощь и милосердие Всевышнего, объявляем всем нашим верноподданным, что наступает время, предусмотренное в тех словах наших, на которые единодушно отозвалась вся Россия. Мы выразили намерение действовать самостоятельно, когда мы сочтем это нужным и честь России того потребует. Ныне, призывая благословение Божие на доблестные войска наши, мы повелели им вступить в пределы Турции».89

       Начался торжественный молебен. Государь, сойдя с коня, сам скомандовал: «Батальоны, на колени!» Коленопреклоненное войско с державным вождем своим во главе в благоговении внимало произнесенной преосвященным Павлом умилительной молитве о ниспослании русскому оружию победы и одоления над врагом. По возглашении многолетия, епископ окропил знамена святою водою. Подойдя к главнокомандующему, император крепко обнял его и поцеловал, потом снова сел на коня и пропустил войска церемониальным маршем. «Прощайте, до свидания! — говорил он проходившим мимо него полкам. — Возвращайтесь поскорее со славой! Поддержите честь русского оружия! Да хранит вас Всевышний!» Громкое «ура!» покрывало царские слова. С парада пехота отправилась на свои стоянки с музыкой и пением. Кавалерия прямо с плаца выступила в поход.

       Император остался в Кишиневе неделю, осматривая проходившие чрез этот город войска, походные госпитали и лазареты, всех ободряя своим участием, очаровывая милостивыми и ласковыми словами. Там получил он известия о щедрых пожертвованиях на военные надобности городских дум, дворянства и купечества обеих столиц, бессарабского дворянства и земства, а также письменное приветствие князя Карла Румынского «государю», который во все продолжение своего царствования принимал деятельное участие в национальном возрождении Румынии, августейшему потомку самодержавных монархов, которые столько раз оказывали Румынии во дни испытаний содействие своего могущества.90 17-го апреля, день рождения Александра Николаевича, отпраздновано богослужением в соборе, парадом и торжественным обедом, данным в честь его величества дворянством Бессарабской губернии в зале дворянского собрания. На обеде присутствовали: император, цесаревич, великий князь Владимир Александрович, к тому дню прибывший в Кишинев августейший главнокомандующий, блестящая свита государя, начальники частей и штаб действующей армии. Когда подали шампанское, император сказал, обращаясь к великому князю Николаю Николаевичу старшему: «Я душевно рад, что собственными моими глазами имел случай убедиться в отличном состоянии действующей армии и в том прекрасном направлении, которое ты сумел дать как твоему штабу, так и всем твоим многочисленным управлениям и войскам. Уверен, что ты исполнишь свой долг. Пью за здоровье главнокомандующего и его славной действующей армии!» — «Ваше величество, — ответил великий князь, — от лица моей армии передаю вам, что мы исполним свой долг до последней капли крови. За здоровье государя императора, ура!»

       19-го апреля император выехал из Кишинева, на другой день посетил в Одессе батареи, возведенные на берегу моря для обстреливания рейда, и смотрел на маневры миноносок; на третий, остановясь в Киеве, выслушал молебен в Печерской лавре и произвел смотр войскам; на четвертый к вечеру — прибыл в Москву.

       На вокзале Московско-Курской железной дороги его встретили за несколько минут до того прибывшие из Петербурга императрица и цесаревна. Царская семья ехала по ярко освещенным тысячами огней улицам первопрестольной столицы посреди несметного скопления умиленного и ликующего народа, оглашавшего ночь восторженными криками. Пред въездом в Кремль она, по обыкновению, остановилась у Иверской часовни и приложилась к чудотворной иконе Богоматери.

       Утром 23-го апреля государь принимал в Кремлевском дворце депутации московского дворянства и городской думы, поднесшие всеподданнейшие адреса. Выслушав их, государь произнес дрожащим от волнения голосом: «Шесть месяцев тому назад в этих самых стенах, посреди нашего древнего родного Кремля, я выразил вам мои надежды на мирный исход политических дел на Востоке. Я желал донельзя щадить дорогую русскую кровь; но старания мои не увенчались успехом. Богу угодно было решить дело иначе. Манифест мой, подписанный 12-го апреля в Кишиневе, возвестил в России, что минута, которую я предвидел, для нас настала, и вся Россия, как я ожидал, откликнулась на мой призыв. Москва первая подала в том пример и вполне оправдала мои надежды. Сегодня я счастлив, что могу вместе с государынею императрицею благодарить все сословия Москвы от глубины души за их истинные патриотические чувства, которые они доказали уже не одними словами, но делом. Могу сказать по совести, что их пожертвования превзошли мои ожидания. Да поможет нам Бог исполнить наш долг, и да будет Его благословение на наших славных войсках, идущих на бой за веру, царя и отечество!» Вслед за приемом депутаций состоялся высочайший выход с Красного крыльца в Успенский собор.

       Посетив Троицкую лавру и помолясь у раки преподобного Сергия, царственная чета 25-го апреля возвратилась в Петербург. Столица готовила царю торжественную и задушевную встречу. Войска были расставлены шпалерами по Невскому проспекту; генералы и офицеры гвардии собрались на Николаевском вокзале. Выйдя из вагона, государь обратился к ним со следующими словами: «Я привез вам, господа, поклон от главнокомандующего, который очень жалеет, что вы не с ним, но я еще надеюсь, что и вам удастся принять участие в походе, и уверен, что вы сумеете поддержать славу русской армии». Император прибавил, что великий князь Николай Николаевич старший находился уже в огне у Браилова, где пять турецких броненосцев обстреливали город, не причинив, впрочем, никакого вреда, и что войска действующей армии представились ему в самом блестящем состоянии, несмотря на дурные дороги и ненастную погоду.

       Петербургское дворянство и городское общество спешили также представить монарху сочувственные адреса. На приветствие городского головы и депутации от думы государь отвечал следующими словами: «Благодарю вас, господа, за выраженные вами чувства. Я был уверен, что после слов, сказанных мною в Москве, и моего манифеста вы проявите те чувства, которые мне отрадно видеть в вас. Вы знаете, что мною было сделано все от меня зависящее, чтобы дело решилось мирным путем, для избежания пролития дорогой мне русской крови и чтобы устранить замешательства промышленности. Всевышнему угодно было указать пути для достижения цели, и нам остается лишь уповать на милость Божию, чтобы цель наша была достигнута скорее. Выраженные вами чувства радуют меня тем более, что я вижу в них не одни лишь слова, но дело. Пожертвование ваше облегчит положение жертв, неизбежных в таком деле. Душевно благодарю вас и поручаю вам выразить мою благодарность всему городскому обществу». К этим словам императрица, пожелавшая также принять думскую депутацию, прибавила следующее: «Значительное пожертвование от города С.-Петербурга на военные потребности, предоставленное городскою думою в мое распоряжение, дает мне новый случай выразить мою сердечную благодарность. Я высоко ценю то чувство, которое руководило вами при назначении этого щедрого пожертвования. В чувствах ваших и в готовности на жертвы я никогда не сомневалась. От всей души благодарю вас и, в лице вашем, весь город». В тех же выражениях благодарили император и императрица петербургское дворянство за крупное пожертвование в пользу жен и детей, пострадавших от войны.

       В самый день отъезда государя в Кишинев, то есть за пять дней до обнародования манифеста об объявлении войны, канцлер возвестил великим державам о решении, принятом императором. В циркуляре его представителям России при иностранных дворах, как и в высочайшем манифесте, подробно изложен ход дипломатических переговоров и неуспешный их исход. «Отказ Порты и побуждения, на коих он основан, — писал князь Горчаков, — не оставляют никакой надежды на то, что она примет в уважение желания и советы Европы, и не дают никакого ручательства в том, что предложенные для улучшения участи христианского населения реформы будут введены; они делают невозможным мир с Черногорией и выполнение условий, которые могли бы привести к разоружению и умиротворению. При таких обстоятельствах попытки к примирению теряют всякую вероятность успеха и остается одно из двух: или допустить продолжение положения дел, признанного державами несовместным с их интересами и интересами Европы вообще, или же попытаться достигнуть, путем понуждения, того, чего единодушные усилия кабинетов не успели получить от Порты путем убеждения». Следовало сообщение, что русский император решился принять на себя совершение дела, к выполнению которого вместе с собою приглашал он все великие державы, и повелел своим войскам переступить границы Турции. «Возлагая на себя это бремя, — заключал циркуляр, — наш августейший монарх выполняет тем самым долг, налагаемый на него интересами России, мирное развитие которой задерживается постоянными смутами на Востоке. Его императорское величество сохраняет уверенность, что, с тем вместе, он действует соответственно чувствам и интересам Европы».91

       11-го апреля русский поверенный в делах в Константинополе нотою известил Порту, что вследствие отказа ее подчиниться требованиям великих держав ему предписано порвать с нею дипломатические сношения и оставить Константинополь, в сопровождении всех чинов императорского посольства и русских консулов в Турции. К этому сообщению он присовокупил, что обязан, во исполнение высочайшего повеления, предупредить Порту, что на нее падет тяжкая ответственность в случае, если подвергнутся опасности не только русские подданные, но и вообще христиане, подданные султана или иностранных держав в какой бы то ни было местности Оттоманской империи. 12-го апреля князь Горчаков уведомил турецкого поверенного в делах в Петербурге о происшедшем разрыве и отправил к нему паспорта для выезда из России как его самого, так и прочих чинов оттоманского посольства. Наконец, 12-го мая Сенат обнародовал высочайшее повеление с изложением правил, которыми во все продолжение войны русские власти должны были руководствоваться в отношении как неприятеля и его подданных, так и нейтральных государств и их уроженцев. Правилами этими устанавливалось: 1) разрешение турецким подданным свободного проживания и мирных занятий в пределах России под защитою действующих законов; 2) дозволение турецким торговым судам, застигнутым объявлением войны в русских портах, свободно выходить в море в продолжение срока, достаточного для нагрузки товаров, не составляющих военной контрабанды; 3) право подданных нейтральных государств продолжать беспрепятственно торговые сношения с русскими портами и городами под условием соблюдения законов империи и начал международного права; 4) военные власти обязаны принимать все меры с целью обеспечить свободу законной торговли нейтральных государств, насколько она допускается условиями военных действий; 5) подтверждается сила декларации Парижского конгресса по морскому праву об отмене каперства, о праве нейтрального флага покрывать неприятельский груз и о нейтральных товарах, не подлежащих захвату под неприятельским флагом — за исключением военной контрабанды, а также об обязанности лишь действительной блокады неприятельского берега, причем постановления эти предписано применять ко всем нейтральным державам, не исключая и тех, которые, подобно Испании и Северо-Американским Соединенным Штатам, не присоединились к Парижской декларации 1856 года; 6) в точности определены предметы, составляющие военную контрабанду и подлежащие захвату на нейтральных судах, если они предназначены в неприятельский порт; 7) нейтральные суда, которые занимаются перевозкою неприятельских войск, неприятельских депеш и переписки, поставкою и подвозом неприятелю военных припасов, не только захватываются, но и конфискуются; 8) военное начальство обязывается не препятствовать судоходству и законной торговле на Дунае и его берегах, подвергая их лишь тем временным стеснениям, которые являются неизбежным последствием войны; 9) оно должно оказывать особенное покровительство сооружениям, работам и личному составу Европейской Дунайской комиссии; 10) оно обязано уважать постановления Женевской конвенции 1864 года относительно неприкосновенности неприятельских госпиталей, походных лазаретов и врачебного персонала под условием соблюдения взаимности со стороны неприятеля; 11) в силу петербургской декларации 29-го ноября 1868 года, воспрещается употребление разрывных снарядов весом менее 400 граммов; 12) ввиду смягчения бедствий войны и с целью согласовать, по мере возможности и под условием взаимности, военные действия с требованиями человеколюбия, военное начальство должно сообразоваться в своих распоряжениях с общим духом начал, заявленных брюссельскою конференциею 1874 года, насколько они применимы к Турции и к целям настоящей войны.

       Объявление Россиею войны Турции, давно уже казавшееся неизбежным, тем не менее произвело сильное впечатление в Европе. В ожидании его великие державы спешили возвратить в Константинополь своих послов. Англия заменила сэра Генри Эллиота — Лайярдом, Германия барона Вертера — князем Рейсом; прочие державы отправили на Босфор прежних своих представителей. Испуганная Порта обратилась к державам, подписавшим договор 1856 года, с просьбою, на основании VIII статьи этого договора, взять на себя посредничество между нею и Россиею, но просьба эта не была уважена, вследствие заявления князя Горчакова, что о мире теперь думать поздно, что прошло время для хитростей и фразеологии и что наступила пора для действия.92

       Все европейские державы издали декларации о своем нейтралитете, которые сопровождались более или менее определенными пояснениями. Франция заявила, что единодушное чувство, одушевляющее как страну, так и ее представителей, дальнее расстояние ее от театра борьбы и главнейшие ее интересы побуждают ее держаться строгого невмешательства, от которого она отступит лишь в тот день, когда обстоятельства дозволят общему действию Европы подготовить и облегчить восстановление мира.93

       О решении своем объявить Порте войну император Александр известил императора Вильгельма собственноручным письмом. Германский император ответил на него выражением своей непоколебимой дружбы к государю, сердечного расположения к боевым своим товарищам русской армии, пожелания ей успехов, а также сочувствия делу освобождения турецких христиан. Отправление Рейса послом в Константинополь князь Бисмарк объяснил необходимостью охранять там интересы не только Германии, но и России, подданные которой, оставшиеся в Турции, вверены попечению германских дипломатических и консульских представителей.94 По поводу отъезда императора Александра в действующую армию немецкий канцлер выразил нашему послу в Берлине полное удовольствие и повторил уверения в дружественном и прямодушном расположении к России, но при этом случае высказал также надежду, что по одержании победы Россия покажет себя умеренною и великодушною к противнику, прибавив, что как только двор наш пожелает завести речь о мире, то Рейс может содействовать ему в том в Константинополе, разумеется, только с нашего согласия. Поступить иначе было бы со стороны Германии предательством. Задача ее, прежде всего, поддержать дружбу со старыми испытанными друзьями. «Положитесь, — говорил Бисмарк, — на наше полное прямодушие (notre loyauté complète), что бы вам и откуда бы ни внушали на этот счет».95

       Австро-венгерскому правительству пришлось успокаивать общественное мнение, встревоженное вступлением русских войск в Турцию и войною, вспыхнувшею в ближайшем соседстве с Дунайскою монархиею. На запросы в палатах австрийские и венгерские министры отвечали, что венский двор употребил все усилия, чтобы русско-турецкая война не обратилась в общеевропейское столкновение, и что он сохранил за собою право повлиять на последствия войны и на окончательное устройство Востока в той мере, которая обусловливается географическим положением Австро-Венгрии и политическими ее интересами. В тех же видах граф Андраши обратился к правительствам русскому и турецкому с требованием не стеснять свободы плавания по Дунаю свыше того, что окажется безусловно необходимым для военных надобностей, и получил из Петербурга и Константинополя вполне удовлетворительные ответы.

       Еще ранее объявления войны и даже до подписания конвенций венский двор в пояснительной депеше на имя своего представителя в Петербурге так определял условия приведения в исполнение тайного своего уговора с Россией: «Факт войны, вспыхнувшей между Россиею и Портою, по нашему мнению, не вызовет еще введения в действие условленных между нами территориальных перемен. Но так же точно нам нельзя поставить исключительно в зависимость от распада Оттоманской империи приведение в исполнение обоюдных обязательств. Как, в самом деле, определить этот распад? Империя не разрушается в один день. Как же обозначить степень разложения, при котором падение станет осязательным? Одним оно представится при первом, другим — только при втором кризисе. Вывод тот, что осуществление нашего уговора зависит не от одного только факта войны, но и от земельных изменений, вызванных либо войною, либо разрушением Оттоманской империи. Такова была наша точка зрения в Рейхштадте; такова она и теперь».96

       Впрочем, в Вене предпочитали, чтобы война привела к окончательному разрешению Восточного вопроса, другими словами — к предвиденному в Рейхштадте падению Оттоманского владычества в Европе, в случае которого Австро-Венгрия без всяких затруднений вступила бы в обладание выговоренным ею земельным вознаграждением в Боснии и Герцеговине. «Неужели вы думаете, — говорил граф Андраши русскому поверенному в делах, — что территориальное status quo ante еще возможно? Что черногорцы откажутся от расширения? Что румыны не потребуют вознаграждения? Что греки покинут Фессалию, в которую готовы уже вторгнуться. Император, ваш государь, один настолько велик, что может действовать с благородным бескорыстием. Все ему удивляются, но кто же дерзнет подражать ему? Что меня касается, то я уже давно предвижу конец Турции. Я, конечно, предпочел бы, чтобы она дошла до него сама, путем внутреннего разложения. Но коль скоро война началась, нужно, чтобы она привела к серьезному и прочному результату. Не честолюбия ради потребовали мы свою долю вознаграждения, а единственно для обеспечения интересов монархии, угрозою которым является образование новых государств в ее соседстве. Общественное мнение по сю, как и по ту сторону Лейты, не расположено в пользу земельных приобретений, но они-то и составляют главное побуждение моей политики и тех отношений, в которые Австро-Венгрия стала к России».97

       С нескрываемыми досадою и раздражением относилась к России одна только Англия. Сент-джемский кабинет оспаривал заключение русского циркуляра о войне; он не соглашался с высказанным князем Горчаковым мнением, что ответ Порты на сообщенный ей лондонский протокол не оставил ни малейшей надежды на подчинение ее воле и требованиям христианских держав и делал невозможным заключение мира с Черногорией и взаимное разоружение. Еще менее допускали министры королевы Виктории, что, объявив войну Турции, Россия действовала в согласии с чувствами и интересами Европы. Лорд Дерби прямо выразил мысль, что, поступая таким образом Россия нарушает обязательство, наложенное на нее VIII статьей Парижского трактата. «Начав действовать против Турции за свой собственный счет, — писал он, — и прибегнув к оружию без предварительного совета со своими союзниками, русский император отделился от европейского соглашения, которое поддерживалось доселе, и в то же время отступил от правила, на которое сам торжественно изъявил согласие. Невозможно предвидеть все последствия такого поступка».98 Выслушав эти резкие замечания из уст великобританского посла, князь Горчаков отвечал, что, желая избежать раздражающей полемики; которая ни в каком случае не может повести к добру, он оставит английскую депешу без ответа.99

       Но этим сообщением не ограничился лондонский двор. Узнав о предстоявшем отъезде в Петербург русского посла графа Шувалова, лорд Дерби вручил ему ноту, в которой, «во избежание недоразумений», перечислил те пункты, распространение на которые военных действий затронуло бы интересы Англии и повлекло бы за собою прекращение ее нейтралитета и вооруженное вмешательство в войну России с Турцией. То были: Суэцкий канал, Египет, Константинополь, Босфор и Дарданеллы, наконец, Персидский залив.100 Для успокоения общественного мнения Англии министр иностранных дел королевы требовал положительного ответа на свое сообщение.101

       Желание его было исполнено. С высочайшего соизволения князь Горчаков поручил графу Шувалову передать лорду Дерби, что Россия не намерена ни блокировать, ни заграждать Суэцкого канала, ни угрожать ему каким бы то ни было образом, почитая его международным сооружением, важным для всемирной торговли; что хотя Египет и является составною частью Оттоманской империи, а египетские войска участвуют в войне против России, но ввиду того что в Египте замешаны европейские интересы и, в особенности, интересы Англии, Россия не включит эту страну в сферу своих военных операций; что, не предрешая хода и исхода войны, Россия признает во всяком случае, что участь Константинополя составляет вопрос, представляющий общий интерес, который может быть разрешен только общим соглашением, и что если возбудится вопрос о принадлежности этого города, то он не может принадлежать ни одной из европейских держав; что проливы, хотя оба берега их и принадлежат одному государю, являются истоком двух обширных морей, в которых заинтересованы все державы, а потому следует, при заключении мира разрешить этот вопрос с общего согласия на основаниях справедливых и действительно обеспеченных; что русское правительство не посягнет ни на Персидский залив, ни на какой-либо иной путь в Индию. Императорский кабинет, заявлял канцлер, вообще не распространит войну за пределы того, чего требует цель войны, громко и ясно возвещенная императором. Он будет уважать интересы Англии, доколе та станет соблюдать нейтралитет, в надежде, что и Англия примет во внимание интересы России, заключающиеся в том, чтобы положить конец бедственному состоянию турецких христиан и вызываемым им непрерывным кризисам, одинаково влияющим на внутреннее, как и на внешнее положение России. Улучшение их участи не противно ни одному из европейских интересов. Император Александр не положит оружия, пока цель эта не будет достигнута и обеспечена надлежащим образом.102

       Так, все великие державы Запада заняли выжидательное положение к начинавшейся войне. Из христианских государств Балканского полуострова одна только Черногория выступила как деятельная союзница России. В самый день объявления войны князь Николай возобновил военные действия против турок. Румыния не последовала его примеру. Она, хотя и заключила с нами конвенцию о свободном пропуске русских войск чрез ее владения, но лишь после того, как обращение ее к великим державам о нарушении ее нейтралитета осталось без отклика. По вступлении русских войск в Румынию румынские войска не соединились с ними, но отступили и сосредоточились в западных областях княжества. Лишь после того, как Порта объявила Румынии войну, румынские палаты 10-го мая провозгласили княжество независимым, а князь Карл оказал главнокомандующему русской действующей армии, перенесшему свою главную квартиру в город Плоешти, почетный и радушный прием. Сербия и Греция не двинулись. Об удержании их в нейтральном положении усердно хлопотала английская дипломатия. В Белграде и в Афинах находили более выгодным и безопасным ждать, какой оборот примут события на театре войны, не без задней мысли воспользоваться ими со временем в смысле национальных вожделений.

       Впрочем, императорский кабинет не только не искал побудить правительства Румынии, Сербии и Греции к деятельному участию в войне, но даже предпочитал, чтобы они не участвовали в поединке России с Турцией. Князь Горчаков, усилиям которого не удалось предотвратить войну, лично ему несочувственную, полагал, что во избежание постороннего вмешательства в военных операциях следует ограничиться самым необходимым, не заходить слишком далеко, не давать войне разрастаться, словом, вести ее «умеренным образом». Целью войны, рассуждал он, должно быть понуждение султана к дарованию своим христианским подданным прав и преимуществ, выговоренных в их пользу Европою, отнюдь не распад Оттоманской империи и окончательное разрешение Восточного вопроса. Для этой цели достаточно русских сил, и всякое участие в войне христианских балканских государств может только затруднить ее достижение, не говоря уже об опасности вызвать вмешательство западных держав и таким образом зажечь пожар, который распространился бы за пределы Балканского полуострова и пламя которого охватило бы всю Европу, весь мир. Умеренный способ ведения войны русский канцлер считал единственным средством удержать страны Запада в состоянии нейтралитета, а для того чтобы сломить упорство Турции, две или три наши победы над турками представлялись ему вполне достаточными.

       Исходя из этих соображений, в советах императора Александра русская дипломатия настаивала и теперь, как в 1828 году, на том, чтобы задунайский поход предпринят был силами, которые большинство русских военачальников признавало далеко не отвечающими силам противника. Но, уступая убеждениям главнокомандующего действующею армиею и прочих призванных на совещание генералов, государь в бытность свою в Кишиневе повелел, в дополнение к произведенной в ноябре 1876 года мобилизации четырех корпусов, составляющих дунайскую армию, мобилизовать семь пехотных и две кавалерийские дивизии с их артиллерией и одну саперную бригаду, а в мае 1877 года мобилизована еще одна пехотная дивизия для подкрепления закавказских войск.

       Впрочем, и с этими силами предполагалось не переносить войны за Балканы, если только Порта станет просить мира ранее, чем будет предпринято это движение. В таком случае, по мнению князя Горчакова, мир мог бы состояться на следующих условиях: Болгария до Балкан будет возведена на степень вассального, но автономного княжества, за ручательством Европы; из нее будут удалены турецкие войска и чиновники, крепости будут срыты, установлено самоуправление и заведена народная милиция; южной Болгарии по ту сторону Балкан и всем прочим христианским областям Оттоманской империи державы выговорят наилучшие гарантии правильной администрации; Черногория и Сербия получат земельное приращение, определенное с общего согласия великих держав; Боснии и Герцеговине будут дарованы учреждения, признанные отвечающими их внутреннему положению и обеспечивающими им хорошее управление из туземцев, причем Австро-Венгрии предоставлен будет преобладающий голос в устройстве их участи; Сербия как и Болгария, останется в вассальном отношении к султану, но от держав будет зависеть настоять пред Портою на признании независимости Румынии; Россия не потребует для себя другого вознаграждения, кроме возвращения ей части Бессарабии до Дуная, отторгнутой от нее в 1856 году, и уступки Батума; вознаграждением Румынии может служить в таком случае или признание ее независимости, или, если она останется вассальною, — часть Добруджи; если Австро-Венгрия потребует вознаграждения и для себя, то Россия не воспротивится тому, чтобы она искала его в Боснии и Герцеговине.

       Эти условия мира и обязательство не переступать за Балканы, если Порта своевременно выразит на них согласие, были доверительно сообщены дворам берлинскому, венскому и лондонскому с предупреждением, что в случае отклонения их Портою Россия должна будет вести войну до тех пор, пока не вынудит Турцию к миру. Графу Шувалову поручено было заявить лорду Дерби, что цель России — положить конец смутам, столь часто повторяющимся на Востоке, с одной стороны, убедив турок в перевесе своих сил, так чтобы они впредь уже не смели вызывать ее на бой; а с другой — обеспечить турецких христиан, и в особенности болгар, от злоупотреблений турецкой администрации. Цель Англии — поддержать начало целости Оттоманской империи и неприкосновенность Константинополя и проливов. Обе эти цели петербургский кабинет не признавал несогласуемыми. От Англии зависит, утверждал он, воздействием на Порту и склонением ее к миру предупредить переход русских войск за Балканы и окончательный распад Оттоманской империи.103

       Между тем военные действия открылись на обоих театрах войны в самый день ее объявления. 12-го апреля Дунайская армия перешла чрез Прут четырьмя колоннами под начальством генералов: барона Дризена, Ванновского, Радецкого и князя Шаховского, а передовой отряд полковника Струкова занял Барбошский мост на Серете, близ Галаца. В тот же день войска Кавказской армии вступили в Малую Азию, также в четырех колоннах, которыми начальствовали генералы: Лорис-Меликов, направившийся к Карсу, Тергукасов — к Баязету, Девель — к Ардагану и Оклобжио — к Батуму.

       Первые действия русских войск как в Европе, так и в Азии ознаменовались блестящими успехами. В продолжение мая Дунайская армия, заняв левый берег Нижнего Дуная, сосредоточилась в окрестностях Бухареста, кавалерия же расположилась вдоль по Дунаю от впадения в него Ольты до Килии. Главная квартира перенесена была в Плоешти. Прибывшая к Браилову осадная артиллерия открыла перестрелку с турецкою артиллериею, находившеюся по ту сторону Дуная. Удачными выстрелами ее затоплен турецкий броненосец. Другой неприятельский броненосец взорван с миноносного катера лейтенантами Дубасовым и Шестаковым. Минные заграждения устроены на Нижнем Дунае у Браилова, на Среднем — между Парашаном и Корабией. В Малой Азии крепости Ардаган и Баязет взяты приступом, после чего приступлено к стратегическому обложению Карса.

       Император Александр горел нетерпением быть личным свидетелем боевых подвигов доблестных своих войск. 21-го мая, в 11 часов вечера, он, сопровождаемый цесаревичем и великим князем Сергием Александровичем, выехал из Царского Села в действующую армию. В свите государя находились: канцлер князь Горчаков, министры: императорского двора и военный, шеф жандармов и несколько генерал-адъютантов, генерал-майоров свиты и флигель-адъютантов. Вечером 24-го мая царский поезд в Унгенах переступил за русскую границу. В Яссах встретили государя румынские первый министр Братиано и министр иностранных дел Когальничано и митрополит Алексий в полном облачении; в Браилове на другой день — августейший главнокомандующий, великие князья: Владимир Александрович и Николай Николаевич младший, начальники частей и главные чины штаба, а также генералы и офицеры, отличившиеся в делах с неприятелем и уже получившие Георгиевские кресты и другие боевые отличия. Обняв брата и поблагодарив военных чинов за проявленную храбрость, государь продолжал путь в Плоешти — главную квартиру действующей армии, куда и прибыл в тот же вечер.

       На следующий день приехал приветствовать государя в Плоешти князь Карл Румынский, вручивший ему почетный рапорт о состоянии румынских войск. Император принял его во дворе отведенного его величеству дома в цепи Гогенцоллернского ордена, окруженный всеми бывшими с ним великими князьями и блестящею многочисленною свитою, по представлении которой государь и князь удалились в дом. Оставшись наедине с князем, Александр Николаевич сказал, что Румыния может ожидать от него только всего лучшего; что он долго надеялся на возможность предотвратить войну, но раз до нее дошло дело, то у него перед глазами одна цель: улучшение участи всех христиан Востока; что Румыния кое-чем обязана России в прошлом и что поэтому его вдвойне радует доброе согласие между его армиею и румынским населением. Князь Карл отвечал, что ждет от войны обеспечения независимости Румынии и возможности для его войска высоко поднять честь ее принятием участия в войне.

       Князь Карл присутствовал при джигитовке царского конвоя и завтракал у императора, который, прощаясь, снова подтвердил, что пребывание его в Румынии принесет стране полезные плоды и что он на другой же день посетит князя в Бухаресте, тем более что желает поскорее увидать княгиню Елизавету, о пребывании которой при русском дворе он сохранил самые приятные воспоминания.

       27-го мая в полдень император Александр прибыл в Бухарест в сопровождении великих князей, канцлера и всей своей военной свиты. Князь и княгиня встретили его на вокзале железной дороги. Обойдя при звуках русского народного гимна почетный караул румынских войск, государь выслушал приветственную речь председателя палаты депутатов и бухарестского городского головы Россети, назвавшего его в ней «Освободителем Румынии», после чего последовало представление румынских министров и высших военных и гражданских чинов. Под руку с княгинею император направился к экипажу. Следование его по улицам румынской столицы было поистине триумфальным шествием. Румынский народ, веками привыкший видеть в русском царе — по характерному выражению князя Карла — «высшее олицетворение могущества и величия на земле», встречал его восторженными криками, усыпая путь его цветами.

       Во дворце состоялся фамильный завтрак для государя и великих князей. Свита завтракала за гофмаршальским столом; Когальничано провозгласил здоровье императора; князь Горчаков отвечал тостом за князя.

       Проводив дорогого гостя на вокзал, князь и княгиня отправили следующую телеграмму в Царское Село императрице Марии Александровне:

       «Сегодня мы имели счастье принять императора и великих князей. Пили за здоровье вашего величества и выражали самые горячие пожелания исполнению ваших задушевнейших желаний. Неиссякаемая доброта императора нас глубоко тронула, и вместе со всей страною мы почитаем этот прекрасный день за одно из наших счастливейших воспоминаний.

Карл. Елизавета».

Ответ государыни гласил:

       «Я крайне тронута вашею доброю памятью и благодарю вас за то, что вы приобщили меня ощущениям этого дня, о котором император также сохранит самое лучшее воспоминание. Поймите выражение и моей признательности за сочувствие, оказываемое вами деятельности нашего Общества попечения о раненых.

Мария».

       В продолжение месяца, проведенного в Плоешти, Александр Николаевич часто принимал румынскую княжескую чету у себя и не раз сам посещал ее в Бухаресте. Августейший гость и хозяева вынесли из этих посещений самые приятные и радужные впечатления.104

       Долго еще половодье на Дунае не дозволяло предпринять переправы чрез эту реку. Между тем, государя занимал пересмотр важных политических вопросов. По прибытии в армию он скоро убедился, что принятое в Петербурге решение не переступать за черту Балкан и удовольствоваться согласием Порты на разделение Болгарии на две области, из которых та, что расположена к северу от Балканской цепи, составила бы автономное княжество, а вторая осталась бы под непосредственною властью султана, — не отвечает побуждениям, вызвавшим войну, потому что при этих условиях пришлось бы оставить под турецким владычеством тех именно болгар, которые наиболее пострадали от насилия и произвола мусульман. В этом смысле поручено было русским послам объясниться с кабинетами берлинским, венским и лондонским, предупредив их, что по зрелом размышлении русский двор находит, что Болгария по обе стороны Балкан должна составить одну область, состоящую в вассальных отношениях к Порте, но пользующуюся полною самостоятельностью внутреннего управления.105

       Князь Горчаков все-таки настоял на том, чтобы устранить деятельное участие в войне вооруженных сил Румынии. В разговорах своих с великим князем-главнокомандующим князь Карл выражал страстное желание приобщить свои молодые войска к освободительному подвигу русской армии, и Николай Николаевич был не прочь от принятия такого существенного подкрепления в 50 000 человек. Но по требованию канцлера он должен был поставить такие условия и в такой форме, которые заживо задели самолюбие румынского князя. В ноте, сообщенной бухарестскому правительству дипломатическою канцеляриею главнокомандующего еще до приезда государя в главную квартиру, было заявлено, что Россия не приглашает Румынию присоединить свои войска к ее армии по перенесении войны за Дунай; что она в них не нуждается, располагая сама более чем достаточными силами для достижения возвышенной цели войны; что к тому же безопасность Румынии не требует нападения ее на Турцию; но что, если в силу каких-нибудь других личных соображений, не высказываемых румынским правительством, оно почитает за долг чести принять участие в войне, то, возможно, это лишь под условием поставления румынских войск под верховное начальство главнокомандующего русскою армиею и действия их согласно его видам и по его приказаниям и распоряжениям.106 Князь Карл отвечал, что войска его пойдут в бой не иначе, как сосредоточенными под личным его начальством, а потому и было решено, что они ограничатся охраною левого берега Дуная и обстреливанием правого, не переходя за реку. Обстоятельство это не нарушило, впрочем, самых дружественных отношений, установившихся между князем Румынским и великим князем Николаем Николаевичем, заметившим ему по этому поводу, что «дипломатия вообще мешается в дела, до нее не касающиеся».

       Князю Милану, приехавшему в Плоешти в сопровождении своего первого министра Ристича, чтобы приветствовать русского императора, просто объявлено, чтобы Сербия не двигалась и не помышляла о каком-либо участии в войне.

       Местом перехода главных русских сил чрез Дунай, в глубочайшей тайне, избрана главнокомандующим Зимница, местечко, расположенное на левом берегу реки против лежащего на правом берегу болгарского города Систова. Дабы отвлечь внимание неприятеля от этого пункта, в ночь на 10-е июня передовой отряд 14-го корпуса успешно переправился чрез Нижний Дунай у Галаца и занял на турецком берегу высоты Буджака. В тот же день государь отправился в Галац, куда прибыл 10-го июня в пять часов утра. Первым вопросом его было: «Сколько жертв стоила эта переправа?» Узнав, что раненые офицеры и нижние чины отвезены в Галацкий госпиталь, император пожелал немедленно навестить их. С полными слез глазами утешал он увечных и страждущих воинов, благодарил за службу и за пролитую кровь; роздал им кресты и другие награды, щедро одаряя их и деньгами. С этого дня и до самого отъезда из армии посещение госпиталей и лазаретов сделалось главною заботою государя. Он являлся в них ангелом-утешителем, ободряя раненых, ласково беседуя с ними, расспрашивая о их желаниях и нуждах, осыпая выражениями царской милости как их, так и санитарный персонал, врачей и сестер милосердия, с неутомимым рвением совершая человеколюбивый свой подвиг.

       В Галаце и Браилове император Александр присутствовал при посадке на суда остальных частей 14-го корпуса, переправлявшихся на правый берег Дуная и скоро занявших без выстрела Мачин, Тульчу и Исакчу. По возвращении в Плоешти вечером того же 11-го июня император подписал воззвание на болгарском языке, которое войска наши, перешедшие Дунай, должны были распространить посреди христианского населения Болгарии.

       «Болгаре, — гласило оно, — мои войска перешли Дунай и вступают ныне на землю вашу, где уже не раз сражались они за облегчение бедственной участи христиан Балканского полуострова. Неуклонно следуя древнему историческому преданию, всегда черпая новые силы в заветном единомыслии всего православного русского народа, мои прародители успели в былые годы своим влиянием и оружием последовательно обеспечить участь сербов и румын и вызвали эти народы к новой политической жизни. Время и обстоятельства не изменили того сочувствия, которое Россия питала к единоверцам своим на Востоке. И ныне она с равным благоволением и любовью относится ко всем многочисленным членам великой христианской семьи на Востоке. На храброе войско мое, предводимое моим любезным братом, великим князем Николаем Николаевичем, повелениями моими возложено — оградить навеки вашу народность и утвердить за вами те священные права, без которых немыслимо мирное и правильное развитие вашей гражданской жизни. Права эти вы приобрели не силою вооруженного сопротивления, а дорогою ценою вековых страданий, ценою крови мучеников, в которой так долго тонули вы и ваши покорные предки. Жители страны Болгарской! Задача России — созидать, а не разрушать. Она призвана Всевышним Промыслом согласить и умиротворить все народности и все исповедания в тех частях Болгарии, где совместно живут люди разного происхождения и разной веры. Отныне русское оружие оградит от всякого насилия каждого христианина; ни один волос не спадет безнаказанно с его головы; ни одна крупица его имущества не будет без немедленного возмездия похищена у него мусульманином или кем другим. За каждое преступление беспощадно последует законное наказание. Жизнь, свобода, честь, имущество каждого христианина, к какой бы церкви он ни принадлежал, будут одинаково обеспечены. Но не месть будет руководить нами, а сознание строгой справедливости, стремление создать постепенно право и порядок там, где доселе господствовал лишь дикий произвол». Следовало обращение к мусульманам, живущим в Болгарии. Русская власть, — внушалось им, — не будет возмещать содеянных ими жестокостей и преступлений над согражданами-христианами, если только они чистосердечно признают суд Божий, над ними совершающийся, и безусловно покорятся русским властям. Под этим условием обещалось, что вера их останется неприкосновенною и будут охраняемы жизнь, достояние и честь как их, так и их семейств. Христиане Болгарии также приглашались явить пример христианской любви, забыть старые домашние распри, сплотиться вокруг русского знамени и, содействуя и всеми силами помогая успехам русского оружия, служить прочному возрождению болгарского края. Воззвание заключалось следующими словами: «По мере того как русские войска будут подвигаться во внутрь страны, турецкие власти будут заменяемы правильным управлением. К деятельному участию в нем будут немедленно призваны местные жители под высшим руководством мною установленной для сего власти, и новые болгарские дружины послужат ядром местной болгарской силы, предназначенной к охранению всеобщего порядка и безопасности. Готовностью честно служить своей родине, бескорыстием и беспристрастием в исполнении этого высокого служения — докажите вселенной, что вы достойны участи, которую Россия столько лет, с таким трудом и пожертвованиями для вас готовила! Слушайтесь русской власти, исполняйте в точности ее указания. В этом ваша сила и спасение. Смиренно молю Всевышнего, да дарует нам одоление над врагами христианства и да ниспошлет свыше благословение свое на правое дело.107

Александр».

 

       Проведя в Плоешти весь день 12-го июня, император выехал оттуда 13-го в четыре часа пополудни, к утру следующего дня доехал до Слатина по железной дороге и проследовал в экипаже на курган, возвышавшийся на самом берегу Дуная в трех верстах от румынского города Турн-Магурелли и почти насупротив турецкой крепости Никополь. Там нашел он главнокомандующего, вместе с которым, сидя на походном кресле, долго наблюдал за пушечной перестрелкой наших береговых осадных батарей с неприятельскою крепостью. Усиленная пальба здесь предпринята была с целью отвлечь внимание турок от Зимницы, где все готовилось к переправе, которая началась в ночь с 14-го на 15-е. Ночь эту император провел в Драче, деревне, расположенной неподалеку от Турн-Магурелли, а рано поутру в сопровождении великого князя Николая Николаевича старшего снова выехал на придунайский курган. Пока государь глядел в подзорную трубу в направлении к Зимнице, главнокомандующий, взобравшись на коалы телеграфной кареты, сам переговаривался с зимницкой телеграфной станцией и тут же передавал императору сведения о ходе переправы. Трудная и сложная операция эта удалась как нельзя лучше. К одиннадцати часам утра посаженная на понтоны 14-я пехотная дивизия генерала Драгомирова была уже вся перевезена на левый берег реки, а турки поспешно отступили к Систову. Вслед за 14-ю поплыла 9-я дивизия и стрелки. Уже по возвращении государя в Драч к обеду получена была телеграмма из Зимницы от начальника штаба армии генерал-адъютанта Непокойчицкого, известившая, что переход чрез Дунай двух пехотных дивизий, трех батарей артиллерии и сотни казаков совершился с полным успехом и что переправившиеся на правый берег войска наши овладели Систовом и окружающими высотами. Государь был в восторге. «Ура! Главнокомандующему и войскам! Ура!» — крикнул он и возложил на брата знаки ордена Св. Георгия 2-й степени. «С малолетства сроднившись с армией, — сказал он обступившим его генералам и офицерам императорской квартиры, — я не вытерпел и приехал, чтобы разделить с нею труды и заботы. Я рад, что хоть частичке моей гвардии досталось трудное дело, и она геройски исполнила его. Дай Бог, чтобы всегда так было». С этими словами император обнял великого князя главнокомандующего.

       На другой день, 16-го июня, на рассвете государь поехал в Зимницу, где уже опередил его прибытие великий князь Николай Николаевич старший. В Пятре ему встретился военно-временный госпиталь, в котором находились раненые с переправы. Император обошел все юрты, его составлявшие, ободряя и утешая раненых словами ласки и участия, щедро раздавая нижним чинам знаки отличия военного ордена. И в Зимнице прежде всего направился он в лазарет. «Продолжайте работать, как если бы меня здесь не было», — сказал он врачам и сестрам, производившим операции и перевязки. Вид тяжелораненых вызывал на глазах его слезы, но впечатление это быстро сменилось чувством живой радости при виде Дуная, оба берега которого были уже в нашей власти и на котором уже наведен был мост. Ровно в полдень при оглушительных криках «ура!» император Александр сел в приготовленный для него понтон и высадился на противоположном турецком берегу, где встретил его главнокомандующий, окруженный блестящею свитою, среди которой находился и герой переправы генерал Драгомиров. Завидя их, государь замахал фуражкой, войска взяли на караул, надев фуражки на штыки; полковая музыка играла гимн; «ура!» гремело по всему берегу. В прочувствованных словах благодарил верховный вождь русской армии начальников частей за их труды и распоряжения, увенчавшиеся столь блестящим успехом, а генералу Драгомирову вручил орден Св. Георгия 3-й степени. Георгиевский крест 4-й степени получил участвовавший в переправе великий князь Николай Николаевич младший.

       Сев на коня, государь поднялся в гору к Систову, поздравляя с победою расставленные по пути полки 8-го корпуса, на долю которого выпала честь первым вступить на неприятельскую землю. Корпусному командиру генералу Радецкому император также пожаловал Георгия на шею. Впереди Систова навстречу ему, вышло православное духовенство с хоругвями, крестом и св. водою и все болгарское население города. Мужчины кричали «живио!», женщины и дети усыпали царский путь цветами, старики плакали от умиления, все целовали стремена и ноги государя. Приложившись ко кресту, Александр Николаевич направился в собор, где отстоял литургию и молебствие, потом проехал на наши аванпосты, расположенные на запад от города, почти на ружейный выстрел от неприятеля и, осмотрев войско и местность, принял почетных жителей и стариков. К обеду государь вернулся в Зимницу. На другой день издан был высочайший приказ по войскам действующей армии, в котором его величество выразил сердечную благодарность главнокомандующему, ближайшим его помощникам и всем храбрым войскам, покрывшим себя новою славою при переправе чрез Дунай, на глазах самого государя, бывшего свидетелем-очевидцем их доблестных боевых подвигов. В присутствии его отслужен был по этому случаю благодарственный молебен.

       В Зимнице император Александр провел более двух недель в небольшом доме, принадлежавшем князю Ипсиланти, над высоким обрывистым берегом, из которого открывался обширный вид на Дунай и противоположный берег. Сначала государь следил за постройкой моста и за постепенным переходом по нему наших главных сил, разделенных на четыре отряда: 12-й и 13-й корпуса под начальством цесаревича составили Рущукский отряд, расположенный между реками Янтрою и Ломом для обеспечения левого фланга армии; 9-й корпус приступил к осаде Никополя; остальные войска сосредоточивались вокруг главной квартиры, перенесенной 25-го июня в Царевицы; наконец, передовой отряд под начальством генерала Гурко был двинут в направлении к Тырнову и Балканам. Великий князь Алексей Александрович назначен главным начальником собранных на Дунае морских частей и великий князь Владимир Александрович — командующим 12-м корпусом.

       По отъезде из Зимницы брата и двух старших сыновей государь время свое разделял между смотрами проходивших по мосту войск, посещением госпиталей и поездками по окрестностям. Скоро получил он известие о занятии Тырнова отрядом генерала Гурко и о перенесении главной квартиры в эту древнюю столицу болгарских царей. Император томился отдаленностью своего местопребывания от театра военных действий. Его тянуло за Дунай, поближе к полям сражений, на которых решалась участь кампании. Предоставив главнокомандующему полную свободу распоряжаться движениями армии, он считал своим царственным долгом заботу о жертвах войны, о страждущих воинах, раненых и больных. Он хотел находиться среди них «братом милосердия», как выражался он сам о своем человеколюбивом подвиге. 3-го июня государь и следовавшая за ним императорская квартира перебрались за Дунай и расположились на ночлег в деревне Царевицах в пяти верстах от переправы. При императоре находился великий князь Сергий Александрович; великий князь Алексей Александрович остался в Зимнице, чтобы руководить работами и действиями наших моряков на Дунае. К вечеру этого дня государь получил известие о переходе передового отряда генерала Гурко чрез Ханкиойский перевал за Балканы.

       В ночь с 3-го на 4-е июля в царском лагере вызвала тревогу телеграмма из Систова, извещавшая о появлении турок под этим городом. Государь тотчас приказал разбудить свою свиту и во главе ее выступил в направлении к селу Павло, где расположена была штаб-квартира наследника. К счастью, известие оказалось ложным. Встреченный цесаревичем, император по прибытии в Павло получил от командира 9-го корпуса генерала барона Криднера следующую телеграмму: «Никополь у ног вашего величества. Турецкая крепость после ожесточенного боя, длившегося целый день, сдалась на капитуляцию; взято в плен двое пашей и до 6000 человек регулярного войска».

       6-го июля государь расстался с наследником, перенесшим свою главную квартиру далее к Лому, а 8-го сам переехал в Белу, город на Янтре, где и оставался до конца июля.

       Еще в Зимнице получены были из Малой Азии неблагоприятные вести. После поражения, нанесенного отряду генерала Геймана Мухтар-пашой у Зевина, генерал Лорис-Меликов вынужден был снять осаду Карса. Немалого труда стоило генералу Тергукасову освободить русский гарнизон, осажденный в Баязетской цитадели превосходными силами неприятеля. В последних числах июля все отряды кавказского действующего корпуса перешли обратно за русскую границу.

       На европейском театре войны первою неудачею было отражение Осман-пашой 8-го июля дивизии генерала Шильдер-Шульднера при нападении ее на Плевну. Предпринятая десять дней спустя вторичная попытка овладеть этим городом соединенными силами 9-го и 11-го корпусов окончилась еще более чувствительною неудачею. В этот промежуток времени главнокомандующий западною турецкою армиею Осман-паша, окопавшись впереди Плевны, обратил свою позицию в обширный укрепленный лагерь и отбил произведенный на него 18-го июля штурм с сильною потерею для нападавших. Урон наш в этом бою простирался до 6000 человек убитыми и ранеными. В тот же день генерал Гурко, по овладении Шипкинским перевалом и долиною Тунджи с городами Казанлыком, Эски-Загрою и Иени-Загрою, встретился со значительно превосходившею отряд его числом армиею Сулейман-паши и, оттесненный ею, вынужден был отступить за Балканы, удержав, однако, за нами горные перевалы, в том числе и важнейший из них — Шипкинский.

       Тотчас по получении известия об отбитии второй атаки на Плевну, не зная еще об отступлении генерала Гурко из-за Балкан, император Александр пригласил главнокомандующего немедленно прибыть к нему в Белу для совещания. На военном совете, происходившем 19-го июля в высочайшем присутствии, в котором приняли участие великий князь Николай Николаевич старший, цесаревич, военный министр и начальник штаба действующей армии, решено мобилизовать и двинуть за Дунай весь гвардейский корпус, за исключением кирасирской дивизии, а также 24-ю пехотную дивизию. Весть о неудачах, постигших отряд Гурко, не поколебала твердости императора. Бодрость свою он искал передать войскам, говоря офицерам различных частей, проходивших чрез Белу: «Вы слышали о неудаче? Не унывайте, Бог милостив. Я потребовал гвардию». Те же ободряющие речи держал он к своей свите. Так, одному из ближайших к нему лиц он сказал: «Два раза в меня стреляли, и я остался жив, стало быть я еще на что-нибудь нужен».

       Между тем главная квартира великого князя Николая Николаевича перенесена была из Тырнова в Горный Студень. Туда же решился переехать и государь со своей свитой, главным образом вследствие настояний лейб-медика Боткина, находившего климат Белы нездоровым и способствующим усилению лихорадки, которой уже начал страдать император. 2-го августа государь прибыл в Горный Студень, совершив верхом сорокапятиверстный переезд туда из Белы. Для него приготовлен был там небольшой деревянный дом в шесть комнат, которые государь разделил с министрами: императорского двора графом А. В. Адлербергом и военным — генерал-адъютантом Милютиным; в подвальном этаже дома поместился генерал-адъютант князь Суворов. Царская свита расположилась вокруг в палатках.

       Здесь царственному подвижнику суждено было пережить тяжелые, нерадостные дни. Ближайшие к нему лица, нежно любившие его: старший сын цесаревич, брат-главнокомандующий не раз, по переходе армии за Дунай, пытались убедить его оставить армию, возвратиться в Петербург. Они опасались вредного влияния на его нервную и впечатлительную натуру печальных известий с места боя, бедствий, неразрывно сопряженных с войною, переполнения госпиталей и лазаретов ранеными; трепетали и за личную его безопасность при том неблагоприятном обороте, который принимали дела в нашем центре и на правом фланге, где с минуты на минуту можно было ожидать перехода неприятеля в наступление. Но император Александр и слышать не хотел об оставлении армии. Невзирая на невыносимый летний зной, а потом ненастную осень, на все лишения, сопряженные с походной жизнью в дикой, опустошенной стране, на болезненное состояние своего здоровья, — он решился с христианским смирением нести крест, им самим на себя возложенный, и с глубокою верою в Провидение, в доблесть своего войска, в самоотвержение своего народа совершить свой подвиг до конца.

       В Горном Студене государь вставал около восьми часов утра, никогда не изменяя этого часа, даже после тревожных ночей, часто проведенных без сна. На замечания своего врача он отвечал: «Я не могу вставать позже потому, что не успею иначе всего сделать». До кофе он совершал утреннюю прогулку пешком, иногда заходя в лазареты; потом принимался за обычные занятия, читал телеграммы и разные донесения, просматривал и газеты, внимательно следя за военными действиями, изучая их на карте, делая отметки сообразно полученным сведениям. В двенадцать часов подавали завтрак в большом шатре, к которому собиралась вся свита. Государь садился в середине стола. Обыкновенно он был разговорчив и всегда приветлив и внимателен, за исключением тех случаев, когда что-нибудь озабочивало или печалило его. Телеграммы, получаемые во время завтрака или обеда, читались вслух. После полудня Александр Николаевич удалялся к себе и несколько часов посвящал работе над бумагами, присылаемыми из Петербурга, читал их и делал на полях отметки или писал резолюции. В эту пору дня слушал он доклады не отлучавшихся от него министров императорского двора и военного, и шефа жандармов, переписывался с оставшимся в Бухаресте государственным канцлером, принимал посланных к нему лиц или курьеров. В четыре часа государь ложился отдохнуть, всегда приказывая разбудить себя, если получится какое-нибудь важное известие. Отдохнув с час времени, он совершал прогулку в экипаже по лагерю и ежедневно навещал то тот, то другой лазарет. Обедал государь в семь часов в том же шатре, окруженный свитой. После обеда, за чаем, читались вслух выписки из газет иностранных и русских. В одиннадцать часов вечера все расходились, но император, погуляв немного, долго еще работал у себя, обыкновенно до часу ночи, иногда и долее, когда в часы, назначенные для дневной работы, ему приходилось выезжать на позиции. Приказано было будить его и ночью при каждом получении телеграмм с театра военных действий.

       О пребывании государя в Горном Студене в этот самый тяжкий период кампании так отзывается в частном письме очевидец, начальник гражданского управления в Болгарии и главноуполномоченный Красного Креста князь В. И. Черкасский: «Среди общего здесь брожения умов и непостоянства взглядов я часто и неустанно восхищаюсь государем, его спокойствием, хотя и нравственно болеющим, но и неизменно твердым отношением к делу. Когда видишь его неустанно посещающим госпитали, входящим с такою заботливость во все нужды несчастных, столько чувствительным ко всякому добросовестно исполненному долгу человеколюбия и так живо ощущающим те суровые границы, которые практическая необходимость неизбежно указывает действию этого столь ему сродного человеколюбия, так невольно проникаешься чувством беспредельной к нему любви как к человеку и сознаешь еще лучше, почему Провидение вплело именно в его исторический венец те высокие дела, которые выпали на его историческую долю. Видя его в лазаретных палатках, похудевшего, грустного, истомленного, — я сожалел, что не родился художником и лишен власти над полотном или мрамором, потому что невольно приходит на ум сближение его здесь роли с ролью Людовика Святого в крестовых походах. Для изображения последнего я непременно позаимствовал бы черты нашего государя».

       После второй Плевны и отступления передового отряда генерала Гурко из-за Балкан наступило повсеместное затишье, продолжавшееся без малого три недели. Прервано оно было 4-го августа неудавшеюся попыткою турок прорваться чрез Ханкиойский перевал. Пять дней спустя, 9-го августа, Сулейман-паша с большими силами атаковал перевал на Шипке. В этот день отбито несколько приступов, но турки с необычайным упорством возобновляли их в продолжение шести последующих дней, атакуя наши позиции по десяти и более раз в сутки. В шестидневном бою генерал Радецкий отстоял перевал благодаря прибывшим подкреплениям и беззаветной храбрости и самоотвержению войск. Но потери наши были огромны. Генерал Драгомиров тяжело ранен, генерал Дерожинский убит; одних раненых было до 2500 человек, не считая убитых.

       С беспокойством и тревогою следил император Александр за перипетиями кровавой бойни, от исхода которой зависела участь похода. Нетерпеливо ждал он телеграмм с места сражения; сам принимал, расспрашивал и выслушивал всех прибывших с Шипки офицеров, русских и иностранных, даже корреспондентов газет. «Что же это, наконец, второй Севастополь?» — воскликнул он, когда развернулась перед ним картина ужаса, страданий и смерти, отражавшаяся как в официальных донесениях, так и в рассказах очевидцев. Вести о многочисленных жертвах боя раздирали ему сердце. Беспрерывная внутренняя тревога отразилась на его здоровье. Вид его был истомленный, он похудел, осунулся, как будто сгорбился под тяжестью забот. Труднее прежнего переносил он стоявшую невыносимую жару, доходившую до 30 градусов Реомюра в тени. Единственною отрадою императора было непрекращавшееся ежедневное посещение госпиталей. «Государь, — свидетельствует обычный спутник его в этих посещениях С. П. Боткин — относится с такою истинною сердечностью к раненым, что невольно становится тепло при этих сценах. Солдатики как дети бросаются на подарки и радуются чрезвычайно наивно. Сколько мне приходилось видеть этих прекрасных синих добрых глаз, слегка овлажненных слезою. Я до сих пор не могу смотреть на эти сцены без особого чувства теплоты и умиления».108

       Едва прекратились отчаянные приступы Сулейман-паши на Шипку, как перешли в наступление Осман-паша на нашем правом фланге и Мехмед-Али — на левом. Нападение на войска Западного отряда, стоявшего против Плевны под начальством генерала Зотова, было отражено 19-го августа под Пелишатом; накануне — 18-го — передовые войска Рущукского отряда были оттеснены турками, возобновившими 24-го свое нападение на отряд цесаревича по всей линии, но безуспешно.

       Между тем в действующую армию прибыли подкрепления: 2-я и 3-я пехотные дивизии и 3-я стрелковая бригада, а также двадцатипятитысячная румынская армия, перешедшая чрез Дунай, под личным предводительством князя Карла, который 16-го августа посетил императора в Горном Студене. Там на военном совете постановлено, что румынские войска вместе с нашими 4-м и 9-м корпусами войдут в состав Западного отряда, который поступит под главное начальство князя Карла, а его начальником штаба будет командовавший помянутым отрядом генерал Зотов.

       С этими силами признано было возможным возобновить в третий раз нападение на Плевну и защищавшие ее войска Осман-паши. С Западным отрядом соединился отряд генерала князя Имеретинского, взявший с боя Ловчу. 26-го августа все собранные под Плевной части придвинулись к этому городу и с возведенных в одну ночь батарей — в числе их две батареи осадной артиллерии — открыли огонь по турецкому укрепленному лагерю. Решено, по предварительной подготовке артиллерийским огнем, штурмовать Плевну.

       Государь пожелал быть свидетелем этого решительного боя. 24-го августа он вместе с главнокомандующим переехал из Горного Студеня в Чауш-Махала, а 26-го выехал на позицию под Плевною. С возвышенности, находившейся между центром и правым нашим флангом и получившей название «Царского валика», Александр Николаевич в этот и три последующие дня наблюдал за действием бомбардирования, а 30-го августа следил за ходом предпринятого штурма.

       В день тезоименитства государя в полдень на Царском валике отслужен был молебен в присутствии императора, главнокомандующего и многочисленной свиты. За завтраком в ответ на провозглашенный великим князем Николаем Николаевичем старшим тост за державного именинника государь произнес: «За здоровье наших славных войск, которые в эту минуту дерутся с неприятелем, и да дарует нам Бог победу!»

       Бой начался на левом фланге в 11 часов утра, но, согласно диспозиции, штурмовые колонны двинулись на приступ только в 3 часа пополудни. «Боже мой, Боже мой, какой ужасный ружейный огонь!» — молвил император Александр, выехавший на две версты вперед от валика, чтобы ближе следить за ходом сражения.

       Недобрые вести приходили с места боя. Все наши атаки были последовательно отбиты. Войска отступали со страшным уроном. Под этим удручающим впечатлением государь в 8 часов вечера уехал на ночлег в селение Радоницы. Через час был подан обед. Император молча сидел за столом, присутствующие тоже не разговаривали между собою. Скоро все разошлись. Лишь на другое утро государю доложили, что на левом фланге генерал Скобелев 2-й овладел двумя турецкими редутами, а на правом фланге большой Гривицкий редут взят приступом Архангелогородским полком, поддержанным румынами. «Скорбь государя действительно искренняя и горячая, — пишет близко присматривавшийся к нему доверенный врач его Боткин. — Но знает ли он причину всех этих погромов? Неизвестно. Его кругом обманывают, и кто же из специалистов решится прямо и откровенно высказать свое мнение? Все окружающее не блестит таким гражданским мужеством, которое бы давало право говорить правду там, где нужно...»

       С рассветом 31-го августа император снова выехал на позицию на Царский валик, который, по образному выражению Боткина, в эти скорбные дни был его «Голгофою». Он ясно видел оттуда, как на крайнем левом фланге, теснимый превосходными силами неприятеля, Скобелев вынужден был, отступая шаг за шагом, очистить занятые им накануне два редута. Поддержать его было нечем. Все резервы были уже введены в дело и, как и все прочие участвовавшие в штурме войска, понесли громадные потери. За два дня мы лишились убитыми и ранеными более 15 000 человек. Молодая румынская армия, восприявшая в этих кровавых боях крещение огнем, соревновалась в храбрости со старыми, испытанными в доблести русскими войсками. В ней выбыло из строя 3000 человек. Государь пожаловал князю Карлу орден Св. Георгия 3-й степени и велел раздать в румынских полках много знаков отличия военного ордена.

       Страшный, непомерный урон, ослабивший и расстроивший все части, отсутствие резервов, отдаленность шедших из России подкреплений — таковы были соображения, в силу которых главнокомандующий признавал невозможным оставаться на занимаемых под Плевною позициях. Он не скрыл от государя, что считает необходимостью отступление армии к Дунаю, ссылаясь на то, что война начата была с недостаточными силами. Против этого мнения с жаром восстал военный министр Милютин. Он возражал, что отступление невозможно и было бы для армии позором; что нельзя отступать, когда ничего еще не известно о намерениях неприятеля, который, быть может, отступит и сам, что никто нас не теснит; что мы должны стоять, пока не подойдут подкрепления... Но великий князь не убеждался этими доводами и даже предложил Милютину принять командование армиею.

       С самого приезда в армию государь тщательно отстранял себя от руководства военными действиями, предоставляя в этом отношении полную свободу и независимость главнокомандующему, и, по словам Боткина, «держал» себя безукоризненно, не вмешиваясь иначе, как добрым советом». Так, он не раз сдерживал порывы и увлечения полевого штаба, напоминал главнокомандующему о необходимости оградить себя с флангов, обеспечить систовскую переправу и не слишком зарываться вперед. Перед второю Плевною государь советовал быть осторожными, не давать сражения, не сосредоточив против Осман-паши сил, равных тем, которыми располагал тот. Теперь, после третьей неудачи под Плевною, в торжественную и решительную минуту, когда от принятого решения зависел не только исход войны, но и будущая судьба России, ее обаяние в мире, император Александр, «в сознании ответственности своей перед Россиею», как сам он выражался, рассказывая об этом эпизоде близким ему лицам, нашел, что царю принадлежит решающее слово. Личное мнение его было уже составлено. Он считал нужным, не отступая ни на шаг, в ожидании прибытия подкрепления приступить к правильной осаде или по меньшей мере к обложению Плевны и во что бы то ни стало покончить с Осман-пашою, прежде чем предпринимать какое-либо другое движение. Желая, однако, выслушать и отзывы главных чинов полевого штаба и начальников частей, он созвал военный совет для окончательного обсуждения плана дальнейших действий.

       Совет открылся на другой день, 1-го сентября, на Царском валике под личным председательством государя. В нем принимали участие: главнокомандующий, военный министр и генералы: Непокойчицкий, Зотов, князь Масальский и Левицкий. Император, обведя весь кружок вопросительным взглядом, остановил взор на главнокомандующем, который изложил подробно соображения, побуждавшие его настаивать на необходимости отступления к Дунаю. Генералы Зотов и князь Maсальский предлагали отвести войска Западного отряда на позиции, которые занимали они до последнего движения к Плевне, за Осмою, и там ждать прихода подкреплений. Энергично восстал против всякого отступления генерал Левицкий. Он выразил мнение, что отступать в настоящую минуту, после нового поражения, отнюдь не следует ни одной пяди; что отступление невозможно ни в политическом смысле, по нашим отношениям к некоторым из европейских держав, ни в смысле нравственном, по отношению к противнику, к своей собственной армии и, наконец, к России; что нам теперь не отступать, а, напротив, надо еще теснее сплотиться вокруг Плевны, притянуть к ней из России возможно большие силы, взять сюда гвардию и гренадер и, стянув вокруг Османа, так сказать, железное кольцо, пресечь ему пути сообщения с Виддином и Софией, и так или иначе, посредством блокады или осады, вынудить его наконец к безусловной сдаче; что таков наш долг, которого требует от нас не только честь армии, но и честь государства. Военный министр еще более вескими доводами поддержал и развил мнение помощника начальника штаба действующей армии.

       Мысли, высказанные генералами Милютиным и Левицким, вполне отвечали собственному убеждению императора, который приказал принять их за основание будущих действий. Решено мобилизовать три гренадерские дивизии, и 1-ю отправить на Кавказ, а 2-ю и 3-ю — за Дунай. Тогда же, по высочайшему повелению, вызван в действующую армию из Петербурга генерал-адъютант Тотлебен.

       Государю оставалось исполнить еще один, последний, столь милый его отеческому сердцу долг: навестить и утешить многочисленные жертвы боя — увечных и раненых воинов. Во все время пребывания под Плевною он усердно посещал госпитали и лазареты в тылу расположения войск. Но с места боя раненые были свезены в них не ранее, как через три или четыре дня. Некоторых встречавшихся ему в пути сам государь довозил в своей коляске. 3-го сентября в Радоницах явились с докладом к военному министру медицинский инспектор Коссинский и инспектор госпиталей Приселков. Государь пожелал их видеть. «Сколько всех раненых? — спросил он и на ответ, что на перевязочные пункты пяти дивизионных лазаретов с 26-го по 31-е августа явилось до 9600 раненых, — воскликнул: «Это ужасно!.. и все... без результата...» Государь прослезился. «Спасибо вам, — сказал он Коссинскому и Приселкову, подавая им руку. — Спасибо всем врачам... Сам видел я, как они в крови ходили... Еще раз спасибо. Где теперь мои герои?» Инспектор отвечал, что раненые из-под Плевны перенесены в военно-временный госпиталь, находящийся неподалеку от Радониц, в деревне Булгарени, для вторичной и окончательной перевязки, откуда уже их повезут за Дунай. «Так близко отсюда! — воскликнул император. — Ну! Дмитрий Алексеевич, — сказал он, обращаясь к военному министру, — сейчас же поедем туда!» На другой день по посещении госпиталя в Булгаренях государь возвратился в Горный Студень. Туда же последовал за ним и главнокомандующий со своим штабом.

       Вторичное пребывание императора в Горном Студене продолжалось шесть недель. За все это время под Плевною было сравнительно спокойно, но турки возобновили отчаянные нападения на Шипку и на Рущукский отряд цесаревича. Настроение государя было крайне тревожное и не замедлило отразиться на его здоровье. Со времени прибытия в армию он, правда, менее страдал грудною астмою, зато заболевал очень часто в Плоешти лихорадкой с катаром бронх; в Белой — эпидемическим катаром желудка и кишок; в Горном Студене — кровавым поносом. По возвращении из-под Плевны, когда нестерпимую летнюю жару сменила сырая и холодная осенняя погода, государь серьезно занемог местною лихорадкою. Врач его Боткин приписывал болезнь непривычке держать себя в данной местности сообразно требованиям известной гигиены. Припадки лихорадки были довольно продолжительны, сон тревожный, температура доходила до 40 градусов. Озабоченные нездоровьем отца, поспешили к нему: цесаревич, великие князья Владимир и Сергий и прибывший из Петербурга Павел Александрович. Но государь скоро оправился. Быстрому его выздоровлению содействовало прибытие гвардии на театр войны. Государь выезжал сам навстречу гвардейским частям, проходившим чрез Горный Студень, с любовью приветствовал их и поощрял к предстоявшим подвигам ласковыми и милостивыми словами: «Вы пойдете на святое дело, — говорил он офицерам. — Дай Бог, чтобы больше из вас вернулось назад... Вы не знаете, как каждый из вас мне дорог... Я уверен, что вы свято исполните свой долг... Я, впрочем, вас еще увижу, приеду к вам. До свидания!»

       15-го сентября в Горный Студень прибыл генерал-адъютант Тотлебен. Его поразил болезненный вид государя, «но, — замечает он в своем дневнике, — страдания его скорее нравственного свойства... Он добр и милостив, как всегда, истинный рыцарь... Если бы все были такими, все бы пошло лучше». Защитник Севастополя приглашен был на военный совет, состоявшийся в высочайшем присутствии, в котором участвовали: главнокомандующий, цесаревич, военный министр и начальник полевого штаба. Решено обратить главные силы действующей армии против Плевны, чтобы покончить наконец с этою неожиданно созданною твердынею.

       Окончательно ободрили государя победные вести с Кавказа: 15 сентября отбито нападение Измаил-паши на отряд генерала Тергукасова; 20-го войска наши атаковали левый фланг расположения Мухтар-паши и овладели горою Большие Ягны, принудив турок отступить к Авлиару; 3-го октября на Авлиарских высотах армия Мухтар-паши разбита наголову и отрезана от Карса. Последствием этой победы было вторичное обложение Карса русскими силами.

       Император Александр сам объявил о победе кавказских товарищей своему почетному конвою и праздновавшему 4-го октября полковой свой праздник л.-гв. казачьему его величества полку. Главнокомандующему Кавказскою армиею великому князю Михаилу Николаевичу послан орден Св. Георгия 1-й степени при милостивой грамоте.

       По совершении генерал-адъютантом Тотлебеном объезда плевненских позиций знаменитый защитник Севастополя, ознакомившись с местностью и расположением войск Западного отряда, высказался решительно как против повторения штурма, так и против приступления к осаде. Целью действий он поставил: блокаду Плевны и пленение неприятельской армии. Соответственно этому взгляду, вполне одобренному государем, Западный отряд усилен всеми прибывшими в Болгарию войсками гвардейского корпуса и помощником князя Карла Румынского по званию начальника этого отряда назначен Тотлебен.

       Во исполнение его плана сильный отряд, в состав которого вошли гвардейские, 1-я и 2-я пехотные и 2-я кавалерийская дивизии под общим начальством генерала Гурко, перейдя на левый берег реки Вида, двинулся на софийско-плевненское шоссе. Ближайшею задачею его было овладеть турецкими фортами в тылу плевненского укрепленного лагеря. 12-го октября взят с боя Горный Дубняк. В этом деле гвардия покрыла себя славою но победа стоила больших жертв: более 2500 человек выбыло из строя. После усиленной бомбардировки 16-го сдался Телиш; 20-го занят Дольний Дубняк. Таким образом, вокруг Осман-паши стягивалось железное кольцо. К концу октября Плевна была уже обложена со всех сторон.

       Как только возобновились военные действия вокруг Плевны, государь выразил намерение приблизиться к ним. 14-го октября императорская квартира перенесена была в Парадим, в десяти верстах от Плевны, где уже помещалась штаб-квартира князя Румынского. Главная квартира действующей армии поместилась в соседней деревне Богот, а штаб-квартира Тотлебена — в деревне Тученице.

       В Парадиме, как в Зимнице, в Беле и в Горном Студене, император Александр большую часть свободного своего времени посвящал посещениям госпиталей, ездил в главную квартиру к брату и часто выезжал на позиции, чтобы наблюдать за огнем возведенных по указаниям Тотлебена многочисленных редутов и батарей, противопоставленных неприятельским укреплениям. 25-го октября он пожелал произвести смотр гвардейским частям, расположенным лагерем по левую сторону реки Вида. Трогательно было свидание государя с его гвардиею. Из Медована, где жил его брат-главнокомандующий, император отправился к Горному Дубняку, потом в Дольнему Дубняку. Первым представились ему лейб-гусары и лейб-уланы, потом гвардейская саперная бригада, 1-я и 2-я пехотные дивизии, л.-гв. Саперный батальон, 1-я и 2-я гвардейские артиллерийские бригады. Император останавливался у каждого полка, милостиво разговаривая с командирами и офицерами, расспрашивая их о понесенных трудах, о совершенных подвигах. Благодарственное молебствие отслужено в л.-гв. Егерском полку. При возглашении вечной памяти православным воинам, убиенным на поле брани за веру, царя и отечество, государь преклонил колена. Слезы ручьем лились из глаз его. При объезде гвардейских лагерей не забыты и лазареты. Ночь его величество провел в Медоване, на следующий день обедал в Боготе у главнокомандующего и к вечеру возвратился в Парадим.

       В конце октября отряд генерала Гурко выделен из состава Западного отряда, переименованного в отряд обложения Плевны, и двинут на юго-запад от Плевны в направлении к Балканам и Софии. На прежних позициях за Видом заменили его 2-я и 3-я гренадерские дивизии под начальством командира гренадерского корпуса генерал-адъютанта Ганецкого. Получивший название Западного, отряд Гурко взял город Врацу и занял Разолитский перевал. Подвигаясь далее к югу, он овладел укрепленною позициею под Правцом, взял с боя Этрополь, занял Орханиэ и настиг отступавшего пред ним неприятеля, засевшего в неприступной горной местности под Араб-Конаком. Здесь остановило Гурко высочайшее повеление: не идти вперед, пока не падет Плевна. Распоряжение это состоялось по настоянию Тотлебена, представившего императору, что действия Гурко не соответствуют силе его отряда и что он заходит слишком далеко, оставляя линию своих сообщений без прикрытия.

       Подвигаясь вперед, отдельные русские отряды постепенно расширяли район нашего расположения в Болгарии. Начальник Сельви-Ловчинского отряда генерал Карцов взял с боя Тетевень; румыны овладели Раховым и Лом-Паланкою. Под Плевною генерал Скобелев занял первый кряж Зеленых гор и придвинулся еще ближе к расположению неприятеля. Но предложенное им дальнейшее наступление было приостановлено Тотлебеном как не соответствующее общей цели наших действий. «Четвертой Плевны не будет», — сказал герой Севастополя Александру Николаевичу, принимая начальство над отрядом обложения, и сдержал слово. «Нужно гораздо больше решимости, — рассуждал он, — чтобы противиться безрассудным предприятиям и систематически следовать зрело обдуманному плану, чем идти наобум на штурм, который был бы весьма желателен неприятелю и расстроил бы наши силы. Весь вопрос заключается теперь в том: на сколько времени хватит у Османа продовольствия? Раз окажется недостаток в продовольствии, тесное обложение приведет к цели без значительных потерь». Ознакомясь с положением дела на месте, государь вполне разделил мнение Тотлебена. «Только терпением, — сказал он ему после первого посещения возведенных им укреплений, — преодолеваются всякие затруднения». С этого дня император энергично поддерживал Эдуарда Ивановича во всех случаях, когда ему приходилось оспаривать предложения полевого штаба или не в меру нетерпеливых частных начальников.

       Между тем дела в Малой Азии с каждым днем принимали более благоприятный оборот. Преследуя отступающего неприятеля, войска наши перешагнули за Саганлугский хребет. Кавалерия находилась уже в 18-ти верстах от Эрзерума. 23-го октября соединенные отряды генералов Геймана и Тергукасова разбили армию Мухтар- и Измаил-пашей на укрепленной позиции под Деве-Бойну. Турки бежали в полном расстройстве, бросив лагерь, оружие, запасы. Не менее успешно шла осада Карса: вылазки гарнизона все были отбиты с большим уроном для неприятеля.

       Получив известие об этих делах, государь телеграфировал великому князю Михаилу Николаевичу, от 26-го октября: «Благодарю Бога за вновь дарованную победу 23-го числа. Честь и слава нашим молодецким войскам и достойным их начальникам! Ты поймешь мою и общую радость. Буду ждать с нетерпением подробностей и дальнейших известий. Сегодня 27 лет, как я удостоился получить Георгиевский крест в рядах славных кавказских войск. Передай мое сердечное спасибо всем. Иду сейчас к молебну. Радуюсь успешным действиям князя Меликова в Дагестане и генерала Лазарева под Карсом. Кутаисскому полку мое особое спасибо за молодецкое дело. Ты можешь гордиться славными войсками, находящимися под твоею командою. Да будет благословение Божие и впредь с вами!»

       6-го ноября император Александр поехал в деревню Згалевицы для осмотра помещенного там центрального военно-временного госпиталя. Туда прискакал верхом начальник императорских военно-походных телеграфов и, подавая государю депешу, воскликнул: «Ваше величество! Имею честь поздравить... Карс взят!» Государь изменился в лице, снял фуражку, перекрестился и взволнованным голосом вслух прочитал телеграмму окружавшим его лицам, потом снова перекрестился и крикнул «ура!»

       На другой день император приказал, чтобы ровно в полдень во всех отдельных отрадах и корпусах, находящихся за Дунаем в виду турецких позиций, было отслужено благодарственное молебствие, во время которого при возглашении многолетия российскому воинству и вечной памяти убиенным вся артиллерия должна была салютовать боевыми залпами по неприятельским позициям. Сам государь присутствовал на молебне на Тученицком редуте, в память этого дня получившем название Императорского. Салютационные залпы производились со всех редутов и батарей, окружавших Плевну. После молебна император обратился к войскам с краткою речью, в которой возвестил о взятии Карса, количестве пленных, орудий и прочих трофеев, и пожелал им скорейшего и победоносного окончания с Плевной. За завтраком он пил за здоровье великого князя Михаила Николаевича и славной Кавказской армии. Давно уже не видели государя, вид которого за все последние месяцы был озабоченный и угрюмый, в таком радостном настроении. Светлая улыбка озаряла его исхудалое лицо.

       Карс был взят ночным приступом, и успех этого блестящего штурма снова возбудил в военных кругах вопрос: не следует ли выйти из тяжкого выжидательного положения, решившись в четвертый раз штурмовать Плевну? Намерению этому генерал-адъютант Тотлебен воспротивился всею силою своих убеждений. «До сих пор, — писал он жене, — все шло по зрело обдуманному плану. Теперь же хотят действовать быстрее, чем возможно. Мы должны спокойно выжидать результатов обложения. Я употребляю все усилия, чтобы тормозить». Мнение Тотлебена восторжествовало, потому что встретило могучую опору в государе, пребывание которого в отряде, как занес в свой дневник защитник Севастополя, «было в высшей степени благотворно».

       «Нужно отдать полную справедливость государю, — писал тогда же Боткин, — который до сих пор геройски переносит как физические, так и нравственные невзгоды...» Лейб-медик прибавлял, что «им надо любоваться», потому что «разлагающиеся человеческие остатки», под которыми Боткин разумеет тех из лиц свиты, которые тяготились продолжительным пребыванием в армии, в непривычной и неприглядной обстановке, сопряженной с неизбежными лишениями, «самым тщательным образом скрывают пред ним свое нравственное состояние».109

       Ежедневно заезжая то на ту, то на другую из наших позиций, император 15-го ноября посетил и румынский лагерь. Князь Карл принял державного союзника в новопостроенном форте, названном в честь его фортом «Александр», и поднес его величеству медаль «За военные достоинства». Государь надел ее при восторженных криках румынских солдат, которых сам щедро наделил знаками отличия военного ордена. По этому случаю князь Карл отдал приказ по своей армии, в котором говорилось между прочим: «Румынская армия сохранит память о тех днях, когда она шла в бой на глазах императора Александра, и в особенности о дне 15-го ноября, в который августейший предводитель мужественной армии, союзниками коей мы состоим, обозревая позиции наших храбрых и могущественных войск под огнем неприятеля, в форте, носящем его имя, удостоил принять из моих рук медаль «За военные достоинства». Этот знак доблести на груди августейшего монарха будет вечною честью для румынской армии и побуждением к новым жертвам, то есть к новым победам!»

       26-го ноября государь отпраздновал в Парадиме георгиевский праздник. После обедни за завтраком он провозгласил обычный тост за своего «лучшего друга и старейшего кавалера Св. Георгия императора Вильгельма», за которым следовал другой тост: «за второго моего друга, императора австрийского». Потом, обращаясь к присутствовавшим за столом георгиевским кавалерам, государь сказал: «За ваше здоровье, господа! Мое сердечное спасибо за вашу службу. Дай Бог вам здоровья. Вы знаете, как вы все мне дороги». Тост за императора, за отсутствием, по болезни, главнокомандующего, произнес генерал-адъютант Непокойчицкий. Завтрак завершился последним тостом, предложенным его величеством: «Господа, за здоровье нашей армии!»

       Поражение, нанесенное турками на левом фланге, под Еленою, отряду генерала князя Святополка-Мирского 2-го, снова опечалило и встревожило государя. Неудача эта была последнею. Приближалась страстно желаемая, давно всеми нетерпеливо ожидаемая развязка. В штабе отряда обложения и главной нашей квартире давно уже имелись сведения, что, истощив весь запас продовольствия, Осман-паша решился на отчаянную попытку: прорваться чрез окружавшие его со всех сторон русские войска, чтобы открыть своей армии путь к Виддину или Софии. 27-го ноября стало известно намерение неприятеля ударить с этой целью на гренадер, расположенных на левом берегу Вида, о чем генерал-адъютант Тотлебен предупредил командира гренадерского корпуса генерала Ганецкого, сделав все нужные распоряжения о своевременном подкреплении его войсками соседних участков.

       28-го ноября на рассвете великий князь-главнокомандующий протелеграфировал государю, что Осман-паша всеми своими силами напал на гренадерские дивизии. В девятом часу утра император выехал на позицию, сначала на Царский валик, откуда, около полудня, прибыл на Императорский редут между Радищевым и Тученицею. Но войска наши не находились уже на своих обычных местах. Великий князь Николай Николаевич повел их вперед и занял Плевну в тылу оставившей ее турецкой армии.

       Государь остался на редуте несколько часов в томительном ожидании исхода боя, кипевшего за Видом, раскаты которого доносились до него. Посланные им в разные стороны за сведениями флигель-адъютанты долго не возвращались. Но уже по утихнувшей пальбе можно было заключить, что сражение кончилось — и в нашу пользу. Лицо государя просияло. Подойдя к военному министру, он сказал, указывая на него окружавшим лицам: «Я говорю, что если мы здесь, если мы имеем сегодня этот успех, то этим мы ему обязаны. Я этого никогда не забуду». Прошло еще с полчаса времени. Наконец около четырех часов пополудни заметили всадника, скакавшего по направлению к Императорскому редуту и махавшего шапкою. То был помощник коменданта главной квартиры полковник Моравский. Завидев государя, он издали закричал: «Ваше императорское величество, Осман-паша сдался!» Государь быстрыми шагами подошел к нему навстречу. «Правда ли?» — переспросил он. «Ей-Богу так, ваше величество», — отвечал Моравский. — «Спасибо, молодец», — молвил император, подавая ему руку, и тут же поздравил Моравского флигель-адъютантом; потом снял фуражку и, с выступившими на глазах слезами, осенил себя крестным знамением. «Ура!» вырвалось из уст у всех присутствовавших. «Господа! — сказал государь, обращаясь к свите, — сегодняшним днем и тем, что мы здесь, мы обязаны Дмитрию Алексеевичу Милютину. Поздравляю вас, Дмитрий Алексеевич, с Георгиевским крестом 2-й степени».

       Пять минут спустя прискакал к редуту ординарец главнокомандующего, посланный с донесением о безусловной сдаче турецкой армии и ее вождя. Атака Осман-паши на гренадер была так стремительна, что турки, смяв нашу первую линию, ворвались в траншеи и овладели орудиями; но приспевшие на помощь войска второй линии выбили их оттуда и оттеснили за Вид. После пятичасового жаркого боя неприятель выкинул белый флаг. В три часа пополудни Осман-паша вручил свою саблю генералу Ганецкому. Трофеями победы были: пленных 40 пашей, 2000 офицеров и 44 000 нижних чинов, 84 пушки, множество оружия и снарядов, весь турецкий лагерь и обоз.

       Прежде чем покинуть редут, государь обратился снова к военному министру: «Дмитрий Алексеевич, — сказал он, — испрашиваю у вас, как у старшего из присутствующих георгиевских кавалеров, разрешение надеть Георгиевский темляк на саблю. Кажется, я это заслужил...»

       Министр молча низко поклонился государю. Свита снова крикнула, «ура!»

       По возвращении в Парадим император Александр сам возвестил своему конвою о полной победе над храбрым и упорным противником. Всеобщая радость превосходила всякое описание. Государь удалился в свою хату и, заперев двери на ключ, коленопреклоненный, долго молился. В тот же день вечером он отправил следующую телеграмму в Петербург императрице Марии Александровне: «Ура! Полная победа. Осман-паша сделал сегодня утром попытку прорваться сквозь наши линии по направлению к Виду, но был отброшен к занятой уже нами Плевне и вынужден сдаться без всяких условий со всею своею армиею. Тебе понятны моя радость и наполняющая мое сердце благодарность к Богу. Я только лишь в шесть часов вернулся с наших батарей. Желал бы, чтобы в большой церкви был отслужен благодарственный молебен. Александр». Тогда же протелеграфировал он князю Карлу Румынскому в ответ на его телеграмму: «Сердечно благодарю за поздравления. Результат полный, и я радуюсь блестящему участию, принятому в нем вашею армиею. Намерен быть завтра в Плевне, в полдень. Александр».

       На другой день среди неприятельского лагеря, на том месте, где стояла ставка Осман-паши, собрались все высшие чины армии русской и румынской, имея во главе великого князя Николая Николаевича и князя Карла. В половине первого туда же прибыл император Александр в коляске в сопровождении великого князя Сергия Александровича. Выйдя из экипажа, государь быстрыми шагами и с сияющей улыбкой на лице направился к брату, спешившему ему навстречу. Они сошлись и бросились в объятия друг другу. Расцеловав главнокомандующего, император собственноручно возложил на него Георгиевскую ленту. Затем его величество сам раздал награды главным его сподвижникам: генералам Тотлебену и Непокойчицкому — Георгия 2-й степени; князю Имеретинскому и Ганецкому — тот же орден 3-й степени, Левицкому — Георгиевский крест 4-й степени. Князю Румынскому пожалован орден Св. Андрея с мечами. Раздав ордена, император сел на коня и объехал собранные войска, поздравляя их с победой; отличившиеся части были удостоены особым монаршим вниманием. Молебствие с коленопреклонением отслужено тут же под открытым небом. При пении «Тебе Бога хвалим» раздался победный салют в сто один пушечный выстрел. По окончании молебна государь, на шпаге которого красовался уже георгиевский темляк, сказал великому князю Николаю Николаевичу: «Я надеюсь, что главнокомандующий не будет сердиться на меня за то, что я надел себе на шпагу георгиевский темляк на память о пережитом времени». Великий князь, с глазами, полными слез, обнял державного брата.

       Сопровождаемый главнокомандующим, князем Карлом и многочисленною и блестящею свитою, государь на коне въехал в Плевну и направился к церкви, на пороге которой встретило его болгарское духовенство в убогом облачении, но со свечами и хоругвями, крестом и святою водою. Приняв благословение от старшего протоиерея и выслушав приветствие его, император помолился в церкви, окруженный толпою болгарских жителей Плевны, громкими криками радости приветствовавших своего освободителя.

       В одном из лучших болгарских домов был приготовлен завтрак для государя и его свиты. Император находился еще за столом, когда на дворе раздалось: «браво! браво!» То был привет русских генералов и офицеров храброму предводителю плененной неприятельской армии, несмотря на рану, явившемуся, чтобы представиться верховному вождю русского воинства. Разговор императора Александра с Осман-пашою происходил чрез Драгомана. «Что вас побудило прорваться?» — спросил государь. Мушир отвечал, что поступил так, как обязан поступить солдат, дорожащий своим честным именем, что сделать эту попытку предписывал ему его воинский долг. «Отдаю полную дань уважения вашей доблестной храбрости, — молвил государь, — хотя она и была направлена против моей армии». Спросив пашу, знал ли он о взятии нами позиций, лежащих в его тылу Врацы, Правца, Этрополя и Орханиэ, а также много ли у него оставалось продовольствия, император получил в ответ, что после потери Горного Дубняка в продолжение 45 дней никакая весть извне не проникала в Плевну, и что продовольствия у Османа оставалось всего на пять дней, каковое и было выдано людям накануне вылазки. «В знак уважения к вашей храбрости, — сказал Александр Николаевич, отпуская Осман-пашу, — я возвращаю вам вашу саблю, которую вы можете носить и у нас в России, где, надеюсь, вы не будете иметь причины к какому-либо недовольству».

       30-го ноября государь собрал у себя в Парадиме совещание для обсуждения дальнейших действий Дунайской армии. Генерал-адъютант Обручев, незадолго до того прибывший в главную квартиру действующей армии из-за Кавказа, указывал на опасность, грозившую зимницкой переправе от близости к ней турецкого корпуса Мегмет-Али, и полагал перенести мост далее, вверх по Дунаю, против Лом-Паланки, на высоте румынского города Краиова; тогда и армия могла бы свободно двинуться на Софию, вступив в связь с сербами, уже готовыми выступить в поход. Генерал-адъютант Тотлебен настаивал на необходимости сосредоточить главные силы на левом фланге и заняться осадой Рущука, по взятии которого с наступлением весны идти за Балканы. Последним говорил великий князь-главнокомандующий, развивший свой план немедленного зимнего перехода чрез Балканский хребет. Признавая всякое замедление нашего наступления выгодным только для неприятеля, Николай Николаевич полагал, невзирая на наступающую стужу, действовать наступательно, сначала правым флангом, а потом центром, оставляя левый фланг на месте, то есть «произвести стратегическое захождение налево». С этой целью войска, взявшие Плевну, предлагал он распределить следующим образом: 9-й корпус и 3-я гвардейская пехотная дивизия присоединяются к отряду генерала Гурко; 4-й корпус и 1-я кавалерийская дивизия двинуты на Шипку для подкрепления генерала Радецкого; гренадерский корпус, составлявший центральный резерв, направляется в Габрову. Первым должен перейти Балканы генерал Гурко, обойдя сильно укрепленные турецкие позиции у Араб-Конака, Златицы и Лютикова. Вслед за ним предстояло перевалить чрез Троянский проход генералу Карцеву с 3-ю пехотною дивизиею; наконец, генералу Радецкому надлежит совершить забалканский переход чрез соседние с Шипкою перевалы, после чего все наши силы продолжают наступление к Адрианополю.

       Смелый план великого князя был принят советом и утвержден государем. Осуществление его облегчалось блестящею победою, одержанною 30-го ноября под Мечкою Рущукским отрядом цесаревича над турецкою восточною армиею. Весть об этой победе несказанно обрадовала императора Александра, пожаловавшего за нее своему первенцу орден Св. Георгия 2-й степени. Великий князь Владимир Александрович еще ранее получил тот же орден 3-й степени за отражение нападения турок на вверенный ему 12-й корпус 14-го ноября.

       Ничто уже не задерживало государя в действующей армии, а важные дела внутренние и внешние настоятельно требовали скорейшего возвращения его в столицу. Отъезд был назначен на 3-е декабря. Накануне офицеры гвардейского почетного конвоя поднесли государю золотую саблю с надписью «За храбрость». Принимая ее из рук командира конвоя флигель-адъютанта Эльдена, император сказал офицерам, доложившим, что сабля эта будет заменена впоследствии другой, из чистого золота: «Благодарю вас, я очень доволен и этою саблею и другой мне не нужно. Буду ее постоянно носить. Искренно благодарю вас за эту дорогую память о вас и еще раз спасибо за службу. Теперь я должен через день расстаться с вами и пошлю вас служить к цесаревичу, но, надеюсь, до скорого свидания! Воображаю, как цесаревич вам обрадуется! А теперь поцелуйте меня все...» Перецеловав по очереди всех офицеров конвоя, государь присовокупил: «Больше полугода мы прожили вместе, время прошло незаметно... Прощайте, господа!»

       В тот же день, желая проститься с войсками, император назначил общий парад русским и румынским частям на той самой позиции, между Дольним Дубняком, Горным Метрополем и рекою Видом, где в день падения Плевны гренадеры грудью отразили отчаянный напор Осман-паши. Государь объехал войска и каждую часть благодарил отдельно за мужество и храбрость их в последнем сражении.

       3-го декабря в 6½ часов утра в Парадиме рота почетного конвоя выстроилась у «дворца», как звали в императорской квартире убогий дом, занимаемый государем. Ровно через час его величество вышел на крыльцо, одетый в зимнее форменное пальто. Музыка заиграла Преображенский марш. Поздоровавшись с людьми, император сказал: «Еще благодарю за солдатскую службу при мне, а также за вашу боевую службу и, надеюсь, до свидания. Гг. офицеров еще раз благодарю за саблю и всем вышлю от себя по сабле». С этими словами государь сел в экипаж, быстро умчавший его по дороге в Брестовац, штаб-квартиру цесаревича, куда он прибыл в четыре часа пополудни. Встреченный наследником, государь нежно обнял его и сам надел на него Георгиевский крест 2-й степени и звезду.

       На другой день, 4-го, император прощался с войсками Рущукского отряда и милостиво благодарил их за службу и боевые подвиги. Император предложил цесаревичу сопровождать его в Петербург, сдав генерал-адъютанту Тотлебену начальство над вверенным ему отрядом. Но наследник не пожелал оставить армию прежде окончания войны. 5-го декабря он проводил державного родителя за Дунай и простился с ним в Петрошанах. Садясь в вагон, государь в последний раз обратился с прощальным словом к провожавшим его военным чинам: «Прощайте, господа, дай Бог, чтобы нам скорее победоносно кончить кампанию». К полудню он был уже в Бухаресте.

       В румынской столице ожидала государя торжественная встреча. Восторженно приветствовали его княгиня Елизавета, двор, правительство, палаты, войско и народ. Император оставил Бухарест в тот же вечер, отдав там прощальный приказ по войскам действующей армии:

       «Возвращаясь в свою столицу после более пятимесячного пребывания в войсках действующей армии, я обращаюсь с чувством естественной гордости и благоговения к воспоминаниям и воинским доблестям русских воинов, являющихся и в нынешнюю кампанию теми же героями, которыми всегда славилось наше оружие. Беспредельная преданность престолу и долгу чести и службы, неустрашимость и стойкость в бою, примерное самоотвержение в тяжелых испытаниях, неизбежных в военное время, искони отличавшие русского солдата, постоянно ему присущи и ныне. Мне отрадно было быть личным свидетелем неоднократных доказательств таковых достоинств горячо мною любимых войск моих. Расставаясь с ними ныне в твердом уповании на милосердие Всевышнего, Его благословение на дарование новых и окончательных побед над врагом, я твердо убежден, что для достижения их под сим благословением войска мои не знают преград». Следовало выражение царской признательности главнокомандующему, начальникам частей, всем чинам армии, от высших до низших, и перечисление совершенных ими боевых подвигов. Особая похвала выражена цесаревичу и состоявшему под его начальством Рущукскому отряду. «Благодарю всю армию, — так заключался приказ, — от всего сердца и молю Бога о ниспослании нам новых побед и успехов».

       Вся Россия вздохнула свободнее, узнав о падении Плевны и пленении Осман-паши со всею его армиею. С криками восторга, со слезами умиления, встречала она возвращавшегося из армии царственного подвижника. Императорский поезд шел на Унгены, Жмеринку, Белосток и Вильно. В Гатчину навстречу его величеству выехали великие князья Константин Николаевич и Николай Николаевич младший. В Петербурге на Варшавском вокзале встретили его великие княгини и княжны. Императрица, по нездоровью, не могла покинуть Зимнего дворца.

       Государь, сопровождаемый великими князьями Сергием Александровичем и Константином Константиновичем, прибыл в свою столицу 10-го декабря в 10 часов утра. В многочисленной толпе военных и гражданских чинов, собравшейся на вокзал, находились депутации городского общества и сословий купеческого и мещанского. Приняв от них адреса и хлеб-соль, император обратился к представителям города со следующими словами: «Благодарю вас, господа, за ваше сочувствие. Очень рад видеться с вами, особенно после того утешения, которое я имел в последние дни под Плевною и у моих детей. Многое нами сделано, но нам предстоит еще много впереди. Да поможет нам Бог привести к концу это святое дело». С вокзала государь отправился в Казанский собор и оттуда в Зимний дворец, где ждала его императрица. Тотчас же было отслужено в большой дворцовой церкви благодарственное молебствие.

       Задушевным адресом приветствовало возвращение царя в столицу петербургское дворянство: «С невыразимою радостью верное дворянство северной столицы вашего императорского величества имеет счастье приветствовать вас, государь, с благополучным возвращением под кров вашей царственной обители. С молитвою и благословениями следили мы за тем великим подвигом, который ежечасно совершали ваше императорское величество во все время долгого, достопамятного пребывания среди славного и доблестного войска вашего. Россия ценит этот подвиг и сохранит его навеки в своей памяти. Россия знает, с каким самоотвержением обрекли вы себя, государь, на все лишения трудного похода, с каким непоколебимым мужеством, неослабным терпением и неизменною кротостью переносили вы палящий зной полуденного лета и все тягости зимних непогод в первобытной стране, где палатка была вашим чертогом и убогая комната вашим дворцом. Россия знает, каким ангелом утешения являлись вы, государь, среди больных и раненых воинов, ободряя их милостивым словом теплого участия и облегчая их страдания с тою беспредельною добротою, которою преисполнено ваше любящее сердце. Россия знает, как спасительное присутствие ваше на месте военных действий воодушевляло войско, которое верило в своего царя, как царь верил в свое войско. С несокрушимою стойкостью и отвагою отражая беспрерывные натиски многочисленного врага, оно завершило ряд блестящих дел взятием с боя пред глазами вашего императорского величества мощной твердыни, сооруженной и защищаемой лучшим военачальником и лучшими войсками Оттоманской империи. Россия знает, государь, с каким смирением вы уклоняетесь от славы, предоставляя на свою долю одни лишения, труды и заботы. Но слава сама осенила главу вашу своим лучезарным венцом. От предгорий Балкан до берегов Невы благословенный путь ваш сопровождался немолчными криками восторга, и ваше императорское величество еще раз изведали всю глубину преданности и любви к вам русского народа и русских войск. С тою же преданностью, с тою же любовью предстоим мы перед вами, великий государь, и без лести во языце повергаем к державным стопам вашего императорского величества искреннейшее выражение сердечных и неизменных чувств с.-петербургского дворянства. Да благословит вас, государь, Господь Бог Всемогущий за славное окончание ознаменованной уже столь славными подвигами войны». На всеподданнейшем адресе петербургских дворян император начертал собственноручно: «Прочел с истинным удовольствием и благодарю от всего сердца».

       Два дня спустя по возвращении государя в столицу, 12-го декабря, торжественно отпразднована столетняя годовщина рождения императора Александра I. После панихиды в Петропавловском соборе государь возложил на гробницу Благословенного золотую медаль, выбитую по этому случаю. В залах Зимнего дворца происходил парад в присутствии депутаций от армий германской и австрийской. Обходя ряды, государь выразил войскам уверенность, что в случае если ход войны потребует и их участия, они, как и чины сопровождавшего его почетного конвоя, исполнят свой долг с честью и славою. Проходя мимо депутации русского и иностранного купечества, он выразил ей надежду на скорое и благополучное окончание тяжкой войны. В этот день Комитету о раненых присвоено название «Александровского», а один из ветеранов достопамятной эпохи, председатель Комитета министров генерал-адъютант П. Н. Игнатьев возведен с нисходящим потомством в графское Российской империи достоинство. Подобно той мере, что была принята по поводу двухсотлетия со дня рождения Петра Великого в 1872 году, и теперь государь явил свою милость отечественной печати, освободив ее органы от действия тяготевших над ними предостережений.

       Первопрестольная столица не отстала от Петербурга в выражении верноподданнических чувств и прислала депутации от московских дворян, земства и городской думы с адресами. Все они были приняты государем. Думскую депутацию он благодарил за выраженные чувства, сказав, что не сомневается, что Москва горячо примет к сердцу последние успехи русского оружия, но что еще много предстоит дела, для довершения которого надо надеяться на милость Всевышнего. На приветствие депутации от московского дворянства и земства император, принявший их в самый день Рождества Христова, отвечал так: «Благодарю вас, господа, за выражение чувств ваших. Чувства эти я давно знаю, в искренности их никогда не сомневался и твердо уверен, что они вовек останутся неизменными. Да поможет нам Господь со славою и честью довести до конца святое дело наше! Жалею, что вас несколько задержал. Желаю вам в радости с семьями вашими провести конец праздников. Вчера, под самое Рождество, получил я радостную весть от брата. Дело наше всем нам близко к сердцу; хочу с вами поделиться своею радостью». Государь прочитал вслух следующую телеграмму главнокомандующего Дунайскою армиею: «Имею счастье поздравить ваше величество с окончанием блистательного перехода чрез Балканы. Генерал Гурко после восьмидневной гигантской борьбы с горами, морозами, снегом, бурями и метелями перешел чрез Балканы, спустился в Софийскую долину и 19-го декабря после упорного боя у Ташкисена, продолжавшегося до 6 часов вечера, овладел этою укрепленною позициею. Ночью турки бросили все свои позиции, и 20-го декабря рано утром наши войска, заняв Араб-Конак, Шандорник и Дольные Колодцы, начали преследовать турок... Сам Гурко, дав наиболее утомленным войскам столь необходимый отдых, идет на Софию».

       23-го декабря занята была София и отряд генерала Гурко вступил в связь с сербскою армиею.

       Военные приготовления Сербии начались с самого перехода нашего чрез Дунай, тотчас по возвращении князя Милана из Плоешти, где сербский князь в конце мая посетил императора Александра и главнокомандующего. Они несколько замедлились после неудач наших под Плевною, но возобновились тотчас по прибытии гвардии на театр войны и движения ее за Вид. Три дня по падении Плевны, 1-го декабря, Сербия объявила Турции войну и сербские войска, перейдя турецкую границу, обложили Ниш, 16-го взяли Пирот, а 24-го и самый Ниш.

       Весть о переходе генералом Гурко Балкан получена была государем накануне Рождества. За два дня до нового года он был обрадован известием о еще более решительном успехе. «Имею счастье поздравить ваше величество, — телеграфировал главнокомандующий, — с блистательною победою: сегодня, 28-го декабря, ровно через месяц после падения Плевны, взята в плен после упорного боя вся Шипкинская армия».

       Тотчас по переходе Балкан отрядом генерала Гурко, а именно 24-го декабря, генерал Карцев со своим отрядом форсировал Троянский перевал. Три дня спустя, 24-го, генерал Радецкий направил чрез Балканы для обхода турок с обоих флангов и действия в тыл неприятелю две колонны: левую генерала князя Святополка-Мирского и правую генерала Скобелева 2-го. Первая спустилась с гор 26-го декабря и 27-го выдержала жаркий бой со всеми силами неприятеля. Чтобы выручить ее из затруднительного положения, генерал Радецкий повел с горы Св. Николая атаку на турок с фронта. Лишь 28-го, по появлении правой колонны Скобелева в тылу неприятеля, турки выкинули парламентерский флаг. Главнокомандующий Вессель-паша сдался со всею своею двадцатипятитысячною армиею. Трофеями победы были: знамена, орудия, весь неприятельский лагерь.

       Последствием успешного перехода за Балканы наших главных сил были следующие распоряжения главнокомандующего, 31-го декабря перенесшего главную квартиру за Балканы, в Казанлык. От Софии отряд генерала Гурко двинут к Филиппополю, с приказанием по взятии этого города идти на Адрианополь чрез Хаскиой и Демотику; отряд генерала Карцева направлен на Чирпан; из Казанлыка передовой отряд генерала Скобелева 2-го и следовавший за ним гренадерский корпус пошли к Адрианополю прямым, ближайшим путем чрез Германлы и Мустафа-пашу, тогда как 8-й корпус Радецкого шел туда же чрез Эски-Загру и Ямболи; крайняя левая колонна генерала Делинсгаузена наступала через Твардицкий перевал и Сливно, охраняя левый фланг и тыл главных сил и вступая в связь с занимавшим Добруджу 14-м корпусом генерала Циммермана. Одновременно войскам Восточного отряда предписано произвести общее наступление к Рущуку, Разграду, Эски-Джуме и Осман-Базару.

       Стремительным и неудержимым потоком, окрыленные победою, войска наши быстро и безостановочно шли вперед. В трехдневном упорном бою под Филиппополем с 3-го по 5-е января Гурко разбил наголову и рассеял армию Сулейман-паши, разрезанную надвое, потерявшую 110 орудий, а Карцев занял Хаскиой. При приближении к Адрианополю авангарда передового отряда Скобелева под начальством генерала Струкова турки очистили укрепления, возведенные в этом городе, и поспешно отступили. Неприятель совершенно потерял голову. Турецкие батальоны клали оружие перед кавалерийскими разъездами, казаки забирали неприятельские орудия. Струков занял Адрианополь без выстрела 8-го января; 10-го вступил туда Скобелев, а 14-го прибыл по железной дороге из Германлы великий князь-главнокомандующий с главной квартирой.

       Сила сопротивления турок была сломлена. Порта молила о пощаде, о мире.110

 

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Перемирие в Андрианополе и мир в Сан-Стефано

1877—1878

 

В В середине июля, беседуя в г. Беле с сопровождавшим его величество в походе английским военным агентом полковником Веллеслеем, государь поручить ему довести до сведения его правительства, что единственная цель нашей войны с Турциею — улучшение участи турецких христиан и что сам он всегда готов заключить мир на условиях, сообщенных сент-джемскому двору до начала военных действий, под условием, конечно, что Великобритания сохранит свой нейтралитет. Император повторил, что не имеет в виду земельных приобретений для России, за исключением участка Бессарабии, отторженного от нее в 1856 году, и нескольких местностей в Малой Азии. Временное занятие Болгарии необходимо, но русские войска не займут Константинополя только ради удовлетворения военной чести, а лишь в том случае, если это занятие вызвано будет ходом событий. Государь не откажется вступить в переговоры о мире, коль скоро со стороны султана последуют удовлетворительные предложения, но не допустит постороннего посредничества между Турциею и Россиею. Европа будет созвана на конференцию для окончательного утверждения мирных условий. Император далек от мысли угрожать в чем-либо интересам Великобритании в Константинополе, в Египте, на Суэцком канале или в Индии; нападение на последнюю он считает совершенно невозможным или безумием, если бы даже оно было возможно. Государь заявил своему собеседнику, что союз трех императоров заключен в видах сохранения мира и без всякой задней мысли об угрозе кому-либо; всего менее грозит он Англии, с которою его величество желает оставаться в самых дружественных отношениях. Император никогда не питал к ней враждебных чувств и не помышлял об оскорблении ее, хотя, конечно, если, по французскому выражению, искать «vidi á quatorze heures», то можно оскорбляться всем, чем угодно. В заключение государь сказал, что нынешняя политика Англии клонится лишь к поддержанию в турках упрямства и, следовательно, к продлению войны, но что если бы Англия произвела надлежащее давление на султана, то он перестал бы противиться миру, и таким образом положен был бы скорый конец войне, которую ощущает и о которой сожалеет вся Европа.111

       Сент-джемский кабинет уполномочил полковника Веллеслея выразить императору Александру благодарность за высказанные им дружественные чувства к Англии и удовольствие по поводу слов его об отречении от широких земельных приобретений и о готовности вступить в переговоры о мире. Но как ни желала бы Англия содействовать скорейшему восстановлению мира, она лишена к тому возможности, потому, во-первых, что влияние ее на Порту вовсе не так сильно, как оно представляется русскому императору, а во-вторых, вследствие подъема духа, вызванного в Порте событиями на театре войны, конечно, не предрасположившими ее к таким уступкам, которыми могла бы удовлетвориться Россия.112 Действительно, по полученным в нашей главной квартире сведениям, ободренные неожиданными своими военными успехами в Азии и Европе, турки допускали мир не иначе, как на условии ограничения прав вассальной Румынии и водворения снова в Белградской крепости турецкого гарнизона.113

       Разгром Плевны и сдача Осман-паши со всею его армиею разом рассеяли мечтания турок. Событие это произвело сильное впечатление в западноевропейских столицах, потрясающее — в Константинополе.

       В Берлине не только император, которому державный племянник сам телеграфировал с места боя о блестящей победе, его завершившей, но и отсутствующий имперский канцлер поручили статс-секретарю Бюлову поздравить от их имени русского посла с событием, которое Вильгельм I при свидании с Убри на парадном обеде во дворце назвал «счастливым для всех», после чего, не стесняясь присутствием турецкого посла, высоко, хотя и в молчании, поднял свой бокал в честь дорогого союзника и друга. Императрица Августа заметила послу, что теперь, когда так полно удовлетворена честь русского оружия, настало время приступить к переговорам о мире.114

       Такое же впечатление произвела весть о падении Плевны и в Вене. Беспокойство и тревога, вызванные ею в парламентских кругах, не посвященных в тайну австро-русского соглашения, выразились в запросе делегаций графу Андраши: продолжает ли он считать всякое земельное приращение вредным для интересов монархии? В ответе своем министр иностранных дел отделался шуткою, заметив, что в предшествующие войны, веденные в соседстве с Австро-Венгриею, обыкновенно спрашивали, которую из своих провинций потеряет монархия Габсбургов после войны, тогда как теперь боязнь эта сменилась другою: уж не рискует ли Австрия приобрести какую-нибудь область? 115 Впрочем, в венских правительственных и военных кругах не считали возможным зимний поход за Балканы, а потому и отложили спокойно до весны принятие предложенных мер для введения австро-венгерских войск в Боснию и Герцеговину.

       В Лондоне, напротив, страх видеть русских в Константинополе, обуявший министров королевы Виктории, выразился в представлении, с которым сент-джемский двор тотчас же обратился к русскому. Напомнив о заявлении императорского кабинета, что овладение Константинополем не входит в намерения императора Александра и что, во всяком случае, участь этого города, как представляющая общеевропейский интерес, будет решена не иначе как с общего согласия Европы, лорд Дерби находил, что оно недостаточно для устранения нарождающейся опасности. По мнению его, занятия Константинополя русскими войсками, даже временного и вызванного исключительно военными надобностями, следовало бы все же избежать, так как в противном случае, для успокоения встревоженного общественного мнения великобританскому правительству придется прибегнуть к мерам предосторожности, которых оно до сих пор не принимало. Поэтому, желая уничтожить всякий повод к нарушению дружественных отношений Великобритании с Россиею, оно выражает «серьезную надежду», что если русские войска перейдут через Балканы, то не займут ни Константинополя, на Галлиполи. Сообщение заключалось уверением в готовности Англии при первом удобном случае предложить свое посредничество для восстановления мира между воюющими сторонами.116

       Пленение Осман-паши со всею его армиею убедило султана в невозможности продолжать сопротивление. На другой день по получении о том известия в Константинополе, ссылаясь на бесцельность войны, Порта во имя человеколюбия обратилась к великим державам с просьбою положить ей конец и прекратить кровопролитие общим их посредничеством о мире.117 Но все они, не исключая и Англии, положительно отклонили эту просьбу.

       В середине ноября, в предвидении неминуемого и скорого падения Плевны, в нашей главной квартире были озабочены определением условий, на которых мог бы быть заключен мир с Турциею и которые отвечали бы тяжким жертвам, принесенным Россиею делу освобождения балканских ее соплеменников и единоверцев. Составление этих условий было возложено главнокомандующим на директора его дипломатической канцелярии А. И. Нелидова, который отвез свой проект в Бухарест для доклада проживавшему в этом городе во все времена кампании государственному канцлеру. По одобрении князем Горчаковым проект мирных условий был представлен на высочайшее утверждение, последовавшее в Парадиме под Плевною 27 ноября, накануне сражения, завершившегося сдачею Османа и его армии.

       Установленные таким образом условия мира состояли из 13 статей и обнимали совокупность политических вопросов, выдвинутых вперед событиями последних лет на Европейском Востоке. Содержание их было следующее:

       Болгария в пределах болгарской национальности и никак не меньших против тех, что были намечены константинопольскою конференциею, составит автономное княжество, платящее дань султану, но пользующееся христианским народным правлением, народною милициею, с выводом из ее пределов турецких войск.

       Черногория, Румыния и Сербия признаются независимыми от Турции и получают за счет ее земельное приращение.

       Боснии и Герцеговине даруется автономное управление с достаточными гарантиями, при ближайшем участии в определении их соседней с ними Австро-Венгрии.

       Такие же преобразования вводятся во всех прочих подвластных Турции областях с христианским населением.

       Порта вознаграждает Россию за военные издержки. Земельным вознаграждением служат: в Европе — прилегающий к Дунаю участок Бессарабии, отошедший к Молдавии по Парижскому договору 1856 года, и в Азии — крепости Ардаган, Карс, Баязет и Батум с их округами; кроме того — Добруджа, которую получает Румыния в обмен за участок Бессарабии. Независимо от земельного вознаграждения Порта уплачивает России вознаграждение денежное.

       Порта условится с Россиею об обеспечении прав и интересов России в проливах. В перечне мирных условий были точно обозначены пределы будущей Болгарии, а также новые границы, предложенные для Черногории, Румынии и Сербии, и определен двухлетний срок для временного занятия Болгарии русскими войсками.

       Проект мирных условий был сообщен государем на заключение императорам Вильгельму I и Францу-Иосифу при собственноручных письмах, с которыми отправлен из Парадима прямо в Вену и Берлин наш военный уполномоченный при императоре германском генерал-адъютант Рейтерн. Три дня спустя, уже после падения Плевны, император Александр повелел снова рассмотреть и обсудить их на военном совете в личном своем присутствии, на котором генерал-адъютант Обручев доложил мнение свое о безусловной необходимости, предваряя заключение мира с Турциею, занять Босфор и Дарданеллы. Составленная им по этому вопросу записка, основывавшая это мнение на военно-политических соображениях, была по высочайшему повелению передана в Министерство иностранных дел, но там осталась без последствий.118

       Уезжая из армии, государь обещал главнокомандующему выслать ему из Петербурга, тотчас по получении ожидаемых ответов из Берлина и Вены, текст мирных условий и надлежащие полномочия для ведения переговоров с Турциею.

       По возвращении в Петербург присоединившегося к государю в Бухаресте канцлера пришлось разом ответить на два ждавшие его запроса великобританского правительства: первый, приведенный выше, о занятии Константинополя русскими войсками, и второй о том, расположен ли император Александр, ввиду выраженной Портою сент-джемскому двору готовности «просить мира» (to ask for peace), принять такое предложение и вступить с Турциею в мирные переговоры? 119

       По первому вопросу государственной канцлер снова подтвердил, что теперь, как и до войны, император Александр не помышляет об овладении Константинополем; что участь этого города будет решена по соглашению с Европою и что, по убеждению государя, он ни в каком случае не может принадлежать ни одной из великих держав. Далее, князь Горчаков заявил, что война наша с Турциею, стоившая России тяжких жертв, должна быть завершена миром, который служил бы прочным ручательством за достижение цели войны: обеспечения участи турецких христиан, а потому государь и не может стеснять свободы своих военных операций, составляющей неотъемлемое право всякой воюющей стороны. Впрочем, замечал канцлер, он не понимает, каким образом пользование этим правом может грозить британским интересам после неоднократно уже данного, а ныне повторяемого обещания русского двора не посягать на них, и просил лорда Дерби определить яснее, в чем именно заключаются эти интересы и как могут угрожать им случайности войны, дабы изыскать сообща меры к согласованию этих интересов с интересами России, соблюдать и оберегать которые — долг русского императора.120

       Относительно просьбы турок о мире канцлер ограничился заявлением великобританскому послу, что живейшее желание императора Александра — «прийти к миру» (d'arriver á la paix), но что для этого Порта должна обратиться к главнокомандующим русскими армиями в Европе или в Азии, которые сообщат ей условия, на которых может быть заключено перемирие.121

       Самые эти условия, в ожидания отзыва о них императоров германского и австрийского, не были еще окончательно определены. В ответном письме государю Вильгельм I не высказался ни за, ни против, но венский двор медлил сообщением своего мнения, соображая меры для своевременного и, по возможности, беспрепятственного занятия давно намеченных Австро-Венгриею себе в добычу Боснии и Герцеговины. Между тем события на театре войны быстро следовали одно за другим и русские войска уже готовились переступить чрез Балканы, а потому нельзя было долее оставлять главнокомандующих нашими армиями без полномочий и точных наставлений.

       Предвидя возражения со стороны австро-венгерского правительства на составленную в Парадиме программу, решили сделать из нее краткое извлечение, опустив все подробности о земельном вознаграждении России в Европе и Азии и о новых границах Черногории, Румынии и Сербии и лишь в общих чертах перечислив основания будущего мира, от предварительного принятия которых Турциею поставлены в зависимость заключение перемирия и приостановка военных действий, под непременным условием немедленного очищения придунайских крепостей и Эрзерума и занятия русскими войсками важнейших стратегических пунктов на обоих театрах войны, по усмотрению великих князей-главнокомандующих. По занесении этих обязательств в формальный протокол, подписанный турецкими уполномоченными, последние приглашались отправиться в Севастополь или Одессу для дальнейших переговоров о предварительных условиях мира.122

       Наставления эти, с приложением надлежащих полномочий, отправлены из Петербурга 21-го декабря с нарочными фельдъегерями в главные квартиры великих князей Николая и Михаила Николаевичей, в Болгарию и за Кавказ.

       Между тем движение генерала Гурко от Софии к Филиппополю и переход в наступление генерала Радецкого на Шипке положили конец колебаниям султана и Порты. 27-го декабря в Ловче великий князь Николай Николаевич получил от турецкого военного министра Реуф-паши телеграмму с просьбою известить его, куда следует отправить мушира Мегмет-Али, уполномоченного для заключения перемирия, и на каких условиях оно может быть заключено? Главнокомандующий тотчас же ответил по телеграфу: «Содержание вашей депеши доведено до сведения императора. Переговоры могут быть ведены только непосредственно со мною, но о перемирии не может быть речи без принятия предварительных оснований мира».123

       Радость, с которою узнали в нашей главной квартире о решимости султана и Порты просить мира, была усугублена полученным в тот же день известием о полном успехе, увенчавшем операции генерала Радецкого на Шипке, и о сдаче в плен двадцатипятитысячной турецкой армии Вессель-паши. Великий князь Николай Николаевич со своим штабом сам спешил перейти за Балканы и 31-го декабря прибыл в Казанлык, город, лежащий в Долине Тунджи, в одном переходе от Шипкинского перевала.

       В Петербурге одновременная весть о новой блестящей победе и об обращении Порты к главнокомандующему с мольбою о мире вызвала не меньшую радость. Государь одобрил все распоряжения брата и на просьбу его о скорейшей высылке полномочий и инструкций ответил, что таковые посланы 21-го декабря, но что не следует торопиться сообщением туркам мирных условий, а стараться протянуть дело и не ослаблять энергии военных действий, другими словами — продолжать идти вперед.124

       На второй день нового года император Александр получил телеграмму от самого султана Абдул-Гамида, извещавшего его, что, глубоко скорбя о несчастных обстоятельствах, вызвавших злополучную войну между двумя державами, призванными жить всегда в добром согласии, и желая как можно скорее положить конец бесцельному кровопролитию, султан, в силу соглашения, состоявшегося между его правительством и великим князем Николаем Николаевичем, назначил своими уполномоченными министра иностранных дел Сервер-пашу и министра двора Намык-пашу, которые через три дня отправятся в русскую главную квартиру для установления оснований мира и условий перемирия, и выразил при этом надежду, что государь не замедлит дать приказание приостановить военные действия на всех театрах войны.125 Император отвечал, что, не менее султана желая мира и восстановления дружественных сношений между Россиею и Турциею, он не может остановить военных операций до тех пор, пока Порта не примет предварительных оснований мира, которые будут сообщены ей главнокомандующими русскими армиями.126

       Об отправлении турецких уполномоченных в русский лагерь известила императора по телеграфу и королева Виктория, но в то же время великобританский посол, едва ли не ежедневно требовавший объяснений у князя Горчакова то о причинах, замедляющих заключение перемирия, то об условиях перемирия, то, наконец, о подтверждении обещания не занимать русскими войсками полуострова Галлиполи, заявил от имени своего правительства, что, по мнению его, договор, заключенный между Россиею и Портою и касающийся трактатов 1856 и 1871 годов, должен быть договором «европейским» (an European treaty) и не будет действителен (valid), если состоится без согласия всех держав-участниц поименованных выше трактатов.127

       На запрос о Дарданеллах канцлер ответил, что русские военные операции не будут распространены на Галлиполи, если турки не сосредоточат там регулярных сил, с тем, конечно, что и великобританское правительство не займет этого полуострова своими войсками.128 Приняв это заявление к сведению, сент-джемский кабинет в свою очередь объявил, что «при нынешних обстоятельствах» и он не помышляет о занятии этих позиций.129

       Об обращении султана и о назойливой притязательности великобританского правительства государь сам известил великого князя Николая Николаевича, выразив в собственноручном письме к нему мнение, «что во всем этом, как и в настаивании турок на заключении немедленного перемирия», он видит «наущение Англии, чтобы дать возможность Турции подготовиться к продолжению войны и оправдать свою политику пред собственными камерами». Подтвердив по телеграфу, что все эти заявления ни в чем не изменяют образа действий, предписанного главнокомандующему инструкциею, посланною к нему с фельдъегерем 21-го декабря, Александр Николаевич в том же письме к брату писал: «Пока уполномоченные турецкие не примут безусловно наших предварительных кондиций для мира, о перемирии и речи быть не может и военные действия должны продолжаться со всевозможною энергиею.130 Да поможет нам Бог довершить начатое святое дело, как мы того желаем для пользы и достоинства России».131

       Вопрос о мире с Турциею обсуждался в особом совещании из высших сановников империи, созванном императором под личным его председательством в Зимнем дворце. Не одна Англия выразила притязание подвергнуть наш договор с Портою пересмотру держав-участниц Парижского трактата. Такое же требование предъявил нам и венский двор, после долгого молчания сообщивший наконец свои возражения против сообщенных ему из Парадима условий будущего мира. Они главным образом касались объема будущей Болгарии, который граф Андраши находил слишком обширным, создающим на Балканском полуострове то самое «сплошное славянское государство», образование которого не допускалось соглашением, состоявшимся между Россиею и Австро-Венгриею до войны. Венский двор напомнил о предоставленном ему этим соглашением праве голоса в определении мирных условий и не скрыл своего неудовольствия, когда узнал об отправлении турецких послов в русскую главную квартиру для переговоров не только о перемирии, но и об «основаниях мира». Упрекая императорский кабинет в уклонении от обязательства ничего не решать без предварительного уговора с Австро-Венгриею, граф Андраши заявил одновременно в Петербурге и в Константинополе, что венский двор признает действительными лишь такие мирные условия, которые будут согласованы с собственными его интересами, а поскольку они касаются общих интересов Европы — получат утверждение всех держав-участниц Парижского трактата.

       Такое неожиданное согласие во взглядах между Лондоном и Веною побудило совещание прийти к следующему решению: тотчас по подписании перемирия вступить в непосредственные переговоры с Портою о заключении мира, предупредив в то же время великие державы, что мир этот будет лишь «предварительным» и все вопросы, представляющие общеевропейский интерес, будут окончательно разрешены не иначе, как по соглашению с Европой.132

       Решение это государь подробно изложил в собственноручных письмах императорам Вильгельму и Францу-Иосифу, а князь Горчаков оповестил все великие державы, что Россия отнюдь не намерена одиноко разрешать сопряженные с миром европейские вопросы.133

       Проект предварительного мирного договора с Портою был составлен бывшим послом нашим в Константинополе графом Н. П. Игнатьевым, рассмотрен в особом совещании и утвержден государем. Самого же Игнатьева решено отправить в главную квартиру в Адрианополь для ведения переговоров с турецкими уполномоченными о скорейшем заключении «предварительного» мира.134

       Обо всех этих распоряжениях император Александр уведомил великого князя Николая Николаевича по телеграфу, а канцлер, предупредив его об отправлении новых собственноручных писем государя к императорам германскому и австрийскому, передал ему «желание его величества», чтобы главнокомандующий повременил сообщением турецким уполномоченным «оснований мира» и сам спросил бы их, на каких условиях предлагает нам мир Турция, а содержание их ответа протелеграфировал бы в Петербург, так как, — пояснял князь Горчаков, — нам важно выиграть время, чтобы прийти к соглашению с Австро-Венгриею, предъявившею возражение на некоторые из наших мирных статей.135

       3-го января прибыл в Казанлык фельдъегерь, привезший великому князю полномочие и инструкции, а 7-го января явились туда же и турецкие уполномоченные, Сервер- и Намык-паши.

       Великий князь, хотя и получил уже приведенную выше телеграмму канцлера, но не счел возможным сообразоваться с выраженным в ней наставлением. «С 3-го января, — телеграфировал он государю, — после телеграмм моих, на которые я получил ответ только сегодня, военные события до того изменились, что, после нового разбития армии Сулеймана у Филиппополя, стою у ворот Адрианополя. Затягивать переговоры и продолжать военные действия имело бы последствием занятие Адрианополя и движение далее на Константинополь, влекущее за собою неизбежное, в военном отношении, занятие Галлиполи, что, согласно и твоим указаниям, было бы лишь усложнением дел политических. Посему, как выше сказано, я не мог не объявить уполномоченным Порты условий мира в том виде, как я их получил, дабы можно было, если они будут приняты, заключить перемирие. Наконец, из первого свидания с турками я вынес убеждение, что всякая искусственная затяжка переговоров, при быстроте нашего наступления может только произвести в Турции, а быть может и в Европе, неблаговидное впечатление: как будто мы желаем выиграть время для большего захвата неприятельской страны».136

       8-го января главнокомандующий принял Сервера и Намыка и, хотя и начал с предложения им вопроса: какие мирные условия предлагает нам Порта, но, получив в ответ, что побежденный не может предъявлять победителю никаких требований и что султан повергает себя и свою империю на великодушие русского императора, вручил послам текст полученных из Петербурга оснований мира и потребовал от них точного и определенного ответа, прибавив, что от этого ответа зависит столь желаемая Портою приостановка военных действий. Ознакомясь с содержанием бумаги, послы с ужасом воскликнули: «Это конец Турции!» Ответ обещали они дать на следующий день.

       9-го января, снова явясь к главнокомандующему, турецкие уполномоченные предъявили ему ноту, в которой большая часть наших условий прямо отвергалась, остальные же принимались с существенными оговорками и ограничениями. Великий князь объявил, что не допустит никаких изменений и что ответ послов должен быть: да или нет? «Но самостоятельная Болгария, — возразил Намык, — знаменует гибель Турции, прекращение ее владычества в Европе, и после этого туркам ничего не остается, как уйти обратно в Азию».

       Признав условия непринятыми, главнокомандующий согласился на просьбу уполномоченных испросить по телеграфу инструкции от султана, но при этом предупредил их, что военные действия будут энергически продолжаться и что ответа Порты, даже вполне удовлетворительного, он не сочтет себя вправе принять без предварительного на то разрешения государя.

       Донося об этом императору, великий князь спрашивал по телеграфу: может ли он в случае принятия султаном наших оснований мира заключить перемирие или должен ожидать новых инструкций? «Кроме того, — доносил он в той же телеграмме, — ввиду быстро совершающихся событий, неожиданно скорого движения наших войск, возможного в эту уже минуту занятия нами Адрианополя и неоднократно высказанного тобою желания о безостановочном движении вперед наших войск, испрашиваю, как мне поступить в случае подхода моего к Царьграду, что легко может случиться при панике, которою объято турецкое население от Адрианополя до Стамбула включительно, а также что делать в следующих случаях: 1) Если английский или другие флоты вступят в Босфор? 2) Если будет иностранный десант в Константинополе? 3) Если там будут беспорядки, резня христиан и просьба о помощи к нам? 4) Как отнестись к Галлиполи, с англичанами и без англичан?» 137

       Нерешительность турецких уполномоченных, видимо, повлияла на настроение великого князя-главнокомандующего и совершенно изменила взгляд его на конечный исход войны. После занятия Адрианополя он телеграфировал императору: «События так быстро совершаются и опережают все возможные предположения, что если так Бог благословит далее, то мы скоро можем быть невольно под стенами Царьграда». Указав на «страшную, неописуемую панику, овладевшую турками», он выражал свое крайнее убеждение, «что при настоящих обстоятельствах нам нельзя остановиться и ввиду непринятия турками условий мира необходимо идти до центра, то есть до Царьграда», и там «покончить святое дело». «Сами уполномоченные Порты, — сообщал он, — говорят, что их дело и существование кончены и нам не остается ничего другого, как занять Константинополь. При этом, однако, неизбежно занятие Галлиполи, где находится турецкий отряд, чтобы предупредить, если возможно, приход туда англичан и при окончательном расчете иметь в своих руках самые существенные пункты для разрешения вопроса в наших интересах». «Вследствие этого, — так заключал великий князь свою телеграмму государю, — не буду порешать с уполномоченными до получения ответа на эту депешу, и с Богом иду вперед».

       Отправляя императору подробный отчет о переговорах своих с Сервером- и Намык-пашами, главнокомандующий так оправдывал свои действия в собственноручном письме к его величеству из Казанлыка: «Надеюсь, что ты усмотришь, что я употребил все усилия, чтобы действовать по твоим указаниям и предупредить разрушение Турецкой монархии, и если это мне не удалось, то положительно виноваты оба паши, которые не имели достаточно гражданского мужества взять на себя и подписать наши условия мира. Войска мои движутся безостановочно вперед. Ужасы, делаемые уходящими, бегущими в панике турками, — страшные, уничтожая все за собою и предавая многое пламени. Войска следят по пятам за бегущими и по возможности тушат горящее и помогают бедствующим. Я лично завтра выхожу отсюда и 14-го или 15-го буду в Адрианополе, где, полагаю, останусь недолго и, перекрестясь, пойду дальше, и кто знает, если не получу твоего приказания остановиться, с благословением Божиим, может быть буду скоро с виду Царьграда! Всё в воле Божией! Но мое убеждение то, что настало время, что необходимо идти до конца, т. е. до сердца Турции. Жду с нетерпением от тебя уведомления: доволен или нет моими действиями?»

       14-го января главнокомандующий перенес свою главную квартиру в Адрианополь, куда последовали за ним и оба турецких уполномоченных. Войска безостановочно продолжали наступление. Передовые отрады высланы в восточном направлении к Каракилиссе, в южном — к Демотике. Авангард генерала Струкова, подвигаясь вдоль железной дороги по прямому направлению к Константинополю, занял Люле-Бургас и 17-го января взял с боя Чорлу, город, отстоящий всего в трех верстах от Царьграда.

       Весть о перерыве переговоров в Казанлыке и об общем наступлении наших войск к Константинополю нимало не смутила государя и даже вызвала в нем живейшую радость. Получив ее, он воскликнул: «Если суждено, то пусть водружают крест на Св. Софии!» В этом настроении поддерживал его великий князь Константин Николаевич, выступивший на одном из совещаний, происходивших под председательством императора, со смелым предложением: идти прямо на Константинополь, занять его и оттуда возвестить России и Европе об окончании многовековой борьбы христианства с исламом и о прекращении турецкого владычества над христианами, после чего Россия, довольная совершенным ею подвигом и ничего не требуя для себя, созывает в Царьград представителей европейских держав, дабы сообща с ними воздвигнуть на очищенной ею от обломков прошлого почве здание, достойное XIX-го века.138

       Но величественная мысль генерал-адмирала не отвечала настроению большинства участников совещания. Канцлер и военный министр в особенности настаивали на опасности новых грозных осложнений, которые, по мнению их, неминуемо вызвали бы для России окончательный разгром Оттоманской империи и падение мусульманского владычества в Европе. Уступая их представлениям, государь решил наступление к Константинополю предпринять лишь в случае окончательного отказа Порты согласиться на наши «основания мира». В этом смысле составлена была следующая телеграмма императора к главнокомандующему:

       «Изложенные в трех твоих шифрованных телеграммах от 10-го января соображения относительно дальнейшего наступления к Константинополю я одобряю. Движение войск отнюдь не должно быть останавливаемо до формального соглашения об основаниях мира и условиях перемирия. При этом объяви турецким уполномоченным, что если в течение 3-х дней со времени отправления ими запросной телеграммы в Константинополь не последует безусловного согласия Порты на заявленные нами условия, то мы уже не признаем их для себя обязательными. В случае, если условия наши не приняты — вопрос должен решиться под стенами Константинополя.

       «В разрешение поставленных тобою на этот случай четырех вопросов, предлагаю тебе руководствоваться следующими указаниями:

       По 1-му. В случае вступления иностранных флотов в Босфор войти в дружественные соглашения с начальниками эскадр относительно водворения общими силами порядка в городе.

       По 2-му. В случае иностранного десанта в Константинополе избегать всякого столкновения с ним, оставив войска наши под стенами города.

       По 3-му. Если сами жители Константинополя или представители других держав будут просить о водворении в городе порядка и охранения личности, то констатировать этот факт особым актом и ввести наши войска.

       Наконец, по 4-му. Ни в каком случае не отступать от сделанного нами Англии заявления, что мы не намерены действовать на Галлиполи. Англия, со своей стороны, обещала нам ничего не предпринимать для занятия Галлипольского полуострова, а потому и мы не должны давать ей предлога к вмешательству, даже если бы какой-нибудь турецкий отряд находился на полуострове. Достаточно выдвинуть наблюдательный отряд на перешеек, отнюдь не подходя к самому Галлиполи.

       Ввиду твоего приближения к Царьграду я признал нужным отменить прежнее распоряжение о съезде уполномоченных в Одессе, а вместо того приказал генерал-адъютанту графу Игнатьеву немедленно отправиться в Адрианополь для ведения, совместно с Нелидовым, предварительных переговоров о мире в главной квартире».139

       В тот же день граф Игнатьев выехал из Петербурга. В данных ему канцлером инструкциях предписывалось не придавать трактату, который он имел заключить с турецкими уполномоченными, вида формального и окончательного договора, а только как бы «прелиминарного» протокола, не вдаваясь в слишком определенные подробности, так как все вопросы, затрагивающие интересы других держав или совокупной Европы, предполагалось решить сообща на общеевропейской конференции. По пути в Адрианополь ему надлежало заехать в Бухарест и там условиться с князем Карлом и его министрами об обмене принадлежащего Румынии придунайского участка Бессарабии на Добруджу.140

       Приближение русских военных сил к Константинополю привело султана и его советников в совершенный ужас. Они спешили дать турецким уполномоченным приказание немедленно и безусловно принять русские основания мира. Телеграмма о том не застала уже в Казанлыке Сервер- и Намык-пашей, последовавших за великим князем в Адрианополь. Недоумевая о причине замедления, Абдул-Гамид снова обратился прямо к государю по телеграфу, извещая его, что прошло уже шесть дней со времени принятия Портою всех русских требований, и, взывая к человеколюбию русского императора, умолял его, ввиду такого полного подчинения его воле, приказать главнокомандующим приостановить наступление русских войск.141 «Я не имею еще известия, — отвечал государь, — о получении уполномоченными вашего величества в главной квартире вашего принятия оснований, предложенных для заключения перемирия. После того как они это предъявят, я разрешу моему брату даровать перемирие. Ваше величество можете быть уверены, что он искренно разделяет ваше желание о мире, но мне нужен — я даже скажу, обоим нам нужен — мир долговечный и прочный».142 Главнокомандующему император предписал по телеграфу: «Желательно ускорить заключение перемирия, дабы отвратить нарекания. Приближение к Константинополю не должно отнюдь входить в наши виды, коль скоро Порта приняла наши условия».143

       За день до отправления этой телеграммы из Петербурга в Адрианополь уже были подписаны «основания мира» и заключено перемирие.

       Пространная телеграмма государя от 12-го января дошла до великого князя Николая Николаевича только на пятый день. В тот же день, 17-го января, турецкие уполномоченные, явясь к нему, объявили, что, не имея более средств к сопротивлению, Порта принимает все наши условия в надежде, что неприязненные действия будут немедленно прекращены.

       Ввиду изъявленной Портою полной покорности великий князь Николай Николаевич не счел себя вправе медлить долее подписанием предварительных условий мира и заключением перемирия. Приказания, полученные им из Петербурга, были несколько сбивчивы. С одной стороны, ему предписывалось требовать от Порты решительного ответа на наши условия, с другой — сообщалось о скором прибытии в Адрианополь графа Игнатьева для ведения переговоров о мире. Разрешение идти к Константинополю было поставлено в зависимость от отказа Порты ответить на наш запрос, а в то же время строго воспрещено занятие проливов, которое одно могло обеспечить положение русской армии под стенами турецкой столицы. Канцлер хотя и выразил мнение, что лучше дождаться установления окончательного соглашения с Австро-Венгриею об основаниях мира, но не уведомлял, есть ли надежда на такое соглашение и в какой срок оно может последовать, а между тем он же извещал о грозящем разрыве с Англией и о намерении ее вести свою эскадру в Босфор. Последнее известие положило конец колебаниям великого князя. Он приказал тотчас же приступить к составлению конвенции о перемирии и 19-го января сам подписал с турецкими уполномоченными предварительные условия мира.

       Взяв перо, Намык-паша долго не мог решиться приложить свою подпись к протоколу, заключавшему, по словам его, смертный приговор Турции. Великий князь протянул ему руку, выразив надежду, что, напротив, мир упрочит существование Оттоманской империи, так как отныне Россия и Турция будут жить в согласии и дружбе.

       Подписанные великим князем, Сервером и Намыком «основания мира» были следующие: 1) Болгария, в пределах, определенных большинством болгарского населения, которые ни в каком случае не могут быть менее пределов, указанных на константинопольской конференции, будет возведена в автономное княжество, платящее дань, с правительством народным, христианским и туземною милициею. Оттоманская армия не будет там находиться. 2) Независимость Черногории будет признана; увеличение владений, соответствующее тому приращению, которое отдала в ее руки судьба оружия, будет за нею утверждено; окончательные границы определятся впоследствии. 3) Независимость Румынии и Сербии будет признана; первой из них будет назначено достаточное земельное вознаграждение, а для второй произведено исправление границ. 4) Боснии и Герцеговине будет даровано автономное управление с достаточными обеспечениями; подобного же рода преобразования будут введены в прочих христианских областях Европейской Турции. 5) Порта примет обязательство вознаградить Россию за ее издержки на войну и за потери, которым она должна была себя подвергнуть; способ сего вознаграждения — деньгами, либо поземельною уступкою, либо чем иным, будет определен впоследствии. Его величество султан войдет в соглашение с его величеством императором всероссийским для охранения прав и интересов России в проливах Босфорском и Дарданелльском. Немедленно будут открыты переговоры в главной квартире его императорского высочества главнокомандующего между уполномоченными двух правительств для установления предварительных условий мира. Как только настоящие основания мира и условия о перемирии будут подписаны, последует приостановление неприязненных действий между воюющими армиями, включая румынскую, сербскую и черногорскую, на все время продолжения переговоров о мире. Главнокомандующие обеими армиями в Азии немедленно будут о том уведомлены для заключения между ними перемирия, которое равномерно приостановит военные действия. Императорское оттоманское правительство даст приказание оттоманским войскам очистить, как только перемирие будет подписано, крепости: Виддин, Рущук и Силистрию в Европе и крепость Эрзерум в Азии. Кроме того, русские войска будут иметь право на военное занятие, в продолжение переговоров, известных стратегических пунктов, обозначенных в условиях о перемирии, на обоих театрах войны.144

       В тот же день генералы Непокойчицкий и Левицкий подписали с турецкими военными уполномоченными конвенцию о перемирии, заключенную на все время переговоров о мире, впредь до благоприятного окончания их или разрыва. Актом этим устанавливалась демаркационная линия между армиями русскою и турецкою на всем пространстве Балканского полуострова. Турки обязывались немедленно очистить дунайские крепости Виддин, Силистрию и Рущук, а также Эрзерум в Малой Азии. Русская армия занимала всю Болгарию, за исключением четырехугольника вокруг Варны и Шумлы, ограниченного берегом Черного моря между Бальчиком и Мисиври. Далее разграничительная линия шла от Деркоса на Черном море до впадения реки Карасу в Мраморное море. Пространство между русскою и турецкою линиями составляло нейтральную полосу, на которой не дозволялось ни воздвигать, ни усиливать, ни исправлять укреплений во все время продолжения перемирия. Русские войска занимали Родосто на Мраморном море и Дедеагач в Архипелаге, не переступая, однако, за перешеек от Таркиой до Урши, отделяющей от материка полуостров Галлиполи. Тою же конвенцией снимались турецкая блокада с русских черноморских портов и русские заграждения на Дунае. Приказания о приостановлении военных действий тотчас же были отправлены во все отряды Дунайской армии, в Румынию, Сербию и Черногорию, в Малую Азию и на Кавказ.145

       «Хвала Всевышнему! Слава тебе! Слава твоему чудному войску!» — так восклицал великий князь Николай Николаевич, отдавая государю отчет в собственноручном письме о состоявшемся подписании условий мира и заключении перемирия. «Великое и святое дело, тобою предпринятое, ныне окончено. Порта безусловно приняла тобою ей предложенные основы мира. Акт этот мною и уполномоченными турецкого правительства вчера, 19-го января, подписан, и на основании этого акта час спустя, то есть в 7 часов вечера, подписаны условия перемирия и демаркационные линии между союзными и турецкими армиями. Копию с этих условий при сем прилагаю.

       «Минута, когда подписывали этот многознаменательный акт, была невыразимо потрясающая. Старик Намык-паша, старец 76-тилетний, был сильно взволнован. Когда он подписал акт, то прослезился и долго не мог выговорить слова. Третьего дня, когда он и Сервер-паша были у меня с объяснениями, что Порта принимает безусловно основы мира, Намык начал с того, что сказал: «Вы победоносны, ваше честолюбие удовлетворено, Турции в Европе больше нет!» 146

       «Вчера во всех войсках и во всем городе было заметно какое-то возбужденное состояние в ожидании, чем-то кончится день, так как узнали, что уполномоченные просили быть у меня в 5 часов вечера. Когда же было все кончено и подписано и паши от меня уехали, то я вышел в залу к собравшимся в большом числе офицерам гвардии и армии и объявил им, что перемирие заключено и подписано, поздравил их, закричал им: «Государю императору «ура!» — Дружно было оно подхвачено всеми, и затряслись стены от русского «ура!», вырвавшегося из каждой души, от чистого сердца, преисполненного счастьем и восторгом и с чувством, что каждый исполнил свой долг свято.147 Тотчас «ура!» было услышано на улице и быстро разнеслось по всему городу и всем войскам. Музыка всюду заиграла: «Боже, царя храни!» Минута была поистине торжественная. Все бросились в объятия друг другу и целовались, как в Светлый праздник. Немедленно тут же, в зале, отслужен благодарственный молебен. Сегодня же будет торжественный молебен для всех войск в метрополии...

       «Могу и должен засвидетельствовать перед тобою, что моя армия, от генерала до последнего фурлейта, свято и добросовестно исполнила свой долг, презирая все труды и лишения. Еще раз поздравляю тебя от всей любящей и преданной тебе души с благополучным окончанием тобою начатого святого дела».148

       Император Александр в самых милостивых выражениях изъявил свою благодарность брату за успешное окончание переговоров о перемирии, хотя и сознавал, что для достижения окончательного мира придется еще преодолеть немало трудностей. «Поздравляю вас, господа, с заключением перемирия на столь выгодных для нас условиях, — сказал он, обращаясь к генералам и офицером на разводе, происходившем в Михайловском манеже 22-го января. — Мы этим обязаны славным нашим войскам, которые доказали, что для наших молодцов ничего невозможного нет. Но этим дело далеко еще не кончено, и мы должны оставаться наготове, пока не достигнем прочного и достойного России мира. Да поможет нам Бог и в этом!»

       «Признаюсь тебе откровенно, — писал государь несколько дней спустя великому князю, — что я крепко не верю искренности турок в принятии ими всех предварительных мирных условий и вижу в этом уловку, внушенную им Англиею, а может быть, и Австриею, которые, вероятно, обещали им быть их ходатаями на европейской конференции, предложенной Андраши. Мы ее приняли условно, с тем чтобы она происходила не в Вене и не в Лондоне, и желали бы предварительно прийти к соглашению, если возможно, с Австриею и Германиею. Во всяком случае, в главных наших требованиях насчет Болгарии мы никаких уступок принять не можем; вот почему я уже тебе телеграфировал, что до окончательного заключения мира нам необходимо оставаться наготове, так как в наш век прогресса одна сила берет верх».149

       Действительно, едва было заключено перемирие, как со всех сторон возникли новые препятствия к обращению его в окончательный мир.

       Во все продолжение войны английской дипломатии удалось то ласкою, то угрозою удержать Грецию от принятия в ней деятельного участия. Но под давлением общественного мнения тотчас после падения Плевны афинское правительство стало вооружаться, чтобы не быть застигнутым врасплох, а 21-го января, два дня после подписания в Адрианополе перемирия, под предлогом насилий баши-бузуков над христианским населением Фессалии и Эпира, ввело греческие войска в эти области, не объявляя, впрочем, Порте войны. Император Александр был очень озабочен этим нечаянным осложнением, признавая вмешательство Греции крайне несвоевременным, и приказал посланнику нашему в Афинах именем его дать королю Георгу настоятельный совет остановить военные действия и отозвать свои войска, тем более что Порта, обеспеченная с нашей стороны заключенным перемирием, не прочь была, по-видимому, принять вызов и тотчас же отправила к Пирею турецкую броненосную эскадру. Сообщая об этом главнокомандующему, государь заметил, что как ни малоблагоразумно поведение Греции, «но оставлять ее на жертву туркам нам тоже нельзя и придется, может быть, угрожать им перерывом перемирия в случае новых насилий». К счастью, однако, король эллинов и его министры вняли доброжелательному совету и греческие войска, очистив турецкие области, перешли обратно границу.

       Важнее было осложнение, возникшее со стороны Румынии.

       Проездом через Бухарест 19-го января граф Игнатьев вручил князю Карлу собственноручное письмо государя, и другое от канцлера — румынскому министру иностранных дел.

       Император уведомлял князя, что поручил Игнатьеву откровенно объясниться с его министрами о некоторых вопросах, относящихся к предстоящим переговорам о мире. «Граф Игнатьев, — писал он, — знает мой образ мыслей, чувства привязанности, связывающие меня с вашим высочеством, и сочувственное участие, питаемое мною к Румынии. В этом смысле поручено ему искать соглашения. Думаю, что Румыния найдет в нем в будущем, как и в прошедшем, лучший залог своей безопасности и своего благосостояния. Я твердо рассчитываю на личное содействие вашего высочества, дабы устранить препятствия, которые могут быть вызваны духом партий».150

       Ту же надежду высказывал и князь Горчаков в письме к Когальничано, но в выражениях более резких, настаивая на необходимости устранить всякие недоразумения об условиях будущего мира, напоминая Румынии, что она всем обязана России и настоящая минута решительна для будущих отношений обоих государств. «На нас, — заявлял канцлер, — лежит обязанность соблюдать интересы и права России, поступиться которыми мы не властны, и мы ждем от румынского правительства справедливой и реальной оценки его и нашего положения».151

       На вопрос князя Карла, не желает ли русский двор возбудить вопрос об изменении границ, граф Игнатьев отвечал, что император Александр лично дорожит возвращением России придунайского участка Бессарабии, отторженного от нее по Парижскому трактату. Князь возразил, что сам будет писать об том государю, так как не может согласиться на уступку Бессарабии. В письме к императору он взывал к его великодушию и выражал надежду, что императорский кабинет найдет такой исход, который не умалит достоинства Румынии и соблюдет ее интересы.152

       Но едва огласилась в Бухаресте весть о намерении России обменять придунайскую Бессарабию на Добруджу, как в политических кругах и в печати поднялась целая буря. Палата депутатов единогласно приняла резолюцию о решимости соблюсти во что бы то ни стало земельную целость Румынии и не допустить отчуждения какой-либо части румынской территории, под каким бы ни было видом и в обмен на какое бы ни было вознаграждение. Министерство Братиано обратилось ко всем великим державам с жалобами на Россию и с протестом против ее притязаний, и сам князь Карл в письме к императору германскому просил его повлиять на императора Александра и убедить его отказаться от них.

       По этому поводу государь писал великому князю главнокомандующему: «Игнатьев передаст тебе все интриги румын против уступки нам обратно отнятой у нас Парижским трактатом 1856 года части Бессарабии. Если они не образумятся, то мы с ними шутить не будем и перестанем хлопотать об увеличении их территории на правом берегу Дуная».153

       Всего опаснее был, однако, постепенный, но непрерывный переход великобританского правительства от назойливой подозрительности и тайного недоброжелательства по отношению к России к явной и деятельной вражде.

       Тотчас после перехода наших войск через Балканы возбужден был в совете английских министров вопрос: не следует ли ввести английскую эскадру в Дарданеллы для охраны Константинополя и Босфора от русского занятия? Накануне сознания парламента такое приказание уже было послано адмиралу Горнби, но на другой же день отменено, и в тронной речи королева ограничилась заявлением, что пока не будут нарушены условия нейтралитета Англии и британские интересы не подвергнутся опасности какою-либо из воюющих сторон, Англия не примет участия в войне, но продолжение войны может вызвать непредвиденные случайности, ввиду которых потребуются меры предосторожности, и средства для них должен будет дать парламент.154

       Удовлетворительные ответы, полученные из Петербурга на целый ряд нескромных запросов, несколько сдержали воинственный пыл главы кабинета лорда Биконсфильда и большинства его сотоварищей по министерству, тем более что из числа их два министра: иностранных дел — лорд Дерби и колоний — лорд Карнарвон, выступили убежденными сторонниками мира и дружественных отношений к России. Но враждебное положение, открыто занятое Австро-Венгриею по вопросу о наших мирных условиях, снова дало перевес в Англии партии войны. По предложению Биконсфильда на Совете министров 11-го января решено послать эскадру в Дарданеллы и потребовать от парламента чрезвычайного кредита в 6 000 000 фунтов стерлингов на вооружения. Не соглашаясь с мнением большинства, лорды Дерби и Карнарвон подали в отставку.

       Королева приняла отставку министра колоний. Но удаление из состава кабинета влиятельного министра иностранных дел грозило ему распадением, а потому Биконсфильд убедил Дерби не покидать своего поста, после того как было вторично отменено данное адмиралу Горнби приказание войти в Дарданеллы. Предлогом к этому распоряжению послужило сообщение графом Шуваловым русских условий мира, которые лорд Биконсфильд в заявлении палате лордов признал «представляющими достаточное основание перемирия», скрыв, однако, что сам султан и Порта убедительно просили об отозвании обратно английской эскадры, которая, войдя 14-го января в Мраморное море, на другой же день возвратилась на старую свою стоянку, в заливе Безика. Но требование чрезвычайного кредита все же было внесено в палату общин и, несмотря на то, что оппозиция громкими рукоплесканиями приветствовала перечисление наших мирных условий, принято большинством 328 против 124 голосов.

       Конечно, на решение великобританского правительства отозвать эскадру, уже вступившую в Дарданеллы, повлияло и соображение, что присутствие ее в виду Константинополя только затруднит заключение столь желаемого турками перемирия и поведет, пожалуй, к занятию турецкой столицы русскими войсками. Но при этом случае оно опять обратилось с новым запросом к императорскому кабинету. Крайне встревожила его та из статей наших оснований мира, которая касалась обеспечения прав и интересов России в проливах Босфорском и Дарданелльском. На возражение, переданное ему чрез великобританского посла в Петербурге, князь Горчаков ответил, что и сам он находит эту статью «неопределенною и ненужною» и готов ее даже вовсе отменить, так как Россия считает вопрос о проливах подлежащим разрешению только с общего согласия всех европейских держав.155 Но, не довольствуясь этим заявлением, сент-джемский двор еще раз повторил, в сообщении императорскому кабинету, что хотя он и признает обязательными для обеих сторон мирные условия, соглашенные между русскими и турецкими уполномоченными, но поскольку условия эти видоизменяют постановления европейских трактатов или затрагивают общие или частные британские интересы, Англия не может признать их действительной силы, пока они не будут утверждены с общего согласия держав-участниц Парижского договора 1856 года.156 На это сообщение последовал опять успокоительный ответ русского канцлера. Для заключения перемирия нужны были некоторые основания мира, но их следует считать только предварительными и не окончательными по отношению к Европе. Что же касается вопросов, относящихся к интересам Европы, то князь Горчаков снова и категорически объявил, что они будут соглашены с великими европейскими державами, в чем он и дает правительству ее британского величества самое ясное и положительное заверение.157

       Но никакие примирительные заверения, никакие уступки русского двора не в состоянии были успокоить общественное возбуждение, возраставшее в Англии с каждым известием, приходившим с театра войны, ни рассеять тревожную подозрительность великобританского кабинета.

       «Прекращение военных действий, — доносил князю Горчакову посол наш в Лондоне, — столь пламенно желаемое, — совершившийся факт; мы изъявили крайнюю умеренность, остановясь пред оборонительными линиями Константинополя; и что же? Это вызвало лишь еще большее раздражение, и за последнюю неделю вражда к России развилась до непонятной и прямо безумной степени».158

       Лишь только узнали в Лондоне о состоявшемся перемирии, как снова в правительственных советах поднят был вопрос о посылке английской эскадры к Константинополю. Тщетно наш посол пытался убедить лорда Дерби, что появление ее под стенами турецкой столицы освободит Россию от всех ее прежних обязательств пред Англиею и неминуемо повлечет за собою русское занятие и Босфора, и Дарданелл; Дерби не устоял против давления всех своих товарищей по министерству. Весть о занятии Чаталджи, местности, отстоящей всего на один переход от Константинополя, русскими войсками, сочтена была в Англии за первый шаг к занятию ими турецкой столицы, которое, как поспешил заявить лорд Август Лофтус князю Горчакову, не может уже быть вызвано военными соображениями и, следовательно, противоречило бы положительному обещанию императора Александра.159 Не успел дойти до Лондона примирительный ответ князя Горчакова, как уже был послан снова приказ адмиралу Горнби немедленно с шестью броненосцами вступить вторично в Дарданеллы и идти прямо к Константинополю.

       Извещая нашего посла об этом важном решении, лорд Дерби старался уверить его, что принято оно исключительно для ограждения безопасности проживающих в турецкой столице англичан и их собственности от бурных проявлений мусульманского фанатизма и отнюдь и не имеет значения враждебной России демонстрации. В том же смысле высказалось великобританское правительство пред обеими палатами и в сообщении великим державам, приглашая их последовать примеру Англии и также послать свои военные суда в Босфор.

       В объяснении с Дерби граф Шувалов наотрез отказался передать в Петербург его толкования и тем ввести свое правительство в заблуждение, так как ни для кого не было тайной, что истинной причиной принятой меры было желание Англии предупредить русских в Дарданеллах, в Константинополе и на Босфоре и с этими залогами в руках явиться на конференцию, приглашение участвовать в которой, сделанное графом Андраши, сент-джемский кабинет поспешил принять. Канцлеру посол наш советовал выказать энергию, объявив, что мера, решенная Англиею, освобождает нас от всех прежних наших обязательств перед нею и что, если англичане высадят на берег хотя бы единого матроса, то мы вынуждены будем, «подобно им», вступить в Константинополь. «Я думаю, — пояснял граф Шувалов, — что такая решимость не только не вызовет разрыва, но предупредит его, остановив англичан на наклонной плоскости опасных вызовов, которые без нее, конечно, продолжались бы».160

       Вступление английского флота в Дарданеллы тотчас по заключении между Россиею и Портою перемирия было наглым и вопиющим нарушением Англиею не только целого ряда общеевропейских договоров, безусловно воспрещающих иностранным военным судам доступ в проливы, но и положительных обязательств, принятых этою державою пред Россиею во время войны, которыми и были обусловлены все наши ей уступки. Императору Александру оно представилось как прямое оскорбление, нанесенное России и требующее немедленного возмездия. Заявив своим министрам, что принимает на себя всю ответственность «пред Богом и народом», он сам продиктовал следующую телеграмму главнокомандующему: 161

       «Из Лондона получено официальное извещение, что Англия, на основании сведений, отправленных Лайярдом, об опасном будто бы положении христиан в Константинополе дала приказание части своего флота идти в Царьград для защиты своих подданных. Нахожу необходимым войти в соглашение с турецкими уполномоченными о вступлении и наших войск в Константинополь с тою же целью. Весьма желательно, чтобы вступление это могло исполниться дружественным образом. Если же уполномоченные воспротивятся, то нам надобно быть готовыми занять Царьград даже силою. О назначении числа войск предоставляю твоему усмотрению, равно как и выбор времени, когда приступить к исполнению, приняв в соображение действительное очищение турками дунайских крепостей».162

       Представлениям канцлера и военного министра удалось, однако, убедить государя не отправлять этой телеграммы, исполнение которой, по мнению их, неминуемо вызвало бы вооруженное столкновение с англичанами, и на другой день была составлена и послана великому князю Николаю Николаевичу другая телеграмма, в которой предположенное занятие Константинополя нашими войсками ставилось в зависимость от появления английской эскадры «в Босфоре» и от высадки их на берег. «Вступление английской эскадры в Босфор, — говорилось в ней, — слагает с нас прежние обязательства, принятые относительно Галлиполи и Дарданелл. В случае, если бы англичане сделали где-либо высадку, следует немедленно привести в исполнение предположенное вступление наших войск в Константинополь. Предоставляю тебе в таком случае полную свободу действий на берегах Босфора и Дарданелл, с тем однако же, чтобы избежать непосредственного столкновения с англичанами, пока они сами не будут действовать враждебно».163

       Спустя еще день при встрече с военным министром государь сказал ему, что все же послал в Адрианополь и первую свою телеграмму.164 Поступая так, Александр Николаевич, очевидно, хотел посвятить главнокомандующего во все свои намерения, причем одна депеша должна была служить как бы пояснением и дополнением другой. Между ними, в сущности, не было ни малейшего разноречия. Первая телеграмма выражала решимость государя ввести наши войска в Константинополь как прямое последствие прорыва английской эскадры чрез Дарданеллы, предоставляя усмотрению великого князя определение времени и способа исполнения этого приказания; вторая же предписывала тотчас же принять эту меру возмездия в случае появления британских броненосцев в Босфоре или высадки англичан на берегах его.

       Как бы то ни было, государь пожелал сам откровенно предупредить султана о предстоящем занятии его столицы русскими войсками. «Ваше величество, — телеграфировал он ему, — отдадите мне справедливость, признав, что я продолжаю искренно желать устойчивого и прочного мира и восстановления дружественных сношений между обеими нашими странами. В то самое время, когда наши обоюдные уполномоченные стремятся к этому результату, великобританское правительство решилось, на основании донесений своего посла в Константинополе, воспользоваться ранее полученным фирманом, чтобы ввести часть своего флота в Босфор для охраны жизни и безопасности своих подданных, а другие державы приняли ту же меру с тою же целью. Это решение обязывает меня, со своей стороны, сообразить меры (à aviser) ко вступлению части моих войск в Константинополь для ограждения жизни и собственности христиан, которым могла бы угрожать опасность. Но если я буду вынужден принять эту меру, она будет направлена лишь к одной миролюбивой цели: поддержанию порядка, а потому она и не может быть в противоречии с намерениями вашего величества».165

       О таком решении русского императора государственный канцлер оповестил и все правительства великих держав, в том числе и великобританское. В циркулярной своей телеграмме князь Горчаков повторил выражения императорской депеши к султану об отправлении английской эскадры «к Константинополю» (а не в Босфор, как выразился государь) и о предлоге, которым сент-джемский кабинет прикрыл эту меру, а также о принятии подобных же мер другими державами, и заключил ее так: «Совокупность этих обстоятельств обязывает нас позаботиться и с нашей стороны о средствах оказать покровительство христианам, жизни и имуществу коих будет угрожать опасность, и для достижения этой цели иметь в виду вступление части наших войск в Константинополь».166

       Решение русского двора занять турецкую столицу привело английских министров в крайнее смущение, выразившееся в том, что несмотря на ясный смысл петербургской телеграммы, лорд Дерби запросил императорский кабинет, чем, собственно, вызвана возвещенная князем Горчаковым мера: заботою о безопасности христианского населения или же требованиями военной чести, чтобы в то время, когда Англия и другие державы развевают свои флаги в Константинополе, там появилось и русское знамя? 167 Ответ канцлера был, что русское правительство руководствуется тем же побуждением, что и великобританское, с тем лишь оттенком, что считает долгом оказать покровительство не одним своим подданным в Царьграде, но и всем христианам вообще; что оба правительства исполняют таким образом долг человеколюбия и что общее их миролюбивое дело не должно поэтому иметь вид взаимной враждебности.168 Лорд Дерби не согласился с таким взглядом, утверждая, что положение Англии и России неодинаково, так как первая состоит в дружбе с Турцией, а вторая ведет с нею войну, вследствие чего появление английского флота в Дарданеллах не может быть приравнено к занятию Константинополя русскими войсками в нарушение заключенного перемирия.169

       Не вдаваясь в эти отвлеченные рассуждения, граф Шувалов в объяснениях своих с лордом Дерби твердо стоял на том, что Россия отныне свободна от всяких обязательств пред Англиею. Решительный тон его речей не замедлил произвести надлежащее действие. По обсуждении вопроса в Совете министров, министр иностранных дел королевы Виктории уже не настаивал на отречении России от возвещенного занятия турецкой столицы, но ограничился замечанием, что если одновременно со вступлением в Константинополь русские войска будут направлены и на Галлиполи, то Англия сочтет это движение за casus belli, потому что оно подвергло бы опасности ее эскадру, которая по заграждении Дарданелл минами очутилась бы в Мраморном море как в западне. В таком случае возбуждение в Англии достигло бы крайних пределов и немедленно вызвало бы объявление России войны. Из этого сообщения граф Шувалов заключил, что занятие Царьграда не вызовет войны с Англией, и советовал не отказывать сент-джемскому двору в обещании не занимать Галлипольского полуострова и линии Булаира под тем условием, что и Англия не высадит как на европейском, так и на азиатском берегу ни единого человека.170 Уполномочивая посла в Лондоне дать лорду Дерби это заверение князь Горчаков заметил, что, так как английская эскадра уже вошла в Дарданеллы, невзирая на протест Порты, то временное занятие Константинополя частью наших войск стало неизбежным.171 Несколько дней спустя сент-джемский кабинет, приняв к сведению заявление о Дарданеллах, все же возобновил протест свой против введения русского отряда в турецкую столицу без предварительного согласия султана, грозя хотя и не войною, но отозванием великобританского посла из Петербурга и отказом принять участие в конгрессе.172 На это новое притязание князь Горчаков, напомнив, что англичане сами вступили в Дарданеллы вопреки протесту Порты, не без раздражения ответил: «Пусть британское правительство поступает, как ему угодно. История, а быть может и современники, изрекут свой приговор этому полному отсутствию логики и этому презрению ко всеобщему миру».173

       Весть о занятии русскими войсками Константинополя, как о прямом и неминуемом последствии входа английской эскадры в проливы, исполнила ужасом султана и Порту. Постановленное между двух огней, турецкое правительство, опасаясь русских более, чем англичан, решило отказать адмиралу Горнби в пропуске чрез Дарданеллы, о чем султан Абдул-Гамид сам уведомил государя: «Депеша, посланная мне вашим императорским величеством 11-го февраля (н. ст.), крайне встревожила меня. Я принял пред вашими уполномоченными обязательства с целью восстановления мира. Все народности, подчиненные моему скипетру, имеют равное право на покровительство и живут в совершенной безопасности. Права моей империи соблюдены, как о том ваше императорское величество, конечно, уже знаете по поводу самого последнего случая в Дарданеллах, так как английский флот удалился тотчас после того, как правительство мое напомнило, что вход его был бы противен трактатам. Поэтому я не могу предположить ни одной минуты, чтобы ваше императорское величество, узнав уже об истинных подробностях этого случая, могли дать ход мерам, указанным в вашей депеше».174

       Но лондонский кабинет упорно стоял на своем и объявил в Петербурге и в Константинополе, что британская эскадра войдет в проливы, хотя бы для этого пришлось употребить силу, вследствие чего государь ответил султану: «Я только что получил телеграмму вашего величества от сегодня в полдень. Я остаюсь в прежнем дружественном и миролюбивом расположении, но мне трудно согласовать то, о чем вы меня просите, с сообщением, полученным от английского правительства. Оно дает мне знать, что, несмотря на отказ в фирмане, часть английского флота войдет в Босфор для ограждения жизни и имущества британских подданных. Если английская эскадра вступит в Босфор, мне нельзя будет не ввести временно в Константинополь части моих войск. Ваше величество обладаете в слишком высокой степени чувством собственного достоинства, чтобы не сказать себе, что если произойдет вышеозначенный случай, то я не могу поступить иначе».175

       Действительно, 1-го февраля шесть английских броненосцев под флагом адмирала Горнби в третий раз появились пред Дарданеллами. Турки не оказали им сопротивления, и эскадра, войдя в Мраморное море, бросила якорь у Принцевых островов. Испуганный султан снова обратился к великодушию государя и умолял его отложить по крайней мере введение своих войск в Константинополь до получения ответа на письмо, которым он убеждал королеву Викторию отозвать ее эскадру.176 На это император Александр, «всегда готовый, — как писал он султану, — оказать содействие с целью избавить человечество от бедствий», согласился.177 Когда же дошло до него известие, что английский флот вошел уже в Дарданеллы и стоит у Принцевых островов, то он тотчас же телеграфировал султану, что тот сам по справедливости должен признать, что временное занятие Константинополя русскими войсками неизбежно.178

       Все, чего удалось султану добиться от великобританского правительства, было приказание эскадре адмирала Горнби отплыть от Принцевых островов к заливу Мандания в Мраморном море, далеко отстоящему, как уверял султан императора Александра, от Босфора. К этому Абдул-Гамид присовокупил, что не получил еще ответа от королевы Виктории, и снова выразил надежду, что впредь до его получения не состоится движение русских войск к его столице.179 Ответ государя гласил: «Теоретический протест не воспрепятствовал английской эскадре ворваться в Дарданеллы. Прямое обращение вашего величества к королеве не приведет к ее отозванию. Поэтому я предоставляю вашей справедливости решить: возможно ли мне остановить временное введение моих войск в Константинополь? Они будут там лишь для облегчения вашему величеству поддержания общественного порядка».180 Напрасно султан в трех последующих телеграммах пытался склонить императора изменить его решение, выражая намерение отправить в Петербург нарочного посла с целью лично изложить государю опасности, грозящие султану, и уведомляя о приказании, данном им своему уполномоченному в Адрианополе ускорить заключение предварительного мира, о котором велись уже там переговоры с Игнатьевым.181 Император Александр остался непреклонен. «Как только Савфет-паша, — протелеграфировал он султану в ответ, — окончит переговоры с графом Игнатьевым на основаниях, принятых вашим величеством перед заключением перемирия, и результат этих переговоров будет утвержден вашим величеством, от вас будет зависеть отправить чрезвычайного посла чрез Одессу. До тех же пор такая посылка была бы бесцельна. Что же касается временного вступления части моих войск в Константинополь, то таковое не может быть ни отменено, ни отложено, коль скоро английская эскадра остается в Мраморном море вместо того, чтобы уйти обратно за Дарданеллы. Я одобрю предложения, сделанные моим братом по этому предмету».182

       Все телеграммы султана и ответы на них государя были сообщены великому князю Николаю Николаевичу с приказанием руководствоваться последними в своих распоряжениях.183 Извещая брата, что невзирая на протест Порты, английский флот идет к Константинополю, не дожидаясь разрешительного фирмана, государь наставлял главнокомандующего: «Мы должны действовать соответственно действиям англичан, как мною приказано на этот случай».184 Уведомив великого князя о данном графу Шувалову приказании объявить великобританскому правительству, что появление английской эскадры в Мраморном море делает неизбежным вступление наших войск в Константинополь «с тою же мирною целью», государь сообщил, что подтверждение обещания не занимать Галлиполи — последняя уступка Англии, и то под условием, что англичане не высадят ни единого матроса на обоих берегах, и предписывал зорко следить за ними, а в случае такой попытки с их стороны стараться занять, если можно, с согласия Порты несколько укрепленных пунктов на европейском берегу Босфора.185

       Получив от главнокомандующего известие о предложенном им Порте занятии «ближайших к Константинополю предместий», государь одобрил эту меру, настаивая на скорейшем приведении ее в исполнение. «Для сего, — телеграфировал он, — нужно назначить кратчайший по возможности срок для получения согласия султана и на случай отказа его приготовить достаточные силы. По твоему сообщению, вообще предоставляю тебе действовать, не ожидая особых моих разрешений».186 Даже после получения известия о перенесении главной квартиры великого князя из Адрианополя в Сан-Стефано на Мраморном море, государь напомнил ему о необходимости не терять из виду Босфора и принять все нужные меры к заграждению его, чтобы закрыть английской эскадре доступ в Черное море.187 В том же смысле писал главнокомандующему и военный министр.

       Все эти распоряжения, переданные по телеграфу, были, в сущности, направлены к одной цели, признаваемой государем необходимою и неотложною столько же по политическим, сколько и по военным соображениям и единственною отвечающею, как он сам неоднократно выражался в своих телеграммах, достоинству России, а именно к занятию Царьграда. В этом не оставляет ни малейшего сомнения следующее письмо императора Александра к великому князю Николаю Николаевичу:

       «...Я вполне понимаю радость твою и всей армии, свято исполнившей свой долг. Но, к сожалению, то, что я предвидел, сбывается и главные затруднения теперь именно для нас и начинаются, так что святое дело, нами предпринятое, далеко еще не окончено».

       «Из всего того, что тебе сообщается, и из самого факта вступления английского флота в Мраморное море вопреки протесту самого султана явствует, что англичане не хотят допустить прямой сделки нашей с Турциею и ищут теперь всякий предлог, чтоб довести до разрыва с нами. Дай Бог, чтоб до этого не дошло, ибо в таком случае нам пришлось бы иметь дело, по всем вероятиям, и с Австриею, которой политика становится с каждым днем двусмысленнее. С другой стороны, достоинство наше не позволяет нам делать дальнейших уступок. Вот почему я и приказал тебе занять Царьград, если можно, с согласия турок, в противном же случае даже силою.

       «Мои шифрованные телеграммы к тебе, равно и сообщаемые тебе телеграммы султана и мои ответы ему, ясно и определительно указывали тебе, как действовать. Но, к сожалению, неисправность телеграфа и неопределенность твоих ответов часто ставят меня в недоумение: дошли ли до тебя мои приказания? Поэтому еще раз повторяю, чтобы ты уведомлял меня каждый раз о получении моих телеграмм с обозначением числа их отправления и получения.

       «С 7-го февраля до вчерашнего числа я не получал от тебя ничего, а вчера получил разом три телеграммы твои от 7-го, 8-го и 9-го, из коих последние две шифрованные, но в которых ты ничего не упоминаешь о моих двух шифрованных и весьма важных телеграммах от 6-го февраля. Сегодня вечером дошла до меня твоя телеграмма от 10-го числа,188 где ты говоришь, что отправляешься сегодня утром в Чаталджу и что все идет благополучно, но о моих телеграммах опять ни слова. Все это ставит меня в самое неприятное положение, и тем более, что из всех английских телеграмм, проходящих через Одессу... видно, что Лайярд 189 не перестает возбуждать турок против нас и советует вместе с тем своему правительству их поддерживать даже материально. Князь Горчаков сообщил тебе вчера последний свой ответ в Лондоне насчет Галлиполи и самого Константинополя. Дальнейших уступок нам делать невозможно, так как довольно ясно видно, что англичане только стараются выиграть время, чтобы успеть подвезти свои войска. Вот почему нам необходимо воспользоваться нашим настоящим преимуществом, чтобы занять как самый Царьград, так и выход из Босфора в Черное море, дабы не пропустить туда безнаказанно английскую эскадру. Подробности распоряжений предоставляю, разумеется, тебе и надеюсь, что приезд генерал-адъю­танта Попова может быть для тебя весьма полезен.

       «Да поможет тебе Бог исполнить эту задачу, нелегкую, столь же успешно, как переход через Балканы и наступление до Адрианополя. Слава Богу, что здоровье в войсках поддерживается, но сожалею весьма, что ты сам все хвораешь...» 190

       Неделю спустя по заключении перемирия, 27-го января, прибыл в Адрианополь назначенный русским уполномоченным для переговоров о «предварительном» мире с Портою граф Н. П. Игнатьев, а на другой день приехал туда же и турецкий уполномоченный, заменивший Сервера в должности министра иностранных дел, Савфет-паша. Но не успели они приступить к переговорам, как представитель Порты довел до сведения великого князя-главнокомандую­щего о намерении английского адмирала ввести свою эскадру в Дарданеллы и о последовавшем со стороны Порты отказе ему в пропуске. Великий князь одобрил решение Порты и предложил ей вступить с нами в соглашение для противодействия сообща насильственным действиям англичан. «Войдемте вместе друзьями в Царьград, — сказал он Савфету, — и если англичане станут противиться, выступим против них рука в руку. Я поставлю около моего орудия ваше в надежде, что вы, наконец, поняли, что англичане вас эксплуатируют». Турецкий уполномоченный немедленно протелеграфировал об этом предложении султану.191

       Со своей стороны, великий князь отправил в Константинополь первого драгомана нашего посольства Ону, чтобы доверительным путем разведать, в какой мере расположена Порта допустить временное занятие Константинополя русскими войсками? По отзыву этого дипломата, турецкие министры противились больше для виду и только на словах. Султан, доносил он, собирается послать в Адрианополь Намык-пашу, чтобы попытаться убедить великого князя отказаться от заявленного намерения, но кончится, вероятно, тем, что Порта поторгуется и в конце концов уступит. Турки называли уже русскому драгоману константинопольские казармы, в которых готовились разместить русских солдат: Дауд-паша, Ильдиз-Чифтлик, на высотах Эюба.192

       Между тем главнокомандующий получил обе телеграммы государя от 29-го и 30-го января с повелением так или иначе занять Константинополь. Ввиду некоторого между ними разногласия дипломатические советники великого князя предложили спросить из Петербурга разъяснения, но главнокомандующий не последовал этому совету и просто ответил: «Все будет исполнено, как тобою приказано».193

       Однако при ближайшем соображении мер к приведению в исполнение высочайшей воли не замедлили обнаружиться важные затруднения. На наше предложение вступить в Константинополь по уговору с Портою не последовало согласие султана. Турки, хотя и выражали желание действовать заодно с нами, но упрашивали в Константинополь не входить. Правда, войска наши находились всего в двух переходах от Царьграда, но перемирие изменило положение далеко не в нашу пользу. Численность турецких войск, сосредоточенных впереди столицы, значительно увеличилась, и доступ к ней перестал быть легким, а, напротив, с каждым днем становился затруднительнее. Английская эскадра хотя и прорвалась чрез Дарданеллы и стала на якорь сначала у Принцевых островов, потом в отдаленном на 50 миль от Царьграда заливе Мраморного моря, но в Босфор не вступала и высадок не производила. Обо всех этих обстоятельствах, возбуждавших сомнение, главнокомандующий доносил по телеграфу в Петербург, прибавляя, что занятие Константинополя не должно считать «столь же легким и возможным, как то было две недели тому назад».194 Но телеграммы из Адрианополя, как и в Адрианополь, вследствие повреждения нашего походного телеграфа, шли чрез Константинополь, доходя до назначения на третий, четвертый и даже на пятый день. Та, в которой сообщалась телеграмма государя к султану, признававшая занятие нашими войсками Царьграда неизбежным, дошла до великого князя еще позднее. По этой причине, тщательно перечитывая и проверяя все телеграфные сообщения из Петербурга, главнокомандующий и его сотрудники: начальник штаба Непокойчицкий и дипломаты граф Игнатьев и Нелидов — не в состоянии были вывести ясного из них заключения. Сам великий князь не мог взять в толк, что, собственно, следует понимать под Босфором: пролив ли этого имени или Мраморное море и Дарданеллы? 195 Ввиду всех этих недоразумений, а также «переполнения Царьграда бежавшими переселенцами и крайней болезненности в столице», он решился наконец предложить Порте занять отрядом в 10 000 человек не самый город, а Сан-Стефано на берегу Мраморного моря, «составляющее, — как он выразился в телеграмме к государю, — предместье Константинополя», откуда он будет иметь возможность следить за английским флотом.196

       На этот раз в согласии Порты нам не было отказано. 12-го февраля главнокомандующий во главе своего штаба прибыл в Сан-Стефано. Русские войска, переступив за установленную перемирием демаркационную черту, расположились вокруг этой местности на расстоянии 12 верст от Царьграда, не дойдя ни до высот, господствующих над Константинополем, ни до еще более отдаленного Босфора. Между ними и Царьградом сосредоточились на командующих высотах все наличные военные силы Турции, опиравшиеся на английскую броненосную эскадру, стоявшую на якоре в Мраморном море. Берега Босфора и Дарданелл остались вне района нашего расположения, хотя между русскими и турецкими войсками и не было проведено новой демаркационной черты и нам в первые дни вольно было занять все, что бы мы ни пожелали.

       Обстоятельства эти не были известны императору Александру, когда он поздравил брата с успешным занятием, с согласия султана, «предместья Константинополя».197

       Положение русской армии в виду Царьграда, не обеспеченное ни со стороны Дарданелл, ни со стороны Босфора, было тем более опасно, что России действительно грозила война не только от Англии, но и от Австро-Венгрии и что на содействие или поддержку Германии не оставалось никакой надежды.

       Подписанные 19-го января «основания мира» и акт перемирия были сообщены русским двором всем европейским кабинетам. В Берлине не возражали против них, но снова выразили желание, чтобы Россия действовала в согласии с Австро-Венгриею,198 а граф Андраши опять предъявил резкий протест, находя, что Адрианопольские условия представляют целую политическую программу, противоречащую видам Австро-Венгрии, которая лишена ими принадлежащего ей права участия в определении оснований будущего мира. Единственным исходом из этого положения, который позволил бы венскому двору не отступать от своего уговора с Россиею, заключенного до войны, представлялось ему созвание общеевропейской конференции.199 Австро-мадьярский министр предложил князю Горчакову созвать ее в Вене и, не дожидаясь ответа из Петербурга, разослал приглашения всем великим державам.200

       Наш канцлер согласился на конференцию и на передачу ей на обсуждение всех постановлений о мире, носящих общеевропейский характер, но решительно воспротивился созыву ее в австрийской столице, утверждая, что это воскресило бы печальные воспоминания о совещаниях, происходивших в Вене во время Севастопольской войны, и возмутило бы русское народное чувство. «Россия, — пояснял он, — несла одна всю тяжесть войны, и дорого обошлись ей победы, которые сломили упорство турок и вынудили их подчиниться воле Европы. Она имела бы преимущественное право пригласить уполномоченных прочих держав собраться в Петербурге, но русский двор не руководится в данном случае побуждениями честолюбия или тщеславия. Он предпочитает созвать конференцию в каком-либо городе, не принадлежащем ни одной из великих держав, с тем чтобы приняли в ней участие сами первенствующие министры, руководящие политикою своих государств». Местом сбора Горчаков предлагал назначить Баден-Баден или Дрезден.201

       Отказ России созвать конференцию в австрийской столице крайне раздражил графа Андраши, сделав его еще более несговорчивым, и не без труда согласился он на наше предложение подвергнуть предварительному обсуждению спорные между Австрией и Россиею вопросы на частном совещании представителей трех императорских дворов в Вене, чтобы прийти к соглашению и потом действовать на конгрессе сообща, по заранее условленной программе.

       В Петербурге рассчитывали на деятельное посредничество князя Бисмарка для устранения возникших несогласий с Австриею. С этою просьбою император Александр в собственноручном письме лично обратился к императору Вильгельму. В то же время русскому послу в Берлине поручено было сообщить немецкому канцлеру наши возражения на австрийские замечания. Считая соглашение трех императорских дворов «осью политического положения» и «венцом свода европейского мира», канцлер выражал надежду, что влиянию Германии удастся удержать венский двор в составе этого сочетания, согласить противоположные взгляды России и Австрии и остановить последнюю на пути сближения или какой-нибудь сделки с Англиею.202

       Князь Горчаков настаивал на предоставлении Болгарии полной автономии. Достижение ее было главною целью войны. Она — minimum того, чем может удовлетвориться Россия за все принесенные ею жертвы. Отступиться от нее не позволяют России ни честь ее, ни ее интересы. Так же точно Россия должна требовать, чтобы автономная, хотя и вассальная Болгария составляла единое государство, а не была разделена на две области, как то было предложено константинопольскою конференциею. Напрасно венский двор считает единую Болгарию несогласуемою с дальнейшим существованием Оттоманской империи. Россия, напротив, полагает, что она является единственным средством продлить существование турецкого владычества в Европе, доставлением христианским подданным султана хоть сколько-нибудь сносного существования. От Австрии зависит, впрочем, взять себе соответствующее вознаграждение, заняв Боснию и Герцеговину. Россия не будет этому препятствовать, хотя и не осуществились вполне предложения, которыми уступка эта была обусловлена в Рейхштадте. Пределы будущей Болгарии могут быть точно определены только на месте особыми комиссиями по разграничению, но основное начало, соответствующее и новейшему праву, и требованиям справедливости, — соображаться с национальностью большинства населения. Двухлетнее занятие Болгарии русскими войсками вызывается необходимостью этого срока для введения во вновь образуемом княжестве правильной государственной и военной организации. Сопротивление Австрии этой естественной и вполне необходимой мере представляется совершенно непонятным. Вопрос о вознаграждении России за принесенные жертвы возвращением участка Бессарабии, отторгнутого от нее в 1856 году, касается лишь воюющих сторон. Вопрос о проливах предоставляется решить европейской конференции. В заключение канцлер заявлял, что принятые Турциею главные основания мира составляют предел, за который Россия не отступит в своих требованиях, но что новые обстоятельства, как например: вступление иностранных эскадр в Босфор и вызванное им занятие Константинополя русскими войсками могут повести к более радикальным решениям. В таком случае Россия будет придерживаться условий Рейхштадского договора с одним только изменением: она откажется от мысли обратить Константинополь в вольный город и предпочтет оставить его во власти турок в качестве уполномоченных Европы, на обязанность которых будет возложено охранение проливов.203

       Князь Бисмарк, проведший всю осень и начало зимы в сельском уединении в Варцине, возвратился в Берлин 2-го февраля. Приезд его был вызван предъявленным в германском имперском сейме запросом о политике Германии в Восточном вопросе. Гласных заявлений немецкого канцлера ждали с большим нетерпением как у нас, так и во всей Европе.

       В пространной речи Бисмарк откровенно изложил свой взгляд на события, совершившиеся за Дунаем и Балканами, и точно определил образ действий, которого держалась и впредь намерена была держаться Германия. О подписанных в Адрианополе главных основаниях мира он отозвался, что постановления, касающиеся Болгарии, Черногории, Румынии, Сербии, Боснии и Герцеговины, не затрагивают германских интересов настолько, чтобы побудить Германию поставить на карту (auf’s Spiel setzen) дружественные отношения ее к соседним государствам. Что же касается установленного в пользу России вознаграждения, то определение денежного вознаграждения касается лишь воюющих сторон, а земельного — держав-участниц Парижского договора 1856 года и требует их утверждения. Важность для Германии представляют только два вопроса: о проливах и о Дунае. Она заинтересована в том, чтобы оба эти водные пути остались открытыми для свободного плавания торговых судов всех наций. Сверх того, она не может быть безучастна к улучшению участи турецких христиан. Одобрив таким образом русские условия мира в общем их объеме, имперский канцлер перешел к обсуждению вопроса о том, как будет относиться Германия к совершившимся на Балканском полуострове переменам. Те из них, — объявил он, — что видоизменяют постановления Парижского трактата, могут совершиться не иначе, как с общего согласия Европы. В этом и заключается задача предстоящей европейской конференции. В интересе всех держав, не исключая и России, избежать войны и покончить все несогласия миром. Германия никому не станет навязывать своих взглядов, не будет разыгрывать из себя третейского судью, а ограничится ролью честного маклера, желающего, чтобы между спорящими сторонами действительно состоялось соглашение. Бисмарк распространился по этому поводу о сущности политической связи, соединяющей три императорские двора. «Они, — заявил он, — не покоятся на письменных обязательствах, и ни один из трех императоров не обязан подчиниться решению двух других. Связь эта зиждется на личных взаимных симпатиях трех монархов, на личном их доверии друг к другу и на долголетних, также личных отношениях руководящих министров трех держав. Когда между Россией и Австро-Венгриею возникали несогласия, Германия всегда избегала высказываться в пользу той или другой. Так будет поступать она и впредь. И без нее Россия добровольно принесет миру Европы все те жертвы, которые допустит народное чувство и интерес 80 миллионов русских. Россия не простила бы Германии, если бы та во имя европейского интереса потребовала от нее большего. Это подало бы лишь повод тем из русских людей, которые недолюбливают немцев и хотя, к счастью, не находятся у власти, но, конечно, стремятся к ней, — к такому упреку: что достижению векового русского народного идеала воспротивилась не Англия и не Австрия, а Германия, которой Россия оказала в прошедшем столько услуг. «Никогда, — так заключил Бисмарк первую часть своей речи, — мы не примем на себя ответственности за то, чтобы желанию играть роль третейского судьи в Европе пожертвовать верною и за несколько поколений испытанною дружбою».

       Возражая затем ораторам оппозиции, утверждавшим, что последняя война доставила России на Востоке могущественное положение, крайне опасное для всей Европы, и что Германия должна была предупредить это своевременно, не допуская Россию до единоборства с Турцией, Бисмарк привел из новейшей европейской истории несколько примеров вмешательства, обратившихся во вред держав-посредниц, а на замечание, что тому, кто владеет Дарданеллами, принадлежит и владычество над миром, язвительно ответил: что никто в Пруссии не ощущал доселе чувства, что живет под турецкою властью, хотя султан в течение нескольких столетий обладал этим проливом. «Впрочем, — продолжал князь, — я и не утверждал никогда, что ключ от Дарданелл не имеет важности. Я утверждаю только, что в настоящую минуту Россия не стремится обладать этим ключом, что она, в угоду заинтересованным державам, не вошла в Константинополь и что слово императора Александра ручается нам в том, что он не сохранит Константинополя за собою. А останется ли после того Турция, подчиненная преобладающему влиянию России — этого мы еще не знаем...»

       Не менее дружественно, чем о России, отозвался, впрочем, немецкий канцлер и об отношениях Германии к Австро-Венгрии. Отношения эти, заявил он, основаны на взаимности, на полной искренности и на обоюдном доверии не только между двумя монархами, но и лично между им, Бисмарком, и другом его графом Андраши, с которым он состоит в непрерывном и непосредственном общении, который ему верит и к которому сам он питает полное доверие.204

       Все сказанное в рейхстаге князь Бисмарк подтвердил в доверительных сообщениях своих русскому правительству. Убеждая его поддержать соглашение с Австрией, он указывал на опасность стачки между Веною и Лондоном. Англия, — говорил он, — встревожена не на шутку и серьезно помышляет о вооруженном сопротивлении видам России. Если русский двор изменил свои намерения и хочет воспользоваться обстоятельствами, чтобы окончательно разрешить Восточный вопрос, пусть Россия возьмет и удержит за собою Константинополь; Германия не будет этому противиться. Приобретение это усилит положение России для защиты и ослабит его — для нападения. Но если император Александр и его канцлер предпочитают мирную развязку, то единственное средство избежать войны — немедленное созвание конференции. Ввиду ее России следовало бы сделать все от нее зависящее, чтобы удовлетворить Австрию. Если Австрия объявит ей войну, то Англия будет поддерживать австрийцев денежными субсидиями, тогда как без помощи Австрии Англия бессильна нанести России какой-либо вред. Германия, во всяком случае, останется нейтральною. Деятельная поддержка ее принесла бы России мало пользы; последствием же был бы только переход Франции на сторону ее врагов. Но стоит ли вести войну для того только, чтобы раздвинуть границы Болгарии? Результаты же, добытые Россиею, и без того чрезвычайно велики: срытие дунайских крепостей, независимость Румынии и Сербии, в особенности последней. Признание их венским двором — уже само по себе важная уступка. Для облегчения соглашения с Австро-Венгрией германский посол в Вене получил приказание принять участие в совещаниях графа Андраши с русским послом. Но, тем не менее, Германия воздержится от всякого давления на Австро-Венгрию, желая сохранить одинаково дружественные отношения к обеим соседним и союзным монархиям.205

       Тройственное совещание в Вене не привело к желаемому результату. Предложения русского двора Андраши нашел неудовлетворительными уже по одной их неопределенности. Князь Горчаков хотел установить соглашение трех императорских дворов до собрания конференции, полагая, что даже в том случае, если они не придут к миру, трехдержавный союз все же останется «якорем спасения», тогда как австро-мадьярский министр настаивал на скорейшем созвании «европейского ареопага». После русского отказа от конференции в Вене Андраши разослал великим державам вторичное приглашение собраться в Баден-Бадене на 26-е февраля. И это предложение было принято всеми кабинетами, но князь Бисмарк и лорд Дерби заявили, что сами они не будут участвовать в совещаниях. Тогда Горчаков обратился к Бисмарку с просьбой: созвать в Берлине уже не конференцию, а конгресс из первенствующих министров великих держав под личным его председательством, выразив при этом надежду, что германский канцлер будет руководить прениями в духе честных отношений к России, в которых мы-де никогда не сомневались.206 После некоторых колебаний император Вильгельм и князь Бисмарк изъявили на то свое согласие, что возбудило живейшую радость в Петербурге.207 Поручая послу нашему в Берлине выразить императору и его канцлеру удовольствие по поводу их решения, «я снова нахожу его во весь рост (tout entier)», — отозвался князь Горчаков о последнем.208

       Пока вся эта переписка происходила между Петербургом, Веною и Берлином, в Сан-Стефано графом Н. П. Игнатьевым и А. И. Нелидовым с русской стороны и Савфет-пашою и Саадулах-беем — с турецкой велись оживленные переговоры о заключении «предварительного» мира.

       Представители Порты затягивали их елико возможно, в надежде, что вмешательство великих держав избавит их от печальной необходимости подписать трактат, который представлялся им смертным приговором Оттоманской империи. Это же соображение побуждало имперский кабинет настаивать на скорейшем подписании прелиминарного договора. Русским уполномоченным поручалось объявить туркам, что, пока мир с ними не будет подписан, Россия не согласится на созвание конференции; 209 но им же предписывалось не выходить из пределов данных им инструкций и даже поступиться некоторыми из первоначально заявленных требований, как, например, уступкою в счет следующего России денежного вознаграждения турецких броненосцев или вступлением Турции в тайное соглашение с Россиею по вопросу о проливах.210 Граф Игнатьев и Нелидов спешили окончить переговоры ко дню восшествия императора Александра II на престол и чтобы подписание трактата могло состояться в этот день, решились не настаивать на двух других статьях, возбуждавших сопротивление турок: о согласных действиях России и Турции на будущем европейском конгрессе и о дозволении сажать на суда русские войска, предназначенные к возвращению на родину, в Буюк-Дере на берегу Босфора.

       19-го февраля 1878 года уполномоченные обеих сторон приложили свои подписи к акту «предварительного» мира между Россиею и Турциею.

       Сан-стефанский мирный договор совершенно видоизменял политическую поверхность Балканского полуострова. За Турцией оставались на европейском материке лишь Константинополь, Адрианополь, Солунь, Эпир, Фессалия, Албания, Босния и Герцеговина. Вся Болгария от Дуная до Эгейского моря, от Черного моря до Охридского озера обращалась в княжество, хотя и вассальное по отношению к султану, но вполне самостоятельное, с христианским управлением и народною милициею, с правом избрания себе князя; турецкие войска выводились из Болгарии, дунайские крепости имели быть срыты впредь до образования болгарской милиции, русские войска занимали княжество в продолжение двух лет. Порта признавала независимость Черногории, получавшей значительное земельное приращение со стороны как Албании, так и Герцеговины, а равно по Адриатическому побережью. Провозглашалась независимость Румынии и Сербии. От Румынии отходил к России участок Бессарабии, отторгнутый по Парижскому миру 1856 года, взамен которого Румыния получала Добруджу. Пределы Сербии расширялись к югу в направлении к Старой Сербии. В Боснии и Герцеговине вводились преобразования, проектированные константинопольскою конференциею 1877 года, с изменениями, которые будут установлены с общего согласия России и Австро-Венгрии. Чтобы сохранить связь между этими двумя областями и прочими владениями султана, Черногория и Сербия не получали общей границы по реке Лиму и Ново-Базарский дефилей оставлен за Турциею. Устройство, сходное с тем, что с 1868 года введено было на острове Крит, распространялось на Эпир, Фессалию и Албанию. Улучшения и реформы обещались армянам, а равно и ограждение их безопасности от курдов и черкесов. Размер денежного вознаграждения, следовавшего России за военные издержки и убытки, понесенные русскими областями и подданными вследствие войны, определен в 1410 миллионов рублей. Россия принимала в уплату большей части этой суммы, а именно 1100 миллионов, независимо от участка Бессарабии и Добруджи, предназначенной в вознаграждение Румынии, уступку в Малой Азии Ардагана, Карса, Батума, Баязета с окружающею их территориею, вплоть до Саганлугского хребта. Остальная часть контрибуции, 310 миллионов рублей, имела быть выплачена деньгами. Порта обязывалась рассмотреть и удовлетворить все предъявленные к ней или к ее подданным иски русских подданных. Русским духовным лицам и паломникам обеспечивались как в Европейской, так и в Азиатской Турции все права и преимущества, предоставленные иностранцам других исповеданий. Признавалось право покровительства как им, так и русским духовным и благотворительным учреждениям в Палестине и в других местах императорского посольства в Константинополе и русских консульств в Оттоманской империи. Те же права и преимущества признавались за афонскими монахами русского происхождения. Подтверждались не отмененные статьями Сан-стефанского договора прежние трактаты и конвенции, заключенные между Россиею и Турциею. Для вывода русских войск из Европейской Турции назначался трехмесячный срок, а из Азиатской — шестимесячный. Порта объявляла всеобщую амнистию. Возвращение военнопленных имело состояться немедленно по ратификации договора государем и султаном, обмен же ратификаций должен был последовать в Петербурге в пятнадцатидневный срок.

       «Имею счастье поздравить ваше величество с подписанием мира, — телеграфировал императору Александру великий князь-главнокомандующий. — Господь сподобил нас, государь, окончить предпринятое вами великое, святое дело. В день освобождения крестьян вы освободили христиан из-под ига мусульманского».211

       Несколько дней спустя он же писал государю в собственноручном письме:

       «Благодарение Богу! Мир наконец подписан, мир достойный и почетный для России. Одного боюсь: чтобы на конгрессе князь Горчаков не уступил разным требованиям, могущим возникнуть при пересмотре мирных условий. Однако, что меня и многих утешает, что конгресс предполагается в Берлине. Надеюсь на нашего верного союзника императора и Бисмарка...

       «Церемония 19-го числа на параде была чудная, величественная. Она вовек у нас не изгладится из памяти! Гвардия была блистательна и представилась могучими богатырями. Церемониального марша я в жизни не видал такого: все иностранцы были глубоко поражены, и действительно, с таким войском ничего нет невозможного, как они это на деле доказали. К тому же обстановка местности парада была поразительная, у стен Константинополя и в виду Св. Софии!

       «При этом я вспомнил твои незабвенные слова, мне сказанные в твоем кабинете в Ливадии, когда мне объявил ты твою волю назначить меня главнокомандующим действующею армиею. Когда я у тебя спросил, к какой цели должен стремиться, ты мне лаконически ответил: «Константинополь!» и ровно через 16 месяцев я со всею гвардиею под Царьградом молился коленопреклоненно за дарованные нам победы и чудный мир!» 212

       В день заключения мира султан поздравил государя по телеграфу с годовщиною восшествия на престол.213 В ответе своем император Александр выразил надежду, что мир послужит залогом восстановления между ним и Абдул-Гамидом добрых отношений, долговечных и прочных.214

       Султан не замедлил ратифицировать «предварительный» мирный договор и с ним отправил в Россию чрезвычайным послом сераскира Реуф-пашу, который в сопровождении графа Игнатьева прибыл в Петербург, и там 4-го марта произошел обмен ратификаций.

       Сан-стефанский трактат был тотчас же обнародован во всеобщее сведение и сообщен правительствам великих держав.215

 

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Берлинский конгресс

1878

 

ВВойна кончилась. Побежденная и разгромленная Турция приняла русские условия мира. Оставалось достигнуть утверждения их Европою.

       Во все продолжение войны великие державы Запада не выходили из пределов нейтралитета. Италия и Франция, внутри которой происходил перелом, выразившийся в переходе власти от монархистов-консерваторов в руки республиканцев, безучастно относились к военным событиям на Востоке. В период между заключением перемирия и подписанием «предварительного» мира обе эти державы не предъявляли России никаких возражений, притязаний или требований, доверяя заявлению русского двора, что вопросы, касающиеся общеевропейских интересов, будут окончательно разрешены при участии и с согласия Европы. Следует, однако, заметить, что со времени удаления герцога Деказа и замены его во главе Министерства иностранных дел третьей республики Ваддингтоном французская дипломатия стала, видимо, тяготеть к Англии и даже к Германии, как бы позабыв оказанную ей в 1875 году Россиею существенную услугу.

       Все великие державы приняли приглашение Германии собраться на конгресс в Берлине, как вдруг со стороны Великобритании возникли неожиданные препятствия.

       Сент-джемский кабинет объявил, что соглашается участвовать в конгрессе лишь под условием, что рассмотрению конгресса будут подлежать все без исключения вопросы, затронутые в мирном договоре, заключенном Россиею и Турциею в Сан-Стефано, и что никакое изменение порядка, установленного прежними трактатами, не будет признано действительным иначе, как с общего согласия великих держав.216 Требование это, выраженное к тому же в резком и не допускающем возражений тоне, князь Горчаков признал оскорбительным для России, которая, если бы оно было удовлетворено, явилась бы на конгрессе не в качестве равноправной участницы, а как бы в роли подсудимой, а потому канцлер решительно отклонил притязание Англии, заявив, что русский двор уже выразил согласие на обсуждение конгрессом вопросов, касающихся европейских интересов, и что дальше этого он пойти не может.217 Такое решение канцлер так пояснил в телеграмме графу Шувалову: «Мирный договор, заключенный Россиею и Турциею — единственно существующий, так как между ними нет никакого соглашения, — будет полностью сообщен правительству королевы гораздо ранее собрания конгресса. Правительство королевы, как и все прочие великие державы, предоставляет себе на конгрессе полную свободу суждений и действий. Не отрицая этой свободы для других, Россия требует ее и для себя, а она бы ограничила ее, если бы одна из всех держав приняла на себя предварительное обязательство».218 В Лондоне не удовлетворились этим толкованием и снова потребовали, чтобы Россия представила весь Сан-стефанский мирный договор на обсуждение и решение конгресса.219 Ответ князя Горчакова гласил: «Ввиду различных толкований свободы суждений и действий, которую Россия считает долгом сохранить за собою на конгрессе, императорский кабинет определяет точный смысл ее следующим образом: он предоставляет прочим державам право возбуждать на конгрессе какие бы ни было признанные нужными вопросы, а за собою сохраняет право принять или не принять эти вопросы к обсуждению».220

       Скоро, однако, оказалось, что все эти оговорки и ограничения лишь прикрывали решимость великобританского правительства прибегнуть к оружию. 20-го марта лорд Биконсфильд издал королевский приказ о созыве резервов. Неодобрявший эту воинственную меру лорд Дерби вышел из состава кабинета, а на его место министром иностранных дел назначен лорд Салисбюри.

       Новый министр не замедлил обнародовать циркуляр к дипломатическим представителям Англии, явившийся грозным обвинительным актом по адресу России. Все постановления Сан-стефанского мира изображались в нем направленными к распространению преобладания России на Востоке: Болгария, простирающаяся от Черного моря до Архипелага, поглощающая в славянском государстве население греческого происхождения, управляемая правительством, избранным и организованным Россией и занятая русской армией, неизбежно явится проводником русского влияния, политического и торгового, в значительной части Балканского полуострова и на омывающих его морях. Влияние это распространится далеко за пределы Болгарии вследствие предоставленного России права наблюдать за введением реформ в Фессалии и Эпире и покровительствовать православному духовенству в прочих областях Оттоманской империи. Оторванность Константинополя от тех из них, что находятся в Европе и населены христианами, ослабит Порту, а сами эти области непременно ввергнет в состояние анархии. Насильственное отторжение Бессарабии и Румынии и приобретение Батума подчинят воле России все страны, прилегающие к Черному морю. Обладание крепостями Армении поставит в зависимость от России и все население этой области, а земельные уступки в Курдистане дадут ей возможность воздвигнуть по своему произволу преграды европейской торговле, направляемой чрез Трапезунт в Персию. Денежное вознаграждение в пользу России далеко превышает финансовые средства Турции независимо от того, что весь избыток ее доходов над расходами давно уже заложен другим кредиторам. Оно представляет могучее средство давления на оттоманское правительство. Все это неминуемо повлечет за собой полное порабощение Россиею политической независимости Турции. Между тем власть ее распространяется на местности, представляющие для Великобритании величайший интерес. Так, от султана зависит открытие или закрытие проливов, ведущих из Эгейского в Черное море; ему же подвластны некоторые местности, прилегающие к Персидскому заливу, берега Леванта, области, находящиеся в ближайшем соседстве с Суэцким каналом. Англия не может допустить, чтобы правительство, обладающее этими странами, находилось под давлением державы, несравненно более его сильной, посягающей на его независимость и подвергающей постоянной опасности само его существование. Лорд Салисбюри допускал необходимость улучшить участь христианских подданных Порты, а также что для достижения этой цели нужно видоизменить договоры, которыми до сих пор управлялась Юго-Восточная Европа, но не иначе, как с общего согласия держав на конгрессе, который рассмотрел бы эти перемены как одно целое и согласовал бы их с существующими трактатами, с признанным правом Великобритании и других держав и с теми благодетельными целями, к которым постоянно были направлены совокупные усилия Европы.221

       Князь Горчаков не оставил обвинений лорда Салисбюри без опровержения. Заметив, что английский министр сказал, чего не хочет великобританское правительство, но умолчал о том, чего оно именно хочет для разрешения Восточного вопроса; канцлер отрицал, чтобы новосозданная Болгария была поставлена в какую-либо зависимость от России. Болгария, — утверждал он, — создана сообща великими державами на константинопольской конференции. В Сан-стефанском договоре ни единым словом не упоминается о контроле России над нею. Императорский кабинет сделал лишь по отношению к ней то, что уже было им сделано в 1830 году в пользу Молдавии и Валахии. Опыт показал, что автономия этих двух княжеств не повлекла за собою особого преобладания России в ущерб европейскому равновесию. «Можно прибавить, — доказывал русский канцлер, — что если Молдавия и Валахия, обязанные существованием своим России и с нею сопредельные, вполне сумели сделаться независимыми от нее, то тем более следует рассчитывать на тот же результат по отношению к Болгарии, территория которой будет отделена от России предложенною уступкою Добруджи Румынии». Занятие Болгарии русскими войсками в продолжение двух лет вызвано необходимостью оградить в ней порядок и спокойствие впредь до введения правильного управления и образования местной военной силы. Впрочем, срок этот только приблизительный, и Россия готова сократить его, если это окажется возможным. Границы Болгарского княжества указаны лишь в общих чертах, на основании начала большинства населения. Но применение этого начала возложено на смешанную комиссию, которая установит окончательные границы, приняв во внимание все предъявленные против них возражения. Князь Горчаков отрицал также всякое вмешательство России в дело избрания болгарского князя; ручался за полную свободу выборов; роль императорского комиссара в Болгарии, которому, впрочем, будут приданы делегаты великих держав, ограничивал наблюдением за действиями первого народного собрания, от которого вполне зависит дать стране какую угодно организацию. До тех же пор временные меры, принятые русскими властями в управлении страною, далеко не имеют в виду, как это утверждает Салисбюри, ввести в Болгарии политическую систему России.

       Восставал канцлер и против обвинения, будто Россия стремится к утверждению своего влияния в областях Оттоманской империи, населенных греками, и против приписанного ей намерения присвоить себе покровительство над православным духовенством в турецких владениях, разъясняя, что по Сан-стефанскому договору ей предоставлено покровительствовать там лишь русским духовным лицам и странникам. Воссоединение Бессарабии есть только возвращение утраченной области, да и то не в полном составе, так как устья Дуная, принадлежавшие России до 1856 года, остаются во власти Румынии. Приобретение Батумского порта — единственная положительная выгода, извлеченная Россией из войны, далеко не отвечающая, впрочем, принесенным ею жертвам. Малоазиатские крепости, доставшиеся России, имеют лишь оборонительное значение, и обладание ими нимало не грозит свободе европейской торговли. Что же касается денежного вознаграждения, оно, если и превышает платежные средства Турции, во всяком случае не уравновешивает вызванных войною громадных расходов. Напрасно лорд Салисбюри усматривает в нем средство давления на Турцию. Лучше признать его за желание пощадить Турцию, не нарушая интересов Европы, и направить оттоманское правительство на путь верного исполнения принятых им на себя обязательств и мирных сношений, выгодных для всех.222

       Не менее решительные возражения против Сан-стефанского договора, чем Англия, предъявила и Австро-Венгрия.

       Граф Андраши даже не высказал своего мнения о частностях русско-турецкого мирного трактата, ограничиваясь общими замечаниями и упреками в нарушении нами уговора, заключенного с Австро-Венгриею до войны. В Петербурге причиною разногласия с Веною считали простое недоразумение, для разъяснения которого император Александр отправил в Вену графа Игнатьева, снабдив его собственноручным письмом к императору Францу-Иосифу. Русскому дипломату не удалось убедить венский двор в полном соответствии Сан-стефанского мира с условиями австро-русского соглашения 1877 года, но он успел настоять на предъявлении графом Андраши замечаний на те из статей договора, которые австро-венгерский министр считал несогласными с интересами империи Габсбургов, а также изменений, которые он желал бы в него внести. Последние сводились к следующим пунктам: 1) занятие Австро-Венгриею не только Боснии и Герцеговины, со включением и южных округов, присужденных в Сан-Стефано Черногории, но и Ново-Базарского пашалыка, то есть местности, расположенной к югу от Герцеговины, между границами Сербии и Черногории, а также крепости Ада-Кале на острове Дуная; 2) отказ в согласии на дарование Черногории какого-либо порта на Адриатическом море; 3) изменение западной границы Сербского княжества, установленной Сан-стефанским трактатом со стороны Боснии и Старой Сербии; 4) исключение из состава Болгарии всей Македонии, то есть округов, расположенных к западу от водораздела между морями Черным и Адриатическим, а также проведение южной границы княжества в расстоянии менее близком от Адрианополя; наконец 5) сокращение срока занятия Болгарии русскими войсками с двух лет до шести месяцев. В случае согласия России на эти перемены Австро-Венгрия обязывалась остаться верною своему с нею соглашению, не вступать в сделку с Англией, поддержать требование России о возвращении ей Дунайского участка Бессарабии и вообще поддерживать на будущем конгрессе ее дипломатическую программу. В противном случае венский двор уже не будет считать себя связанным прежними обязательствами и предоставит себе полную свободу действий.223

       В Петербурге были тем менее расположены удовлетворить требованиям графа Андраши, что те из них, которые касались распространения австрийского занятия на южную Герцеговину и на Ново-Базарский округ и даже лишения Черногории доступа к морю, составляли существенное отступление от условий австро-русского договора. Не прерывая доверительных переговоров с Веною, у нас начали деятельно готовиться к войне не только с Англиею, но и с Австриею, тем более что громкие протесты против Сан-стефанского мира стали раздаваться и в некоторых из Балканских государств. Румыния восставала против решенной помимо ее и вопреки ей уступки Бессарабского участка; Греция, выведшая свои войска из Фессалии, требовала от Англии награды за воздержание от участия в войне России с Турциею и допущения своих уполномоченных на конгресс; даже Сербия выразила неудовольствие, признавая недостаточным выговоренное в ее пользу земельное приращение.

       В нашем Главном штабе составлены были планы военных действий на случай объявления России войны Англиею и Австриею. Решено собрать на австрийской границе армию из войск, не принимавших участия в походе 1877 года, с подкреплением их некоторыми частями, которые предполагалось вызвать с Кавказа и из-за Дуная. Но последняя мера могла быть принята лишь под условием овладения берегами Босфора и заграждения этого пролива, которое воспрепятствовало бы английскому флоту проникнуть в Черное море и действовать как на сообщения обеих наших армий, Дунайской и Кавказской, так и на черноморское наше побережье.

       Неотложную необходимость этой последней меры изложил в пространной записке генерал-адъютант Обручев, не раз уже обращавший внимание военного министра и самого государя на важное значение ее в смысле не только стратегическом, но и политическом. Нужно прежде всего, — доказывал он, — выяснить вопрос о нейтралитете Турции. Из трех решений, которые может принять Порта: быть за нас, быть против нас или объявить себя нейтральною, самое невыгодное для нас — последнее. Присутствие нейтральных вооруженных сил даже в соседстве с театром войны составляет нечто фальшивое; в районе же самих военных операций оно положительно немыслимо. Тут положение должно быть совершенно чистое. Доколе Турция имеет вооруженные силы, она должна быть или за нас, или против нас. Признать же ее нейтралитет мы можем лишь в том случае, если она безусловно сложит свое оружие, то есть откажется от всякой возможности пользоваться во вред нам своею армиею, своим флотом и своими укрепленными пунктами. Пока под Константинополем перевес сил еще на нашей стороне. Им и следует безотлагательно воспользоваться, чтобы произвести решительное давление на Порту, потребовав от нее, чтобы она восстановила в проливах порядок, определенный международными договорами для мирного времени, то есть удалила бы из них английскую броненосную эскадру и заявила нам: готова ли и может ли она это исполнить собственными средствами, а если не может, то согласна ли достигнуть этой цели совместно с нами? В случае же отказа ее под тем или другим предлогом, нужно требовать от нее немедленной сдачи нам всех укреплений в Босфоре и в Дарданеллах, распущения армии и разоружения флота. Но если и на это не последует согласия султана, то необходимо тотчас же прибегнуть к открытой силе для занятия обоих берегов этих проливов и для заграждения минами водного пути из Средиземного в Черное море.

       Государь вполне усвоил авторитетное мнение опытного стратега и в этом смысле в целом ряде телеграмм дал наставления главнокомандующему. «Теперь главною нашею заботою, — гласила одна из них, — должно быть сосредоточение больших сил к Константинополю и Галлипольскому району на случай войны с Англиею».224 Другая: «Ввиду явно враждебного расположения Англии, которая ищет предлогов к разрыву, необходимо приостановить отправление гвардии и гренадер и принять решительные меры к воспрепятствованию прорыва англичан через Босфор. Прошу тебя, не теряя времени, обдумать во всей подробности и сообщить мне твой план действий. Можно ли надеяться на содействие турок или исполнить помимо их?» 225 Третья: «Касательно отношений Австрии тебе известно из телеграммы канцлера настоящее положение дел. Стратегические соображения наши остаются прежние. В моих телеграммах не упоминалось об Австрии, потому что в них заключались лишь указания на ближайший предмет наших забот и распоряжений, именно на Босфор. Судя по твоей последней телеграмме, надеюсь вполне, что все меры будут приготовлены к быстрому захвату проливов, когда окажется нужным. Прошу сообщить, к какому именно сроку считаешь возможным это исполнить. Образ действий турок в этом деле не согласуется с заверениями здесь от Реуфа, как увидишь из посылаемой сегодня записки Игнатьева».226

       Соображения свои о безотложной необходимости во что бы то ни стало занять Босфор император Александр ясно и подробно развивал в собственноручном письме к брату:

       «...Опасения мои, о коих я тебе уже не раз заявлял, начинают все более и более оправдываться, и, как ты увидишь из сообщаемых тебе депеш, Англия ищет только предлога, чтобы объявить нам войну, и поэтому вымышляет всякий день претексты, чтобы затруднить собрание конференции в Берлине, так как, видимо, не желает и даже опасается для своего достоинства мирного исхода. Угрозы ее Порте, чтобы не допустить посадки наших войск в Босфоре, ясно изобличают ее намерение ворваться в Черное море, что в случае войны может иметь для нас самые пагубные последствия. Вот почему я вчера в шифрованной телеграмме повторил тебе, что считаю необходимым нам занять Босфор, если возможно — с согласия Порты, а в противном случае — силою. По той же причине я счел нужным приостановить отправку войск в Россию, чтобы не ослаблять тебя, пока не получишь уверенности, что Турция не присоединится к англичанам, а будет действовать заодно с нами, как Реуф-паша нас о том уверял. Последний разговор его с Игнатьевым будет тебе сообщен и должен оставаться в твоих руках как документ.

       С нетерпением буду ожидать твоих соображений как для занятия и заграждения Босфора, так и Галлиполи, если оно еще возможно. При этом надеюсь, что Попов окажет тебе большую пользу относительно помощи со стороны морского ведомства.

       Военный министр пишет тебе об этом также подробно, и потому я далее распространяться не буду.

       Состояние здоровья твоего меня крайне огорчает. Дай Бог тебе сил довести дело до конца настоящего! Насчет Австрии не могу еще ничего положительного сказать, но неоспоримо, что Англия и там сильно возбуждает против нас, и потому мы должны готовиться к худшему, не скрывая от себя всю трудность нашего положения, если действительно Австрия объявит нам войну. В предвидении этой случайности я желал скорее воротить гвардию и гренадер, равно две дивизии с Кавказа, но теперь пришлось их приостановить, дабы подействовать угрозою на Турцию.

       Дай Бог, чтобы болезненность не увеличилась в войсках, а что каждый из вас исполнит свой долг по совести — я уверен...

       Я здоров, но ты поймешь, как я озабочен всеми этими новыми компликациями. Да поможет нам Бог!» 227

       Предчувствие государя не обманывало его. Из Сан-Стефано получались неутешительные вести. На просьбу великого князя-главнокомандующего разрешить посадку русских войск на суда в Буюк-Дере на Босфоре для возвращения их в Россию Порта отвечала, что не может допустить этого, так как появление русских в названной местности будет сочтено английским правительством за занятие Константинополя и повлечет за собою вторжение британской эскадры в Босфор. Вообще Порта заявила, что станет протестовать против всякого движения наших войск к Белграду или к Буюк-Дере, то есть в направлении к Босфору.228

       Вопрос о том, как отнесется Турция к разрыву России с Англиею и какое положение займет она между воюющими сторонами, поставлен был прямо великим князем-главнокомандующим султану при первом личном свидании с ним в Ильдыз-киоске 15-го марта. Ответ Абдул-Гамида звучал уклончиво. Спрашивать его об этом, — говорил он, — несправедливо, после того как ему обломали руки и ноги и довели Турцию до состояния полного бессилия. Не мог же он силою задерживать английский флот пред Дарданеллами в то самое время, когда русская армия, подобно неудержимому потоку, наступала на его столицу? И теперь всякая попытка с его стороны воспротивиться действиям англичан обрекла бы Константинополь на гибель. Ведь не для чего иного, как для спасения Константинополя, принял он тяжкие русские условия мира. Положение его между русскими и англичанами то же, что между молотом и наковальнею. С ужасом помышляет он о возможности — впрочем мало вероятной, по его мнению — вступления английской эскадры в Босфор. Голова идет у него кругом от одной этой мысли, и спрашивать его, как он поступит в данном случае, все равно что спросить, что станется с ним на том свете? Он сам этого не знает. Бесспорно лишь то, что Россия довела Турцию до нынешнего состояния беспомощности. Но от нее же зависит предупредить все эти грозные случайности. Почему англичане вступили в Мраморное море? Из опасения занятия Константинополя русскими. Теперь мир подписан и русская армия удалится отсюда. Удаление ее, конечно, повлечет и удаление англичан за Дарданеллы. Султан пригласит их к тому, как только русские войска начнут отступление. Но великий князь настаивал на первоначальном своем вопросе. Тогда Абдул-Гамид снова распространился о намерении соблюдать относительно России доброжелательный нейтралитет, о несчастиях Турции, о ее бессилии, о невозможности предвидеть то, как поступит она в случае ужасной катастрофы, под которою он разумел столкновение России с Англией и едва ли не разрушение Константинополя. «Если, — прибавил он, — русский император желает, чтобы я сделал более, пусть и он сделает что-нибудь для нас». Турцию надо поддержать, возвратить ему, султану, хоть несколько обаяния смягчением подавляющих условий мира. Под этим Абдул-Гамид разумел применение в Болгарии постановлений константинопольской конференции 1877 года, чтобы доказать, что Россия не желает окончательного распада Турции. В таком только случае он будет в состоянии дать оттоманской политике новое направление и, быть может, даже заключить с Россией оборонительный и наступательный союз, а это может быть ей небесполезно в случае составления против нее общеевропейской коалиции. Так не лучше ли сделать это ныне же, оказать более справедливости несчастным туркам, которых преследуют дикари-болгары, не заслуживающие питаемого к ним Россиею сочувствия...229

       Лично на великого князя султан Абдул-Гамид произвел благоприятное впечатление, но ни ему, ни Порте он не решился снова предложить совместно защищать Босфор против англичан. Овладеть же Босфором, помимо турок, — писал он в собственноручном письме государю, — «вещь до крайности трудная». В том же письме он доносил императору, что ввиду вероятного разрыва с Англиею «сделаны все распоряжения, чтобы немедленно двинуться к Босфору, занять его берег и этим помочь нашим морякам забросать его минами». «Войскам приказано, — сообщал главнокомандующий, — в случае, если при движении нашем турецкие войска нам окажут сопротивление, силою пробиться чрез них, но все-таки исполнить твое приказание: во что бы то ни стало дойти до Босфора. Полагаю сопротивление турок нашему движению вперед считать как объявлением нам с их стороны войны. Так ли я смотрю на это дело или нет?.. Да поможет нам Бог окончить вое запутанные дела миром! Если же суждено опять драться, то верь, что каждый из нас исполнит свой долг свято».230

       Получив телеграмму, излагавшую вкратце прием великою князя в Ильцыз-киоске, «разговор твой с султаном хорошего не обещает», — телеграфировал государь брату и тут же прибавил, что никакие уступки Турции невозможны.231

       Между тем по возвращении из Вены графа Игнатьева выяснилось окончательно коренное противоречие во взглядах графа Андраши с нашими на будущее устройство Балканского полуострова, что и побудило государя не откладывать занятия Босфора до становившегося все более и более вероятным разрыва с Великобританиею и Австро-Венгриею, а приказать приступить к нему без замедления.

       В этих видах к великому князю-главнокомандующему отправлена следующая телеграмма:

       «Соображения, изложенные в твоем письме от 9-го марта, в общих чертах одобряю. Разрыв с Англиею почти неизбежен. Мы должны неотлагательно все приготовить к решительным действиям и только тогда, когда все будет готово, потребовать от Порты категорического ответа: как намерена она действовать в случае враждебных действий Англии? Если заодно с нами, то немедленно должна передать в наши руки укрепления Босфора, по крайней мере на европейском берегу, и войти с тобою в соглашение о распределении ее военных сил. Если же она сочтет себя слишком ослабленною для участия в войне против Англии, то должна, сдав нам означенные укрепления, прекратить все вооружения, распустить или удалить войска, затрудняющие наши действия, разоружить остающиеся в Черном море суда и поставить их в те порты, которые будут нами указаны, и воспретить своим подданным всякое участие во враждебных нам действиях. В том и другом случае мы не должны вступать в самый Константинополь, но утвердиться только на берегах Босфора, заняв несколько пунктов, чтобы эшелонировать заграждения. Начинать решительные переговоры и действия следует только тогда, когда все будет вполне подготовлено, и притом отнюдь не следует подвергать предприятие какому-либо риску, и для сего желательно заранее притянуть ближе к Босфору наибольшие силы, какие признаешь возможным».232

       Вслед за этою телеграммою была послана вторая, вполне подтверждавшая первую, предписывавшая великому князю уведомить, когда будет все готово для действия, и заключавшаяся такими словами: «Нам не следует терять времени, чтобы предупредить десант английских войск».233

       Главнокомандующий уведомил, что обе высочайшие телеграммы приняты им к «сведению», и получил в ответ, с выражением удивления о том императора, строжайшее подтверждение принять их «к исполнению и руководству». В собственноручном письме, написанном в тот же день, у Александра Николаевича вырвался горький упрек брату: «Что скажет Россия и наша доблестная армия, что ты не занял Константинополя!.. Я с трепетом ожидаю, на что ты решишься...» 234

       Данные великому князю инструкции предусматривали две случайности. Непредвиденным остался третий случай: уклонение Порты от всякого соглашения с нами, полное подчинение ее внушениям английской и австрийской дипломатии и открытый переход на сторону Великобритании и Австро-Венгрии в тот день, когда державы эти вступили бы с Россиею в вооруженную борьбу. На такой именно исход указывали все ее действия и распоряжения: отказ в разрешении сажать русские войска на суда в Босфоре, замедление в выводе турецких гарнизонов из Варны, Шумлы и Батума и в сдаче нам этих крепостей, наконец, сосредоточение всех наличных оттоманских военных сил в Константинополе и его окрестностях и возведение вокруг столицы многочисленных и сильных укреплений. При таких условиях воля государя об обезоружении турецкой армии и флота и о занятии, и заграждении Босфора могла быть исполнена не иначе, как открытою силою, то есть с нарушением мира и с возобновлением против Турции военных действий. Невзирая на неблагоприятные стратегические условия, в которых находилась со времени заключения мира русская армия, на ослабление ее численного состава, на сильно развитую в ней смертность от тифа и других заразных болезней; несмотря также на ежедневное возрастание сил неприятеля, на занимаемые им грозные позиции и на близость великобританской эскадры, великий князь-главнокомандующий не отказывался предпринять эту отчаянную попытку, но ввиду тяжкой ответственности, которой подвергла бы его возможная неудача, настаивал, чтобы ему было дано на то точное и определенное приказание.235

       Такого приказания не последовало. 17-го апреля великий князь Николай Николаевич был по собственной просьбе, вынужденной расстроенным состоянием его здоровья, отозван в Петербург с производством в генерал-фельдмаршалы; в то же звание возведен в тот же день и главнокомандующий Кавказскою армиею великий князь Михаил Николаевич, а главнокомандующим действующею армиею в Турцию назначен генерал-адъютант Тотлебен, прибывший в Сан-Стефано 21-го апреля и тотчас же вступивший в командование.

       Первою заботою нового вождя было исследовать на месте положение армии и обсудить вопрос о плане будущих военных действий на случай войны с Англиею. Успешное заграждение Босфора минами он признал при настоящих обстоятельствах немыслимым делом, так как при сопротивлении турок, владеющих обоими берегами пролива, мы бы не успели под огнем неприятеля погрузить достаточное число мин до появления английской эскадры в Босфоре, а потому Тотлебен находил и само занятие Босфора бесцельным, так как оно не помешало бы англичанам проникнуть в Черное море. Весьма трудною и рискованною операцией считал также Тотлебен штурм константинопольских укреплений и взятие с боя турецкой столицы, хотя и допускал, что занятие ее русскими войсками произведет сильное нравственное впечатление на турок и на Европу. Но, — заключал он, — приобретение этой выгоды будет лишь временным. Война этим не окончится, но только затянется на продолжительное время, в течение которого русская армия может быть вынуждена к отступлению, вследствие недостатка продовольствия, развития болезней и решительных действий неприятеля на растянутую донельзя и совершенно необеспеченную линию наших сообщений. С другой стороны, в случае неудачного штурма армия будет поставлена в самое затруднительное положение и могут быть утрачены все результаты, добытые предшествующею кампаниею. Лучшим исходом представлялось Тотлебену добровольное отступление армии к Адрианополю, по очищении турками Шумлы и Варны, при надлежащем обеспечении тыла, что дало бы возможность отбить все попытки неприятеля овладеть завоеванною нами Болгарией и, пользуясь обстоятельствами, разбить его в поле. Только при этом условии новый главнокомандующий считал возможным отделить от Дунайской армии два корпуса для поддержания ими войск, сосредоточенных вдоль австрийской границы.236

       Ввиду всех этих обстоятельств императорскому кабинету не оставалось ничего иного, как продолжать вести с Австрией и Англией доверительные переговоры и все усилия направить к достижению мирного разрешения возникших с ними несогласий. При этом естественно рождался вопрос: которую из двух этих держав легче удовлетворить, которая из них удовлетворится меньшими уступками? По мнению большинства русских дипломатов, следовало искать установить прежде всего соглашение с Австро-Венгриею, как потому, что потребованные ею изменения в Сан-стефанском трактате представляли меньшую важность по сравнению с английскими, так и потому, что, по общему убеждению, в случае войны с Австриею Англия непременно приняла бы в ней участие, но едва ли решилась бы вести войну с Россиею один на один без поддержки австрийцев. В Петербурге не без колебаний решились на уступки венскому двору, к тому же не сразу, выразив сначала лишь согласие на распространение австрийского занятия на южные округа Герцеговины и на заключение Австро-Венгриею с соседними княжествами торговых и таможенных договоров, потом даже на выделение восточной части Болгарии в особое автономное княжество, пользующееся, впрочем, одинаковыми правами и преимуществами с Болгарией западною; 237 зато настаивали на даровании Черногории гавани на Адриатическом море и не соглашались ни под каким видом на уступку Австрии Ново-Базарского пашалыка, то есть узкой полосы земли, отделяющей Черногорию от Сербии, в том уважении, что владение этим участком (enclave) доставило бы Австрии преобладающее военное и политическое положение во всей западной половине Балканского полуострова и обратило бы в ее подручницы как Черногорию, так и Сербию. Россия, — рассуждали у нас, — естественная покровительница славянских народностей; она может допустить отсрочку полного их освобождения, но не вправе подвергать опасности будущее их развитие и само существование.238

       Уступки русского двора не удовлетворили графа Андраши, признавшего их недостаточными. Он объявил, что доселе противостоял всем заискиваниям англичан, оспаривая их доводы против созыва конгресса, и даже отверг их план разделения Болгарии на северную и южную; но что если не состоится соглашения с Россией, Австро-Венгрии поневоле придется вступить в сделку с Англиею, чтобы не очутиться одинокою на предстоящем конгрессе.239

       Русская дипломатия все еще рассчитывала на содействие князя Бисмарка для образумления Австрии и удержания ее в составе трехдержавного союза. Но немецкий канцлер упорно держался политики, возвещенной им с самого начала восточного кризиса, отказываясь произвести какое-либо давление на венский двор. Он находил, что для России даже выгодно дозволить Австрии зарваться (s'enferrer) на Балканском полуострове и во всяком случае не стоит рисковать войною с соседнею великою державою из-за большего или меньшего протяжения границ Болгарии. Если же, невзирая на это, война все-таки вспыхнет между ними, то Германия, — говорил Бисмарк, — останется нейтральною, так как ей одинаково было бы неприятно поражение и той, и другой из воюющих сторон.240

       Однажды в беседе с нашим послом в Берлине при обсуждении условий Сан-стефанского мира у Бисмарка в раздражении вырвалось восклицание: «В сущности, я всегда думал, что вам нужно только несколько бунчуков пашей, да победная пальба в Москве!» 241

       Уклоняясь таким образом от вмешательства в пререкания петербургского кабинета с венским, Бисмарк сам предложил для предотвращения столкновения английских морских сил с русскою армиею под стенами Царьграда выступить посредником между Россиею и Англиею и устроить соглашение между ними, в силу которого английская эскадра ушла бы из Мраморного моря обратно за Дарданеллы одновременно с удалением от турецкой столицы русских войск. Предложение это было принято как в Петербурге, так и в Лондоне, но оно не привело к желаемому соглашению. Англичане требовали удаления русской армии на линию Мизия — Адрианополь — Дедеагач, т. е. на расстояние, несравненно дальнейшее от Константинополя, чем то, что отделяет этот город от бухты Безика, обычной стоянки британского флота в Эгейском море. На это, разумеется, не согласились в Петербурге, а также не сошлись и на сроке, предложенном на случай нового разрыва и возвращения обеих сторон на прежние позиции.

       Прошло уже два месяца со дня подписания Сан-стефанского мирного договора, а вопрос о мире или войне ни на шаг не приблизился к развязке. Вооружения Англии и Австрии вызывали усиленные вооружения России, мобилизацию всех ее военных сил, сосредоточение целой армии на австрийской границе и вдоль Черноморского побережья. Дипломатические переговоры тянулись вяло и бесплодно, не обещая надежды на успех. В особенности тяжело было это положение для России, средства которой были истощены войною предыдущего года, тогда как громадным чрезвычайным расходам на военные надобности не предвиделось конца. В последних числах апреля в Петербурге решились, чтобы выйти из состояния томительной неизвестности, снова воззвать к содействию Германии. Послу нашему в Берлине поручено было отдать на суд князя Бисмарка и самого императора Вильгельма поведение Англии и Австро-Венгрии и просить, с одной стороны, произвести на сент-джемский кабинет давление, дабы побудить его не воздвигать препятствий к собранию европейского конгресса, который один может обеспечить мир Европы, а с другой — повлиять на венский двор в том смысле, чтобы он удовлетворился нашими уступками, не вступал в смычку с Англией и не разрывал связи, соединявшей, в общем соглашении, три соседние империи.242

       Сообщение это не нашло уже в Берлине князя Бисмарка, под предлогом нездоровья удалившегося в поместье свое Фридрихсруэ близ Гамбурга, где германский канцлер и остался выжидать выяснения общего политического положения.

       Никому тягостное положение, в котором находилась Россия, несшая все бремя войны и лишенная возможности воспользоваться ее выгодами, не представлялось яснее, как послу нашему в Лондоне. Граф Шувалов считал необходимым во что бы ни стало выйти из него, но не признавал пригодным к тому средством одновременное удаление от Константинополя русской армии и английского флота, находя, что подобная мера состоялась бы в исключительную пользу англичан. Не был он сторонником и европейского конгресса, на котором, как предвидел он, должно было неминуемо произойти сближение между представителями Великобритании и Австро-Венгрии в ущерб России. Но идею конгресса выдвинул вперед сам князь Горчаков еще до начала русско-турецкой войны и снова выступил с нею по ее окончании. По мнению графа, если конгресс был неизбежен, то следовало попытаться предупредить на нем стачку австрийцев с англичанами.

       Средством к тому представлялось ему предварительное соглашение с сент-джемским двором по главным статьям Сан-стефанского трактата.

       В беседах своих с лордом Салисбюри граф Шувалов старался внушить ему, что долг обоих правительств сделать все от них зависящее, чтобы избежать войны и сохранить мир, и что даже конгресс может повести к войне, если Россия и Англия не условятся предварительно о взаимных уступках делу мира. Поэтому им непременно следует объясниться: какие из статей Сан-стефанского мира могут быть удержаны, какие изменены и в каком смысле? Если удастся прийти к соглашению по спорным вопросам, то успех конгресса и мирный его исход будут вполне обеспечены.

       Великобританский министр иностранных дел после некоторых колебаний и совещания с первым министром лордом Биконсфильдом согласился на предложенный нашим послом обмен мыслей, но под условием строжайшей тайны. Дабы избежать всякой огласки, решено, что переговоры лорда Салисбюри с графом Шуваловым будут происходить только на словах, что русский посол не будет доносить о них своему двору письменно, а сам отправится в Петербург, чтобы довести до сведения государя и канцлера о достигнутом результате. На такой способ ведения переговоров последовало высочайшее разрешение.

       После нескольких свиданий обоюдным уполномоченным удалось установить главные основания будущего соглашения. Англия соглашалась на присоединение к России придунайского участка Бессарабии, Карса и Батума, но требовала разделения Болгарии на две части: северную и южную, границею которых должны были служить Балканы. Оставалось найти формулу созыва конгресса, которая не слишком бы противоречила противоположным заявлениям по этому предмету дворов петербургского и лондонского. Граф Шувалов предложил посвятить князя Бисмарка в тайну англо-русского соглашения и просить его созвать конгресс в Берлине на следующем основании: каждая из держав-участниц конгресса, принимая приглашение на конгресс, тем самым выражает готовность подвергнуть его обсуждению все статьи Сан-стефанского договора.

       Отправляясь из Лондона в Петербург, граф Шувалов заехал к князю Бисмарку в Фридрихсруэ. Немецкий канцлер был крайне удивлен известием, что русскому послу в Лондоне удалось убедить английских министров согласиться на земельное приращение, выговоренное в пользу России в Сан-Стефано, не только в Европе, но и в Азии. «В таком случае, — сказал он — вы хорошо сделали, что уговорились с Англией. Она и одна объявила бы вам войну, тогда как Австрия не двинется без союзников». Бисмарк принял условленную между Шуваловым и Салисбюри формулу приглашения на конгресс и вообще обещал оказать нам в дальнейшем направлении дела полную поддержку. То же обещание повторил и император Вильгельм, которому граф Петр Андреевич представился проездом через Берлин.

       По прибытии в Петербург граф Шувалов нашел высшие правительственные круги утомленными войною и расположенными в пользу мира. Средства государства были истощены, боевые запасы израсходованы. В трудности, едва ли не в полной невозможности продолжать войну уверяли посла высшие государственные сановники, гражданские и военные, в числе последних военный министр и великие князья, бывшие главнокомандующие.

       Император Александр был не менее князя Бисмарка удивлен неожиданной податливостью английских министров, хотя и отнесся к ней несколько скептически. Выслушав доклад Шувалова, он сказал, что для него все равно, будет ли одна, две или даже три Болгарии; важно лишь, чтобы все они получили учреждения, которые оберегали бы их от возможности повторения турецких зверств и неистовств. Что же касается согласия Англии на уступку Карса и Батума, то государь просто отказывался ему поверить, утверждая, что как только дело дойдет до подписания договора, то англичане отступятся от своих обещаний, словом, что они «проведут» графа Шувалова. Вопрос о соглашении с Англиею обсуждался в нескольких совещаниях под председательством императора. Из всех условий самым тяжким для его величества было право для Турции занять линию Балкан своими войсками. Но как оно, так и все прочие были приняты совещанием, утверждены государем, и Шувалов снабжен полномочием для подписания с маркизом Салисбюри тайной конвенции. Отпуская посла, император Александр объявил ему, что назначает его первым уполномоченным на конгресс. Вторым уполномоченным имел быть назначен посол при берлинском дворе П. П. Убри.243

       «Приезд графа Шувалова, — писал государь главнокомандующему действующей армией генерал-адъютанту Тотлебену, — дал нам некоторую надежду на сохранение мира... Переговоры с Австрией еще не привели ни к какому положительному результату, но главный вопрос должен решиться на днях в Лондоне. Если соглашение с Англиею состоится, то невероподобно, чтобы Австрия одна решилась объявить нам войну, а если бы была довольно безумна, чтобы на это решиться, то можно полагать, что Турция будет скорее на нашей стороне ввиду нескрываемого Австриею желания занять Боснию и Герцеговину не временно, а постоянно».244

       На возвратном пути в Лондон граф Шувалов снова заехал в Фридрихсруэ, чтобы условиться с князем Бисмарком относительно времени созыва конгресса. От него узнал он, что по отъезде его из Петербурга государь, уступая просьбам старца-канцлера, согласился на назначение первым уполномоченным на конгрессе князя Горчакова, причем граф Шувалов становился вторым, а Убри третьим. Известие это произвело на Бисмарка крайне раздражающее впечатление. Лично дружный с Шуваловым, но весьма нерасположенный к князю Горчакову, он воскликнул: «Теперь все изменилось. Мы с вами останемся друзьями на конгрессе, но я не позволю Горчакову снова влезть мне на шею и обратить меня в свой пьедестал!» Немалого труда стоило Шувалову убедить немецкого канцлера, что речь идет не о личных отношениях его к Горчакову, а о дружественном расположении Германии к императору Александру и к России, и об исполнении ее обязательств пред ними.245

       Граф Петр Андреевич пошел еще далее и возобновил князю Бисмарку сделанное ему за год перед тем предложение наступательного и оборонительного союза между Германиею и Россиею, уверяя его, что это было бы вернейшим средством предотвратить всякие коалиции против Германии, которых так страшится германский канцлер, так как без соучастия России никакая коалиция не будет ей опасна. Бисмарк согласился с этим и поведал, что еще до начала восточного кризиса он сам предложил такой союз князю Горчакову, при котором Германия обязывалась поддерживать Россию против Турции не только нравственно, но и материально, вспомогательною армиею в 100 000 человек, в обмен на ручательство России за земельную целость Германской империи.246 «Эти 100 000 человек были бы вам очень полезны под Плевною», — заметил немецкий канцлер, но тут же прибавил, что рад теперь, что предложение его было отклонено, потому что вряд ли удалось бы ему добиться на то согласия рейхстага. К тому же, — рассуждал он — если бы Германия принесла в жертву союзу с Россиею свои дружественные отношения ко всем прочим державам, то при всяком остром проявлении «реванша» со стороны Франции или Австрии и при ее географическом положении она скоро впала бы в опасную для нее зависимость от России, в особенности при политике князя Горчакова с ее повелительными, чисто азиатскими приемами. «Горчаков, — заметил Шувалов, — лишен всякого влияния.247 Если он продолжает еще формально вести дела, то этим он обязан лишь уважению императора к его старости и к прежним его заслугам». О чем, — спрашивал он, — могут когда-нибудь Россия и Германия вступить в серьезный спор между собою? Не существует ни одного действительно важного вопроса, который мог бы послужить к тому предлогом. И с этим доводом согласился Бисмарк, но при этом все же припомнил и Ольмюц, и Семилетнюю войну, выражая мнение, что и кроме Горчакова, многим русским тяжело признавать в Германии равноправного друга и что современной России свойственны не только приемы, но и притязания нынешнего ее канцлера. В заключение беседы Бисмарк отклонил предложенный ему Шуваловым выбор между Австриею и Россиею и рекомендовал остаться при союзе трех императоров или, по меньшей мере, при соблюдении мирных между ними отношений.248

       При возвращении в Лондон граф Шувалов подписал с лордом Салисбюри три тайные конвенции, главные условия которых были следующие:

       Болгария разделялась на две части, одна к северу, другая к югу от Балкан; северная область получала политическую автономию под управлением князя, а южная лишь широкую административную автономию под властью генерал-губернатора из христиан, назначаемого Портою, с согласия Европы, на пятилетний срок. Южная Болгария не должна была доходить до Эгейского моря; восточная граница обеих областей также изменялась с тем, чтобы оставить вне их население не болгарского происхождения; турецкие войска выводились как из северной, так и из южной Болгарии, но Англия предоставляла себе выговорить на конгрессе право для султана в известных случаях и под некоторыми ограничениями вводить свои войска в южную Болгарию, расположить их вдоль ее границы, а также назначать с согласия держав начальника милиции в этой области.

       Обещанные Портою права и преимущества ее христианским подданным в европейских областях, как-то: в Эпире, в Фессалии и других, а также армянам в Малой Азии будут поставлены под наблюдение не одной России, но и всех прочих великих держав.

       Англия хотя и относится с глубоким сожалением к намерению России присоединить участок Бессарабии, отторгнутый от нее в 1856 году, но не станет препятствовать осуществлению этого намерения. Соглашаясь на присоединение к России Карса и Батума, Англия принимает к сведению обещание русского императора, что русская граница не будет впредь распространяема со стороны Азиатской Турции; Россия же отказывается от приобретения Алашкертской долины с крепостью Баязетом и взамен их будет настаивать на уступке Персии Портою города Хотура с его округом.

       Россия обязуется не обращать в земельное приращение выговоренное в ее пользу денежное вознаграждение за военные издержки, которое не лишит Англию ее права как кредитора Порты и ничего не изменит в положении, которое она занимала в этом отношении до войны.

       Таковы были главные статьи англо-русского соглашения, сверх которых Англия оставляла за собою право возбудить на конгрессе несколько второстепенных вопросов, как-то: участие Европы в организации обеих Болгарий; срок русского военного занятия Болгарии и прохода чрез Румынию; условия судоходства по Дунаю, все постановления, касающиеся проливов, и т. д.249

       Четыре дня спустя, 22-го мая, германское правительство разослало всем державам-участницам Парижского трактата 1856 года приглашение собраться на конгресс в Берлин для обсуждения условий «прелиминарного» мирного договора, заключенного в Сан-Стефано между Россиею и Турциею.

       За несколько дней до собрания конгресса граф Шувалов был вызван в Петербург, чтобы принять участие в совещании, происходившем в кабинете государя для начертания наставлений русским уполномоченным на конгрессе.

       Первый поставленный Министерством иностранных дел вопрос был: должны ли мы, кроме принятых уже нами условий Англии, согласиться и на все требования Австро-Венгрии? Совещание решило: 1) не брать почина по делу о присоединении Боснии и Герцеговины; 2) если Австрия или какая-либо другая держава возьмет этот почин на себя, то объявить, что с нашей стороны нет к тому препятствий; 3) настаивать при этом, чтобы Австрия не противилась выговоренным в Сан-Стефано преимуществам в пользу Черногории; 4) если по собственному побуждению или вследствие возражений других держав Австрия сама откажется от этих двух областей и станет возражать против возвращения России придунайской части Бессарабии, то готовы настаивать на исполнении этого условия и дать понять, что мы готовы твердо защищать его силою; 5) оспаривать возражения Австрии против решенной в Сан-Стефано уступки Черногории части албанского побережья и общей границы с Сербией по реке Лиму; 6) не присоединяться к чьему-либо давлению в этом смысле на князя Николая, не дозволять ни Порте, ни Австрии силою вытеснить черногорцев из присужденных им местностей, наконец, 7) в крайнем случае воззвать к авторитету конгресса, чтобы он не допускал таких мер со стороны Турции или Австрии, последствием которых было бы возобновление войны, тогда как Европа собралась для восстановления и утверждения мира.

       Второй вопрос о Батуме: что делать, если Порта откажется добровольно очистить эту крепость? — В таком случае, — полагало совещание, — прежде чем прибегать к силе, мы должны заявить конгрессу, что все его постановления исполним не иначе, как по передаче нам Батума султаном.

       Третий вопрос: какое будет после конгресса значение Сан-стефанского предварительного договора и как принудить Порту исполнить те его условия, которых не коснется конгресс? Решение совещания: если Европа не признает за Россиею права употребить силу, то мы должны потребовать от конгресса, чтобы он взял на себя все, какие окажутся нужными, исполнительные или понудительные меры против Турции, дабы обеспечить своим решениям санкцию, которой недоставало доселе общим решениям Европы. Только под этим условием Россия может согласиться слить частные обязательства Сан-стефанского договора с общими постановлениями конгресса и свою санкцию — с санкциею соединенной Европы.

       Прочие предметы, обсуждавшиеся совещанием, были: подробности разделения Болгарии на две части, организация обеих этих частей с участием в ней Европы, вывод из них турецких войск и определение условий, при которых они могут занять границу Южной Болгарии, продолжительность пребывания русских войск в Болгарии и право прохода их чрез Румынию.

       Со своей стороны, граф Шувалов предложил на разрешение совещания несколько дополнительных вопросов:

       1) Нужно ли нам защищать на конгрессе разделение Болгарии по меридиану? 2) Нужно ли отстаивать южную границу Сан-стефанского договора вплоть до Черного моря? 3) Какие автономные учреждения следует предложить для Южной Болгарии? 4) Каковы условия расположения турецких войск на Балканах? 5) Как отнестись к требованию Европы участвовать в административной организации обеих Болгарий? 6) Какой крайний предел наших уступок в определении срока и способов занятия Болгарии русскими войсками? 7) Как отнестись к вероятным возражениям Англии против условленного в Сан-Стефано права нейтральных торговых судов свободно плавать в проливах в военное время? 8) Как отнестись к вопросу о новых границах Черногории, если Австрия будет грозить роспуском конгресса? 9) Что делать, если Англия потребует одновременного отступления наших войск и ее флота от Константинополя тотчас по собрании конгресса? 10) Как быть, если на конгрессе будет предложено распространить на все христианские области Турции автономию, выговоренную нами в пользу Болгарии, и соединить их между собою союзною связью под верховным владычеством султана? Сверх того, посол в Лондоне просил совещание разъяснить смысл некоторых неопределенно выраженных статей Сан-стефанского договора.250

       Решения совещания и ответы и разъяснения его на предложенные графом Шуваловым вопросы послужили инструкцией русским уполномоченным на конгрессе.

       К 1-му июня съехались в Берлин члены конгресса, представители великих держав. Первыми уполномоченными были первенствующие министры, руководившие их внешнею политикою: за Германию — князь Бисмарк, за Австро-Венгрию — граф Андраши, за Великобританию — первый министр граф Биконсфильд и министр иностранных дел маркиз Салисбюри, за Францию, Италию и Турцию — министры иностранных дел Ваддингтон, граф Корти и Каратеодори-паша. Государственный канцлер князь Горчаков, хоть и считался первым уполномоченным России, но по слабости и крайне расстроенному здоровью не принимал деятельного участия в совещаниях, на которых отстаивать интересы России выпало на долю второго уполномоченного графа Шувалова. Христианские балканские государства: Греция, Румыния, Сербия и Черногория также прислали в Берлин своих представителей, но они не были допущены на конгресс с правом голоса, и только греки и румыны выслушаны в заседаниях его.

       Незадолго до собрания конгресса император Вильгельм был тяжело ранен выстрелом социалиста Нобилинга, и во все время его заседаний управление Германской империей лежало на наследном принце имперском и прусском Фридрихе-Вильгельме, по распоряжению которого всем членам конгресса был оказан торжественный прием, а у занимаемых ими помещений поставлены почетные караулы. В день открытия конгресса в честь их дан был во дворце парадный обед, за которым наследный принц в прочувствованной речи пожелал своим гостям успеха в предпринятом ими деле умиротворения Европы и провозгласил здоровье монархов, приславших представителей на конгресс, в том числе и президента Французской республики. Важнейшие вопросы обсуждались и разрешались не в самих заседаниях конгресса, а большею частью в частных собраниях, им предшествовавших, между представителями России, Англии и Австро-Венгрии. Те из них, которые составляли предмет спора Великобритании с Россией, были уже предрешены соглашением, состоявшимся до конгресса между Шуваловым и Салисбюри. Но такого соглашения не последовало между дворами петербургским и венским, которым пришлось согласовать свои противоположные виды на самом конгрессе. Посредничеству князя Бисмарка обязан граф Андраши, что все его требования были признаны как английскими, так и русскими уполномоченными. С другой стороны, немецкий канцлер, верный своему слову, не раз вмешательством своим решал в пользу России пререкания, возникавшие по второстепенным, большею частью вновь возбужденным на конгрессе, вопросам между представителями России и Великобритании.

       Первое заседание, состоявшееся 1-го июня, было посвящено составлению бюро конгресса. По предложению графа Андраши уполномоченные единогласно просили князя Бисмарка принять на себя председательство. Германский дипломат Радовиц назначен секретарем конгресса, а помощниками его — три чиновника берлинского Министерства иностранных дел и первый секретарь французского посольства. Прения велись на французском языке, но Бисмарк не препятствовал английским уполномоченным речи свои произносить по-английски и даже сам отвечал им на том же языке.

       Председатель открыл совещания следующею речью: «Долгом считаю, прежде всего, благодарить именем императора, моего августейшего государя, за то единодушие, с которым все кабинеты откликнулись на приглашение Германии. Согласие это можно считать первым залогом счастливого совершения нашего общего дела. События, вызвавшие собрание конгресса, памятны всем. Уже в конце 1876 года кабинеты соединили свои усилия для восстановления мира на Балканском полуострове. Тогда же изыскивали они надежные ручательства улучшения участи христианского населения Турции. Усилия эти были безуспешны. Вспыхнуло новое, еще более страшное столкновение, которому положило конец соглашение в Сан-Стефано. Постановления этого трактата в нескольких статьях изменяют порядок вещей, установленный прежними европейскими договорами, и мы собрались здесь, чтобы подвергнуть Сан-стефанский трактат свободному обсуждению кабинетов, подписавших трактаты 1856 и 1871 годов. Цель наша — утвердить с общего согласия и на основании новых ручательств мир, в котором так нуждается Европа.

       Но прежде чем конгресс перешел к обсуждению поставленных на первую очередь статей Сан-стефанского «предварительного» мира, касающихся Болгарии, лорд Биконсфильд в запальчивой речи указал на несоответствие с мирными целями, преследуемыми конгрессом, угрожающего положения, занимаемого русскою армиею под стенами Константинополя и подвергающего эту столицу постоянной опасности захвата. Князь Горчаков возразил, что единственная цель русского императора — обеспечить самостоятельное существование христианских подданных Порты, а граф Шувалов — что за три месяца пребывания русских войск вблизи Константинополя оно не вызвало никаких столкновений, тогда как отступление их может послужить сигналом к серьезным беспорядкам, и что, следовательно, желая улучшить положение, можно только его ухудшить. Князь Бисмарк заявил, что считает этот вопрос не подлежащим вовсе обсуждению конгресса. Пусть разрешают его в частных совещаниях уполномоченные Великобритании и России, и только в том случае, если им не удастся прийти к соглашению, конгресс вступит между ними примирителем. С тех пор вопрос о положении русской армии под Константинополем не возбуждался и до самого конца конгресса как наши войска, так и английская эскадра в Мраморном море не покидали занятых ими позиций.251

       Следующие шесть заседаний были почти сплошь посвящены обсуждению вопросов, относящихся до Болгарии.

       Участь ее уже была предрешена тайным англо-русским соглашением, подписанным графом Шуваловым и лордом Салисбюри в Лондоне 18-го мая и устанавливающим ее разделение на вассальное княжество Болгарское к северу от Балкан и на автономную область к югу от них, управляемую генерал-губернатором из христиан по назначению султана.252 На конгрессе лорд Салисбюри заявил, что главною задачею Сан-стефанского мира было поставить Турцию в полную зависимость от России, тогда как цель, преследуемая Англиею, «если и не вполне уничтожить результаты войны», то все же возвратить Порте известную долю самостоятельности, которая дала бы ей возможность успешно защищать свои стратегические, политические и торговые интересы. Против этих выражений протестовал граф Шувалов, заметив, что Россия пришла на конгресс, чтобы согласовать свой «предварительный» мирный договор с Турциею — с общими интересами Европы, а отнюдь не для «уничтожения результатов войны», которая стоила ей столько жертв. Разграничение обеих частей Болгарии между собою, а южной Болгарии, — которой конгресс присвоил название Восточной Румелии, — с Турциею, установлено на частных совещаниях между уполномоченными России и Великобритании, при участии и представителей Австро-Венгрии, вследствие чего нам пришлось согласиться на все заявленные по этому вопросу требования не только лондонского, но и венского двора. Восточная Румелия была, таким образом, совершенно отрезана от Эгейского моря и вся Македония выключена из состава как ее, так и княжества Болгарского, к которому, однако, по настоянию графа Шувалова, придан Софийский санджак, хотя и лежащий к югу от главного Балканского хребта. Но, уступив по территориальным вопросам, русские уполномоченные тем энергичнее настаивали на точном определении и строгом ограничении признанного за султаном права вводить в известных случаях турецкие войска в Восточную Румелию вплоть до самых Балкан, составлявших ее северную границу. Такое наше требование было поддержано Бисмарком, заявившим, что данные ему императором Вильгельмом инструкции предписывают обеспечить за турецкими христианами по меньшей мере те преимущества, которые были предложены последнею константинопольскою конференциею. Поэтому он считает необходимым устранить мусульманские войска из всех местностей, обитаемых христианами, и, оставив турецкие гарнизоны в некоторых городах, совершенно удалить их из селений, где порядок должна поддерживать местная милиция. Сочувствуя вполне русским предложениям, германский канцлер даже выразил опасение, как бы непринятие их конгрессом не повело к возобновлению прискорбных явлений, не раз уже угрожавших всеобщему миру. Согласование видов России с требованиями Англии в этом вопросе взял на себя, по просьбе председателя, первый уполномоченный Франции Ваддингтон, составленные которым статьи о случаях и пределах занятия турецкими войсками Восточной Румелии были приняты и русскими, и британскими представителями.

       Оживленные прения возбудило в конгрессе определение порядка избрания князя болгарского и системы управления как княжеством, так и автономною областью. Тщетно граф Шувалов уверял, что Болгария ни в каком случае не будет придатком России (une annexe Russe), а, допуская передачу управления Восточною Румелиею европейской комиссии, составленной из делегатов всех великих держав, старался удержать за одною Россиею право управлять княжеством впредь до избрания князя. Англичане и австрийцы настойчиво требовали, чтобы все русские или русско-турецкие комиссии, установленные Сан-стефанским договором, были заменены комиссиями европейскими. Даже русскому генеральному комиссару в княжестве Болгарском придана была комиссия из пребывающих в Софии — будущей столице княжества — консулов великих держав с целью, как сказано в постановлении конгресса, содействовать ему в видах контроля (d'assister afin de controler).

       Двухлетний срок, назначенный по договору в Сан-Стефано для занятия русскими войсками Болгарии с правом перехода чрез Румынию, граф Андраши предложил сократить до шести месяцев и не без труда принял предложенный первым уполномоченным Италии годичный срок, на который согласились и представители России.

       Видоизменив, таким образом, главные относящиеся до Болгарии статьи Сан-стефанского трактата, конгресс дополнил их рядом постановлений, ограждавших в новосозданных княжестве и автономной области частные интересы, духовные и материальные, большей части западных держав. Так, по предложению Франции, поддержанному Англиею, провозглашена в обеих Болгариях полная свобода вероисповеданий и политическая и гражданская равноправность всех болгар. Граф Шувалов поспешил признать вполне справедливым стремление распространить религиозную свободу как можно далее в Европе и Азии и заявил, что так как конгресс уничтожил этнографические границы и заменил их границами торговыми и стратегическими, «то и русские уполномоченные тем более желают, чтобы границы эти не превратились в религиозные преграды». Между тем по настоянию Ваддингтона конгресс особою статьею оговорил неприкосновенность исконных прав римско-католи­ческой церкви и ее служителей как в Болгарии, так и на всем пространстве Оттоманской империи. По общему предложению представителей Австро-Венгрии, Франции и Италии распространено на Болгарию действие торговых договоров, заключенных Портою с иностранными державами, а также признанные Портою права и преимущества иностранцев, консульская юрисдикция и покровительство консулов над соотечественниками, с дополнением, что никакой налог не будет наложен на товары, проходящие транзитом чрез княжество. Австро-Венгрия настояла на признании обязательными для Болгарии всех обязательств Порты по вопросам о сооружении и эксплуатации железных дорог. Наконец, конгресс постановил, что независимо от платежа Турции определенной дани княжество Болгарское должно еще принять на себя соответствующую долю оттоманского государственного долга. Все эти постановления не встретили никаких возражений со стороны русских уполномоченных, а граф Шувалов заявил, что вообще Россия не имеет на Балканском полуострове никаких материальных интересов, а одни только интересы нравственные.

       В седьмом заседании конгресса, на котором закончено было рассмотрение всех статей, относящихся до Болгарии, снова занял свое место князь Горчаков, не принимавший по болезни участия в большей части предыдущих собраний, и в пространной речи высказал свой взгляд на достигнутые конгрессом результаты.

       Напомнив о словах, сказанных лордом Биконсфильдом, «что султан должен быть у себя господином», русский канцлер выразил и свое согласие с этим мнением, но прибавил, что поддержание авторитета зависит от некоторых условий, без которых «и гений не может творить чудес». Условия эти — административные и политические. С административной точки зрения необходимо, чтобы населению областей, не признанных независимыми конгрессом, были обеспечены их имущество и жизнь не обещаниями на бумаге, которые, как и прежние, остались бы без всяких последствий и не предотвратили бы злоупотреблений и насилий, но содействием Европы, которая поручится за их действительность и внушит к ним доверие населения. С точки же зрения политической, князь Горчаков желает, чтобы вместо английского, французского или русского преобладания, в разное время существовавших, как показывает история, в Константинополе, не было на Востоке никакого преобладающего влияния ни России, ни какой-либо другой державы, и чтобы мелочную и вредную борьбу самолюбий на сыпучей почве Константинополя заменило общее действие великих держав, которое предохранит Оттоманскую Порту от многих иллюзий и ошибок. Всякий сведущий в военном искусстве, заметил русский канцлер, конечно, признает, что героические усилия русской армии вполне оправдывают выражение его: что Россия принесла сюда свои лавры, которые конгресс призван превратить в оливковые ветви. Оба его сотоварища, прибавил князь Горчаков, сделали много уступок желанию мира, одинаково одушевляющему Россию, как и всю Европу. Они предъявили собранию не фразы, а факты. Канцлер уверен, что члены конгресса отдают им эту справедливость. Поэтому он устраняет всякую мысль о том, чтобы какая-либо держава желала воспротивиться великому и прекрасному результату мира, господствующему над всеми интересами Европы, доводя свои требования до пределов, которые не могли бы переступить великий монарх и великий народ, коих он является представителем. Князь Горчаков повторяет, что не допускает возможности факта, который строго осудили бы современники и история.

       Отвечая русскому канцлеру, первый министр Великобритании не без иронии заметил, что считает красноречивую речь его светлости за счастливый признак улучшения его здоровья. Но если Россия принесла жертвы миру, то их принесла и Англия. Мир, — заключил лорд Биконсфильд, — несомненно составляет единодушное желание всей Европы, но для осуществления его нужно, чтобы примирительный дух продолжал преобладать.

       Князь Бисмарк, в свою очередь, выразил уверенность, что этот примирительный дух будет по-прежнему одушевлять конгресс, все члены которого живо сознают высший свой долг: сохранить и упрочить мир Европы. Успехи, увенчавшие труды конгресса, позволяют надеяться, что он достигнет цели, намеченной обоими предыдущими ораторами, с оговорками, внушенными им чувством национальной чести, но не касающимися сути дела, предпринятого конгрессом, и что национальная честь с обеих сторон вполне согласима с примирительными стремлениями. Обязанность держав, наименее заинтересованных в вопросах, угрожающих спокойствию вселенной — возвышать свой беспристрастный голос каждый раз, когда мирной цели, преследуемой конгрессом, грозит опасность, по причинам, представляющимся с точки зрения Европы, второстепенными. В этом смысле Франция, Италия и Германия воззовут, если это окажется нужным, к мудрости тех из дружественных им держав, интересы которых наиболее затронуты. Князь Бисмарк почтет себя счастливым, если ему удалось выразить мысль нейтральных и беспристрастных правительств.253

       Вторым вопросом, предложенным председателем на обсуждение конгресса, была участь Боснии и Герцеговины, которые по Сан-стефанскому договору оставались в составе Оттоманской империи под условием введения в них автономных учреждений, обеспечивающих права их христианского населения.

       В 8-м заседании конгресса граф Андраши прочитал пространную записку с изложением причин, по которым Австро-Венгрия более всех прочих держав заинтересована в том, чтобы в этих двух, соседних с нею, областях были раз навсегда восстановлены спокойствие и порядок, нарушенные целым рядом восстаний, усмирить которые Турция никогда не была в силах и которые стоили сопредельной монархии многих тяжких жертв. Цель эта не будет достигнута введением в Боснии и Герцеговине административной автономии, выговоренной в их пользу в Сан-Стефано и которая, в применении к ним, совершенно неосуществима вследствие коренного разлада между тремя исповеданиями: мусульманским, православным и римско-католическим, на которые распадается население. Меры, нужные для их умиротворения, превышают средства Турции. Оставить эти две области под властью Порты — значит обратить их в постоянный очаг волнений и смут. Австро-Венгрия не могла бы также допустить расширения за их счет пределов Сербии и Черногории, сближение границ которых вредно отразилась бы на торговых интересах монархии Габсбургов. По всем этим соображениям граф Андраши объявил, что самые жизненные интересы его правительства вменяют ему в обязанность признать лишь такое решение боснийско-герцеговинского вопроса, которое в состоянии привести к прочному умиротворению этих областей и предупредить повторение событий, подвергших опасности мир Европы, а Австро-Венгрии стоивших тяжких жертв и чувствительных потерь и, таким образом, создавших ей совершенно невыносимое положение, продолжение которого она не расположена долее терпеть.

       После чтения записки графа Андраши лорд Салисбюри обратил внимание конгресса на социальное и географическое положение Боснии и Герцеговины. В первом отношении обе области нуждаются в сильном правительстве, которое не только могло бы ввести в них хорошее управление, но и располагало бы средствами, достаточно могучими для того, чтобы прекратить там всякое волнение. Во втором — не надо забывать, что если бы значительная часть их досталась соседним княжествам, то на всем протяжении Балканского полуострова образовалась бы сплошная цепь славянских государств, которые угрожали бы существованию других племен, населяющих полуостров. Такой порядок был бы, конечно, опаснее для независимости Порты, чем всякая другая комбинация, а потому Турция поступила бы благоразумно, отказавшись в этих двух областях от задачи, которая ей не по силам, а доверии ее другой державе, располагающей нужными для того средствами, она отвратила бы от себя ужасные бедствия. В заключение 2-й уполномоченный Великобритании предложил конгрессу постановить: что Босния и Герцеговина будут заняты Австро-Венгриею и вверены ее управлению.

       В самых сочувственных выражениях князь Бисмарк именем Германии поддержал предложение лорда Салисбюри, в пользу которого говорили еще лорд Биконсфильд и 1-й уполномоченный Франции Ваддингтон. Итальянский министр иностранных дел Корта лишь просил графа Андраши дать несколько дополнительных объяснений, после чего австро-венгерский министр заявил, что правительство его готово принять на себя занятие обеих областей и управление ими. Князь Горчаков сказал, что Россия не заинтересована в этом деле, но что выслушанные им заявления доказывают действительность предложенного средства для достижения мирной цели, преследуемой конгрессом.

       В сущности, речь идет о предохранении христианского населения от векового произвола. Таким образом, предложение Англии входит в общие виды России, и русский канцлер вполне присоединяется к нему.

       Представители Порты попытались было предъявить возражения против отторжения от расчлененной Турции еще целых двух областей, оставленных ей по Сан-стефанскому договору, но председатель конгресса остановил его резким замечанием, что конгресс собрался не для удержания за Портою желаемых ею географических позиций, а для утверждения мира Европы в настоящем и будущем; что конгрессу обязана Турция возвращением ей области, гораздо более обширной и богатой, чем Босния с Герцеговиной, а именно той, что простирается от Эгейского моря вплоть до Балкан, и что решения конгресса составляют единое целое, выгоды которого нельзя принимать, отвергая невыгоды. Поэтому князь Бисмарк находил, что не в интересах Порты — разрушить своим отказом все дело конгресса, вынуждая другие державы озаботиться, помимо ее, удовлетворением собственных интересов, и, указав на согласие шести великих держав по этому вопросу, выразил надежду, что оттоманское правительство разрешит своим уполномоченный присоединиться к общему решению Европы.

       Действительно, несколько дней спустя представители Порты получили такую инструкцию и председатель мог провозгласить единогласное решение конгресса о предоставлении Австро-Венгрии занять Боснию и Герцеговину своими войсками и ввести в этих двух областях свое управление.

       Сан-стефанским трактатом признана независимость Сербии и дано ей земельное приращение со стороны Старой Сербии. По требованию Австро-Венгрии это последнее было заменено на конгрессе прирезкою к Сербскому княжеству болгарского округа с г. Пиротом; признание же его независимости конгресс обусловил провозглашением в княжестве, как и в Болгарии, полной религиозной равноправности и свободы. Требование это развил 1-й уполномоченный Франции, доказывая, что Сербия, если желает вступить в европейскую семью, должна признать начала, служащие основанием общественного устройства всех государств Европы, и прежде всего — свободу совести. Князь Горчаков, не возражая против этого начала, заметил однако, что если речь идет о гражданских и политических правах, то едва ли позволительно сравнивать евреев Берлина, Парижа, Лондона и Вены с жидами Сербии, Румынии и некоторых областей России, являющихся истинным бичом местного населения. Но оговорка русского канцлера не нашла отклика в прочих членах конгресса, и Сербия была признана независимой под условием не только введения в ней гражданской и политической равноправности без различия вероисповеданий, но и перехода на нее обязательств Порты пред Австро-Венгриею по вопросу о железных дорогах, а также соответствующей части государственного долга Турции. По этому поводу князь Горчаков не удержался от замечания, что он не может сочувствовать подписчикам на турецкие займы, считая последние за прискорбный ажиотаж, и что русское правительство отказало в содействии тем своим подданным, которые владеют долговыми обязательствами Порты. Слова канцлера вызвали протест Ваддингтона, заявившего, что хотя спекуляция и не была чужда делу турецких займов, но что в настоящее время облигации эти находятся в руках людей почтенных и заслуживающих участия.254

       Сербские делегаты не были приняты и выслушаны конгрессом, но делегаты румынские настаивали на допущении в одно из его заседаний для изложения конгрессу нужд и желаний Румынии. Ввиду того что еще ранее была удовлетворена подобная же просьба греческих делегатов, конгресс пригласил в свое 10-е заседание первого румынского министра Братиано и министра иностранных дел Когальничано, которые прочитали длинный меморандум, заканчивавшийся перечислением следующих требований: 1) оставление за Румыниею придунайского участка Бессарабии; 2) освобождение Румынии от прохода чрез ее территорию русских войск, возвращающихся с театра войны; 3) присоединение к ней дельты Дуная со всеми островами, находящимися в устье этой реки; 4) уделение в ее пользу части военного вознаграждения, причитающегося России с Турции и 5) признание Европою независимости Румынии.

       Обсуждение относящихся до Румынии вопросов происходило, однако, в отсутствие румынских делегатов. Лорд Биконсфильд выразил глубокое сожаление по поводу намерения России возвратить себе часть Бессарабии, отторгнутую у нее по Парижскому трактату, на что князь Горчаков ответил, что русское правительство ни под каким видом не отступит от этого требования, и выразил надежду, что и Англия перестанет ему противиться, когда узнает, что присоединение этого участка к России нисколько не стеснит свободы плавания по Дунаю. К этому заявлению граф Шувалов прибавил, что когда государство снова вступило в обладание областью, отнятою у него в прошедшую войну, нельзя требовать от него, чтобы оно добровольно отказалось от отвоеванной им области. Оба русских уполномоченных разъяснили конгрессу, что, отдавая Румынии, взамен Бессарабии, Добруджу и дельту Дуная со всеми островами, Россия дает ей гораздо более, чем получает. Пространство Добруджи на 3500 километров больше придунайской части Бессарабии и население ее превышает население последней на 80 000 душ, не говоря уже о хорошем порте на Черном море. Доводы эти поддержал председатель конгресса, сказав, что не видит никакого соотношения между свободою Дуная и возвращением Бессарабии России, которое находит желательным с точки зрения не столько русских интересов, сколько интересов прочного мира в Европе. Поясняя мысль свою, князь Бисмарк выразил убеждение, что положение, созданное Парижским конгрессом, оказалось бы устойчивее, если бы из постановлений его был устранен этот вопрос самолюбия, это уменьшение территории великого государства, нисколько не умалившее его могущества; что и задача берлинского конгресса не будет достигнута, если конгресс сохранит в силе постановление, с которым осталось бы связанным в будущем неприятное для России воспоминание, тогда как предложенный обмен вовсе не противен интересам Румынии, и что, отказав в удовлетворении историческому чувству России, конгресс сам обречет свое дело на недолговечность.

       Первый уполномоченный Франции, поддержанный графом Андраши и графом Корти, обратился тогда к представителям России с вопросом: не найдут ли они возможным сделать что-нибудь для Румынии, с которой поступлено немного круто (un peu durement), и не согласятся ли они на присоединение к Румынии вместо Бессарабии, кроме Добруджи, еще Змеиного острова на Дунае, Силистрии и Мангалии, чем была бы значительно облегчена совесть многих из членов конгресса. Не соглашаясь на уступку ни Силистрии, ни Мангалии, граф Шувалов предложил придать к Добрудже полосу земли вдоль правого берега Дуная, от Рассова до Силистрии, что и было принято конгрессом, после чего председатель провозгласил единогласное его решение: признать независимость Румынии на тех же условиях, как и Сербии, а сверх того, под условием, что Румыния согласится на обмен Бессарабии на Добруджу с придачею к ней полосы по Дунаю.255

       Статьи, касающиеся Черногории, не вызвали в среде конгресса никаких пререканий. На частных совещаниях с австро-венгерскими уполномоченными представители России согласились на изменение и значительное сокращение выговоренного в пользу этого княжества в Сан-Стефано земельного приращения в смысле австрийских требований. Присужденные Черногории округа южной Герцеговины и Старой Сербии остались: первые — в составе двух занятых австро-мадьярами областей, вторые — под непосредственною властью султана; зато Австрия допустила присоединение к Черногории узкой и короткой береговой полосы на Адриатическом море с портом Антивари, связав княжество обязательством не содержать своих и не принимать иностранных военных судов в эту гавань, и предоставить морской и санитарный надзор в своих водах австро-венгерским властям. Независимость Черногории была признана Турциею и теми из великих держав, которые не признавали ее дотоле.256

       Невзирая на поддержку, оказанную Греции в ее притязаниях Англиею и Франциею, настоявшими на том, чтобы греческие делегаты были выслушаны в одном из заседаний конгресса, конгресс ограничился лишь утверждением статьи Сан-стефанского договора о строгом применении к острову Криту органического устава 1868 года и, не упоминая о Фессалии и Эпире, выговоренные в их пользу преобразования и улучшения распространил на все области Европейской Турции. Кроме того, предвидя, что Греция и Порта не придут к соглашению относительно признанного конгрессом справедливым «исправления границ», конгресс предложил им на этот случай посредничество великих держав. При обсуждении вопросов, касающихся Греции, русские уполномоченные заявили, что Россия всегда пеклась одинаково о благосостоянии своих единоверцев в Турции, без различия племени, и если во время последней войны заботливость ее была преимущественно обращена на болгар, то только потому, что Болгария была главным поводом и служила театром самой войны. Но Россия всегда имела в виду распространить елико возможно на греческие области преимущества, выговоренные ею в пользу областей, населенных болгарами.257

       Особою статьею конгресс провозгласил, по предложению Англии, полную религиозную свободу на всем пространстве Оттоманской империи и совершенную равноправность всех подданных султана без различия вероисповедания. Французские уполномоченные настояли на придаче к этой статье оговорки, что ею не ограничиваются особые права Франции и что ничего не будет изменено в настоящем положении святых мест в Палестине.258

       По предложению Австро-Венгрии, конгресс принял ряд статей, подтверждающих установленную договорами 1856 и 1871 годов свободу плавания по Дунаю и определяющих условия этого плавания.

       Вопрос о денежном вознаграждении, следующем России от Турции за военные издержки, был возбужден турецкими уполномоченными, утверждавшими, что размер его далеко превышает платежные силы Оттоманской империи, и просившими конгресс признать невозможным для Порты принять на себя обязательство, которое она не может выполнить. Председатель строго заметил на это, что обязательство уже принято ею в Сан-Стефано. Но русским представителям пришлось все же успокоить встревоженных англичан и французов уверением, что ни в каком случае следующее с Турции денежное вознаграждение не будет обращено в территориальные уступки и что Россия признает преимущественное право на удовлетворение заимодавцев Порты, ссудивших ее деньгами до заключения мира.259

       Конгресс уже близился к концу, когда обнародование в одной из лондонских газет тайного соглашения России с Англиею, состоявшегося накануне конгресса, вызвало целую бурю в английском обществе и печати, и страстные упреки министерству Биконсфильда за чрезмерные уступки России. Возгласы эти до того смутили великобританских уполномоченных на конгрессе, что лорд Салисбюри объявил графу Шувалову, что он, как лицо, подписавшее тайные протоколы 18-го мая, вынужден подать в отставку, после чего сент-джемский кабинет возьмет обратно выраженное им согласие на присоединение к России Батума.

       Озадаченный таким неожиданным заявлением, наш второй уполномоченный обратился к посредничеству князя Бисмарка, который взял на себя объявить лорду Биконсфильду, что, отступив от своего обязательства пред Россией, Великобритания тем самым нарушила бы и обязательство пред Германиею, так как имперский канцлер решился созвать конгресс в Берлине лишь по предъявлении ему тайного англо-русского соглашения. Первый министр королевы Виктории сдался на этот довод и, после того как в заседании конгресса граф Шувалов подтвердил отказ России от присужденных ей в Сан-Стефано Баязета и Алашкертской долины и заявил о намерении русского императора обратить Батум в порто-франко, — не возражал против перехода Батума, Ардагана и Карса под владычество России. Признав эти наши приобретения в Азии, конгресс утвердил условленные в Сан-Стефано уступку Персии турецкого города Хотура с его округом и льготы, дарованные султаном его армянским подданным.260

       В одном из последних заседаний конгресса русские уполномоченные выступили с предложением включить в трактат заключительную статью, которая определила бы способ обеспечения конгрессом приведения в исполнение его решений. «Россия, — сказал при этом князь Горчаков, — более чем кто-либо заинтересована в деле. Она принесла большие жертвы во время войны; еще бóльшие — восстановлению мира и общеевропейского согласия. Поэтому она вправе рассчитывать, что дело, основание которому положено конгрессом, не останется бесплодным за недостатком исполнения, как все прежние попытки умиротворить Восток. Она не может допустить возобновления в будущем кризисов, подобных тому, конец которому призван был положить конгресс в Берлине, и представители ее убеждены, что конгресс, разделяя эту мысль, не захочет воздвигнуть здания непрочного, которое подвергло бы новым опасностям мир Востока и Европы».

       Против этого предложения возражали турецкие уполномоченные, но русский канцлер продолжал настаивать на необходимости для держав, представленных на конгрессе, совокупно поручиться за точное исполнение его постановлений.

       Говоря от имени Германии, князь Бисмарк выразил мнение, что, придя к соглашению по вопросам, занимающим Европу с начала столетия и, в особенности, в продолжение 20 последних лет, великие державы, конечно, не желают создать дело недействительное и все должны наблюдать за исполнением постановлений конгресса, составляющих одно целое, из которого нельзя принять одну часть, отвергнув остальные. Но германский канцлер не думает, ни что каждое отдельное государство обязано поддержать силою исполнение этих решений, ни что возможно поставить их под всеобщую и совокупную гарантию. Конгресс может лишь создать такое положение, которое, подобно всякому человеческому делу, подвержено колебанию событий. Да и русские уполномоченные едва ли имеют в виду что-либо другое, как такую статью, которая постановила бы, что все обязательства, занесенные в выработанный конгрессом трактат, составляют одно целое, наблюдение за исполнением которого державы поручат представителям своим в Константинополе, предоставив себе принять сообща решение (d'aviser), если это исполнение окажется ошибочным или запоздалым. В этих пределах он, как уполномоченный Германии, ничего не имеет против русского предложения.

       Граф Шувалов формулировал его так: «Высокие договаривающиеся стороны, дав торжественную и обязательную санкцию постановлениям Берлинского трактата, взирают на совокупность статей настоящего акта как на свод постановлений, исполнение которых они обязуются проверять и наблюдать». Пущенное председателем на голоса, предложение это не было принято конгрессом и осталось без всяких последствий.261

       В последнее заседание конгресса, 1-го июля, представители великих держав приложили свои подписи к состоящему из 64 статей трактату, в главных чертах подтвердившему результаты, добытые войною России с Турцией и занесенные в Сан-стефанский «предварительный» мирный договор, но значительно видоизменившему их в смысле интересов западных держав, преимущественно Англии и Австро-Венгрии.

       Содержание Берлинского трактата было следующее:

       Под именем Болгарии разумелись лишь болгарские области к северу от Балкан, возведенные на степень вассального, но вполне самостоятельного княжества, с правом избрать себе князя, утверждаемого султаном с согласия великих держав, а также содержать войско и выработать органический статут. Впредь до введения в нем нового государственного устройства управление княжеством возлагалось на императорского русского комиссара, для содействия которому «с целью контроля» приданы оттоманский комиссар и консулы великих держав. Временное управление могло продолжаться не долее девяти месяцев со дня ратификации берлинского договора, после чего следовало приступить к избранию князя, и Болгария вступала в полное пользование своею автономиею. Турецкие войска очищали Болгарию, а крепости подлежали срытию и не могли быть впредь восстановляемы болгарским правительством.

       Болгария к югу от Балкан составила отдельную область, получившую название Восточной Румелии, которая хотя и оставлена под непосредственною военною и политическою властью султана, но пользовалась административною автономиею. Границы ее не доходили к югу до Эгейского моря, а к востоку не простирались далее бывшего Филиппопольского санджака. Во главе области поставлен генерал-губернатор из христиан, назначаемый на пятилетний срок Портою с согласия великих держав. В Восточной Румелии вводилась местная милиция, подчиненная начальнику, назначаемому султаном, но турецкие войска сохраняли право занимать границы области, не исключая северной, то есть линии Балкан, воздвигать новые укрепления, а в случае опасности, внутренней или внешней, могли даже вступить и внутрь области. Организация Восточной Румелии поручалась европейской комиссии из представителей великих держав и Порты, которая должна была управлять ее финансами впредь до введения нового направления. Русские войска, занимавшие как Болгарию, так и Восточную Румелию, не должны были превышать состава 50 000 человек, а срок их пребывания определен в девять месяцев со дня ратификации Берлинского трактата. В следующие за тем три месяца Россия обязывалась окончательно очистить от войск своих и Румынию.

       Все пространство к востоку от Болгарии и Восточной Румелии до границ Албании, включая и побережье Эгейского моря, отнесенное по Сан-стефан­скому договору к Болгарии, оставлено за Портою, которая обязывалась ввести как в этих областях, так и во всех прочих подвластных ей частях Европейской Турции, населенных христианами, областное устройство, сходное с тем, которое с 1868 года введено на острове Крит, с предоставлением местному населению участия в составлении новых правил.

       Греции предоставлено условиться с Портою относительно исправления границ, а если обе державы не успеют прийти к соглашению, то великие державы предложат им свое посредничество.

       Австро-Венгрия получила право занять своими войсками и ввести свое управление в Боснии и Герцеговине, а также держать гарнизоны в Ново-Базарском пашалыке, оставленном за Портою, и проложить в этой области военные и торговые дороги.

       Великие державы и Порта признали независимость Черногории, получившей земельное приращение со стороны Герцеговины и Албании, хотя и значительно меньшее, чем то, что было присуждено ей по Сан-стефанскому трактату. На адриатическом побережье получила она порт Антивари, но без права содержать военные суда под своим флагом. Морская полиция в черногорских водах предоставлена Австро-Венгрии, которая обещала торговому флагу Черногории покровительство своих консульских агентов.

       Провозглашена независимость от Порты Сербии и Румынии. К Сербии прирезано несколько округов, но в более восточном направлении, чем по Сан-стефанскому миру. Румыния получила Добруджу в обмен придунайского участка Бессарабии, который присоединен к России, хотя и без устья Дуная, оставленных за Румынией. Подтверждены и расширены права Дунайской европейской комиссии, в состав которой вступила Румыния.

       Ардаган, Карс и Батум с их округами присоединены к России, которая возвратила Порте уступленные ей в Сан-Стефано Алашкертскую долину и г. Баязет. Батум провозглашен вольной гаванью, исключительно торговою. Хотур отошел к Персии. Порта обязалась ввести в областях своих, населенных армянами, улучшения и преобразования, вызываемые местными потребностями, и о ходе их периодически сообщать великим державам.

       В Румынии, Сербии и Черногории, равно как и в Болгарии и Восточной Румелии, наконец, во всех владениях султана провозглашена полная свобода совести и пользование всеми гражданскими и политическими правами распространено на лиц всех исповеданий. Порта обещала предоставить те же преимущества и духовным лицам всех народностей в своих владениях, как европейских, так и азиатских, признав право покровительства над ними, а также над их церковными и благотворительными учреждениями — за дипломатическими и консульскими представителями великих держав. Оговорены при этом исконные права Франции и установлено, что положение, существующее в святых местах, не может быть подвергнуто какому-либо изменению.

       Заключительною статьею подтверждены все неотмененные или неизмененные берлинским трактатом постановления Парижского договора 1856 года и Лондонского — 1871 года.

       Независимо от условий, занесенных в Берлинский трактат, до и во время конгресса между отдельными державами, принимавшими в нем участие, завязались более или менее тесные связи.

       Так, за несколько дней до собрания конгресса Англия подписала с Турциею в Константинополе оборонительный союзный договор, которым обязалась, в случае, если Батум, Ардаган и Карс или какая-либо одна из этих крепостей достанется России или если когда-нибудь Россия посягнет на какую-нибудь часть владений султана в Азии, — защищать все эти местности с оружием в руках. За это султан обещал ввести условленные с Англиею преобразования в свои азиатские владения и обеспечить в них всем своим, подданным христианским и иным, порядок в управлении и всякое покровительство, а сверх того передать остров Кипр в управление англичан, для занятия его английскими войсками.262

       В Берлине на конгрессе состоялось личное сближение между двумя главными великобританскими министрами и министром иностранных дел Французской республики, следствием которого было тайное между ними соглашение, обеспечившее Франции дружественный нейтралитет Англии в случае осуществления давних замыслов французов на Тунис и подчинения этой области французскому протекторату.

       Наконец, со времени конгресса окончательно окрепла зародившаяся несколько лет до того личная дружба между князем Бисмарком и графом Андраши. Австро-венгерский министр не мог не сознаться, что благодаря практическим советам и деятельной поддержке германского канцлера ему удалось осуществить давнюю мечту императора Франца-Иосифа присоединением к его монархии двух «тыльных» областей, которые имели заменить те, что были им утрачены в Италии в 1859 году и притом без всякой денежной затраты, без кровопролития, самым мирным способом, с одобрения и согласия всей Европы.

       Императорская ратификация берлинского договора последовала 15-го июля. Обнародование его не сопровождалось высочайшим манифестом, но несколько дней спустя в «Правительственном Вестнике» появилось пространное официальное сообщение, излагавшее взгляд императорского кабинета на акт, «увенчавший войну». Начиналось оно с заявления, что последняя война предпринята была Россиею «не по расчету, не из материальных выгод или честолюбивых политических замыслов, но в силу чувства, заглушающего всякие посторонние побуждения, из чувства христианского, чувства человеколюбия, того чувства, которое охватывает всякого честного человека при виде вопиющего зла». Вслед за пространным изложением дипломатических переговоров, происходивших до, во время и после войны, сообщались результаты, достигнутые на берлинском конгрессе, результаты хотя и несовершенные, но все же существенные, как для самой России, так и для христианских народностей Востока. Следовало изложение политической программы, которой русский двор намерен держаться и впредь в Восточном вопросе. С одной стороны, он «проникнут чувством солидарности с Европой», с другой — считает освобождение христиан Востока «нашею историческою миссиею». Берлинский договор — важный шаг к достижению этой цели, хотя и приобретенный дорогою ценою. Россия, которая «не делала торга ни из своих жертв, ни из своих успехов», будет продолжать «притягивать Европу к общему делу» и в то же время точно исполнять принятые на себя обязательства. Не напрасно «русский народ подчинил свои права победителя высшим интересам общего мира и солидарности народов». Жертвы его уже принесли плоды, принесут их еще больше в будущем. Окончательная развязка Восточного вопроса — не более как вопрос времени, ибо, «несмотря на временные препоны, порождаемые страстями, пороками и слабостями людей, человечество идет к тем же неуклонным целям, которые предназначены ему Провидением». Заключительные слова: «Берлинский конгресс был только роздыхом, остановкою на этом трудном пути. Оценивая его с этой точки зрения, Россия находит в прошедшем веру в будущее».263

 

 

 

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Исполнение Берлинского трактата

1878—1880

 

ЗЗаключая мир с Портою после победоносной войны, приведшей русскую армию к стенам Царьграда, император Александр имел в виду согласовать цель войны — улучшение участи балканских христиан — с существованием Турции как независимой державы и избежать конечной развязки Восточного вопроса, другими словами, разрушения Оттоманской империи. Князь Горчаков ласкал себя надеждою, что дарование самостоятельного управления христианским подданным султана в Европе прекратит всякий повод к несогласиям России с Турциею, которая, сосредоточив силы свои в Азии, останется стражем проливов, охраняющим в них свободу всемирной торговли и возбраняющим доступ к ним военных судов всех наций, причем, изверившись в Англии, найдет в России верную и твердую союзницу. Так выражался канцлер в инструкциях, которыми был снабжен вновь назначенный русским послом при султане князь А. Б. Лобанов-Ростовский.264

       По прибытии князя Лобанова к своему посту, от прозорливости его не скрылась несостоятельность этих предложений, призрачность их и полное противоречие с действительностью. «Константинополь, — доносил он оттуда, — с русскою армиею у ворот своих, с английским флотом в Мраморном море, с непопулярным султаном, который со дня на день может быть низложен и сознает это, — такой Константинополь представляется мне пороховым погребом, который от одной искры может взлететь на воздух». Сравнивая Сан-стефанский мир с тем, что был дарован Порте императором Николаем I в Адрианополе в 1829 году, посол находил его «безжалостным». «Турки, — объяснял он, — подписали его под впечатлением обуявшей их паники и в надежде получить впоследствии какое-либо облегчение. Надежда эта не оправдалась. Что же случилось? Потеряв к нам всякое доверие, турки обратились в сторону Англии и Австрии, и эти две державы ищут теперь конфисковать в свою пользу плоды наших побед, тогда как мы, вчерашние победители, находимся сегодня в самом затруднительном положении. Тысячи признаков, перечислять которые было бы докучливо, убеждают меня, что в Константинополе существует тесная связь между Австриею и Англиею. Они усчитывают заранее в Порте, в пользу своих и в ущерб наших интересов, уступки, которые мы готовимся им сделать. Если эти уступки неизбежны, то лучше было бы сделать их по собственному нашему побуждению и прямо Турции».265

       Султан очень ласково принял Лобанова, выразив ему радость, что имеет при себе представителем русского императора дипломата, который состоял в том же звании при отце его султане Абдул-Меджиде, и обещал полное свое содействие к устранению всех недоразумений. Но несколько дней спустя он откровенно передал князю чрез драгомана русского посольства, что в России недостаточно ценят услуги, которые может оказать ей Турция. «От вас зависело, — говорил Абдул-Гамид, — привязать нас к себе узами признательности, смягчив столь тяжкие условия Сан-стефанского договора. Вы ничего не хотели и предпочли возбудить против себя державы и общественное мнение. Напрасно думаете вы, что турки вовсе неживучи. Я сказал великому князю, что Турция готова была тогда даже заключить с Россиею оборонительный и наступательный договор, если бы вы только согласились отменить некоторые неосуществимые статьи последнего договора. Но вы остались глухи. Я свободен от каких бы то ни было обязательств, но спасение остальной части моей империи возлагает на меня обязанность искать в другом месте поддержку, если Россия в самом деле поклялась нас погубить!» 266 Слова эти прямо намекали на предложенный уже Англиею и скоро принятый Портою союзный договор.

       С этого дня влияние Англии стало преобладающим в Порте, которая не делала ни шагу, не спросясь совета и не сообразуясь с указаниями великобританского посла, в чаянии, что лондонскому двору удастся на предстоявшем конгрессе добыть ей те облегчения, которых ей не удалось достигнуть путем соглашения с Россией. При таких неблагоприятных обстоятельствах дипломатическому представителю России приходилось вести с турецкими министрами переговоры по важным вопросам, не разрешенным Сан-стефанским договором вследствие торопливости, с которою заключен был этот трактат. В первом их ряду находился вопрос об очищении турецкими войсками крепостей: Варны и Шумлы в Европе и Батума в Азии, для которого не было определено срока, но которое представлялось настоятельно необходимым для обеспечения тыла русских войск, расположенных как в Азии, так и под стенами Царьграда.

       Пока заседал в Берлине конгресс. Порта не поддавалась ни на какие доводы и представления. Но тотчас по ратификации Берлинского трактата князь Лобанов, действуя в полном согласии с главнокомандующим генерал-адъю­тантом Тотлебеном, предъявил ей требование о сдаче поименованных выше трех крепостей, ставя в зависимость от этого акта и отступление русской армии от Царьграда. 7-го июля русские войска сменили турецкие в Шумле, 27-го того же месяца в Варне и 25-го августа в Батуме. «Занятие Батума без боя, — писал император Тотлебену, — и радушный прием, оказанный войскам нашим жителями, которые будто бы, по словам турок и их покровителей англичан, были столь враждебно против нас настроены, был для меня радостным событием, заключившим плоды минувшей войны».267

       Возвращение русских войск в отечество началось после блестящего смотра, произведенного главнокомандующим в Сан-Стефано 5-го августа в присутствии высших турецких сановников и иностранных послов в виду Константинополя. Одна часть войск отплыла на судах морем в Одессу и Севастополь; другая отступила сухим путем в направлении к границам Восточной Румелии и Болгарии. 15-го сентября главная квартира действующей армии перенесена в Адрианополь.

       В этом городе она пробыла целые пять месяцев. Дальнейшее отступление пришлось приостановить вследствие целого рада происшествий, возбуждавших опасение, что обязательства, наложенные на Порту Берлинским трактатом, не будут исполнены ею. То были: восстание мусульман, вспыхнувшее в Родопских горах, образование Албанской Лиги и сопротивление ее передаче черногорцам территорий, присужденных им конгрессом, жестокости, совершенные турками над христианами в местностях, очищенных русскими войсками, по мере возвращения в них оттоманских властей. Но главною причиною продолжительного пребывания в Адрианополе главнокомандующего с его штабом и задержания отступления армии было уклонение Порты от заключения с Россиею окончательного мирного договора, который имел подтвердить все статьи Сан-стефанского «прелиминарного» трактата, не отмененные берлинским конгрессом.

       Трудная задача эта была возложена на князя Лобанова, которому пришлось в данном случае бороться и с обычною тактикою турецких министров, искавших путем проволочек затормозить дело, и с враждебным России влиянием на Порту представителей прочих великих держав. Немалым препятствием успеху переговоров служили также беспрерывные перемены в личном составе оттоманского правительства. По этому поводу император Александр писал из Ливадии генерал-адъютанту Тотлебену: «Весьма желательно выйти нам скорее из того неопределенного и тягостного положения, в которое мы поставлены силою обстоятельств, от нас не зависящих; поэтому необходимо нам настаивать на заключении с Портою окончательного мирного договора. К сожалению, дело это не подвигается, благодаря интригам английского посла в Константинополе, поддерживаемого и французским... Эти же интриги проявляются и в Румынии, и нам известно, что ввиду могущего быть нового разрыва с Турциею Англия советовала румынам не соглашаться на сохранение за ними права пользоваться свободным чрез нее военным сообщением, которое для нас необходимо, пока войска наши будут оставаться на правом берегу Дуная... Все это меня озабочивает до крайности. Да поможет нам Бог выйти из всей этой компликации без новой войны!» 268

       По возвращении в Петербург из Крыма государь сообщал главнокомандующему: «Политические дела, к сожалению, продолжают находиться в том же неопределенном положении, которое для нас столь томительно. Перемена министерства в Константинополе вновь замедлила заключение окончательного мирного договора с Портою. По последним сведениям князя Лобанова, преемник Савфет-паши Каратеодори высказал заверение о желании его окончить это дело в возможно скорейшем времени; но я не вполне доверяю этим заверениям, зная из достоверных источников, что английский посол Лайярд продолжает употреблять все средства, чтобы препятствовать исполнению наших требований. С другой стороны, обнаружившиеся несогласия между членами румелийской комиссии не предвещают ничего хорошего; европейские ее члены, как кажется, хотя и убедились в непрактичности будущей ее организации на основании Берлинского трактата, но не имеют довольно смелости в том признаться публично. Из этого возникает новая комбинация об occupation mixte. Если она нам будет предложена, то мы, разумеется, не иначе можем на нее согласиться, как по окончании предоставленного нам срока оккупации и с тем чтобы и мы в ней участвовали наравне с прочими. Покуда все войска наши должны оставаться на занимаемых ими ныне местах, до сдачи Портою Подгорицы и подписания и ратификации окончательного мирного договора... Я сам было простудился в Москве и вследствие того не могу еще отделаться от кашля. Слабость, которую я после того чувствовал, начинает проходить, и силы возвращаются, хотя забот у меня немало. Да поможет нам Бог как можно скорее выйти из теперешних компликаций, как внешних, так и внутренних!» 269 Отвечая на поздравления главнокомандующего с наступлением нового 1879 года, император телеграфировал ему: «Благодарю и поздравляю также с новым годом тебя и все славные войска в твоей армии. Дай Бог, чтобы нам удалось наконец заключить окончательный мир и воротить вас домой. В этом заключаются ежедневные мои молитвы».270 Тотчас по подписании окончательного мира с Портою высочайше повелено Тотлебену принять все меры к немедленному возвращению действующей армии в Россию. «Ни в каком случае, — подтвердил ему государь, — не допускаю возможности не только дальнейшего оставления армии за границей, но и продления оккупации долее срока, назначенного Берлинским трактатом. Сообщи это категорически князю Дондукову».271

       Несколько дней спустя князь Лобанов, преодолев все препятствия, подписал в Константинополе с уполномоченным Порты министром иностранных дел Каратеодори-пашою столь нетерпеливо ожидаемый у нас окончательный мирный договор. Актом этим устанавливались мир и дружба между обеими империями; объявлялось, что постановления берлинского трактата заменили статьи трактата Сан-стефанского, измененные или отмененные конгрессом; следующее России от Турции денежное вознаграждение определено в 802,5 миллиона франков, а способ уплаты предоставлен позднейшему соглашению; вознаграждение русским подданным за убытки ограничено суммою в 2 675 000 франков; положено свести и уплатить взаимные счеты по содержанию военнопленных; предоставлено жителям уступленных России местностей покинуть их в трехлетний срок с правом продажи их недвижимых имуществ; обещано прощение лицам, уличенным в сношениях с неприятелем во время войны, и дозволено тем из оттоманских подданных с их семьями, которые этого пожелают, удалиться вместе с русской армией из пределов Турции; дарована амнистия всем оттоманским подданным, принимавшим участие в событиях, предшествовавших войне, и подвергнутых за это ссылке или какому-либо иному наказанию; вновь введены в действие приостановленные войною все договоры и обязательства обеих сторон, касающиеся торговли или прав, предоставленных в Турции русским подданным; Порта обязалась рассмотреть все иски русских подданных и доставить им удовлетворение.272

       Мир с Турцией, по ратификации, обнародован высочайшим манифестом, в котором подробно изложены причины войны, весь ход ее и обстоятельства, приведшие к заключению Сан-стефанского «предварительного» договора и соглашению их на берлинском конгрессе с международными обязательствами России с другими великими державами. Результаты войны перечислены в следующих словах манифеста: «Отныне всеми признана полная независимость Румынии, Сербии и Черногории и владения сих княжеств расширены; северная Болгария возведена в самостоятельное княжество, турецкие крепости в ней имеют быть срыты; большей части южной Болгарии, под наименованием Восточной Румелии, предоставлена автономия под управлением князя-губернатора христианского вероисповедания. Турция обязалась даровать прочим ее областям в Европе новые административные учреждения; России возвращена часть Бессарабии, отторгнутая от нее Парижским трактатом 1856 года; в Азиатской Турции владения наши расширились присоединением Карса, Ардагана и Батума, с прилегающею к ним территориею». Манифест заключался выражением уверенности государя, что русские люди соединят свои молитвы с его молитвами «в воздаяние благодарения Всевышнему, даровавшему России новые победы, новую славу и признательность освобожденных ею племен христианских».273

       Император Александр был крайне обрадован вестью о заключении окончательного мира. «Дай Бог, чтобы он был прочен, — телеграфировал он главнокомандующему действующею армией, — и чтобы все вы благополучно вернулись домой. При этом не могу не повторить мое сердечное спасибо тебе и всем участникам в минувшей войне. Вы все честно и славно исполнили ваш долг».274 Но все еще политический горизонт представлялся императору тревожным и мрачным. «Не могу скрыть от тебя, — писал он несколько дней спустя Тотлебену, — моих опасений о тех компликациях, которые нас еще ожидают, благодаря непрактичности решений берлинского конгресса. Никому лучше не известно, как тебе, что затруднения эти начали уже обнаруживаться. Несмотря на то, нам следует держаться того, что было решено еще во время пребывания твоего в Ливадии... Мне остается желать, чтобы эвакуация армии нашей исполнилась, согласно твоему плану, в должном порядке и чтобы не повторилось теперь то же, что произошло при отступлении нашем из Сан-Стефано. Опасаюсь еще бóльших беспорядков, когда придется нам совершенно очистить Восточную Румелию. Все меры, ныне нами предпринимаемые относительно сей отторгнутой части Болгарии, должны бы доказать Европе правильность наших действий, и потому ответственность за те волнения, которые могут произойти тогда между болгарами, падет не на нас, а на прочие европейские державы, участвовавшие в берлинском конгрессе. Ты хорошо сделал, что отклонил вмешательство их представителей в так называемой европейской комиссии в дела, касающиеся собственно нашего управления...» 275

       Высочайшая воля была исполнена. 6-го февраля начался отход войск с передовых пунктов: Визы, Люле-Бургаса, Айроболя. 22-го февраля главнокомандующий оставил Адрианополь, а 4-го марта выступил из этого города генерал-адъютант Скобелев с последним кавалерийским эшелоном. Проведя десять дней в Варне, Тотлебен 10-го марта отбыл в Одессу. Турецкие владения в Европе и в Азии были все очищены от русских войск. Оккупационный русский корпус остался, на точном основании постановлений берлинского конгресса, лишь в Восточной Румелии и в Болгарии для обеспечения вводимого там нового государственного устройства.

       Задачу эту берлинский конгресс возложил на русскую власть только в северной Болгарии, и то под наблюдением комиссаров великих держав. В Болгарии южной начертание органического статута поручено было комиссии, составленной из делегатов всех держав, участвовавших в конгрессе. Впредь до введения нового устройства в обеих областях они оставлялись под русским управлением.

       По кончине начальника гражданского управления в Болгарии князя Черкасского, умершего в Сан-Стефано в самый день подписания «предварительного» мирного договора, император Александр начальником этого управления, со званием императорского комиссара, назначил генерал-адъютанта князя Дондукова-Корсакова, избравшего местом своего пребывания Филиппополь. Но когда состоялось на конгрессе разделение Болгарии на вассальное княжество и автономную область, императорский комиссар переехал в северную Болгарию, а во главе временного управления Восточною Румелиею поставлен особый генерал-губернатор генерал-адъютант Столыпин. Скоро прибыла в Филиппополь и европейская комиссия, приступившая к выработке основного закона области и, согласно постановлению конгресса, принявшая в свое заведование ее финансы. Между комиссарами с одной стороны, русскими властями и болгарским населением — с другой, происходили частые пререкания и даже столкновения, устранять и сглаживать которые выпадало на долю примиряющего влияния русского посла в Константинополе. С большою силою и единодушием проявлялось неудовольствие в среде болгар, крайне возбужденных нечаянным разделением общего отечества на две половины. Резко выражали они его в адресах и других обращениях к великим державам, в газетных статьях, в пламенных речах на общественных собраниях и сходках.

       Император Александр сам глубоко скорбел о расчленении Болгарии. «Симпатии болгар, находящихся под нашим управлением, — писал он Тотлебену, — к их соплеменникам, оставшимся под владычеством Турции, вполне понятны. Поэтому я опасаюсь, что образование так называемой Восточной Румелии согласно Берлинскому трактату окажется на деле неисполнимым. Самое выгодное было бы для нас, если бы члены европейской румелийской комиссии сами могли в том убедиться».276 Государь одобрял распоряжения главнокомандующего об устранении европейских комиссаров от вмешательства в управление областью и об образовании местной милиции с русскими кадрами и инструкторами. По представлению генерал-адъютанта Тотлебена, он разрешил передать в военные склады обеих Болгарий все ружья системы Крынка, оставшиеся без употребления после перевооружения нашей пехоты ружьями Бердана, «дабы дать, — как выразился он в письме к главнокомандующему, — болгарам возможность, подобно албанцам, отстаивать свою независимость».277 В другом письме к нему же император развивал следующие мысли: «Те меры, которые ты предлагаешь, я одобряю как существенное средство, могущее остановить переселение христиан из Восточной Румелии, когда настанет время очищения ее нашими войсками, и ты справедливо говоришь, что нам никогда не представится более благоприятного случая подготовить болгар к самозащите, как в настоящее время, когда все распоряжения зависят еще от наших властей. При этом весьма вероятно, как ты сам говоришь, что Порта будет протестовать против учреждения больших складов оружия и обучения стрельбе большого числа охотников и что в своих протестах найдет сочувствие и у других держав. Но я полагаю, как и ты, что ни одно государство по этому вопросу не объявит нам войны и что все ограничатся протестами, а между тем дело будет сделано и независимость болгар обеспечена не менее Албании, которая, — и я полагаю, — по всей вероятности, отложится от Турции. Назначение турецких офицеров в болгарскую милицию немыслимо и не может состояться, ибо по берлинскому договору Порта обязана назначать таковых той же национальности, которой принадлежит большинство милиционеров. Наблюдение за этим есть одна из главных обязанностей румелийской комиссии, в которой участвуют и наши делегаты. Совершенно правильные их действия дают мне полную надежду, что они не попустят никакого отступления от настоящего смысла берлинского договора, которого исполнение равно обязательно для всех держав, в нем участвовавших».278

       На точном основании высочайших указаний выработаны были на совещании посла в Константинополе с главнокомандующим действующею армиею окончательные наставления генерал-адъютанту Столыпину. Государь одобрил их и выразил удовольствие по поводу адресов, поданных Тотлебену жителями Адрианополя всех национальностей перед отъездом его из этого города, находя эти адреса «лучшим доказательством, что они умеют ценить честные, бескорыстные и справедливые действия наших властей, равно и примерно добродушное поведение наших войск». Но императора продолжало озабочивать брожение среди болгарского населения, направленное против разъединения Болгарии. В конце февраля 1879 года он так выражал Тотлебену опасения свои по этому поводу: «Из телеграмм явствует, что умы болгар находятся в большом волнении и что они не могут привыкнуть к мысли отчуждения от княжества Восточной Румелии и Македонии и хотят обратиться с протестом на решение берлинского договора ко всей Европе, и будто бы в этом находят поддержку как в английском, так и в австрийском делегатах. Признаюсь, на поддержку эту я смотрю с большим недоверием и опасаюсь намерения их вовлечь болгар в такие действия, которые могли бы оправдать в глазах Европы вооруженное вмешательство Турции, тем более, что из секретных сведений мы знаем достоверно, что английское правительство советует туркам ускорить занятием и укреплением некоторых пунктов в Балканах, к сожалению, по Берлинскому трактату турки имеют на это права, но, однако, не прежде окончательного проведения пограничной линии между княжеством Болгарским и Восточною Румелиею, на чем я и настаиваю».279

       По мере приближения определенного берлинским конгрессом срока для вывода русских войск из Восточной Румелии и передачи управления этой областью назначенному султаном с согласия великих держав генерал-губерна­тору император Александр все более и более утверждался в мысли, что добровольный отказ Порты от пользования предоставленным ей конгрессом правом содержать турецкие гарнизоны в Балканах был бы лучшим средством успокоить волнение умов в болгарском населении, предотвратить беспорядки и до известной степени примирить болгар с разделением их отечества на две, или, точнее, на три части. Убеждение свое государь изложил в собственноручном письме к султану, которое отправил в Константинополь с генерал-адъютантом Обручевым. Абдул-Гамид внял благоразумному совету и уполномочил русского генерала объявить населению Восточной Румелии, что Порта, не отрекаясь от своих прав, не имеет, однако, в настоящую минуту намерения вводить свои войска в автономную область.280

       Из Константинополя генерал-адъютант Обручев направился в Филиппополь и там 24-го апреля всенародно прочел воззвание русского императора к болгарам Восточной Румелии. Государь объявлял им о твердой решимости своей исполнить в точности постановление Берлинского трактата, который один может обеспечить им пользование правами, добытыми русским оружием, и о приказании русским войскам очистить эту область в установленный конгрессом срок. Его величество благодарил население за чувства преданности и признательности, неоднократно выраженные русскому царю и России, и изъявлял надежду, что чувства эти будут переданы нынешним поколением детям и внукам. Перечислив права, обеспеченные жителям области органическим статутом, выработанным международною комиссиею: охрана жизни, чести и собственности, широкое самоуправление и распоряжение финансовыми средствами страны под властью генерал-губернатора, христианина и единоверца, — император приглашал их пользоваться этими правами в духе мирного развития их гражданской жизни. Он выражал строгое порицание замыслам, имеющим целью насильственное низвержение установленного в крае с общего согласия великих держав порядка, которые могли бы навлечь на страну лишь новые бедствия и подорвать в корне дело национального возрождения.281

       Царские слова генерал-адъютант Обручев пояснил в речи, непосредственно обращенной к народу, в которой упомянул и об обещании султана не вводить турецких войск в Восточную Румелию, пока не будет нарушен в этой области законный порядок, и которую заключил следующими словами: «Порта сдержит регулярные свои силы; против вторжения же баши-бузуков у вас есть оружие; на то оно вам дано, чтобы вы могли защищать от злодеев ваши дома, ваших жен и детей и чтобы в вашей стране не могли уже повторяться те ужасы, от которых она страдала в течение многих веков. Отныне ваше положение прочно. Пользуйтесь его благами без всяких опасений. Благодарите за них Творца, благодарите русский народ и храните навсегда неизгладимую благодарность к великому царю, освободителю вашему. Помолимся же о сохранении и продлении драгоценных дней его».

       Императорское воззвание к обитателям Восточной Румелии произвело ожидаемое действие. Введение в область нового управления и водворение в ней генерал-губернатора по назначению султана прошли в полном порядке.

       Султан утвердил выработанный для автономной области европейскою комиссиею органический статут, установивший в ней народное представительство на выборном начале и провозгласивший неприкосновенность личности и собственности, полную свободу совести и мысли. Генерал-губернатором Восточной Румелии на первые пять лет Порта предполагала назначить Рустем-пашу, далматинца родом и католика, и получила на это согласие всех великих держав, за исключением России. Русскому послу в Константинополе удалось устранить эту кандидатуру и остановить окончательный выбор султана на Александре Богориде, лице болгарского происхождения и православном по вероисповеданию. Новый генерал-губернатор въехал в Филиппополь 15-го мая и был приветствуем всем населением благодаря тому, что на голове его вместо ненавистной турецкой фески надет был национальный болгарский «колпак». Три дня спустя он вступил в управление областью, причем хотя и был прочитан султанский фирман, но турецкий флаг с полумесяцем поднят не был, так как нельзя было салютовать ему 101 пушечным выстрелом, за неимением в распоряжении турецкого начальника местной милиции достаточного количества пороха.282

       Одновременно новое государственное устройство введено и в Болгарском княжестве.

       Основной закон страны, названный органическим уставом, выработан был в совете императорского комиссара в Болгарии и пересмотрен в особой комиссии, образованной при II Отделении Собственной его величества канцелярии, состоявшей из главноуправляющего Отделением князя Урусова, статс-секретаря Бруна, вице-директора азиатского департамента Министерства иностранных дел Мельникова и профессора государственного права Петербургского университета Градовского. Проект устава по утверждении государем был передан князем Дондуковым-Корсаковым на обсуждение созванного им собрания именитых людей Болгарии.283

       Собрание это состояло из 231 члена, разделенных на четыре разряда: 13 представителей духовенства, из них два иноверца; 103 представителя администрации и суда; 34 депутата по выборам, из коих 29 от округов и 5 от разных обществ и учреждений; 21 депутат по назначению императорского комиссара.

       Настроение представителей болгарского народа было тревожное и возбужденное. Они не мирились с отторжением Восточной Румелии от княжества и с оставлением Македонии под властью Порты. На частных совещаниях поднимался и обсуждался вопрос: не лучше ли, вовсе не приступая к рассмотрению органического устава, протестовать в адресе русскому императору и в заявлении на имя правительств прочих великих держав против провозглашенного берлинским конгрессом расчленения Болгарии и затем разойтись? Князю Дондукову-Корсакову немалого труда стоило убедить влиятельнейших из депутатов отказаться от этого намерения. Два дня провел он в переговорах с ними, убеждая их благоразумно подчиниться решениям Европы, освященным согласием державного Освободителя, обнадеживая их близкою переменою обстоятельств в их пользу и осуществлением в недалеком будущем их стремлений, несбыточных и в настоящее время. Внушения эти увенчались успехом. Большинство депутатов обещало князю-комиссару сообразоваться с его советами и указаниями.

       Открытие собрания состоялось в Тырнове 10-го февраля. К 10 часам утра в здании конака, в зале, отведенной для заседаний, собрались все депутаты и заняли приготовленные для них места. За отдельным столом поместился уполномоченный императорского комиссара, член совета управления Лукьянов. Особая трибуна была отведена для иностранных консулов и турецкого комиссара. Толпа народа, люди всех званий и положений, наполняли конак и прилегающие к нему улицы и площади. Войдя в залу, князь Дондуков-Корсаков направился к старейшему из представителей православного духовенства, 82-летнему старцу преосвященному Анфиму, митрополиту виддинскому и бывшему болгарскому экзарху, и, приняв от него благословение, стоя у портрета императора Александра II, возвышавшегося посреди залы, прочитал речь на русском языке, обращенную «к достопочтенному собранию представителей Болгарского княжества». В ней он именем государя приветствовал депутатов с открытием собрания, призванного положить прочное основание государственному устройству страны, и передал на его обсуждение проект органического устава, заметив, что проект этот — не более как программа, составленная для облегчения трудов собрания, от которого зависит внести в него, какие оно признает нужными, изменения или дополнения, «по совести и убеждению» каждого из членов. Подробно распространяясь о результатах, достигнутых временным русским управлением Болгарии, князь выразил желание, чтобы Всевышний благословил начинания собрания «на счастие и благоденствие страны, столь близкой нам, русским, по крови, по принесенным Россиею жертвам и по великодушным чувствам нашего царя, Освободителя болгарского народа». «Объявляю первое собрание представителей болгарского княжества открытым, — заключил императорский комиссар, — и приглашаю вас, господа, по подписании протокола вместе со мною в древнем Тырновском соборе вознести Господу Богу молитвы об успешном окончании предстоящих вам трудов и принести благодарение Царю Царей, сподобившему нас соприсутствовать великой исторической минуте возрождения вашего многострадального отечества».284

       19-го февраля, в день восшествия императора Александра на престол и первой годовщины Сан-стефанского договора, освободившего Болгарию, депутаты народного собрания представили императорскому комиссару адрес, уверяя в нем, что болгары никогда не забудут «великого значения этого священного дня, который будет для них днем величайшей радости и торжеств, символом беспримерной в истории братской любви народа русского к болгарам, днем таким, в который болгары из глубины души будут молить Бога о благоденствии и могуществе великого русского народа и его великого монарха». Адрес заключался просьбою повергнуть к стопам государя выражение этих чувств болгарского народа.285

       Сессия тырновского учредительного собрания продолжалась около шести недель, в течение которых оно пересмотрело и переработало проект органического устава, переименовав его в «конституцию Болгарского княжества». Хотя проектом устава и вводился в Болгарии представительный образ правления со всеми его гарантиями и обрядами, но внесенные в него собранием изменения не ограничились переменою названия, а придали основному закону страны еще более либеральный и демократический оттенок. Учрежден государственный совет, долженствовавший заменить верхнюю палату, введено всеобщее голосование, вассальное отношение Болгарии к султану обойдено молчанием, княжеская власть значительно ограничена, провозглашена полная свобода печати, сходок и ассоциаций. В таком виде тырновская конституция была с высочайшего соизволения утверждена князем Дондуковым, который, закрывая собрание, поздравил его с успешным разрешением порученной ему задачи. «Последние и окончательные решения, — сказал он, — устраняют все поводы к обвинению вас в незрелости и в неподготовке к предоставленной вам свободной политической жизни. Счастливое, правильное и законное довершение вами возложенного на вас законодательного труда торжественно оправдывает доверие к вам моего великого государя».

       Император Александр в воззвании к населению княжества сам возвестил ему о предстоящем удалении русских войск из Болгарии и об избрании князя на основании подлежащих статей Берлинского трактата и тырновской конституции. Воззвание начиналось теми же словами, как и то, что было обращено к жителям Восточной Румелии. Государь благодарил болгар за чувства признательности, выраженные его особе и всему русскому народу за бескорыстное содействие и тяжкие жертвы, принесенные их освобождению. «Господь, — говорил он, благословил оружие, поднятое мною на защиту вашего правого дела, и дозволил мне совершить то, что я желал. Державы по чувству справедливости не могли не признать права гражданства болгарской народности. Берлинский трактат, признавая их окончательно за вами и обеспечив вашу независимость, положил в основание Болгарского княжества твердые основы для дальнейшего развития вашей народности». Болгары приглашались доказать, что они способны к политической независимости и достаточно зрелы, чтобы пользоваться предоставленными им правами. Приглашались они также избрать себе князя, который призван быть их вождем и защитником их интересов пред державами. В лице будущего первого болгарского князя Царь-Освободитель приветствовал возрождение народа болгарского.286

       17-го апреля, в день рождения императора Александра, в Тырнове после торжественного молебствия, совершенного на площади пред конаком, императорский комиссар открыл великое народное собрание, созванное на основании конституции, для избрания князя. В речи своей он именем государя и в выражениях, не допускавших никакого сомнения, предупредил депутатов, что его величество ни под каким видом не допустит ни одного из своих подданных принять избрание на болгарский престол, и напомнил собранию о важности предстоящего ему дела, которое оно призвано совершить вполне свободно, без малейшего стеснения или давления извне, после чего он сам вышел из залы в сопровождении своей свиты и дипломатических представителей великих держав. Заседание собрания происходило при закрытых дверях под председательством митрополита Анфима. На кафедру взошел софийский митрополит Климент и высказал, что собрание может иметь в виду лишь трех серьезных кандидатов на княжеский престол: принца Вальдемара датского, германского посла при австро-венгерском дворе князя Рейса и племянника русской императрицы принца Александра Батгенбергского. Первые два, по мнению преосвященного, не удовлетворяют условиям, которые болгарский народ желал бы видеть совмещенными в лице своего государя. В пользу же принца Александра говорят как близкое родство его с русским царствующим домом, так и личные его достоинства. К тому же он один из всех кандидатов сражался за освобождение Болгарии, а потому на нем и должно собрание остановить свой выбор. В ответ на речь митрополита Климента раздался единодушный крик депутатов: «Да живет князь Александр!», и принц Батгенбергский единогласно провозглашен владетельным и наследственным князем Болгарии.287

       Весть об избрании племянника императрицы Марии Александровны болгарским князем император Александр получил в Ливадии, где вместе с августейшей супругою проводил он часть весны 1879 г. Туда же прибыл вскоре принц Александр Батгенбергский и там принял депутацию от тырновского собрания, привезшую ему постановление о выборе. Напутствуемый пожеланиями и щедро одаренный милостями русского государя, молодой князь посетил дворы великих держав, в Константинополе принял из рук султана фирман, утверждавший его избрание, и 25-го июня высадился на болгарский берег в Варне. Там встретил его князь Дондуков во главе властей военных и гражданских и сопровождал его в Тырнов, где в древнем соборе князь Александр принял присягу на верность конституции и, вступив в управление княжеством, проследовал в столицу его Софию. Бывший императорский комиссар прямо из Тырнова возвратился в Россию.

       Трудную задачу введения в Болгарское княжество правильного и стройного государственного устройства временное русское управление исполнило в краткий, определенный конгрессом десятимесячный срок. Организованы на основании изданных русскою властью положений части: административная, финансовая, судебная и учебная; все должности распределены между болгарами; для новоизбранного князя приготовлен в Софии дворец, снабженный мебелью, посудою и всеми необходимыми принадлежностями придворного хозяйства; наконец, в его же распоряжение передан образовавшийся в казне княжества избыток доходов над расходами в 14 000 000 франков.

       Но главные усилия русского временного управления направлены были к созданию болгарской армии. С этой целью введена в княжестве всеобщая воинская повинность на началах, сходных с теми, что приняты в России, и образовано земское войско в составе 27 пехотных дружин, 4 сотен кавалерии, 6 полевых батарей, одной роты осадной артиллерии, одной саперной строевой и одной саперной же учебной роты. Действующие войска вооружены ружьями системы Крынка, отпущенными в количестве 27 000 штук, по тысяче на каждую дружину. Для вооружения запаса уступлено около 100 000 винтовок разных систем и калибров, взятых у турок в минувшую войну; полевая артиллерия снабжена 142 орудиями, крепостная и осадная — 31; из русских интендантских складов отпущены вещи и материалы для боевого снаряжения и обмундирования нижних чинов; образованы военные лазареты и школы для приготовления фельдшеров из болгар; основано в Софии военное училище на 250 человек, 90 болгарских юношей отправлены для обучения в Елисаветградскую юнкерскую кавалерийскую школу, а 42 в школы — пиротехническую в Петербурге и оружейную в Туле; подарена княжеству русская дунайская флотилия, а также все конские запасы в Болгарии в количестве 20 000 голов. Осталось служить в болгарской армии в качестве инструкторов и для занятия высших военных должностей 394 русских офицера, из них 36 болгарского происхождения, а русских нижних чинов — 2700. Во главе вооруженной силы княжества по образовании князем Александром первого болгарского министерства поставлен русский генерал в звании военного министра.

       Так облагодетельствовал император Александр II им освобожденную страну, не выступая притом из пределов, установленных берлинским конгрессом.

       Строго придерживаться духа и буквы Берлинского трактата, добросовестно исполнить все его постановления — такова была программа, указанная высочайшею волею дипломатическим представителям России при иностранных дворах. Если последствием ее будет всеобщее умиротворение, рассуждал князь Горчаков, то Россия может только выиграть от прекращения неопределенного положения, тяжелым бременем лежащего на ней; если же, напротив, она приведет к усложнениям, то лучше для России встретиться с ними, сосредоточив внутри себя свои силы.288 Невзирая, однако, на такой образ мыслей и тщательно согласованный с ним добросовестный образ действий русского двора, отношения его к прочим великим державам не только не улучшились, но, можно сказать, обострялись с каждым днем.

       Одна только Италия, сочувствуя делу возрождения балканских христиан, подавала свой голос в их пользу во всех европейских комиссиях заодно с представителями России. Французские комиссары, следуя получаемым из Парижа инструкциям, держали, напротив, более сторону турок против христиан или румын и греков против славян. Всех больше подозрительности и явной, вовсе не скрываемой враждебности к России и покровительствуемым ею народностям проявляла Англия. Обострению наших отношений с нею немало содействовали происшествия в Афганистане.

       В промежутках времени между заключением Сан-стефанского мира и собранием берлинского конгресса, когда у нас ожидали войны с Англиею и готовились к ней, часть войск ташкентского военного округа была двинута за Амударью к границам Афганистана, а в Кабул к эмиру Шир-Али отправлено посольство с целью привлечь его к союзу с Россиею против Великобритании. Весть о прибытии в столицу Афганистана генералов Столетова и Разгонова и о почетном приеме, оказанном им эмиром, получена была в Лондоне вскоре по возвращении туда из Берлина лордов Биконсфильда и Салисбюри. Она крайне встревожила правительство и общественное мнение Англии и вызвала обращение сент-джемского кабинета в Петербург с требованием немедленного отозвания русских посланцев из Кабула на том основании, что в силу соглашения, состоявшегося между Россиею и Великобританиею в 1873 году, Россия обязалась не включать Афганистан в сферу своего влияния. Русский двор отвечал, что действие этого соглашения прервано событиями последнего времени, но что он не прочь возобновить его, если Англия обещает уважать независимость Афганистана. Лорд Салисбюри дал это заверение, хотя и не без существенных оговорок, вследствие чего между ним и русским послом в Лондоне состоялся обмен писем, коими англо-русское соглашение по среднеазиатским делам признано сохранившим для обеих сторон обязательную силу. Русское посольство было отозвано из Кабула, а англо-индийские войска тремя колоннами вступили в Афганистан, чтобы наказать эмира за попытку вступить в политическую связь с Россиею.

       Между тем эмир Шир-Али объявил народу, что не хочет вступать ни в какие сделки с англичанами и сам поедет в Петербург, дабы несогласие свое с ними отдать на суд императора всероссийского. 1-го декабря 1878 года он выехал из Кабула, назначив сына своего Якуб-хана правителем на время своего отсутствия и в сопровождении генерала Разгонова прибыл в Мазари-шариф, местность, находящуюся в русских владениях. Туркестанскому генерал-губернатору предписано было принять эмира с честью, но задержать его в Ташкенте, отнюдь не допуская продолжать следование в Петербург. Шир-Али умер от гангрены 9-го февраля в Шир-Абаде, не доехав даже до Ташкента.

       Мир, предписанный англичанами его сыну и преемнику Якуб-хану, окончательно подчинил Афганистан британскому влиянию, обратив нового эмира в подручника вице-короля Индии. Не считая возможным прямо противодействовать такому распространению английского могущества в Средней Азии, в непосредственном нашем соседстве, русское правительство решило, со своей стороны, расширить наши среднеазиатские владения, включив в них туркменскую степь к востоку от Каспийского моря, и с этою целью овладеть Ахаль-Текинским оазисом, отстоящим от Мерва на 200 верст. Предпринятая летом 1879 года экспедиция в степь не увенчалась успехом, но была возобновлена в следующем году под начальством генерал-адъютанта Скобелева, который 12-го января 1881 года взял Денгиль-Тепе приступом и привел туркмен в подданство Белому Царю.

       В продолжение переговоров, происходивших по среднеазиатским делам, английские министры выказали большую раздражительность, доходившую порою до грубости. Еще более вызывающего образа действия относительно России держались они во всех вопросах, касавшихся введения нового порядка на Балканском полуострове. В многочисленных европейских комиссиях по разграничению балканских государств с Турциею и между собою, равно как и в тех, что заседали в Филиппополе и в Софии, британские делегаты вступали с русскими в нескончаемые споры, причем в пользу их обыкновенно высказывались и представители большинства великих держав. Между Лондоном и Петербургом происходил непрерывный обмен взаимных жалоб, колких и язвительных замечаний. Лорд Салисбюри жаловался на представителей русской власти в Болгарии и Восточной Румелии, обвиняя их в потворстве христианам, в возбуждении последних против турок с одной стороны и западноевропейских дипломатов — с другой, и даже в подстрекательстве болгар и сопротивлении решениям Европы. Князь Горчаков, в свою очередь, вменял в вину английским агентам в балканских землях систематическую и предвзятую враждебность к России и желание во что бы то ни стало вызвать с нею столкновения. В Константинополе, как и в столицах христианских государств полуострова британская дипломатия усердно интриговала против русской, силилась подорвать русское влияние, оказывала поддержку всякому проявлению недоброжелательства или злых умыслов против России. Русские войска давно уже отступили от Царьграда, бóльшая их часть возвратилась на родину, а английская броненосная эскадра все еще продолжала оставаться в Мраморном море в непосредственной близости турецкой столицы и переступила обратно за Дарданеллы лишь весною 1879 года, после окончательного очищения от русского занятия Восточной Румелии и Болгарии.

       Только после происшедших в апреле 1880 года перемен в составе английского министерства и замены тори у власти вигами с Гладстоном во главе нового кабинета изменились к лучшему отношения Великобритании к России. Руководимый «великим старцем» (the great old man), сент-джемский двор скоро охладел к Турции и стал выказывать сочувствие христианским народностям Балканского полуострова. На этой почве он естественно сошелся с русским двором, и согласному их действию следует приписать успешное окончание разграничения Черногории и Греции с Турциею и беспрепятственное признание Румынии и Сербии королевствами.289

 

 

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Союз Германии и Австро-Венгрии против России

1879

 

ББерлинский конгресс не поколебал веры императора Александра II в тройственное соглашение с Германиею и Австро-Венгриею, на которое государь, по собственному его выражению, продолжал взирать как на «наилучшее обеспечение сохранения мира».290

       В этом убеждении поддерживал его граф Шувалов, давний личный друг Бисмарка, сблизившийся в Берлине и с Андраши и осенью 1878 года посетивший Вену, где с распростертыми объятиями приняли русского посла в Лондоне, заявившего себя на конгрессе самым ревностным сторонником неразрывного единения России с двумя соседними империями. После обеда, данного в честь его в Гофбурге, император Франц-Иосиф долго говорил Шувалову о неизменном желании своем поддержать с Россиею тесную дружбу ввиду событий, продолжающих волновать Европу и Восток, и твердо держаться союза «трех императоров» как надежнейшего средства противодействия социально-революционному движению. То же подтвердил ему граф Андраши, в частных и продолжительных с ним беседах распространившийся о необходимости для Австро-Венгрии действовать на Балканском полуострове в полном согласии с Россиею, но с оговоркою, что ни Австрия не должна претендовать на Россию, ни Россия на Австрию за отстаивание и проведение там собственных интересов. В доказательство личного своего доверия австро-венгерский министр иностранных дел посвятил Шувалова в тайну переговоров, которые вел с Портою по вопросу о занятии Боснии и Герцеговины, уверяя его, что предложенная австро-турецкая конвенция не будет заключать в себе ничего, что могло бы возбудить неудовольствие России. Но радужные впечатления, вынесенные Шуваловым из Вены, сменились несколько иными, когда он по приглашению Андраши два месяца спустя вторично посетил его в Будапеште. В этот раз сам граф Петр Андреевич нашел, что нам нельзя полагаться на содействие венского двора при приведении в исполнение на балканском Востоке постановлений берлинского трактата, содействие весьма условное, которое не пойдет далее дипломатической поддержки и обязательства не присоединяться к протестам других держав против России, да и то под условием, что пребывание русских войск в Болгарии не продлится слишком долго.291

       Гораздо точнее и определеннее выражались те же сомнения в донесениях наших послов из Берлина и Вены. Убри и Новиков сходились на том, что от тройственного союза не осталось больше и следа, и оба указывали на частые и несомненные признаки одновременного все более и более тесного сближения Германии и Австро-Венгрии между собою. Проявилось оно, между прочим, в состоявшейся в конце сентября 1878 года отмене, с общего их согласия, V статьи Пражского мирного договора 1866 года, хотя и остававшейся неисполненною в продолжение двадцати лет, но все же тяготившей берлинский кабинет, как признание за Даниею нравственного права на возвращение ей северных округов Шлезвига.

       Но еще осязательнее сказалось взаимное единение все еще считавшихся союзными нам держав — на Европейском Востоке, где оно даже приняло явно враждебный России характер. Во всех вопросах, связанных со введением в действие условленных на берлинском конгрессе устройства и разграничения балканских земель, в среде многочисленных международных комиссий, австрийские комиссары заодно с англичанами вступали в пререкания с русскими, возвышая свой голос в защиту интересов турок против христиан вообще, и в частности — притязаний Румынии против Болгарии, а комиссары германские постоянно их поддерживали. То же повторялось каждый раз, когда, по какому-либо поводу, выражалось в тех же комиссиях недоверие к России представителей Западной Европы.

       Наконец, в высшей степени недружественным поступком по отношению к самой России был ряд крайне стеснительных для русской торговли мер, принятых сообща Германиею и Австро-Венгриею вдоль нашей границы под предлогом чумы, появившейся на нижней Волге, о которых обе эти державы даже не сочли нужным предупредить русское правительство.

       Все это вместе взятое рассеяло в уме нашего государственного канцлера последние иллюзии относительно политической системы, около столетия связывавшей Россию с соседними Австриею и преобразившеюся с тех пор в Германию — Пруссию. Личный опыт на берлинском конгрессе уже сильно поколебал доверие князя Горчакова к искренности дружбы обоих союзных императорских дворов. Теперь он окончательно пришел к заключению, что они между собою в стачке против России, и убеждение это открыто высказал в наставлениях русским послам в Берлине и в Вене.

       К Убри писал канцлер, что меры, принятые Германиею и Австро-Венгриею против занесения чумы из России без всякого предварительного сношения с русским правительством, произвели удручающее впечатление на государя, признавшего в них явное нарушение международных приличий, и что если меры эти не будут отменены или по крайней мере облегчены в применении к делу, то Россия вправе будет приписать им «иные цели». В политических же действиях немецкой и австрийской дипломатии на Востоке Горчаков прямо признал желание создать для России на Балканском полуострове положение тяжелое и затруднительное. В особенности негодовал он на Германию, про которую отзывался так: «Немецкие агенты, правда, воздерживаются от враждебной нам инициативы, предоставляя ее своим австро-венгерским товарищам, и ограничиваются тем, что идут по их следам. Не таково содействие, на которое мы имели право рассчитывать и которое, по нашему мнению, германское правительство могло и должно было бы нам оказывать в интересе самого дела, совершенного под его руководством, то есть на Берлинском конгрессе». Несколько позже Горчаков, снова упомянув о «все более обнаруживающемся стремлении всех немецких агентов к сближению с их австро-венгерскими товарищами и к действию заодно с ними во всех восточных делах», заключал: «Это даже не то, чего можно было бы ожидать от честного маклера, тем более не то, на что мы были вправе надеяться от наших давних отношений к Пруссии».292

       Еще откровеннее высказал князь-канцлер взгляд свой на современные отношения России к Европе в следующем письме к послу в Вене:

       «Остановка в восточных делах должна была привести к новому порядку вещей либо в смысле всеобщего замирения, либо в развитие последствий войны. К сожалению, по-видимому, осуществляется вторая альтернатива. Положение пока еще неопределенно, но признаки, на которые вы указываете, имеют большое значение. Таков результат политики последних двадцати лет. Центр Европы стремился изолировать две ее окраины, разъединяя Францию и Россию. К несчастью, ошибки наполеоновской политики обеспечили успех этих усилий. Тогда Пруссия и Австрия свели между собою счеты векового своего соперничества в Германии, после чего Германия раздавила Францию. Теперь срединная Европа, втравив нас в войну с целью ослабить нас и сплотившись потом для того, чтобы отнять у нас ее результаты, еще теснее соединяется для утверждения своего преобладания, причем Австрия поддерживает Германию в Европе, Германия Австрию — на Востоке. По роковому совпадению, Франция самоуничтожается демократическою анархиею, подобно тому, как при Наполеоне III она уничтожила сама себя своею ложною политикою. Англия уединяется в своем своекорыстии, и мы остаемся одни перед лицом этого грозного сплочения европейских сил. Таково в общих чертах положение, против которого нам надлежит принять меры. При этих обстоятельствах мне нечего вам и говорить, что, на наш взгляд, соглашение «трех императоров» расторгнуто фактическим поведением наших двух союзников в отношении к нам. В настоящее время наша главная задача — закончить ликвидацию прошлого и впредь искать опоры лишь в самих себе».293

       Такой коренной перелом в воззрениях русского двора не мог укрыться от проницательного взора князя Бисмарка, зорко следившего за всем происходящим в Петербурге, тем более что в русской печати все громче и громче стали раздаваться упреки Германии и лично ему за несоблюдение их обязательств пред Россиею на конгрессе, другими словами, за «измену» России. Печать в этом случае явилась выразительницею глубокого разочарования в пресловутой прусской дружбе, проникшего во все круги русского общества, до самых высших. «Ваша дружба слишком платонична», — сказала одному высокопоставленному германскому дипломату императрица Мария Александровна.294

       Бисмарк почти прервал всякие личные сношения с русским послом в Берлине и при редких встречах с ним на придворных приемах и разных торжествах с аффектациею избегал разговора о внешних делах, распространяясь большею частью о тяжком внутреннем состоянии России и настаивая на необходимости строжайших мер против шайки крамольников и совершаемых ею преступлений.295 Но в то же время он сам внушал немецкой официозной печати язвительные статьи против России и, в особенности, против русского канцлера, которого считал главным виновником перемены в русском общественном настроении.

       Всего более задевало за живое и раздражало Бисмарка громко раздававшееся в России обвинение в том, что он черною неблагодарностью отплатил ей за многочисленные и неоценимые услуги, оказанные ею Пруссии в деле германского объединения. Поручая публицисту Бушу отвечать на этот упрек приведением нескольких примеров из истории недавнего прошлого с таким из них выводом, что Россия-де едва ли не более обязана Пруссии, чем Пруссия России, он всею тяжестью своего гнева обрушился на русского канцлера. «Горчаков, — воскликнул он, — ведет не русскую политику, считающуюся с нами как с друзьями, а политику личную. Он всегда хочет позировать и любит, чтобы иностранная печать хвалила его, в особенности парижские газеты. Он симпатизирует Франции, чего нельзя сказать об императоре, и желал бы казаться другом и покровителем этой страны. Союз «трех императоров» удовлетворял его недолго. С 1874 года следы политики Горчакова и Жомини 296 встречаются в иностранной печати, заигрывание и заискивание интимности между Россией и Франциею «отыгрыша». Отклонением этих предложений мы обязаны скорее Франции, чем России. Политика эта, по-видимому, зародилась не в уме императора Александра. Она достигла кульминационного пункта в период 1875—77 годов, когда пронесся слух, что Горчаков спас Францию от нас, и когда он начал одну из своих циркулярных депеш словами: «Теперь — мир обеспечен». Помните отчет Бловица в «Times». Перечитайте его и упомяните о нем. Отчет его правилен, за исключением того места, где он говорит о противофранцузской военной партии в Пруссии. Такой партии не существует. Вот эта самая политика, которую не должно смешивать с политикой императора, теперь проводится в «Голосе», служившем прежде Горчакову официальным органом. Сомнительно, чтобы, невзирая на все признаки немилости, это отношение ныне изменилось и чтобы Жомини перестал вдохновлять эту газету. Во всяком случае, она выражает политику Горчакова. Говорят о его отставке и что посол в Константинополе Лобанов избран ему преемником. Но хорошо осведомленные люди не верят этому и думают, что он не удалится с должности, пока жив».

       «Вы можете прибавить, — продолжал Бисмарк, — что в самом деле Горчаков вовсе не умен как политический деятель. Он действовал один за четыре последние года, приготовляясь к войне с Турциею, и нельзя сказать, чтобы он обнаружил особенную ловкость, вызвав ее. Отношения к Австрии и даже к Румынии были обделаны неискусно. Что делал он в продолжение шести месяцев, проведенных в Бухаресте? Старый фат был больше занят прекрасным полом, чем делом. Так же точно отношения с Австриею и Германиею не были обстоятельно выяснены, хотя главною его заботою должно было быть окончательное выяснение положения Австрии по отношению к целям России». В заключение продолжительной беседы Бисмарк выразил сожаление, что граф Шувалов не имеет никаких шансов на то, чтобы заменить Горчакова в должности министра иностранных дел, потому что император Александр не хочет иметь вокруг себя людей с положительными достоинствами, и при этом заметил, что Шувалов был бы «превосходен с точки зрения мира».297

       Как ни тщательно отделял немецкий канцлер воззрения князя Горчакова от личных взглядов императора Александра II на политику Германии, различие это все более и более сглаживалось под неотразимыми впечатлениями последних событий. Конечно, государю было гораздо труднее, чем его канцлеру, отрешиться от убеждений, глубоко вкоренившихся в душе его. В понятии его союз «трех императоров» воплощал принцип монархической солидарности, а дружественная связь с Пруссиею покоилась на дорогих его сердцу семейных заветах и преданиях столько же, сколько и на личном глубоком уважении и нежной любви к старцу-дяде, в котором он чтил идеал благороднейшего человека и монарха и которому доверял безусловно. Но чувствам этим слишком противоречили факты, очевидность которых была вне всякого сомнения, и весной 1879 года император Александр не мог не признать, что между Германией и Австро-Венгрией с одной стороны и Россией с другой стороны — не было политической взаимности; что русский император один оставался верен основной идее тройственного соглашения и истекавшим из него обстоятельствам, тогда как оба союзные двора, действуя в полном между собой согласии, шли прямо наперекор России.

       Мысль эта глубоко волновала и тревожила Александра Николаевича в такую пору, когда он был опечален и озабочен смутой, царившей внутри России, и когда самая жизнь его находилась в постоянной опасности от дерзких посягательств на нее шайки злодеев. Терзаемый сомнениями, государь в доверительных беседах с германским и австрийским послами при своем дворе, генералами Швейницем и Лангенау, которых лично уважал, не раз касался того, что все еще продолжал считать лишь недоразумением, и не без горечи укорял их за явно недружелюбные поступки их правительств, но оба дипломата, в точности исполняя полученные инструкции, на все его вопросы и упреки отвечали молчанием.298

       Подобно тому как Бисмарк проводил различие между Горчаковым и его государем, сам император Александр во всем винил одного германского канцлера, не без основания предполагая, что во враждебных России происках его безучастен и неповинен император Вильгельм. Но как, с одной стороны, ни желал государь личного объяснения с дядей, с другой — он как бы опасался его и, чтобы избежать встречи с германским императором, отменил даже предположенную летом 1879 года поездку в Эмс, отклонив вместе с тем приглашение на торжество золотой свадьбы германской императорской четы, при бракосочетании которой он одиннадцатилетним отроком присутствовал полвека назад. В конце концов государь, однако, не выдержал и излил свою душу пред тем, кого считал вернейшим своим союзником и лучшим другом, в следующем, глубоко прочувствованном и как нельзя более откровенном, дружественном собственноручном письме:

       «Царское Село, 3-го (15-го) августа 1879 г.

       Дорогой дядя и друг,

       Сердечная потребность для меня — поблагодарить вас за доброе ваше письмо от 27-го июля, а также Августу за присылку от вас обоих прелестной медали в память вашей золотой свадьбы, на которой — увы! — обстоятельства не позволили мне присутствовать, как я того с живейшею радостью желал.

       Я счастлив был, узнав, что вы хорошо перенесли усталость от этих церемоний, и надеюсь, что лечение в Гастейне придало вам новые силы, чтобы вынести предстоящие вам военные смотры.

       Кончина моего генерал-адъютанта Рейтерна, который за последние годы имел честь состоять при вашей особе и к которому вы так ласково относились, конечно, причинила вам столько же печали, как и мне. Я постараюсь найти заместителя, который был бы вам угоден, и не премину испросить заранее ваше согласие, как только установлю свой выбор.

       Поощряемый дружбою, которую вы не переставали мне оказывать, прошу позволения с полною откровенностью поговорить с вами о деликатном предмете, меня непрестанно озабочивающем. Речь идет о поведении различных германских дипломатических агентов в Турции, которое вот уже несколько времени как проявляется, к несчастию, в виде враждебном России, что совершенно противоречит преданиям о дружественных отношениях, которые в продолжение более столетия руководили политикою обоих наших правительств и вполне согласовались с их обоюдными интересами. Убеждение это не изменилось во мне, и я сохраняю его во всей полноте, в надежде, что оно разделяется и вами. Но свет судит по фактам. А чем объяснить это поведение германских агентов, становящееся все более и более враждебным нам на Востоке, где, по словам самого князя Бисмарка, у Германии нет своих интересов, которые требовали бы охранения, тогда как у нас они есть и весьма серьезные? Мы только что закончили славную войну, преследовавшую не завоевательные цели, а единственно улучшение быта турецких христиан. Мы доказали это, очистив от наших войск области, занятые ими после войны, но для нас важно, чтобы результаты, купленные ценою русской крови, не оставались мертвою буквою. Остается только привести в исполнение то, что было условлено на берлинском конгрессе, но надо это сделать добросовестно. Между тем турки, поддержанные их друзьями англичанами и австрийцами — которые пока утвердились в двух турецких областях, куда они вторглись в мирное время, — не перестают возбуждать затруднения, в подробностях, представляющих величайшую важность как для болгар, так и для храбрых черногорцев. То же делают румыны по отношению к Болгарии. Разрешить их призвано большинство европейских комиссаров. Комиссары французские и итальянские почти во всех вопросах присоединяются к нашим, тогда как германские, по-видимому, получили приказание во всем поддерживать мнение австрийских, нам систематически враждебное, и притом в вопросах, нисколько не интересующих Германию, но очень важных для нас.

       Извините меня, дорогой мой дядя, за откровенность моих слов, основанных на фактах, но я обязанностью считаю обратить ваше внимание на печальные последствия, которые это может иметь для наших отношений доброго соседства, озлобив обе нации одну против другой, как и начинает это делать печать обеих стран. Я усматриваю в этом работу наших общих врагов, тех самых, что не могли переварить союза «трех императоров». Вы вспомните, как мы неоднократно беседовали о том с вами и как я был счастлив убеждением, что наши взгляды по этому предмету были одинаковы.

       Я вполне понимаю, что вы дорожите соблюдением ваших добрых отношений к Австрии, но я не понимаю, чтобы было в интересе Германии принести им в жертву интересы России. Достойно ли истинного государственного человека положить на весы личную размолвку, когда дело касается интересов двух государств, созданных для того, чтобы жить в добром согласии, и из которых одно оказало другому в 1870 году услугу, которую, выражаясь вашими же словами, вы не забудете никогда? Я бы не позволил себе напомнить вам о том, но обстоятельства становятся слишком серьезными, чтобы я мог скрыть от вас озабочивающие меня опасения, последствия которых могут стать бедственными для обеих наших стран. Да избавит нас от них Господь и да вдохновит вас!

       Здоровье жены моей возбудило во мне сердечное беспокойство за последнее время. Дай Бог, чтобы родной воздух был ей на пользу.

       Не сердитесь на меня, дорогой дядя, за содержание этого письма и верьте чувствам неизменной привязанности и искренней любви преданного вам племянника и друга.

Александр».299

       Начало лета император Вильгельм провел на водах в Эмсе. По пути оттуда в Гастейн он виделся в Вюрцбурге с князем Бисмарком, выехавшим к нему навстречу из Киссингена, где тот пользовался водами, а в Гастейне имел свидание с императором Францем-Иосифом.

       Письмо императора Александра получил он по возвращении в Берлин, накануне отъезда на маневры в Восточную Пруссию. Оно смутило его, раскрыв ему впервые всю глубину той бездны, что уже отделяла берлинский кабинет от петербургского. Император Вильгельм тотчас же отправил это письмо к Бисмарку с требованием объяснений и с поручением составить ответ.

       Окончив курс лечения в Киссингене, германский канцлер поехал в Гастейн, куда прибыл уже по отъезде оттуда своего государя в самом мрачном настроении духа. Размолвка с Россией тем более раздражала и тревожила его, что он не мог не сознавать, что в сущности вызвал ее он сам недобросовестным поведением своим относительно этой державы, существеннейшие интересы которой были принесены им в жертву Австро-Венгрии, до и после конгресса. Как ни старался он замаскировать свою измену России, она была уже разгадана русским обществом и самим правительством, несмотря на то, что ни то, ни другое ничего еще не знали о клеветническом его извете на русский двор, который он выставил Австрии замышляющим нападение на нее в то самое время, когда тот накануне войны вел с венским двором доверительные переговоры об общем действии на балканском Востоке. Теперь вековая дружба Пруссии с Россиею была подорвана в корне ранее, чем Бисмарку удалось заменить ее формальным союзом с монархиею Габсбургов. Пред немецким канцлером снова вставал призрак сделки между Россиею, Австро-Венгриею и Франциею, направленной против Пруссии и Германии, возобновление политического сочетания, задуманного и осуществленного австрийским канцлером князем Кауницем в середине XVIII века.300 Правда, министерство Дюфора-Ваддингтона казалось вовсе не расположенным к такой сделке и даже, если верить Бисмарку, предуведомило его об отклонении предложения русского союза, будто бы сделанного генерал-адъютантом Обручевым, присутствовавшим летом 1879 года в качестве представителя русской армии на французских маневрах, — но ведь министерство это легко могло пасть и быть заменено другим, с иным настроением.

       В соседней Австрии Бисмарк мог рассчитывать пока на полное единомыслие с ним одного только графа Андраши, которого он легко успел настроить против России, уверив его в коварных замыслах, питаемых ею против Габсбургской монархии, и в скрытом посягательстве на ее независимость и целость. Но как раз в это время стало известно, что Андраши покидает пост министра иностранных дел вследствие падения в Вене либерально-немецкого кабинета князя Ауэрсперга и замены его министерством из рядов феодально-консервативной партии, более склонной к сближению с Россиею, чем с Германиею. Если бы предположение это осуществилось, Германия очутилась бы совершенно одинокою лицом к лицу с грозною коалициею трех главных военных держав Европы.301

       Чтобы выиграть время, германский канцлер в составленном для Вильгельма I в самом примирительном духе ответе на последнее письмо к нему императора Александра выставил вековую дружбу между Пруссиею и Россиею как драгоценное наследие, завещанное нынешним государям их державными родителями, и как главный устой порядка и мира Европы, зная хорошо, как обаятельно действуют эти воспоминания на впечатлительную душу русского государя.302 Но одновременно он пригласил графа Андраши немедленно посетить его в Гастейне для важных и не терпящих отлагательства переговоров.

       Ответное письмо императора Вильгельма произвело на императора Александра ожидаемое действие. Оно умилило и растрогало, снова перенесло его в область дорогих его сердцу преданий и воспоминаний. Отправляясь на маневры в Царство Польское, он выразил желание встретить там представителя прусской армии, и желание это было удовлетворено командированием немедленно в Варшаву одного из заслуженнейших прусских генералов фельдмаршала Мантейфеля, всегда бывшего persona gratissima при русском дворе. Мантейфелю поведал государь живейшее свое желание как можно скорее свидеться и объясниться с дядею, присутствие которого на маневрах в Восточной Пруссии приближало его к русской границе. Узнав о том, император Вильгельм тотчас же выразил готовность приехать на свидание с племянником на пограничную русскую железнодорожную станцию Александрово.

       Такой миролюбивый оборот не входил в расчеты Бисмарка, который сделал все, что мог, чтобы помешать ему. Одновременно с известием о посылке императором в Варшаву фельдмаршала Мантейфеля в «Северо-Германской Всеобщей Газете» появилась официозная заметка, гласившая, что посылка эта состоялась без согласия и даже без ведома имперского канцлера.303 Предуведомленный Вильгельмом I о намерении его ехать на свидание с русским государем на русской территории, Бисмарк старался убедить его, что такая предупредительность несогласна с его достоинством, выставляя письмо Александра II как несомненную угрозу и дерзкий вызов, а все заключенные в нем упреки — лишенными всякого основания. В ряде докладов старцу-императору из Гастейна он искал установить, что такой шаг русского государя явно обличает подчинение его враждебным Германии влияниям некоторых из русских министров, пылающих к ней ненавистью и злобою. Что опасность неминуемого нападения со стороны России уже грозит Германии и Австро-Венгрии, Бисмарк выводил из усиленных русских вооружений после войны, из увеличения состава русской армии на 50 000 человек, из сосредоточения ее на западной окраине империи вдоль прусской и австрийской границ, из слов, приписанных русскому военному министру: что Россия должна готовиться к войне с Европою. Заключение его было, что миру в будущем, даже в ближайшем будущем, грозит одна только Россия, ищущая к тому же, хотя пока и безуспешно, заручиться поддержкою Франции и Италии, и что единственное средство избежать этой опасности — заключение между Германиею и Австро-Венгриею оборонительного союза против России. Но если такой союз не состоится, то следует предвидеть, что Австрия, не поддержанная Германиею, станет под давлением русских угроз искать сближения с Францией и даже с самой Россией, что или поставит Германию в положение полного одиночества в Европе, или вынудит ее впасть в полную зависимость от России.304

       14-го августа приехал в Гастейн граф Андраши. Бисмарк уже успокоился относительно Франции, правительство которой, по словам его, не только отклонило русские предложения о союзе, переданные чрез генерал-адъютанта Обручева, но и предупредило его о них, «подобно замужней женщине, — замечает Бисмарк в своих Записках, — сообщающей мужу о предложении ухаживателя нарушить супружескую верность».305 Тем не менее первым делом германского канцлера при свидании с австро-венгерским министром было поведать ему о предстоявшем сближении России с Французскою республикою, что вызвало ответ Андраши: «Против русско-французского союза единственный ответный ход (Gegenzug) — союз австро-германский».306

       По собственному признанию, германский канцлер вздохнул свободнее. Слова австрийского министра ясно доказывали ему, что между дворами венским и петербургским не существует никакого тайного соглашения, в склонности к которому Бисмарк все еще подозревал императора Франца-Иосифа. Повторив своему венгерскому гостю все, что было передано им за два года до того о коварных замыслах России против Австро-Венгрии и сообщив о новых угрозах, якобы заключавшихся в письме императора Александра к императору Вильгельму, князь Бисмарк предложил графу Андраши увенчать свою министерскую деятельность заключением гласного и бессрочного союза между Германиею и Австро-Венгриею, и притом такого, который был бы основан не на обычном международном трактате, а на договоре, имеющем для обеих держав силу и значение внутреннего закона, принятого германским имперским сеймом и австро-венгерскими делегациями, и который не мог бы быть отменен иначе, как по постановлению этих двух собраний. Таким способом хотел Бисмарк восстановить соединение монархии Габсбургов с наследницею прежнего Германского Союза, преобразованною из союза государств в союзное государство под наследственною властью прусских королей, — Германскою империею.

       Но в этом широком объеме предложение Бисмарка было отклонено австро-венгерским министром, допускавшим лишь тайный оборонительный договор между Германией и Австро-Венгриею на случай нападения на них одной только России. Оба министра обязались испросить на то у своих государей надлежащее полномочие, после чего германский канцлер объявил, что сам приедет через две недели в Вену для окончательных переговоров и подписания союзного трактата.

       Последнее обещание было прямо противно приказаниям, данным князю Бисмарку императором Вильгельмом, которому он объяснил ожидаемый приезд Андраши в Гастейн желанием его проститься после выхода своего в отставку и у которого просил позволения отдать отставному министру визит в Вене. Но в самый день отправления в Варшаву фельдмаршала Мантейфеля император, к удивлению своему, узнал, что Андраши уже выехал в Гастейн ранее своего увольнения и замещения другим лицом в звании министра иностранных дел. Вильгельм I тотчас же протелеграфировал Бисмарку, что при таких условиях «поездка его в Вену теперь еще невозможна, даже если Варшава пройдет благополучно», но получил в ответ, что Бисмарк уже дал Андраши обещание посетить его проездом на возвратном пути своем через Вену, и что если император желает, чтобы он написал теперь Андраши, что это воспрещено ему его величеством, то он, канцлер, при настоящих обстоятельствах, не может принять на свою ответственность политических последствий такого заявления в Вене. Император уступил и выразил согласие на ответный визит Бисмарка в Вене, по окончании лечения, уведомив его о собственном намерении ехать в Александрово на свидание с русским императором и оправдываясь, что не мог отклонить приглашения племянника по двум причинам: по близости от русской границы тех мест, где имели произойти прусские маневры, и потому, что незадолго до того он, император, имел в Гастейне свидание с императором Францем-Иосифом.307

       Из Гастейна граф Андраши донес по телеграфу императору Францу-Иосифу сущность совещаний, происходивших между ним и князем Бисмарком. Ввиду военных приготовлений России и угроз, одновременно сделанных Германии и Австро-Венгрии, — уверял он, — они сошлись на необходимости заключить такое оборонительное соглашение, которое застраховало бы обе державы от всякого нападения со стороны России, а в случае последнего могло бы быть отражено соединенными силами двух союзных государств, с тем чтобы casus foederis признан был и в случае, если бы на одну из договаривающихся сторон напала третья держава, поддержанная Россиею. Высказываясь за такое соглашение, министр присовокупил, однако, что не принял на себя никакого обязательства, предоставляя решение дела своему государю.

       По возвращении в Вену Андраши нашел там телеграмму императора Франца-Иосифа из Праги с приглашением прибыть в Брукский лагерь, куда направлялся сам император. Выслушав словесный доклад министра, Франц-Иосиф выразил полное свое с ним согласие, признав оборонительный союз с Германиею нимало не противоречащим решимости соблюдать мир между тремя империями и единственным средством отклонить «меч Дамокла», постоянно висящий над их взаимными отношениями, к выгоде Германии и Австрии и даже к пользе самой России. Он разрешил графу Андраши передать Бисмарку, что всегда рад видеть его в Вене, в особенности по настоящему случаю, и тотчас по получении принципиального согласия императора Вильгельма — приступить к составлению текста конвенции. Впредь до подписания ее, Андраши не покинет своего поста, тем более что нареченный его преемник будущий австро-венгерский министр иностранных дел барон Гаймерле посвящен им в тайну и вполне разделяет его образ мыслей.

       Передав все это в письме к германскому канцлеру от имени императора Франца-Иосифа, граф Андраши прибавил от себя лично и доверительно, что чем более он размышляет о задуманном деле, тем более убеждается в его целесообразности. Уж если теперь, после войны, обессилившей Россию в военном и финансовом отношении, и в такое время, когда социал-революционное движение несколько утихло и не вынуждает русское правительство искать диверсий во внешних предприятиях, Россия грозит разрывом обеим соседним империям по таким маловажным поводам, как несогласие в среде балканских комиссий, то чего же ожидать от нее, когда заживут раны, нанесенные ей войною, или когда возобновление внутренних волнений заставит ее прибегнуть к нападению на соседей как к единственному средству спасения? Андраши не успокоится, пока не потухнет факел, которым император Александр, наполовину бессознательно, размахивает над европейскою пороховою бочкою, пока мир Европы зависит от таких русских министров, как Милютин, Жомини, а теперь, без сомнения, и Игнатьев. Он не сомневается в личном миролюбии русского императора, верит, что тот не хочет войны, но, как министр соседней державы, не может забыть, что Александр II не хотел и войны с Турциею, но не в силах был совладать с движением, зародившимся в ближайшей к нему среде. По всем этим причинам Андраши признавал союз Австро-Венгрии с Германиею за «европейскую необходимость». «Австрия, — заключал он свое письмо, — раз уже совершила крупную ошибку, отклонив союзные предложения Германии. Ошибки этой она больше не повторит».308

       Готовность австрийского императора пойти на предложенную ему сделку превзошла ожидание Бисмарка, но гораздо труднее было ему вовлечь в свои планы собственного государя. Предвидя со стороны императора Вильгельма упорное сопротивление, немецкий канцлер пустил в ход всю силу своей диалектики, чтобы убедить его в беде, грозящей Германии от России, и само письмо императора Александра истолковать как первый шаг к разрыву.

       В четырех пространных меморандумах, посланных за ним вдогонку, он изложил все свои доводы в пользу коренного изменения политики Германии относительно России и немедленного заключения союза с Австро-Венгриею, за которым, — писал он императору Вильгельму, — должно последовать образование общеевропейской коалиции против России с привлечением к участию в ней не только Англии, но и Франции. До поры до времени следовало, по мнению Бисмарка, поддерживать с русским двором дружественные по внешности отношения, но тотчас по подписании союзной конвенции с Австриею войти в такое же соглашение и с обеими великими державами крайнего Запада. Мысль эту Бисмарк сообщил и графу Андраши с просьбою передать ее императору Францу-Иосифу. В заключение он просил Вильгельма I снабдить его надлежащими полномочиями для подписания в Вене союзного договора.309

       Первый доклад Бисмарка о совещаниях его с Андраши в Гастейне император Вильгельм получил в Берлине 19-го августа, накануне отъезда в Александрово на свидание с русским императором. Он тотчас ответил на него телеграммою, хотя и разрешавшею ему ехать в Вену и там продолжать начатые в Гастейне переговоры, но с тем чтобы ничего не решать без предварительного утверждения императора.310 За телеграммою следовало письмо, в котором Вильгельм I прямо объявил, что меморандумы Бисмарка в принципе противоречат личным его взглядам и убеждениям и что изложенные в них мысли получат для него значение лишь в том случае, если подтвердятся предстоящим объяснением его с императором Александром, которое одно может пролить свет на все дело; до тех же пор он сами меморандумы будет считать как бы не состоявшимися (non avenus) и решение свое по возбужденным в них вопросам откладывает до возвращения из Александрово.311

       Получив такой ответ, Бисмарк не решился передать его полностью графу Андраши, но не мог не признаться ему, что, несмотря на все старание, ему не удалось рассеять сомнения своего государя относительно истинного значения предложенного союза и опасения его, не таится ли в этом «миролюбивом» проекте каких-нибудь агрессивных целей? Как на источник таких сомнений, он указывал на нрав 82-летнего старца, на неспособность его к быстрым решениям, особенно к усвоению новых взглядов на предметы. То, что Бисмарку давно уже ясно, для императора Вильгельма осветило как блеском молнии только недавнее поведение императора Александра. И все же ему будет крайне трудно сделать выбор между двумя союзными империями, и он долго еще станет устранять от себя убеждение, что настало для того время. Привычка — великая сила в прусском королевском доме, а чувство упрямства растет с годами и противится признанию перемен, заведомо происшедших во внешнем мире. Да и император Александр снова изменил свой образ действий и, отодвинув на задний план «Юпитера громовержца», внезапно и быстро перешел опять «к солнечному сиянию». Бисмарк в подробности рассказал Андраши о поездке фельдмаршала Мантейфеля в Варшаву, о том, как он был там обласкан и как последовало приглашение на свидание в Александрово. Император германский поедет туда в сопровождении одного адъютанта, и цель его — потребовать от Александра II объяснений по поводу угрожающего тона его последнего письма. Тем не менее перед отъездом он разрешил Бисмарку поехать в Вену и там продолжать начатые в Гастейне переговоры, с тем только, чтобы не решать ничего окончательно без его утверждения.

       Бисмарк убеждал Андраши не беспокоиться, если на это потребуется некоторое время. Иначе и быть не может при преклонном возрасте Вильгельма I, его давних привычках и новизне открывающихся перед ним горизонтов. Благоприятное условие успеха — привлечение к делу наследного принца, сочувствующего сближению Германии с Австро-Венгриею, который, конечно, повлияет в этом смысле на отца.

       Зная хорошо нрав своего государя по многолетнему опыту, Бисмарк едва мог надеяться, чтобы тот в 24 часа освоился с совершенно новым для него положением и дал почти без возражений потребованное от него разрешение продолжать совещания, а так как канцлер не останется бездеятельным, то, конечно, получит до отъезда своего из Гастейна еще более широкие полномочия.

       В заключение Бисмарк ободрял Андраши надеждою на полный успех. Он рад был бы и сам, прежде чем ехать в Вену, отправиться в Берлин, чтобы лично повлиять на старика-императора, но этого не позволяет ему состояние его здоровья. К тому же опыт убеждает его, что письменные сношения если не скорее, зато вернее действуют на его государя, чем словесные доклады.312

       В тот самый день, когда Бисмарк писал это письмо, состоялось в Александрово свидание дяди с племянником.

       22-го августа Вильгельм I прибыл на русскую пограничную железнодорожную станцию. Там ждал его император Александр, окруженный ближайшими и доверенными своими советниками: министрами военным — графом Милютиным, императорского двора — графом Адлербергом и товарищем министра иностранных дел, временно управлявшим этим министерством, Гирсом.

       Встреча монархов была сердечная и трогательная. Они бросились в объятия друг друга. У обоих на глазах были слезы.

       Первое объяснение между ними происходило с глазу на глаз и продолжалось несколько часов.

       Александр Николаевич начал разговор с заявления, что письмо свое к императору Вильгельму он написал сам, по собственному побуждению, ни с кем не советуясь, и никому не показал его, но уже по отправлении сообщил на словах его содержание императрице и немногим из своих приближенных. Поэтому если дядя нашел письмо для себя оскорбительным, — и государь допускал, что оно могло подать повод к недоразумению, — то виноват в том он один и никто другой. «Теперь, — продолжал Александр II, — он глубоко сожалеет, что написал это письмо, и если оно вызвало настолько серьезное последствие, что показалось даже личным оскорблением, то он просит считать злополучное письмо как бы никогда не написанным. Русский государь и не думал угрожать. Он только хотел обратить внимание императора Вильгельма на тот не подлежащий сомнению факт, что если печать обеих стран будет продолжать поносить одна другую, то это с течением времени непременно приведет к возбуждению между ними чувства вражды, предотвратить которую всегда было его существенною заботою. По глубокому его убеждению, мир Европы возможен в будущем лишь до тех пор, пока существовавшая дотоле дружественная связь между Пруссиею и Россиею будет сохранена при каких бы ни было обстоятельствах.

       Перейдя к причинам, побудившим его написать письмо, государь указал как на главную на положение, занятое германскими уполномоченными в составе европейских комиссий на Балканском полуострове, свидетельствовавшее о враждебном расположении Германии к России, что вызвало в России сильное неудовольствие и дало пищу разглагольствиям печати. В комиссиях этих Россия преследует единственную цель, ту же, что и во время войны, а именно: улучшение и обеспечение участи восточных христиан, а отнюдь не какие-либо завоевания или приобретения для себя. Противясь России при проведении границ между балканскими государствами и оставляя все большее и большее число христиан под турецким владычеством, германские комиссары, конечно, исполняли полученные ими инструкции. Действия их в этом направлении произвели уже самое дурное впечатление в Турции как доказательство разлада между Россией и Германией, которое только возбуждает упрямство турок и бесконечно замедляет ход дел.

       Такие инструкции государь приписывал князю Бисмарку, которого он всегда почитал за убежденного сторонника наилучших отношений между Пруссиею и Россиею, но который, по-видимому, не прощает князю Горчакову его циркуляра 1875 года. Циркуляр этот император Александр обозвал «безрассудным» и прибавил, что сам он советовал Горчакову воздержаться от него, ставя ему на вид все неблагоприятные последствия от такого проявления его тщеславия и доказывая, что в деле рассеяния недоразумений нельзя ничего достигнуть этим путем, — но Горчаков его не послушался. Бисмарк же неудовольствие свое и злопамятство против раздражившего его Горчакова, как кажется, перенес на Россию, что и имел государь в виду, выражаясь в письме своем, что не может согласовать такое поведение с характером столь знаменитого государственного мужа, но это выражение письма не относится к инструкциям, данным комиссарам по восточным делам.

       Впрочем, — заключил Александр Николаевич, — Горчаков — бесполезный человек, переживший себя, и сам он теперь больше с ним уже не советуется.

       Император Вильгельм не отрицал, что письмо племянника глубоко огорчило его, в особенности потому, что ему показалось, что замечания государя исключительно относятся к подаче голосов германскими комиссарами. Считая этот вопрос крайне маловажным, он и не мог понять вызванного им раздражения. Только теперь из объяснений государя он убедился, что в действительности замечания эти касались князя Бисмарка и его неудовольствия на князя Горчакова. Вильгельм I спешил уверить племянника, что Бисмарк и теперь смотрит на взаимные отношения Пруссии и Германии с Россией, как смотрел на них всегда, но что нельзя не заметить постоянно возрастающего в России чувства нерасположения к Германии, главным образом по вине печати, в нападках которой на Германию участвуют и полуофициальные органы. Император германский допускает, что и немецкая печать нападает на Россию, но только для самозащиты. Если, однако, письмо государя на самом деле не заключало в себе угрозы, то император Вильгельм вполне этим успокоен и даже находит, что толкование государем этого места письма вполне сходится с собственными его убеждениями. После изданного на днях русским правительством строгого внушения по поводу неприличных статей в русских газетах,313 можно ожидать и надеяться на скорую перемену к лучшему, особенно если временные генерал-губернаторы, снабженные чрезвычайными полномочиями, будут зорко следить за печатью и обуздывать ее увлечения. Со своей стороны, германский император уже велел преподать советы умеренности немецким издателям газет. К сожалению, закон не позволяет ему сделать больше.

       Об инструкциях, данных германским уполномоченным в балканских комиссиях, Вильгельм I отозвался, что они и теперь те же, какими были с самого начала. Если Россия и Австрия согласны между собою, то комиссарам предписывалось подавать голос вместе с русскими и австрийцами; в противном же случае — присоединяться к большинству. Что разногласие между Германией и Россией в среде балканских комиссий возбуждает упорство турок и вредно отражается на интересах христиан — об этом он никогда еще не слышал. Но, по мнению его, все эти маленькие подробности в делах разграничения — столь маловажны, что едва ли могут серьезно отразиться на участи христиан.

       Последние объяснения германского императора были довольно сбивчивы и не относились прямо к делу. Несколько определеннее высказался он по поводу князя Бисмарка, враждебных чувств которого к Горчакову он никогда не замечал, хотя сам вполне разделяет мнение, выраженное государем, о пресловутом циркуляре 1875 года. На берлинском конгрессе все так же точно судили о русском канцлере, а потому Вильгельму I вполне понятно, что он теперь удален от всякого влияния на дела. Что же касается Бисмарка, то германский канцлер всегда разделял убеждения своего государя, что в память услуг, оказанных Россиею Германии в 1870 году, Германия обязана была выразить благодарность императору Александру соблюдением доброжелательного нейтралитета во время войны России с Турциею, что и было сделано, а после войны — Германия же расстроила коалицию против России западных держав со включением и Австрии. Такой образ действий Германии должен бы рассеять подозрение русского государя, будто Бисмарк из-за досады на Горчакова изменил свой политический взгляд на Россию и вражду свою к ней выразил в столь маловажных вопросах. «До настоящего времени, — утверждал император Вильгельм, — чувства князя Бисмарка к России оставались неизменными».

       На другой день, 23-го августа, германский император принял находившихся в Александрово русских министров, каждого отдельно. Граф Адлерберг и Гирс горячо высказались в пользу сохранения старых дружеских отношений России к Германии и выразили радость по поводу того, что объяснение между монархами рассеяло недоразумения, которые они, зная хорошо, что именно хотел сказать в своем письме император Александр, считали даже совершенно невозможными. Вильгельм I ответил им, что главная виновница происшедшей размолвки — печать и что он надеется, что теперь, когда с учреждением временных генерал-губернаторов в России им даны широкие полномочия для подавления всяких беспорядков, они прежде всего применят их к газетам, печатающим возмутительные статьи, так как в противном случае враждебное настроение русской печати к Германии, как и предвидел это император Александр, может действительно посеять раздор и вызвать вражду между двумя соседними государствами. Оба министра вполне согласились со мнением императора германского и выразили надежду, что отныне все пойдет хорошо.

       Русскому военному министру Вильгельм I сделал те же заявления, после чего перешел к вопросу об усилении русской армии. Высказав взгляд свой на новую ее организацию, он сказал, что удивляется, откуда взялись деньги на столь дорого стоящие вооружения? Вся Европа встревожена тем, что численный состав русской армии в военное время сохранен и после заключения мира. Граф Милютин отвечал, что именно опыт войны указал на необходимость усилить боевую готовность армии и сосредоточить ее расположение, не разбрасывая сил ее на всем обширном пространстве империи, тем более, что, по имеющимся сведениям, против России составляется коалиция с участием в ней Австрии, Англии, а быть может и Франции, коалиция, грозящая новым столкновением на Востоке. Император Вильгельм выразил в этом сомнение и заметил, что если только решения берлинского конгресса будут приведены в исполнение во всей их полноте, то нет повода опасаться новой войны, ибо Турция, более чем кто и когда-либо нуждается в мире.

       Перед отъездом дяди император Александр пришел к нему проститься и показал телеграмму, только что полученную из Югенгейма от императрицы Марии Александровны, которая посылала дорогому гостю сердечный привет и радовалась его свиданию с государем. По этому поводу Александр Николаевич рассказал, что императрице первой он сообщил свое письмо после отправления его в Берлин по крайне неразборчивой от многих исправлений и помарок черновой, а по получении ответа прочитал и письмо, и ответ Адлербергу, Милютину и Гирсу. «Они в точности знают мои политические взгляды на Пруссию и Германию, — сказал государь, — и совершенно согласны со мною, а потому и радуются, что свидание наше рассеяло ложные впечатления».

       Сам император Александр совершенно искренно считал недоразумение окончательно выясненным и восстановленными во всей прежней силе и полноте не только личные родственно-дружеские отношения к любимому дяде, но и союзную связь России с Пруссиею, Германиею и даже с Австриею. С живейшим удовольствием сообщил он императору Вильгельму донесение, полученное от русского посланника при греческом дворе Сабурова, который, встретясь на водах в Киссингене с князем Бисмарком, вынес из бесед с ним впечатление, что тот по-прежнему остается верен началам, положенным в основание союза «трех императоров». Об Австрии государь выразился так: «Конечно, я имел причины быть недовольным ею, так как поведение ее во время войны было, как всегда, сомнительно (louche). Она заняла без выстрела две турецкие области, с тем, разумеется, чтобы их никогда не возвратить, так же как и англичане никогда не отдадут Кипра, относительно которого они заключили отдельный договор во время конгресса, ничего не сообщив о нем великим державам». На замечание императора Вильгельма, что ведь занятие Боснии и Герцеговины австрийцами было условлено при свидании в Рейхштадте, — «да, конечно, — возразил государь, — но на совершенно других основаниях, а именно: Австрия обязывалась так или иначе принять участие в войне».

       «Тем не менее, — заключил русский император, — главное, чтобы мы втроем твердо держались друг друга», — с чем поспешил согласиться и император Вильгельм, сказав, что таково и его глубокое убеждение.

       Монархи расстались вполне довольные друг другом и результатами своего свидания. Прощаясь, они снова возобновили один другому обет неразрывной личной дружбы и незыблемого политического единения.314

       Из Александрово император Александр отправился в Ливадию, а император Вильгельм — на маневры в Данциг и Штеттин.

       Первым делом германского императора было послать князю Бисмарку в Гастейн им самим составленную собственноручную записку с подробным изложением свидания своего с племянником и разговоров с ним и сопровождавшими его министрами. Но, ознакомясь с тремя дополнительными меморандумами своего канцлера, он пришел в ужас от глубокого противоречия между образом мыслей Бисмарка и собственными его впечатлениями, вынесенными из Александрово.

       Доклады имперского канцлера дышали злобою и ненавистью к России, в постоянно возрастающем, страстном тоне повторяли все прежние его обвинения и настоятельно требовали присылки ему полномочий не только для заключения в Вене оборонительного союза с Австриею, но и для расширения его впоследствии в общеевропейскую коалицию против России.

       Император Вильгельм попытался отрезвить, образумить своего первого министра, доказав ему всю неосновательность его предложений. Свидание в Александрово, — писал он ему, — вполне выяснило ошибочность исходной их точки. В письме императора Александра не заключалось, в сущности, никакой угрозы и было лишь выражено опасение, как бы взаимные пререкания русской и германской печати не настроили враждебно одну страну против другой. «Это, — заметил старец-император, — так справедливо, как все, что только есть справедливого на свете, и вполне согласно с личным моим убеждением». Против этого зла приняты уже меры в России; должны быть приняты такие же и в Германии. Объяснения дяди успокоили племянника относительно значения мнений, выраженных германскими уполномоченными в балканских комиссиях. Те же объяснения оправдали самого Бисмарка в глазах русского государя. Он признает, он высоко ценит услуги, оказанные России Германиею в прошедшую войну и на Берлинском конгрессе. Более того: он по-прежнему считает соглашение «трех императоров» надежнейшим залогом мира и спокойствия Европы. То же думают его ближайшие и довереннейшие министры и советники: Адлерберг, Гирс, Милютин. Никто из них не помышляет о нападении на Германию, о войне с нею. Усиление русской армии имеет целью только защиту против европейской коалиции.

       Во всем этом Вильгельм I вполне убедился в Александрово, где для него «воссиял свет», которого он искал. Как же может он согласиться на требуемую Бисмарком коренную перемену политики, истекающую из совершенно противоположных предположений? «Вековое согласие, наследие славной памяти наших отцов» (Une entente séculaire, le legs de nos péres de glorieuse mémoire) — не сам ли Бисмарк занес эти выражения в ответное письмо русскому императору? Как же согласовать их с новою его политическою программою? Если для него слова эти только пустая, ничего не значащая фраза, то они запечатлены в сердце как императора Вильгельма, так и императора Александра, который дважды повторил их дяде в Александрово. Но всего более опечалило маститого старца внушение Бисмарка, что пока не составилась общеевропейская коалиция против России, надо продолжать с нею самые дружественные по виду сношения, другими словами — лицемерием прикрыть вероломство.

       Развив все эти доводы, император германский спрашивал своего канцлера: «Поставьте себя на мое место на одну минуту. Я нахожусь в присутствии личного друга, близкого родственника и союзника с целью прийти к соглашению относительно некоторых наскоро написанных и, конечно, неверно понятых мест в одном письме, и наше свидание приводит к удовлетворительному результату. Могу ли я в это самое время приступить к враждебной коалиции против этого государя, иначе сказать, действовать за его спиною в смысле, прямо противоположном тому, в котором я говорил с ним?»

       Вильгельм I не отрицал, что предвидимая Бисмарком опасность возможна в будущем, например, в случае перемены на русском престоле. Но теперь ее нет. Сам же Бисмарк предостерегал его от договоров без ясной определенной цели, имеющих в виду лишь отдаленные случайности. Связывать себе руки в предвидении таковых со стороны России — противно и политическим убеждениям и совести германского императора.

       Но отречься от Бисмарка, от заявлений, сделанных им австрийским императору и министру — также невозможно. Поэтому император Вильгельм соглашался разрешить ему поехать в Вену и там переговорить о несогласиях с Россией, могущих довести до разрыва с нею, как о «возможной случайности в будущем», даже обсудить те меры, которые придется тогда принять против нее сообща с Австриею. «Но, следуя внушениям моей совести, — заключил он, — я не позволяю вам подписать конвенцию, а и того менее — трактат».

       Письмо кончалось выражением надежды, что императору удастся согласовать, таким образом, свои виды с видами его канцлера. Он может с доверием взирать на будущее лишь в том случае, если будут продолжаться прежние дружественные отношения Пруссии и Германии к России, хотя ему и было очень больно пережить первую свою размолвку за семнадцать лет совместной работы с заслуженным своим канцлером.315

       Бисмарка, конечно, не могло удовлетворить такое ограниченное полномочие. В своих предложениях графу Андраши он зашел слишком далеко, чтобы, проезжая через Вену, ограничиться разговором о весьма неопределенных и столь же отдаленных случайностях. Он обещал заключить в Вене самим же им предложенный союзный договор с Австро-Венгриею, и слово свое должен был сдержать во что бы ни стало. В противном случае единственный исход для него из унизительного положения — отставка. В этом смысле объяснился он в четвертом своем докладе императору и в телеграмме к фельдмаршалу Мантейфелю. Вильгельм I не устоял против этой угрозы и по возвращении в Берлин готов уже был дать требуемое разрешение, как вдруг его осенила мысль: нельзя ли включить и Россию в предложенную союзную конвенцию с Австриею?

       «Важный факт, — писал он по этому поводу канцлеру, — припомнился мне в связи с переговорами, которые вы поведете в Вене. Это — конвенция, заключенная в С.-Петербурге в 1873 году, подписанная только двумя фельдмаршалами, Мольтке и Барятинским, и ратифицированная императором Александром и мною, которую вы отказались подписать. Обстоятельство, подтверждающее причины, по которым вы тогда и так часто потом восставали против обязательных конвенций при условиях, когда, как и ныне, не имелось в виду положительной цели, вследствие чего я с большим трудом согласился подписать с.-петербургскую конвенцию. Как же вы хотите заключить конвенцию, не предупредив об отмене той, что была заключена в Петербурге? Обе считаются оборонительными конвенциями. В настоящее время с.-петербург­ская конвенция обязывает Пруссию и Россию оказывать друг другу помощь в случае нападения на одну из них. Предложенная конвенция должна заключать то же условие, но против России. Как согласовать обе между собою? Поэтому мне кажется, что мысль Бюлова выпустить слова «против России» дает нам повод включить Россию в новую конвенцию и тем исполнить конвенцию с.-петербургскую».316

       Об этих сомнениях императора доносил князю Бисмарку и вице-канцлер империи граф Штольберг, предполагавший, что они-то и служили главным препятствием к согласию Вильгельма I на союзный договор с Австро-Венг­риею, так как наводили на мысль о «предательстве».317 Но на Бисмарка доводы эти не подействовали. За петербургской конвенцией 1873 года он не признавал никакого обязательного значения ни для Пруссии, ни для Германии, вовсе не считая ее официальным актом, потому что хотя она и была подписана уполномоченными государей и ратифицирована ими самими, но не была скреплена ни ответственным прусским министром, ни имперским канцлером.

       Как бы то ни было, непременным условием данного Бисмарку разрешения вести в Вене переговоры о союзе с Австро-Венгриею император Вильгельм поставил не только, чтобы в союзной конвенции Россия не была поименована, как общая противница договаривающихся сторон, но чтобы в той же конвенции заявлено было взаимное их обязательство соблюдать с Россиею мирные отношения, и оказание взаимной помощи — обусловлено нападением на одну из них.318 Кроме того, германский император требовал, чтобы ему было предоставлено написать императору Александру, что он вполне доволен переданными через Сабурова уверениями о миролюбии России, и — в доказательство своей честности и откровенности — предупредить племянника заблаговременно, что он намерен вступить в союзные обязательства с Австриею чисто оборонительного свойства. Утверждая под всеми этими условиями и ограничениями полномочия Бисмарку, старец-император был крайне расстроен и признался графу Штольбергу, что решение это стоит ему больших усилий над собою, но благоразумие требует следовать внушениям такого опытного и испытанного советника, каков имперский канцлер.319

       Получив с таким трудом добытые полномочия, князь Бисмарк известил графа Андраши, что ему удалось наконец, преодолев все препятствия, созданные «расстоянием и противодействующим влиянием других кругов», добиться в принципе согласия своего государя с видами, которыми он руководствовался в совещаниях с австро-венгерским министром, и что он на другой же день выезжает в Вену для облечения их в форму союзного договора.320

       Канцлер Германской империи прибыл в Вену 9-го сентября и пробыл там четыре дня.

       Правительство и двор приняли его с необычайными почестями. Восторженно приветствовали его австро-мадьярская печать и население австрийской столицы. После приема императором Францем-Иосифом в честь его дан был торжественный обед в замке. Австрийский император сам посетил его в гостинице и провел в беседе с ним более часа. Каждый день между Бисмарком и Андраши происходили оживленные совещания, в которых принимали участие нареченный преемник австро-венгерского министра иностранных дел, барон Гаймерле и германский посол в Вене князь Рейс. Бисмарк предложил заключение общей оборонительной союзной конвенции без обозначения противников, но предложение это было отклонено австрийскими дипломатами, соглашавшимися заключить ее против одной только России.

       Явно враждебное ей настроение австрийских правительственных кругов было делом рук самого Бисмарка, прямым последствием извета его на Россию, принесшего через два года ожидаемые плоды. Извету этому дали полную веру не только Андраши и предводимые им мадьяры, но и все те влиятельные при дворе и в армии лица, которые когда-то, не прощая Пруссии ее побед над Австрией и, как последствия их, лишения ее главенства в Германии и вытеснения ее из состава старого Германского Союза, долго лелеяли мысль об отыгрыше сначала в союзе со Второю империею во Франции, а по падении ее — в согласии с Россиею. Теперь эти самые устои старой Австрии, сохранившие немалую долю влияния на императора Франца-Иосифа, уже более не противились союзу с Германиею и сам глава их, эрцгерцог Альбрехт, некогда заклятый враг пруссаков и ревностный друг и сторонник России, признался Бисмарку, что радуется заключению такого союза, потому что «русские — интриганы, на которых никак нельзя положиться». Сам император Франц-Иосиф, если верить Бисмарку, оказался едва ли не более графа Андраши убежденным в необходимости и спасительности для своей монархии тесного единения с Германиею.321

       Под впечатлением клеветы, взведенной Бисмарком на Россию, император Франц-Иосиф и ближайшие его советники считали одну Россию злейшим и непримиримым врагом Австрии, к тому же врагом коварным, скрывающим злобу и вражду под личиною лицемерной дружбы. Нападение со стороны России представлялось им единственною опасностью, грозящею их монархии, и немецкая помощь нужна была им только против нее одной. В случае столкновения с Италией они не сомневались, что управятся с нею собственными силами. Со времени Берлинского конгресса венский двор находился в полном согласии с Англиею по делам европейского Востока и дорожил установившимися на том же конгрессе дружественными отношениями с министерством Дюфора-Ваддингтона, руководившим судьбами Франции. Гласный союз с Германиею, хотя бы и оборонительный, но заключенный contra quousque, мог только расстроить эти отношения, поссорить Австро-Венгрию с Англиею и Франциею. По всем этим причинам Андраши и Гаймерле требовали, чтобы союзный договор был направлен против единственного общего обеим державам противника — России.

       Сам Бисмарк не хотел ничего иного, а потому едва ли долго противился настоятельному требованию венского двора, в смысле которого и был составлен проект конвенции между Германиею и Австро-Венгриею.

       Во вступлении перечислены были причины, побудившие монархов Германии и Австро-Венгрии связать себя взаимными обязательствами. Таких причин приведено три. Во-1-х, императоры германский и австрийский провозглашают непреложным своим долгом постоянно заботиться о безопасности своих империй и о спокойствии подданных; во-2-х, они заявляют, что цель эта будет всего лучше достигнута, если обе империи тесно сплотятся, подобно тому как они были соединены в прежнем Германском Союзе; в-3-х, они выражают мнение, что тесное совместное действие (Zusammengehen) Германии и Австро-Венгрии не будет угрозою никому, а напротив, послужит к утверждению мира Европы, основанного на постановлениях Берлинского конгресса. В силу всех этих соображений императоры германский и австрийский, торжественно обещая друг другу никогда и ни в каком направлении не придавать наступательного значения их чисто оборонительному договору, решили заключить «союз мира и взаимной защиты».

       Выработанная на совещаниях Бисмарка и Рейса с Андраши и Гаймерле союзная конвенция имела состоять из трех статей:

       Первая статья постановляла, что если, вопреки надеждам и желаниям Германии и Австро-Венгрии, на одну из них нападет Россия, то другая держава обязана оказать первой помощь всеми своими вооруженными силами и не заключать мира иначе, как сообща, на тождественных условиях.

       Вторая статья гласила, что если на одну из договаривающихся сторон произведет нападение какая-либо иная держава, кроме России, то другая сторона обязан лишь не поддерживать державы, нападающей на ее союзника, и соблюдать по отношению к последнему дружественный нейтралитет. Но если нападающую державу поддержит Россия, то обязательство взаимной помощи, установленное 1-ю статьею, вступает немедленно в силу, впредь до заключения мира, также сообща.

       Наконец, третья статья заявляла, что ввиду мирного значения договора и во избежание ложного его толкования, он будет сохраняться в строгой тайне и может быть сообщен посторонней державе только с общего согласия обеих договаривающихся сторон. Полагаясь на миролюбивые чувства, выраженные императором Александром при свидании в Александрово, Германия и Австро-Венгрия надеются, что вооружения России не угрожают им, а потому у них нет пока повода к сообщению ей настоящей конвенции. Но если надежда эта не оправдается, то они почтут «за долг чести» — доверительно предупредить императора Александра, что нападение на одну из держав будет признано ими за нападение, направленное против обеих.322

       На совещаниях, происходивших в Вене между германским канцлером и австро-венгерскими министрами, не ограничились составлением проекта союзного договора, но были обсуждены все очередные вопросы по внешней политике, истекавшие из Берлинского трактата, и установлено согласное действие Германии и Австрии по каждому из них. Сверх того, обсуждался и рассматривался ряд других мер, направленных к теснейшему сближению двух соседних империй по торговле, промышленности, таможням, железным дорогам, юстиции, администрации, — но ни одна из них не была практически осуществлена.323

       Продолжительное пребывание князя Бисмарка в Вене, торжественный прием, там ему оказанный, частые свидания и оживленные переговоры его с императором Францем-Иосифом и его министрами не могли укрыться от внимания всех европейских правительств, вызывая надежды в одних и опасения в других. С целью рассеять последние германский канцлер посетил всех послов великих держав при венском дворе, уверяя, что ни одной из них не угрожают тесные узы дружбы, завязавшиеся между Германиею и Австро-Венгриею. С особым ударением заявил он французскому послу, что австро-германское соглашение отнюдь не направлено против Франции. Единственный из дипломатических представителей великих держав, с которым не виделся Бисмарк, был русский посол, в то время отсутствовавший из Вены.

       Пред отъездом гостя император Франц-Иосиф утвердил своею подписью проект союзного договора, условленный между Бисмарком и Андраши, с тем что он будет формально заключен по утверждении его императором Вильгельмом.

       Прямо из Вены князь Бисмарк отправил в Баден-Баден, где находился император Вильгельм, все документы, относившиеся к переговорам его с графом Андраши, а именно: вступительный меморандум к конвенции, подписанный обоими министрами, протоколы их совещаний, наконец, составленный ими и уже утвержденный императором Францем-Иосифом проект союзного договора, настаивая на немедленном утверждении последнего германским императором. Сам же он 13-го сентября возвратился в Берлин.

       Там ждал его русский дипломат Сабуров, по высочайшему повелению прибывший из Ливадии, чтобы от имени русского правительства официально подтвердить германскому заявления императора Александра императору Вильгельму о желании России жить в мире с соседними империями и, ограничиваясь оборонительною политикою, основанною на постановлениях Берлинского трактата, тщательно поддерживать дружественную и союзную связь с двумя другими императорскими дворами.

       В ожидании известий из Баден-Бадена имперский канцлер принял своего киссингенского собеседника любезно, но сдержанно, сказав ему, что сам он по-прежнему расположен в пользу сохранения союза «трех императоров», но что Германия ни в каком случае не может быть соучастницею в такой политике, которая была бы направлена против Австро-Венгрии. Присылку Сабурова Бисмарк приписывал тому обстоятельству, что в России проведали о сущности тайных переговоров между Берлином и Веною и решились попытаться расстроить готовившееся между ними соглашение.324

       Между тем император Вильгельм ясно увидел из присланных ему бумаг, что в Вене все его замечания и оговорки были оставлены без всякого внимания и что ни одно из поставленных им условий не было соблюдено. Поднесенный на его утверждение договор устанавливал союз Германии и Австро-Венгрии против одной только России, то есть как раз на том основании, которое император решительно отверг, как не вызываемое необходимостью и несогласное с союзными обязательствами, связывавшими его самого и Германию с императором Александром II и с Россией.

       Под первым впечатлением, произведенным на него этим актом, он, по видимому, твердо решился не утверждать его.

       «Германия и Австрия, — писал он своему канцлеру, — желают достижения одной и той же цели — безопасности от не вызванного ими нападения со стороны внешних врагов. Но ввиду особого упоминания о России как о таком враге я не могу согласиться на настоящие предложения, ни на немедленное заключение договора. После того как я снова протянул дружескую руку императору Александру, после устранения недоразумений в Александрово, могу ли я теперь заключить союз против него, хотя бы и оборонительного свойства, союз, в котором упомянут он один в качестве подразумеваемого зачинщика (agresseur), и сохранить это намерение от него в тайне? Я не способен на такой предательский поступок».

       Император отрицал, что такое значение ослабится от предложенного сообщения России факта австро-германского союза при первых признаках войны, справедливо замечая, что подобное предуведомление или придет слишком поздно, или вызовет в России еще большее раздражение, то сеть только подольет масла в огонь. Возражал он и против довода, что известие о союзе Германии с Австро-Венгриею даст русскому правительству силу совладать с внутренним движением, так как для этого нужно официально сообщить ему содержание союзного договора, а это прямо невозможно, коль скоро в договоре Россия выставлена единственным врагом обеих империй. Поэтому, чтобы сделать возможным сообщение договора России, необходимо выпустить из него упоминание о ней и противника обозначить лишь в общих выражениях.

       Подтвердив снова давнее свое желание, император Вильгельм решительно объявил, что не согласен утвердить союзный договор с Австриею в настоящем его виде, потому что в эту минуту не существует решительно ничего, что могло бы вызвать войну между Россиею с одной стороны и Германиею и Австро-Венгриею — с другой. Причины, побуждающие венский двор желать безотлагательного заключения договора, для него неубедительны. В Вене находят, что теперь самое для того удобное время, потому что при нынешнем министерстве Франция благоприятно расположена к обеим империям, которые находятся в дружественных отношениях с Англиею, и что положение это может измениться с переменою кабинета. Все это, по мнению Вильгельма I, вовсе не касается Германии, тем более что ввиду уважения, с которым Австрия относится к щекотливости Франции, и ее опасения охлаждения с Англией нельзя признать лишенным основания мнение графа Милютина о замышляемой этими тремя державами коалиции против России.

       Выход из дилеммы, в которой, по собственному выражению, император германский был поставлен между своею честью и совестью — со стороны России, и обязательством, уже принятым Бисмарком, — со стороны Австрии представлялся ему один: пригласить Россию приступить к австро-германскому союзному договору.

       «Что может быть проще, — спрашивал он своего канцлера, — как подтвердить в реальном, письменном договоре союз «трех императоров», который доселе существовал только на словах?» Для этого, по мнению Вильгельма I, нужно было задать чрез германского посла в Петербурге министру Гирсу вопрос: справедливо ли данное Сабуровым уверение, что Россия отныне будет следовать оборонительной политике, основанной на Берлинском трактате, и означает ли это одинаковую политику по отношению к Германии, как и к Австрии? По получении утвердительного ответа он должен быть передан в Вену, после чего Германия и Австро-Венгрия, сообщив императору Александру проект союзного между ними договора, предложат ему приступить к нему в качестве третьего участника.

       Разумеется, в тексте договора следует сделать соответственные изменения, совершенно исключив 2-ю статью как прямо направленную против России и обязав Австро-Венгрию давать Германии в случае войны с Францией ту же союзную помощь, какую обещает ей Германия в войне с Россией, так как, — утверждал император, — первая случайность «бесспорно возможнее и, конечно, вероятнее», чем нападение России на Австрию, а между тем, по глубокому убеждению его, Германия не в силах одна, без союзников, выдержать борьбу с Францией.325

       Ввиду упорного сопротивления старца-императора князь Бисмарк прибегнул к решительной мере: он собрал в Берлине всех наличных министров имперских и прусских и, сообщив проект союзного договора с Австрией, убедил их в общем докладе императору Вильгельму выставить этот акт как государственную необходимость, а неутверждение его — как влекущее за собою отставку не только канцлера, но и всех его сотоварищей по кабинету. Решение это повез в Баден-Баден вице-канцлер граф Штольберг.326

       Под таким сильным давлением, поддержанным увещаниями наследного принца, старец начал сдаваться. Он уже не отказывал в «условном» утверждении договора, но убедительно просил Бисмарка придать ему такой вид, в котором он мог бы быть сообщен русскому императору. «Снова спрашиваю вас, — убеждал он его, — что должны мы ответить, если по поводу сообщенного ему меморандума император Александр спросит: «Что же вы решили сделать в связи с этим меморандумом? Весьма вероятно, вы заключили соглашение. Пока я не ознакомлен с ним, я не могу принять решения, а потому покажите мне это соглашение». Но так как соглашение в его настоящем виде не может быть показано России, то мы должны отклонить предъявление его. Какое же впечатление произведет этот факт на императора Александра? Конечно, самое худшее!» Робко указывая на необходимость изменения 2-й статьи проекта договора, Вильгельм I повторил требование о включении в него условия, обязывающего Австрию помогать Германии против Франции на тех же основаниях, как Германия будет помогать ей против России.327

       Но Бисмарк не допускал никаких изменений в акте, им составленном, предъявляя его императору как министерский ультиматум, который должен быть подписан как он есть. Он ни под каким видом не соглашался на сообщение русскому правительству текста союзного договора, а только — совершенно бессодержательного вступления к нему, умалчивавшего о самих условиях союза. Со своей стороны, Андраши предъявил два существенных возражения против желания императора Вильгельма заблаговременно известить императора Александра о намерении его вступить в союзные обязательства с Австро-Венгриею.

       Первое возражение было, что в предложенном сообщении русскому государю нельзя было бы обойти молчанием трактат, а второе — что о трактате этом говорилось бы как о еще не состоявшемся.

       Если, — рассуждал Андраши, — в письме императора Вильгельма к русскому императору будет определенно выражено намерение заключить союзный договор с Австриею, то в Петербурге тотчас же попросят сообщения самого текста, и это подаст петербургскому кабинету повод, прежде чем дело будет улажено между Берлином и Веною, начать переговоры втроем, от которых нельзя ожидать удовлетворительных результатов ни для Австрии, ни для Германии. Поэтому австро-мадьярский министр предлагал, чтобы после утверждения императором германским союзного договора с Австриею Вильгельм I сообщил императору Александру все содержание вступительного к договору меморандума, не упоминая вовсе о трактате, с присовокуплением, что состоявшееся австро-германское соглашение заключает в себе обязательство обоих правительств всякое нападение на одну из союзных держав считать за нападение на обе и что сам император Вильгельм придает ему именно такое значение. Он может также разъяснить, что соглашение это чисто оборонительное и не содержит ничего такого, что препятствовало бы России отвратить от себя всякое противное ей толкование, приступить к изложенным в меморандуме основным началам. Таким образом, по мнению графа Андраши, цель, предложенная германским императором, будет вполне достигнута, а именно, австро-германское соглашение станет известно России, но, с другой стороны, вовсе не будет заявлено о существовании более определенного обязательства и избегнется необходимость сообщения его.

       Сообщить же России о заключении формального договора Андраши считал положительно невозможным по многим причинам: во-1-х, потому что приступление России к настоящему его тексту немыслимо; во-2-х, потому что постановления его, относящиеся к Франции и Италии, стали бы тотчас же известны в этих странах и вызвали бы совершенно ненужные в настоящее время комбинации; в-3-х, потому что дело огласилось бы в парламентах и повело бы к крайне нежелательным рассуждениям. Он же предупреждал Бисмарка, что отклонение его предложения не позволило бы ему согласиться ни на какой другой способ доверительного сообщения русскому императору, хотя император Франц-Иосиф и объявил, что не будет непременно настаивать на содержании союзного договора в тайне после его заключения.

       Но чего Андраши не допускал ни под каким видом — это какого бы то ни было оглашения содержания или даже самого существования союзного австро-германского договора, прежде чем состоится утверждение его императором Вильгельмом. «Не желая предварять решение по этому предмету моего всемилостивейшего государя, — говорил он в заключение письма, — я предпочел бы вовсе отказаться от заключения соглашения и ни в каком случае не счел бы себя обязанным принимать какое-либо дальнейшее участие в переговорах на таком основании».328

       Как ни горька была чаша, преподнесенная Бисмарком своему государю, император Вильгельм имел печальное мужество испить ее до дна. Десять дней противился он, то молил и плакал, то доходил до того, что на угрозу отставки Бисмарка отвечал угрозою своего отречения от престола. Все напрасно. В конце концов непреклонная воля железного канцлера взяла верх над тем, что он называл «сентиментальностью» восьмидесятилетнего старца. Терзаемый совестью, обливаясь слезами и громко повторяя, что он обесчестил себя своим решением и предательски поступил в отношении к своему другу, царю, император Вильгельм 23-го октября утвердил своею подписью проект союзного договора в том самом виде, в каком тот вышел из-под пера Бисмарка и Андраши. Извещая об этом имперского канцлера, наследный принц Фридрих-Вильгельм сообщал, что император глубоко несчастлив и что всякому ясно, как трудно было ему это решение при его чрезмерной добросовестности.329

       Два дня спустя граф Андраши и князь Рейс подписали в Вене тайный союзный договор Германии с Австро-Венгриею — против России.330

       Достигнув цели, Бисмарк, ссылаясь на болезненное состояние здоровья, потрясенного сильными волнениями последних дней, тотчас же отправился на отдых в поместье свое Варцин, не дожидаясь приезда из Баден-Бадена в Берлин императора Вильгельма. Там составил он письмо от имени своего государя к русскому императору для объяснения ему состоявшейся сделки с Австро-Венгрией, в том виде и пределах, в каких он допускал сообщение ее России. Вскоре по возвращении Вильгельма I в свою столицу тот беспрекословно переписал это письмо и послал его в Ливадию, где проводил осень 1879 года Александр II.

       «Мой дорогой племянник и друг, — писал германский император, — сердечная дружба, соединяющая нас столько лет и внушившая нам политику, основанную на этих чувствах, возлагает на меня обязанность писать вам в ту минуту, когда я препровождаю к вам меморандум, являющийся результатом словесных совещаний между князем Бисмарком и графом Андраши в Гастейне и Вене. Последний приехал в Гастейн, чтобы объяснить причины удаления его от дел, которыми он заведовал столь знаменательным образом, снискавшим ему доверие всей Европы. Совещания обоих канцлеров обратились именно на сношения Германии с Австрией, как они вытекают из событий, происшедших после 1848 года. Сила оружия присудила с тех пор Пруссии стать во главе объединенной Германии. Германский Союз был расторгнут, и Австрия перестала быть связанною договорами с преобразованною Германиею; но союз между Пруссиею, Австриею и государствами Германии живет в общественном мнении Германии, которое стремится заменить его нравственным единением обеих империй, в миролюбивом настроении которых усматривается залог сохранения мира в Европе. Я не говорю о мудрости, с которою вы так могущественно содействовали сохранению этого мира, несмотря на частые войны, театром коих Европа была за последние 26 лет. Отставка графа Андраши, лично поддерживавшего вышесказанное направление, могла иметь важные последствия, кто бы ни был его преемник, потому что доверие не переходит по наследству. Итак, оба канцлера решили сообща восполнить новым соглашением пробел, оставленный упразднением Германского Союза, который в продолжение полувека представлял союз Пруссии, Австрии и германских государств. Соглашение это изложено в прилагаемом при сем меморандуме.

       Мне приятно сказать, что начала, провозглашенные в этом важном документе, будут оценены вами и что вы приступите к ним для утверждения соглашения «трех императоров», которое с 1873 года оказало столь существенные услуги Европе. Я заметил не без удовольствия, что после нашего свидания в Александрово печать наших стран успокоилась; я нашел, однако, в одной московской газете статью, открыто говорящую о всеславянской войне против Германии как о деле решенном, а между тем генерал-губернатор не конфисковал эту газету, на что он имел полное право в силу предоставленных ему полномочий. Я боюсь нигилистической партии, которая заодно с панславизмом держит речи, враждебные соседним странам, дабы воспользоваться всякими столкновениями для своих разрушительных целей. Если бы этим революционным планам удалось давлением своим увлечь правительство или компрометировать его в его политических сношениях, то я не скрою от вас, мой дорогой племянник, что оно встретило бы солидарное противодействие в соседних странах. Угрожающие речи в связи со столь поразительным усилением вашей армии после успехов славной войны возбуждают тревогу во всей Европе, тогда как твердое выражение вашей миролюбивой воли могло бы успокоить тревогу и возвратить умы на правый путь.

       Вот что лежало у меня на сердце, мой дорогой племянник, и что я хотел сказать вам с известными вам откровенностью и доверием; но я должен еще прибавить выражение совершенно личного сожаления по поводу прискорбного совпадения между нашим дружеским свиданием и мерами, которые пришлось ускорить вследствие отставки графа Андраши и всех упомянутых выше обстоятельств.

       Вы знаете, что я имел величайшее удовольствие снова увидать императрицу и выразить ей словесно мои искреннейшие пожелания относительно ее здоровья, которое я нашел, благодарение Богу, лучше, чем ожидал.

Вильгельм».331

       Нельзя не подивиться, с каким мастерством истина в этом письме перемешана с ложью и как искусно затемнена она разными отступлениями. Не вдаваясь в их оценку, достаточно заметить, что в нем конечным результатом совещаний Бисмарка с Андраши выставлен один лишь сообщенный при самом письме меморандум, о союзном же договоре не упоминается вовсе, а и того менее, что направлен он не против кого иного, как против одной России, которой, невзирая на это, прямо предлагается приступить к состоявшемуся против нее же соглашению Германии с Австро-Венгриею.

       Князь Бисмарк сам опасался, что при русском дворе не удовольствуются бессодержательным текстом меморандума и туманными комментариями на него письма императора Вильгельма, а потребуют о состоявшейся австро-германской сделке более категорических объяснений. На этот случай он сам составил объяснительную записку, в которой повторил, что новое соглашение с Австро-Венгрией было лишь восстановлением порядка, установленного в средней Европе под влиянием императора Александра I, прибавив, что целью его было помешать Австрии заключить союз с Францией против Германии. Соглашение это, — уверял он, — является для соседей не большею угрозою, как постройка крепости на границе, и, конечно, меньшею, чем, например, проведение стратегической железной дороги, в сущности же имеет значение как бы общества взаимного страхования, пользоваться которым предоставляется всякому, кто непосредственно в том заинтересован.332

       Но никаких запросов, ни требований объяснений из России не последовало. Император Александр понял письмо дяди в его дословном смысле, не подозревая в нем никаких недомолвок, всего менее умышленного искажения истины. Иначе и быть не могло при том глубоком уважении и безграничном, непоколебимом доверии, которые он питал к маститому монарху, своему вернейшему союзнику и лучшему другу, воплощавшему в глазах его идеал рыцаря и благороднейшего человека и государя. Возвещенное ему соглашение Германии с Австро-Венгрией возбудило в нем даже живейшую радость, которую он выразил в нижеследующем ответном письме.

       «Ливадия, 2-го (14-го) ноября 1879 г.

       Мой дорогой дядя и друг!

       Не могу достаточно отблагодарить вас за ваше письмо от 4-го ноября, только что дошедшее до меня. Приложив к нему текст меморандума, подписанного в Вене, вы дали мне новое доказательство вашего сердечного прямодушия и предвидели ощущаемую моим сердцем потребность удалить из наших взаимных отношений даже малейшую тень сомнения.

       Конечно, поездка князя Бисмарка в Вену, за которою последовало заключение вышеупомянутого акта, казалась как бы противовесом нашему свиданию в Александрово и не могла не произвести прискорбного впечатления, направляя общественное мнение на ложный путь. Мое личное доверие не смутилось этим, и я счастлив, что могу теперь установить, что эта политическая сделка не содержит в себе решительно ничего противного моим желаниям. Она направлена к утверждению могущества Великой Германии, объединению которой я рукоплескал, и стремится к мирной ликвидации постановлений Берлинского трактата, точное исполнение которых никогда не переставало служить основанием моей политики.

       Поэтому я вполне присоединяюсь к началам, изложенным в сообщенном мне вами меморандуме и, приступая таким образом к соглашению, состоявшемуся между Германию и Австриею, я с удовольствием вижу в нем возврат к тому полному единению «трех императоров», которое, как вы сами справедливо заметили, оказало величайшие услуги Европе.

       Кроме того, вы не можете не знать, мой дорогой дядя, как я был готов идти навстречу этому единению, и вам должны быть известны мои усилия достигнуть его полным тождеством моих видов с вашими. Дабы облегчить истекающие из них отношения, я призвал на другую должность моего нынешнего посла в Берлине и решился заместить его г. Сабуровым, задачу которого определили недавние свидания его с князем Бисмарком. Если этот выбор вам угоден, то соблаговолите сказать мне это, и я надеюсь, что Сабуров сумеет оказаться достойным доверия, которое я так желал бы видеть одушевляющим взаимные сношения наших обоих государств.

       По этому поводу не могу скрыть от вас, мой дорогой дядя, в какой степени я сожалею, что вы могли придать значение угрозы ряду военных мер, вызванных преобразованием моей армии. Я думал, что мои словесные объяснения и те, которые мой военный министр граф Милютин имел честь представить вам в Александрово, достаточно определили их мирный характер, чтобы окончательно выяснить этот вопрос.

       Не менее сожалею я, что вы допускаете, что панславистские и иные течения, проявляющиеся в печати, могут произвести давление на мое правительство. Заблудшее мнение какого-нибудь писателя, даже если он является представителем более или менее широкого круга последователей, никогда не приобретает в России значения политической программы. И если иногда какая-нибудь выходка в печати ускользает от надзора моего правительства, то именно потому, что сознание силы умаляет для него ее значение.

       Что же касается разрушительных козней нигилистической партии, то вы знаете, что я не поколебался прибегнуть для противодействия им к самым энергическим мерам с той минуты, как обстоятельства доказали их необходимость. Меры эти не остались без результата. Это послужит вам доказательством того, что твердая моя воля никогда не потерпит малейшей попытки, которая могла бы компрометировать порядок и мир. Мне остается надеяться, мой дорогой дядя, что это уверение, исходя от меня, может рассеять ваши сомнения.

       Мне было очень приятно узнать, что назначение моего флигель-адъютанта полковника князя Долгорукова состоящим при вашей особе вам угодно. Поручая его вашей благосклонности, надеюсь, что он сумеет заслужить ее.

       Желаю выразить вам всю мою благодарность за ласковый прием, оказанный вами моим сыновьям.

       Императрица была очень рада снова увидеть вас на одну минуту при проезде чрез Оос. Здоровье ее, к сожалению, заставляет желать много лучшего.

       Верьте, мой дорогой дядя, чувствам неизменной привязанности и искренней любви вашего преданного племянника и друга.

Александр».333

       Ближайшим последствием примирительного образа действий императора Александра II по отношению к Германии было удаление на покой князя А. М. Горчакова, который с этого времени хотя и сохранил звание канцлера, но только изредка, зимою, приезжал на короткое время в Петербург, проводя бóльшую часть года за границею; фактическое же управление Министерством иностранных дел было вверено его товарищу, статс-секретарю Гирсу. Тогда же П. А. Сабуров заменил на посольском посту в Берлине переведенного послом в Вену П. П. Убри.

       Но все это не обезоружило Бисмарка, не погасило в душе его глубоко запавшие в нее чувства злобы и ненависти к России. В сельском своем уединении он без потери времени приступил к осуществлению второй части своего плана, содействуя сближению Франции с Англиею, которое, по мысли его, должно было служить как бы дополнением австро-германского союза и довершить одиночество России в Европе.

       2-го ноября, в тот самый день, когда император Александр писал ответ свой на последнее письмо к нему дяди, князь Бисмарк, пригласив в поместье свое Варцин посла Французской республики при берлинском дворе графа Сен-Валье, посвятил его в тайну союзных отношений Германии с Австро-Венгрией. Он рассказал ему, разумеется, по-своему, не стесняясь истиною, ни даже правдоподобием, ряд событий, предшествовавших заключению союза, начиная с осени 1876 года, когда он якобы спас Австрию от разгрома Россиею, что примирило императора Франца-Иосифа и влиятельную придворную и военную партию в Вене с Германией и расположило их в пользу сближения с нею с целью общими силами противиться завоевательным замыслам России. Письмо, написанное Александром II к Вильгельму I в августе 1879 года, канцлер представил в виде грозного ультиматума, предъявлявшего непомерные требования и грозившего войною в случае неисполнения их. Оно и побудило Бисмарка не откладывать долее предложенного Австриею союза Германии, заключение которого он постоянно имел в виду с 1866 года. Дело это совершилось бы легко и без шума, если бы не «безрассудная сентиментальность» императора Вильгельма, отвечавшего прочувствованною телеграммою на вызывающее письмо племянника. Со своей стороны, русский император сделался податливее, после того как французское правительство отклонило сделанные ему чрез генерала Обручева предложения русского союза, за что Бисмарк поручил германскому послу в Париже князю Гогенлоэ благодарить министра Ваддингтона. Отсюда свидание монархов в Александрово, состоявшееся вопреки возражениям и энергичному противодействию Бисмарка. Тогда сам он поехал в Вену и там заключил соглашение с Австриею, которое, после некоторых колебаний, утвердил император Вильгельм.

       Князь Бисмарк повторил французскому дипломату заявление, уже сделанное им послу республики в Вене, что соглашение это не содержит в себе ничего угрожающего для Франции, и затем продолжал:

       «Благоволите напомнить г. Ваддингтону то, что я говорил ему на конгрессе в Берлине; вспомните и то, что я говорил вам при каждом случае. Я хочу мира в Европе, хочу его твердо, на сегодня и на завтра, пока он только возможен. Таков главный стимул моей политики, и я вдохновился им в соглашении, состоявшемся в Вене. При настоящем положении дел из шести великих держав, с одной стороны три — решительно миролюбивые: Германия, Австрия, Франция; четвертая — Англия, воинственна за океаном, но миролюбива в Европе; с другой стороны — одна держава, задорная и завоевательная — Россия и другая, беспокойная и готовая на приключение — Италия. Средство обуздать воинственные державы — осуществить соглашение держав мирных. Вот почему я радовался вашему сближению с Англией, рукоплескал ему, ободрял в нем англичан и вас самих. На мой взгляд, ваш союз с Англией — существенный залог спокойствия, общего для нас всех, потому что, опираясь на Англию, Франции нечего бояться за свою безопасность, а сознавая себя сильною, она может жить мирно, удаляясь от рискованных предприятий. Укрепляя ее, Англия ее сдерживает, как и она, в свою очередь, сдерживает Англию, которая могла бы увлечься по пути приключений, если бы оставалась одинокою. Таким образом, по-моему, наше соглашение с Австриею дополняет ваше соглашение с Англиею. Это сплочение — два сочетания, соединенных между собою любовью к миру, спокойных и мирных начал в Европе. Союз австро-германский, союз англо-французский, добрые отношения между обеими группами — вот самое красноречивое предостережение для буянов, чтобы они оставались спокойными; вот самое прочное ручательство за сохранение европейского мира. Будьте спокойны на наш счет, как мы спокойны относительно вас, и наша взаимная безопасность преградить путь для беспокойных и честолюбцев. Взгляните, впрочем, на результаты, уже добытые: шесть недель тому назад в России только и мечтали, что об огне и пламени; прием, оказанный вами ее предложениям, вызвал ее на размышления; моя сделка с Австриею окончательно ее образумила. Мы решили в Вене, что доведем наше соглашение до сведения петербургского кабинета. Император, мой государь, думал, что на это сообщение посмотрят как на вызов, и несколько дней не соглашался на него. Я вынужден был прибегнуть к решительным мерам и подал в отставку. Он не принял ее, но ответил предложением отречься от престола. Я отклонил это в свою очередь, и в конце концов мы столковались. Желаемое мною сообщение было сделано; неделю спустя, как я и предсказывал императору, в Петербурге стали гораздо мягче, а теперь совершенно остановили газетный поход и запретили газетам всякое нападение на нас и на Австрию». Упомянув о предстоящем проезде через Берлин русских цесаревича и цесаревны «для засвидетельствования почтения императору», германский канцлер такими словами заключил продолжительную беседу: «Боевой медведь припрятал свои когти, видя на ногах и в своре сторожевых псов, но бархатная перчатка скоро спадет, если он увидит нас разъединенными. Останемся же в согласии, и мы сохраним наше спокойствие».334

       Прошло еще три месяца. Россия праздновала четверть века, — исполнившуюся со дня вступления императора Александра II на престол. В этот торжественный день император германский следующим кабинетным письмом приветствовал державного племянника;

       «Государь, брат мой,

       Предстоящий возврат того дня, в который ваше величество 25 лет тому назад приняли бразды правления, дает мне желанный случай выразить мою радость о том, что дружба, связывавшая наших в Бозе почивающих родителей, сохранилась и в настоящих наших отношениях. В воспоминании о времени, когда эта дружба доказана была на деле, я почерпаю уверенность в том, что она сохранится неизменною до конца дней моей жизни. За ваше величество молю Всевышнего, дабы Он на долгое время хранил вас под покровом своим, чудесно спасшим вас в сем году и еще на этих днях, для блага вашего народа и для выполнения той благотворной миссии, которая возложена на вас Провидением. С особенным удовольствием пользуюсь я настоящим столь радостным для вас и для вашего императорского дома случаем, чтобы возобновить вашему величеству уверение в истинном высокопочитании и неизменной дружбе, с которыми пребываю, вашего императорского величества доброжелательный брат, дядя и друг, Вильгельм».

       Под подписью императора красовалась скрепа: «Бисмарк».335

       Император Александр не остался в долгу у дяди. 10-го марта того же года, в день его рождения, государь поздравил его следующею телеграммою: «Соблаговолите принять наши поздравления и сердечные пожелания по случаю 83-й годовщины вашего рождения. Да дарует вам Бог еще много лет жизни, здравия и мира для счастья ваших народов. Я более чем когда-либо полагаюсь на вашу старую и постоянную дружбу, как и вы можете положиться на мою дружбу для поддержки и упрочения добрых отношений между нашими обеими нациями, согласных с их общими интересами. Мы будем праздновать день вашего рождения. Дай Бог, чтобы мы имели радость праздновать его еще много раз».336 Император Вильгельм отвечал по телеграфу же: «Чувства и пожелания, выраженные вами от себя и от императрицы, снова доказывают мне вашу старую дружбу, которая столь необходима для блага наших обеих наций, а также для поддержания мира Европы. Примите искреннейшую мою благодарность за все то, что телеграмма ваша говорит мне в этом отношении».337

       Так пережили тяжкий и тревожный политический кризис дружеские личные отношения обоих монархов. Но в последние дни царствования Александра II возобновились, по-видимому, и доверительные переговоры между их кабинетами о скреплении дипломатическим актом дружественной связи государей. Это можно заключить из следующей ответной записки императора Вильгельма на письмо, которым князь Бисмарк выразил ему соболезнование по случаю мученической кончины государя Александра Николаевича:

       «Вы нашли в вашем участливом письме самое подходящее слово при этом ужасном событии.

       Какая наступает для меня пустота, — и еще прибавлю к этому: — для нас, именно в деле, о котором идут переговоры. Бог да поможет нам и впредь!

Вильгельм».338

 

1 Барон Жомини генералу Лефло, 2-го августа 1875 г.

2 Граф Андраши графу Зичи, 26-го июля 1876 г.

3 Майр графу Андраши, 26-го августа 1875 г.

4 Граф Андраши Майру, 4-го октября 1875 г.

5 «Ирадэ» султана 20-го сентября и фирман 30-го октября 1875 г.

6 «Правительственный Вестник», 17-го октября 1875 г.

7 Из личных воспоминаний автора.

8 «Wiener Zeitung», 18-го октября 1875 г.

9 «Правительственный Вестник», 4-го ноября 1875 г.

10 Циркуляр графа Андраши, 18-го декабря 1875 г.

11 Циркуляр турецкого министра иностранных дел, 1-го февраля 1876 г.

12 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 17-го февраля 1876 г.

13 Из личных воспоминаний автора.

14 Меморандум герцеговинских повстанцев, 26-го марта 1876 г.

15 Циркуляр турецкого министра иностранных дел, 1-го апреля 1876 г.

16 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 2-го и 8-го апреля 1876 г.

17 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 10-го, 14-го и 18-го апреля 1876 г.

18 Берлинский меморандум трех императорских дворов, 1-го мая 1876 г.

19 Лорд Одо Руссель лорду Дерби, 1-го мая 1876 г. — В посмертных своих записках Бисмарк уверяет, что уступить председательское кресло Горчакову побудили его слова русского канцлера, постоянно повторявшего, что не может же он умереть, не председательствовав ни на одном международном совещании. Вообще Бисмарк отзывается о Горчакове с нескрываемой враждебностью и с едким сарказмом, рассказывая — между прочим, что, слушая пышную речь его, как председателя совещания, он, Бисмарк, начал писать карандашом на лежавшем перед ним белом листе бумаги: «pompon, pompo, pomp, pom, po!». Лист этот вырвал у него и сохранил на память сидевший возле него английский посол, лорд Одо Руссель («Gedanken und Erinnerungen von Fürst von Bismarck», II, стр. 105). Кто знает, не было ли это маловажное на вид обстоятельство одною из причин, побудивших великобританское правительство не приступать к изложенному в берлинском меморандуме соглашению трех императорских дворов, представлявшемуся весьма непрочным?

20 Лорд Одо Руссель лорду Дерби, 2-го мая 1876 г.

21 Лорд Дерби лорду Одо Русселю, 7-го мая 1876 г.

22 Донесения Беринга великобританскому послу в Константинополе, 10-го июля и 24-го августа 1876 г.

23 Лорд Дерби сэру Генри Эллиоту 9-го сентября 1876 г.

24 Князь Горчаков графу Шувалову, 2-го июня 1876 г.

25 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 2-го июня 1876 г.

26 Князь Горчаков графу Шувалову, Убри и Новикову, 7-го июня 1876 г.

27 Лорд Дерби сэру А. Буханану, 10-го и 11-го июня, и граф Андраши графам Кароли и Бейсту, 15-го июля 1876 г.

28 Лорд Дерби графу Шувалову, 17-го июня 1876 г.

29 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 3-го августа 1876 г.

30 Граф Андраши Новикову, 25-го августа 1876 г.

31 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 13-го августа 1876 г.

32 Лорд Дерби сэру Генри Эллиоту, 30-го августа 1876 г.

33 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 1-го сентября 1876 г.

34 Сэр А. Буханан лорду Дерби, 31-го августа 1876 г.

35 Мак-Доннель лорду Дерби, 11-го сентября 1876 г.

36 Сэр А. Буханан лорду Дерби, 23-го октября 1876 г.

37 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 23-го сентября 1876 г.

38 Князь Горчаков графу Шувалову, 22-го сентября 1876 г.

39 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 23-го сентября 1876 г.

40 Сэр Генри Эллиот лорду Дерби, 28-го сентября 1876 г.

41 Князь Горчаков графу Шувалову, 2-го октября, и лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 6-го октября 1876 г.

42 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 14-го октября 1876 г.

43 Лорд Одо Руссель лорду Дерби, 8-го октября 1876 г.

44 Царь Освободитель и Русь Православная во дни сербско-турецкой войны, А. А. Пороховщикова. Особое приложение к № 33 «Русского Труда», 1898 г.

45 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 17-го октября 1876 г.

46 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 21-го октября 1876 г.

47 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 22-го октября 1876 г.

48 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 22-го октября 1876 г.

49 Циркуляр лорда Дерби, 22-го октября 1876 г.

50 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 24-го октября 1876 г.

51 Речь лорда Биконсфильда в Гильдголе, 28-го октября 1878 г.

52 Речь И. С. Аксакова в Московском славянском комитете, 6-го марта 1377 г.

53 Циркуляр князя Горчакова, 1-го ноября 1876 г.

54 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 28-го октября 1876 г.

55 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 3-го ноября 1876 г.

56 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 18-го октября 1876 г.

57 Князь Горчаков графу Шувалову, 26-го октября 1876 г.

58 Убри князю Горчакову, 12-го ноября 1876 г.

59 Лорд Салисбюри лорду Дерби, 11-го ноября 1876 г.

60 Лорд Салисбюри лорду Дерби, 17-го ноября 1876 г.

61 Лорд Салисбюри лорду Дерби, 18-го ноября 1876 г.

62 Лорд Салисбюри лорду Дерби, 25-го и 26-го ноября 1876 г.

63 Сэр А. Буханан лорду Дерби, 29-го ноября 1876 г.

64 Протокол константинопольской конференции, 9-го декабря 1876 г.

65 Протокол константинопольской конференции, 8-го декабря 1876 г.

66 Речь князя Бисмарка в рейхстаге, 24-го ноября 1876 г.

67 Убри князю Горчакову, 17-го декабря 1876 г.

68 Убри князю Горчакову, 23-го декабря 1876 г.

69 Убри князю Горчакову, 2-го января 1877 г.

70 Князь Горчаков Убри, 4-го и 5-го января 1877 г.

71 Убри князю Горчакову, 3-го января 1877 г.

72 Проекты обеих конвенций сообщены при собственноручном письме государя к императору Вильгельму, 31-го декабря 1876 г., и переданы Убри Бисмарку три дня спустя.

73 Этот предательский поступок Бисмарка по отношению к России долго оставался в тайне и стал впервые известен из обнародованного в 1889 г. донесения французского посла при германском дворе, от 2-го ноября 1879 г., см. в приложении № 24. В посмертных своих «Записках» сам Бисмарк самодовольно излагает его со всеми подробностями, чем и устраняется всякое в нем сомнение. См. «Gedanken und Erinnerungen von Fürst Bismarck», II, стр. 211—215. Злобный донос свой на Россию германский канцлер сделал, впрочем, не одной Австрии и 15-го января 1877 г. писал любимцу и обер-шталмейстеру короля баварского графу Горнштейну: «Ближайшее давление этой комбинации (сбора русских войск в Бессарабии), по-видимому, направляется или хочет направиться против Австрии («Anhang zu den Gedanken und Erinnerungen», II, стр. 492 и 493).

74 Обе конвенции, хотя и подписанные в начале апреля, были помечены 3-м (15-м) января 1877 года. Содержание первой из них, военной, изложено в «Описании войны 1877—1878 годов», изданном военно-историческою комиссиею Главного штаба, II, стр. 6 и 7, но с неверно выставленным числом 15-го (27-го) января 1877 года.

75 Убри князю Горчакову, 19-ю декабря 1876 г.

76 Убри князю Горчакову, 10-го января 1877 г.

77 Убри князю Горчакову, 7-го марта 1877 г.

78 Князь Бисмарк графу Шувалову, 3-го февраля 1877 г., Ibid., стр. 173.

79 Граф Шувалов князю Бисмарку, 13-го февраля 1877 г., «Gedanken und Erinnerungen», II, стр. 222—234.

80 Русско-румынские конвенции, 4-го апреля 1877 г. О переговорах, предшествовавших их заключению, см. Aus dem Leben Konig Karls von Rumänien, II, стр. 76—136.

81 Протокол константинопольской конференции, 8-го января 1877 г.

82 Циркуляр князя Горчакова, 19-го января 1877 г.

83 Убри князю Горчакову, 24-го января 1877 г.

84 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 7-го февраля 1877 г.

85 Убри князю Горчакову, 6-го и 20-го марта 1877 г.

86 Генерал Игнатьев князю Горчакову, 16-го марта 1877 г.

87 Лондонский протокол, 19-го марта 1877 г.

88 Дипломатическая переписка русского двора — в С.-Петербургском архиве Министерства иностранных дел; прочих держав — в «Синей», «Желтой» и «Красной» книгах.

89 Высочайший манифест, 12-го марта 1877 г.

90 Князь Карл Румынский государю, 8-го апреля 1877 г.

91 Циркуляр князя Горчакова, 7-го апреля 1877 г.

92 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 12-го апреля 1877 г.

93 Циркуляр герцога Деказа, 16-го апреля 1877 г.

94 Убри князю Горчакову, 12-го апреля 1877 г.

95 Убри князю Горчакову, 9-го мая 1877 г.

96 Граф Андраши барону Лангенау, 16-го февраля 1877 г.

97 С. С. Татищев князю Горчакову, 23-го мая 1877 г.

98 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 19-го апреля 1877 г.

99 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 24-го апреля 1877 г.

100 Лорд Дерби графу Шувалову, 24-го апреля 1877 г.

101 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 11-го мая 1877 г.

102 Князь Горчаков графу Шувалову, 18-го мая 1877 г.

103 Меморандум о разговоре графа Шувалова с лордом Дерби, 28-го мая 1877 г.

104 Aus dem Leben König Karls von Rumänien. III, стр. 172—185.

105 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 2-го июня 1877 г.

106 Нота Нелидова, 17-го мая 1877 г.

107 Воззвание государя к болгарам, 12-го июня 1877 г.

108 Письма С. П. Боткина из Болгарии. Стр. 166.

109 Боткин. Ibid., стр. 358 и 359.

110 Переписка по военным делам — в Военно-ученом архиве; по делам дипломатическим — в Главном петербургском архиве Министерства иностранных дел и в иностранных «Синей», «Желтой» и «Красной» книгах; из печатных сочинений послужили материалами для составления настоящей главы: «Дневник Высочайшего пребывания за Дунаем графа» В. А. Сологуба; «Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877 г.» Л. М. Чичагова; «Граф Э. И. Тотлебен», Н. К. Шильдера, том 2-й; «Aus dem Leben König Karls von Rumänien», том III; «Письма С. П. Боткина из Болгарии в 1877 г.».

111 Меморандум полковника Веллеслея, 26-го июля 1877 г. Составив свой отчет, он представил его на просмотр императору Александру, который признал отчет правильным.

112 Меморандум для полковника Веллеслея, 2-го августа 1877 г.

113 Дневник Чичагова, 26-го октября 1877 г.

114 Убри Горчакову, 1-го декабря 1877 г.

115 Новиков Горчакову, 2-го декабря 1877 г.

116 Лорд Дерби графу Шувалову, 1-го декабря 1877 г.

117 Циркуляр Порты, 30-го ноября 1877 г.

118 Дневник военного министра Д. А. Милютина, 27-го и 30-го ноября 1877 г.

119 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 15-го декабря 1877 г.

120 Меморандум князя Горчакова, приложенный к депеше его к графу Шувалову, 16-го декабря 1877 г.

121 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 17-го декабря 1877 г.

122 Высочайше утвержденные, 17-го декабря, основания мира и объяснительное письмо военного министра обоим главнокомандующим, 20-го декабря 1877 г.

123 Реуф-паша великому князю Николаю Николаевичу, 27-го декабря, и великий князь Николай Николаевич Реуф-паше, 28-го декабря 1877 г.

124 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 29-го декабря 1877 г.

125 Султан Абдул-Гамид государю, 1-го января 1878 г.

126 Государь султану Абдул-Гамиду, 3-го января 1878 г.

127 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 2-го января 1878 г.

128 Князь Горчаков графу Шувалову, 3-го января 1878 г.

129 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 4-го января 1878 г.

130 Подчеркнуто в подлиннике.

131 Телеграмма и письмо государя к великому князю Николаю Николаевичу, 3-го января 1878 г.

132 Дневник Д. А. Милютина, 4-го января 1878 г.

133 Император Александр императорам Вильгельму и Францу-Иосифу, 5-го января 1878 г., и циркуляр князя Горчакова, 13-го января 1878 г.

134 Дневник Д. А. Милютина, 4-го января 1878 г.

135 Князь Горчаков великому князю Николаю Николаевичу, 5-го января 1878 г.

136 Великий князь Николай Николаевич государю, 8-го января 1878 г.

137 Великий князь Николай Николаевич государю, 9-го января 1878 г.

138 Дневник Д. А. Милютина, 9-го января 1878 г.

139 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 12-го января 1878 г.

140 Князь Горчаков графу Игнатьеву, 11-го января 1878 г.

141 Султан Абдул-Гамид государю, 18-го января 1878 г.

142 Государь султану Абдул-Гамиду, 18-го января 1878 г.

143 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 20-го января 1878 г.

144 Конвенция об основаниях мира, 19-го января 1878 г.

145 Конвенция о перемирии, 19-го января 1878 г.

146 Подлинные слова Намык-паши великому князю: «Votre ármee est victorieuse, votre ambition est satisfaite et la Turquie est détruite» (Из официального всеподданнейшего донесения главнокомандующего о подписании основании мира и заключении перемирия, 20-го января 1878 г.).

147 Подчеркнуто в подлиннике.

148 Великий князь Николай Николаевич государю, 20-го января 1878 г.

149 Подчеркнуто в подлиннике. — Государь великому князю Николаю Николаевичу, 26-го января 1878 г.

150 Государь князю Карлу Румынскому, 11-го января 1878 г.

151 Князь Горчаков Когальничано, 11-го января 1878 г.

152 Князь Карл Румынский государю, 23-го января 1878 г. — Все три письма напечатаны: в книге «Aus dem Leben König Karls von Rumänien». III, стр. 456, 457, 464.

153 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 26-го января 1878 г.

154 Тронная речь королевы Виктории при открытии парламента, 5-го января 1878 г.

155 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 18-го января 1878 г.

156 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 17-го января 1878 г.

157 Лорд Август Лофтус лорду Дерби, 18-го января 1878 г.

158 Граф Шувалов князю Горчакову, 27-го января 1878 г.

159 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 26-го января 1878 г.

160 Граф Шувалов князю Горчакову, 28-го и 29-го января 1878 г.

161 Дневник Д. А. Милютина, 29-го января 1878 г.

162 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 29-го января 1878 г.

163 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 30-го января 1878 г.

164 Дневник Д. А. Милютина, 31-го января 1878 г.

165 Государь султану Абдул-Гамиду, 30-го января 1878 г.

166 Циркулярная телеграмма князя Горчакова, 29-го января 1878 г.

167 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 30-го января 1878 г.

168 Князь Горчаков графу Шувалову, 30-го января 1878 г.

169 Лорд Дерби лорду Августу Лофтусу, 1-го февраля 1878 г.

170 Граф Шувалов князю Горчакову, 1-го февраля 1878 г.

171 Князь Горчаков графу Шувалову, 3-го февраля 1878 г.

172 Граф Шувалов князю Горчакову, 9-го февраля 1878 г.

173 Князь Горчаков графу Шувалову, 10-го феврали 1878 г.

174 Султан Абдул-Гамид государю, 31-го января 1878 г.

175 Государь султану Абдул-Гамиду, 31-го января 1878 г.

176 Султан Абдул-Гамид государю, 1-го февраля 1878 г.

177 Государь султану Абдул-Гамиду, 1-го февраля 1878 г.

178 Государь, султану Абдул-Гамиду, 3-го февраля 1878 г.

179 Султан Абдул-Гамид государю, 3-го февраля 1878 г.

180 Государь султану Абдул-Гамиду, 4-го февраля 1878 г.

181 Султан Абдул-Гамид государю, 5-го февраля 1878 г.

182 Государь султану Абдул-Гамиду, 7-го февраля 1878 г.

183 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 1-го февраля 1878 г.

184 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 2-го февраля 1878 г.

185 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 3-го февраля 1878 г.

186 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 6-го февраля 1878 г.

187 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 13-го февраля 1878 г.

188 Все три числа подчеркнуты в подлиннике.

189 Великобританский посол в Константинополе.

190 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 11-го января 1878 г.

191 Дневник Скалона, 2-го февраля 1878 г.

192 Ону великому князю Николаю Николаевичу, 3-го февраля 1878 г.

193 Великий князь Николай Николаевич государю, 4-го февраля 1878 г.; Дневник Скалона, 1-го февраля 1878 г.

194 Великий князь Николай Николаевич государю, 3-ю и 4-го февраля 1878 г.

195 Дневник Скалона, 1—6-го февраля 1878 г.

196 Великий князь Николай Николаевич государю, 5-го февраля 1878 г.

197 Государь великому князю Николаю Николаевичу 12-го февраля 1878 г.

198 Убри князю Горчакову, 22-го января 1878 г.

199 Граф Андраши барону Лангенау, 16-го января 1878 г.

200 Циркуляр графа Андраши, 23-го января 1878 г.

201 Князь Горчаков Новикову, 24-го января 1878 г.

202 Князь Горчаков к Убри, 31-го января 1878.

203 Меморандум князя Горчакова, 31-го января 1878 г.

204 Речь князя Бисмарка в германском имперском сейме, 5-го февраля 1878 г.

205 Убри князю Горчакову, 5-го, 8-го и 9-го февраля 1878 г.

206 Князь Горчаков к Убри, 16-го февраля 1878 г.

207 Убри князю Горчакову, 18-го февраля 1878 г.

208 Князь Горчаков к Убри, 18-го феврали 1878 г.

209 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 14-го февраля 1878 г.

210 Князь Горчаков графу Игнатьеву 12-го, 13-го и 16-го февраля 1878 г.

211 Великий князь Николай Николаевич государю, 19-го февраля 1878 г.

212 Великий князь Николай Николаевич государю 25-го февраля 1878 г.

213 Султан Абдул-Гамид государю, 19-го 1878 г.

214 Государь султану Абдул-Гамиду, 19-го февраля 1878 г.

215 Переписка подоенным делам — в Военно-Ученом архиве Главного штаба; по дипломатическим — в С.-Петербургском архиве Министерства иностранных дел.

216 Лорд Дерби графу Бейсту, 25-го февраля. 1878 г.

217 Циркулярная телеграмма князя Горчакова, 3-го марта 1878 г.

218 Князь Горчаков графу Шувалову, 7-го марта 1878 г.

219 Лорд Дерби графу Шувалову, 9-го марта 1878 г.

220 Граф Шувалов лорду Дерби, 14-го марта 1878 г.

221 Циркуляр лорда Салисбюри, 20-го марта 1878 г.

222 Циркуляр князя Горчакова, 28-го марта 1878 г.

223 Promemoria графа Игнатьева, 17-го марта 1878 г.

224 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 5-го марта 1878 г.

225 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 6-го марта 1878 г.

226 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 7-го марта 1878 г.

227 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 6-го марта 1878 г.

228 Савфет-паша Нелидову, 6-го марта 1878 г.

229 Две записки Ону о беседе великого князя-главнокомандующего с султаном, 15-го марта 1878 г.

230 Великий князь Николай Николаевич государю, 16-го марта 1878 г.

231 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 15-го марта 1878 г.

232 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 18-го марта 1878 г.

233 Государь великому князю Николаю Николаевичу, 19-го марта 1878 г.

234 Телеграмма и письме государя великому князю Николаю Николаевичу, 20-го марта 1878 г.

235 Великий князь Николай Николаевич государю, 20-го марта 1878 г.

236 Тотлебен государю, 27-го апреля 1878 г.

237 Князь Горчаков Новикову, 29-го марта 1878 г,

238 Князь Горчаков Новикову, 20-го апреля 1878 г.

239 Новиков князю Горчакову, 29-го апреля 1878 г.

240 Убри князю Горчакову, 5-го апреля 1878 г.

241 Убри князю Горчакову, 9-го апреля 1878 г. — Слова эти своею неожиданностью до того смутили русского дипломата, что он молча, удивленно и пристально взглянул на Бисмарка. «Но если он когда-нибудь повторит их, — доносил Убри Горчакову, — то я не премину напомнить ему современную историю последних десяти лет, заключающую в себе лучший ответ на подобные инсинуации».

242 Горчаков к Убри, 21-го апреля 1878 г.

243 Рукописные записки графа П. А. Шувалова.

244 Государь Тотлебену, 8-го мая 1878 г.

245 Рукописные записки графа П. А. Шувалова.

246 Эти слова Бисмарка относятся, очевидно, к тайному поручению, возложенному на Радовица при отправлении его в С.-Петербург зимою 1874—75 гг., см. выше, стр. 14.

247 В Записках Бисмарка эти выражения, приписанные им графу Шувалову, приведены по-французски так: «Gortchakoff est un animal; il n'a aucune influence». Cм. Gedan­ken und Erinnerungen von Fürst von Bismarck. II, стр.

248 Рукописные записки графа П. А. Шувалова и «Gedanken und Erinnerungen von Fürst von Bismarck», II, стр. 224—228.

249 Англо-русские тайные конвенции, 18-го мая 1878 г.

250 Журнал особого совещания, 28-го мая 1878 г.

251 Протокол заседания берлинского конгресса, 1-го июня 1878 г.

252 См. выше, стр. 805.

253 Протоколы заседаний берлинского конгресса, 5-го, 7-го, 10-го, 12-го, 13-го и 14-го июня 1878 г.

254 Протокол заседания берлинского конгресса, 16-го июня 1878 г.

255 Протоколы заседаний берлинского конгресса, 17-го и 19-го июня 1878 г.

256 Протоколы заседаний берлинского конгресса, 19-го и 22-го июня 1878 г.

257 Протоколы заседаний берлинского конгресса, 5-го, 7-го, 17-го и 23-го июня 1878 г.

258 Протокол заседаний берлинского конгресса, 22-го июня 1878 г.

259 Протокол заседаний берлинского конгресса, 20-го июня 1878 г.

260 Рукописные записки графа П. А. Шувалова и протоколы заседаний берлинского конгресса, 24-го, 26-го и 29-го июня 1878 г.

261 Протоколы заседаний берлинского конгресса, 26-го, 27-го, 28-го и 29-го июня 1878 г.

262 Англо-турецкая конвенция, 2-го июня 1878 г.

263 «Правительственный Вестник», 27-го июля 1878 г. — Дипломатическая переписка русского двора в С.-Петербургском архиве Министерства иностранных дел; иностранных — в английской «Синей», французской «Желтой» и австро-венгерской «Красной» книгах. Военная переписка — в Военно-ученом архиве Главного штаба.

264 Князь Горчаков князю Лобанову, 25-го апреля 1878 г.

265 Князь Лобанов князю Горчакову, 8-го мая 1878 г.

266 Князь Лобанов князю Горчакову, 11-го мая 1878 г.

267 Государь Тотлебену, 27-го августа 1878 г.

268 Государь Тотлебену, 3-го ноября 1878 г.

269 Государь Тотлебену, 12-го декабря 1878 г.

270 Государь Тотлебену, 1-го января 1879 г.

271 Государь Тотлебену, 23-го января 1879 г.

272 Мирный договор России с Турциею, 27-го января 1879 г.

273 Высочайший манифест, 3-го февраля 1879 г.

274 Государь Тотлебену, 27-го января 1879 г.

275 Государь Тотлебену, 6-го февраля 1879 г.

276 Государь Тотлебену, 3-го ноября 1878 г.

277 Государь Тотлебену, 12-го октября 1878 г.

278 Государь Тотлебену, 19-го октября 1878 г.

279 Государь Тотлебену, 23-го февраля 1879 г.

280 Князь Лобанов князю Горчакову, 25-го апреля 1879 г.

281 Воззвание императора Александра II к болгарам Восточной Румелии.

282 Генерал Столыпин князю Лобанову, 18-го мая 1879 г.

283 П. А. Матвеев. Болгария после берлинского конгресса. Стр. 26.

284 Князь Дондуков-Корсаков государю, 10-го февраля 1879 г.

285 Князь Дондуков-Корсаков государю, 19-го февраля 1879 г.

286 Воззвание императора Александра II к населению княжества Болгарского, 11-го апреля 1879 г.

287 Князь Дондуков-Корсаков государю, 17-го апреля 1879 г.

288 Князь Горчаков князю Лобанову, 23-го января 1879 г.

289 Переписка по военным делам — в Военно-Ученом архиве Главного штаба; по делам дипломатическим — в С.-Петербургском архиве Министерства иностранных дел и в английской «Синей» книге.

290 Император Александр Тотлебену, 19-го октября 1878 г.

291 Фонтон Гирсу, 3-го сентября, и граф Шувалов Гирсу, 2-го ноября 1878 г.

292 Князь Горчаков к Убри, 5-го и 20-го января, 6-го и 26-го февраля 1879 г.

293 Князь Горчаков Новикову, 2-го февраля 1879 г.

294 Gedanken und Erinnerugen von Fürst von Bismarck. II, стр. 218.

295 Убри князю Горчакову, 20 апреля и 16 июня 1879 г.

296 Барон А. Г. Жомини — старший советник русского Министерства иностранных дел и ближайший сотрудник князя Горчакова.

297 Статья, написанная Бушем по указаниям Бисмарка, появилась в 11 номере журнала «Grenzboten» 1879 г. См. рассказ Буша о полученных от Бисмарка инструкциях в книге его: «Bismarck, Some Secret Pages Of His History». II, стр. 391—395.

298 Так рассказывал об этом Бисмарк французскому послу графу Сен-Валье осенью 1987 г., уверяя его, что в беседах своих с генералами Швейницем и Лангенау государь доходил до угрозы разрыва и объявления войны. Последнее утверждение совершенно невероятно ввиду известной мягкости характера  императора Александра и его тонкого политического такта. См. в Приложении отчет Сен-Валье о пребывании в Фридрихсруэ, 2-го ноября 1879 г., № 24.

299 См. письмо это во французском подлиннике, в Приложении № 1.

300 В посмертных своих Записках Бисмарк так высказывает это опасение: «Если был возможен тайный договор, заключенный в Рейхштадте без нашего согласия и ведома, то не невозможна была и старая Кауницева коалиция из Франции, Австрии и России, коль скоро достигли бы власти в Австрии существовавшие в ней в состоянии покоя подходящие к тому элементы». Gedanken und Erinnerunsen. II, стр. 233.

301 См. любопытные признания об этом Бисмарка в книге Буша: «Bismarck, Some Secret Pages Of His History». II, стр. 408 и след., а также в его «Gedanken und Erin­nerungen», II, стр. 233.

302 Содержание ответного письма императора Вильгельма Александру II заимствовано из письма первого к Бисмарку, от 29-го — 31-го августа 1879 г., см. в Приложении № 10.

303 См. в Приложении № 3.

304 Доклады Бисмарка императору Вильгельму из Гастейна не обнародованы, но содержание их узнается из письма имперского канцлера к королю баварскому Лудвигу II из Гастейна, 24-го августа 1879 г. Письмо это, ответ короля, 4-го сентября, и второе письмо к нему Бисмарка, 7-го сентября 1879 г., см. в Приложении №№ 9, 12 и 14. Ср. также рассказы Бисмарка графу Сен-Валье в донесении последнего, в Приложении № 24, и журналисту Бушу, в книге его «Bismarck, Some Secret Pages Of His History». II, стр. 404, наконец, «Gedanken und Erinnerungen». II, стр. 217—220.

305 Сообщение министерства Дюфора-Ваддингтона князю Бисмарку о предложении заключить союз с Россиею, сделанном французским генералам, присланным на летние маневры 1879 года во Франции генерал-адъютантом Обручевым и отклоненном французским правительством — факт, по-видимому не подлежащий сомнению. По крайней мере, Бисмарк ссылается на него не только в своих разговорах с Бушем, но и в беседе с французским послом графом Сен-Валье, который в своем донесении (см. Приложение № 24) приводит рассказ о том германского канцлера без всяких оговорок или опровержений. Таким образом, двухкратное отрицание Ваддингтона в письмах в газеты «L'Argus Soissonais», 15-го сентября 1880 г., и «Le Matin», 7-го ноября 1885 г., не заслуживают доверия.

306 Gedanken und Erinnerungen. II, стр. 238.

307 Император Вильгельм Бюлову, 17-го августа, Бисмарк Бюлову и Бюлов Бисмарку, 18-го августа 1879 г., в Приложении №№ 2, 4 и 5.

308 Граф Андраши князю Бисмарку, 20-го августа 1879 г., в Приложении № 6.

309 Содержание четырех меморандумов Бисмарка из Гастейна отчасти видно из письма к нему императора Вильгельма, от 29-го августа 1879 г., в Приложении № 10.

310 Из письма Бисмарка к Андраши, от 22-го августа 1879 г., в Приложении № 7.

311 Император Вильгельм князю Бисмарку, от 28-го — 31-го августа 1879 г. в Приложении № 10.

312 Князь Бисмарк графу Андраши, 22-го августа 1879 г., в Приложении № 7.

313 Сообщение это напечатано в «Правительственном Вестнике» 17-го августа 1879 г., № 183.

314 Свидание монархов в Александрове изложено по собственноручному отчету, составленному императором Вильгельмом для князя Бисмарка, 24-го — 8-го сентября 1879 г., в Приложении № 8.

315 Император Вильгельм I князю Бисмарку, 29-го — 31-го августа 1879 г., в Приложении № 10.

316 Император Вильгельм I князю Бисмарку, 3-го сентября 1879 г., в Приложении № 10.

317 Граф Штольберг князю Бисмарку, 5-го сентября 1879 г., в Приложении № 13.

318 Князь Бисмарк графу Андраши, 8-го сентября 1879 г., в Приложении № 15.

319 Граф Штольберг князю Бисмарку, 5-го сентября 1879 г., в Приложении № 13.

320 Князь Бисмарк графу Андраши, 8-го сентября 1879 г., в Приложении № 15.

321 О впечатлениях, вынесенных Бисмарком из Вены, см. рассказ его Бушу «Bismark, Some Secret Pages Of His History». II, стр. 408—413, и Сен-Валье, в донесении его 2-го ноября 1879 г., в Приложении № 24. Ср. также Gedanken und Erinnerungen von Fürst Bismarck. II, стр. 244—246.

322 См. текст австро-германского союзного договора, в Приложении № 20.

323 См. об этом донесение Сен-Валье, в Приложении № 24.

324 Разговор Бисмарка с Сабуровым лишь отчасти известен из письма оператора Вильгельма к Бисмарку, 21-го сентября 1879 г., в Приложении № 16.

325 Император Вильгельм князю Бисмарку, 23-го сентября 1879 г., в Приложении № 16.

326 Gedanken und Erinnerungen von Fürst von Bismarck. II, стр. 247.

327 Император Вильгельм князю Бисмарку, 23-го сентября 1879 г., в Приложении № 18.

328 Граф Андраши князю Бисмарку, 22-го сентября 1879 г., в Приложении № 17.

329 Подчеркнутые выражения заимствованы из письма наследного принца германского и прусского к князю Бисмарку, 23-го сентября 1879 г., в Приложении № 19. В посмертных своих Записках («Gedanken und Erinnerungen». II, 248), князь Бисмарк говорит: «Политические доводы не убедили императора, но он дал обещание утвердить договор только из отвращения к перемене в самом составе министерства».

330 Союзный австро-венгерский договор, 25-го сентября 1879 г., в Приложении № 20.

331 Император Вильгельм I государю, 23-го октября 1879 г., в Приложении № 22.

332 Собственноручная записка князя Бисмарка, 18-го октября 1879 г., в Приложении № 21.

333 Государь императору Вильгельму I, 2-го ноября 1879 г., в Приложении № 23.

334 Разговор князя Бисмарка с графом Сен-Валье в Варцине, 2-го ноября 1879 г., в Приложении № 24.

335 Кабинетное письмо императора Вильгельма I, 11-го февраля 1879 г.

336 Государь император Вильгельму I, 10-го марта 1880 г.

337 Император Вильгельм I государю, 11-го марта 1880 г.

338 Император Вильгельм I князю Бисмарку, 2-го марта 1881 г. — Оправдательные документы по настоящей главе, числом 24, напечатаны в конце книги, в особом Приложении.