Забелин Иван Егорович

Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст.

(Полная версия)

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

 

 

ГЛАВА III. ГОСУДАРЕВ ДВОР И ДВОРЕЦ

 

Значение и честь государева двора. — Приезд ко дворцу. — Кто пользовался свободным входом. — Запрещение входить во дворец меньшим чинам. — Воспрещение входить с оружием и в болезнях. — Нарушение чести государева двора непригожим словом. — Значение царских палат в отношении разных придворных обрядов, торжественных приемов и собраний, и в домашней жизни государя; значение: Грановитой, Средней Золотой, Царицыной Золотой, Столовой, Панихидной, Ответной, Государевой комнаты или Верхней Золотой и Передней. — Значение Крылец. — Постельное крыльцо как площадь или сборное место дворянства и вообще служилых людей. — Дела о нарушении чести государева двора, как характеристика царедворческих нравов в XVII ст.

 

       В древнейшее время великокняжеские дворцы, без сомнения, не имели еще того значения, какое в XVI и XVII столетиях принадлежало дворцу московских государей. Народ чествовал княжее жилище, как место, где давался общественный суд, общая земская правда, где жил начальник дружины, «страж Русской земли», главный вождь ее в битвах с врагами. Большого значения в древности княжий двор еще не имел, потому что первоначально и самое значение великого князя, как мы говорили, определялось более кормлением, полюдьем, то есть правом на известные земские доходы, нежели политическою силою и властью, как самодержца земли.

       Последнее значение получили уже московские князья. В Москве княжеский дворец из простой вотчиннической усадьбы постепенно становится освященным и недоступным жилищем великого государя. Особенно в XVI ст., когда учение о царском сане и высоте царского достоинства распространилось и утвердилось не только практически, но даже и посредством ученых справок и литературных толкований и разъяснений; в это время на все окружающее государеву особу легла печать недосягаемого величия и благоговейного освящения. Русь переставила свои обычаи, как говорили в то время люди, испытывавшие на себе влияние этого переворота в поступках и значении московских государей.

       Под влиянием византийских идей и обычаев, живым представителем которых была Софья Палеолог и окружавшие ее греки, московский государь не только вполне сознал свое царственное значение, приняв титул царя всея Руси, но и облек это значение в соответственные царские формы... Новое устройство двора, установление новых придворных обычаев и торжественных чинов или обрядов, по подобию обычаев и обрядов двора византийского, навсегда определили высокий сан самодержца и отдалили его на неизмеримое расстояние от подданного. Все это, однако ж, не пришло вдруг, а водворялось постепенно, с жизненною последовательностию. Так, например, если верить свидетельству Контарини, который приезжал в Москву к великому князю Ивану Васильевичу в 1473 году, т. е. спустя только год после приезда к нам Софьи Палеолог, придворные церемонии носили на себе еще характер первобытной простоты, напоминавшей древние княжеские отношения. Контарини пишет о своем приеме следующее: «Прибыв во дворец за несколько времени до обеда (говорит он), я был введен в особенную комнату, где находился государь с Марком и другим своим секретарем. Он сделал мне весьма ласковый прием и в самых приветливых выражениях поручил уверить светлейшую нашу Республику (Венецианскую) в искреннем его дружестве, которое он и на будущее время сохранить желает, и присовокупил к тому, что охотно отпускает меня в отечество и готов сверх того сделать в пользу мою все то, что я почтý для себя нужным. Когда великий князь говорил со мною, я, из учтивости, отступал назад, но он всякий раз сам подходил ко мне и с особенною благосклонностью выслушивал ответы мои и изъявления моей благодарности. Таким образом проговорил я с ним более часа»...[1] В 1488 г. в. к. Иван Васильевич, принимая цесарева посла Николая Поппеля, «поговорил с ним о тайных делах, в Набережной горнице, поотступив от бояр». Другое посольство, Юрья Делатора, в 1490 г., также правилось без особенной недоступности, соображаясь, впрочем, с тем приемом, какой оказан был императором Максимилианом нашему послу. «Великий князь встав, да вспросил его (посла) о королёве здоровье, да и руку ему подал, стоя, да велел ему сести на скамейку противу себя близко»... Положим, что это была честь великая, как обозначено и в современной записке; но во всяком случае мы должны заметить, что при великом князе Иване Васильевиче подобные церемонии и все придворные обряды еще не облекались в те пышные формы, какие они получили впоследствии; что вообще пышная, великолепная обстановка царского сана входила постепенно и водворилась окончательно только при его внуке, за которым даже официально, соборною граматою, утвержден был и царский сан.[2]

       Народ, уверовавший в высокое призвание царя, благоговейно чтил и все знаки его величия. Самый дворец государев охранялся особенным почетом, который, по установившимся понятиям, воздавали царскому местопребыванию. Нарушение этого почета, нарушение чести государева двора преследовалось даже положительным законом: в Уложении царя Алексея Михайловича есть целая глава «о Государеве Дворе, чтоб на Государеве Дворе ни от кого никакого бесчинства и брани не было».

       По обычаям старого времени, нельзя было подъезжать близко не только к царскому крыльцу, но и вообще ко дворцу. Одни только высшие сановники, бояре, окольничие, думные и ближние люди пользовались правом сходить с лошадей в расстоянии нескольких сажен от дворца. По словам Котошихина, приезжая во дворец на лошадях верхами или в каретах и в санях, они слезали с лошадей и выходили из экипажей, «не доезжая двора и не близко крыльца». К самому крыльцу, а тем более на царский двор, они не смели ездить. Чины младших разрядов — стольники меньших родов, стряпчие, дворяне, жильцы, дьяки и подьячие, сходили с лошадей далеко царского дворца, обыкновенно на площади, между Ивановскою колокольнею и Чудовым монастырем, и оттуда уже шли во дворец пешком, несмотря ни на какую погоду. Из низших чиновников не все пользовались правом въезжать на лошадях даже в Кремль. Царским указом 1654 года в Кремль въезжать дозволено было только старым первостатейным подьячим, и то не более трех человек из каждого приказа;[3] остальные, хотя бы также первостатейные, не пользовались этим дозволением. Но и тем, которые въезжали в Кремль, назначено было останавливаться почти у самых ворот и отсюда ходить пешком. Все другие приказные и вообще служилые и неслужилые младших чинов люди входили в Кремль пешком. Таким образом, самый подъезд ко двору соразмерялся с честью или чином каждого приезжавшего лица. Одни, самые чиновные, могли подъезжать «неблизко крыльца», другие, вовсе нечиновные, не осмеливались въезжать даже и в Кремль.

       Иноземные послы и вообще знатные иностранцы, как государевы гости, выходили из экипажей, подобно боярам, в расстоянии нескольких саженей от крыльца, по словам Барберини, шагов за тридцать или за сорок, и очень редко у обширного помоста или рундука, устроенного перед лестницею.

       Само собою разумеется, что это был особый этикет, принадлежавший к древним обычаям [4] и сохранившийся не только во дворце, но и в народе, особенно в высших его разрядах. Точно так же невежливо было младшему чиновнику или простолюдину въехать во двор боярина, а тем более прямо подъехать к его крыльцу. По словам Котошихина, боярин, въехавший таким образом на царский двор, заключался в тюрьму и лишался даже чести, то есть боярского сана. Боярский холоп, проведший через царский двор лошадь боярина, хотя бы даже и по незнанию, наказывался кнутом.

       Иностранцы объясняли этот древний и почти всенародный обычай гордою недоступностью, с которою бояре и вообще высшие вели себя в отношении к народу. Герберштейн прямо говорит, что простые люди почти не имеют к боярам доступа и не могут въехать верхом на боярский двор.

       По своим понятиям, иностранцы действительно могли принимать это за излишнюю гордость и высокомерие. Но едва ли так это было на самом деле. Скорее всего, это был почет, особенная почесть, воздаваемая хозяину дома. Притом не должно забывать, что и гостю воздавались подобные же равнозначительные почести, именно встречи, о которых в древних памятниках прямо говорится, что они делались «пòчести ради, воздаючи честь».[5] И если не всякий гость мог подъехать прямо к крыльцу боярина, то иного гостя боярин сам выходил встречать и не только на крыльцо, но даже на середину двора, а иной раз и за вороты. Само собою разумеется, что такой обоюдный почет хозяину дома и гостю соразмерялся всегда со степенью уважения, которое хотели оказать человеку.[6] В царском быту, как увидим ниже, этикет встреч был также очень определенно размерен, и положения его ни в каком случае не могли быть нарушаемы. И так мы видели, что особенный почет, воздаваемый царскому величеству, требовал, чтоб ко дворцу подходили пешком, оставляя лошадей и экипажи в известном, дальнем или близком расстоянии. Притом простой и малочиновный русский человек еще издали, завидя царское жилище, благоговейно снимал свою шапку, «воздаючи честь» местопребыванию государя. Без шапки он и подходил ко дворцу и проходил мимо его. Правом свободного входа во дворец пользовались одни только служилые и дворовые, то есть придворные чины; но и для тех, смотря по значению каждого, существовали известные границы. Не во всякое отделение дворца могли свободно входить все приезжавшие на государев двор. Бояре, окольничие, думные и ближние люди пользовались в этом отношении большими преимуществами: они могли прямо входить даже в Верх, то есть в покоевые или жилые хоромы государя. Здесь, по обыкновению, они собирались всякий день в Передней и ожидали царского выхода из внутренних комнат. Ближние бояре, «уждав время», входили даже в Комнату или кабинет царский. Для прочих же чиновников государев Верх был совершенно недоступен. Стольники, стряпчие, дворяне, стрелецкие полковники и головы, дьяки и иные служилые чины собирались обыкновенно на Постельном крыльце, которое было единственным местом во дворце, куда они могли приходить во всякое время с полною свободою. Отсюда «в зимнее время, или в которое время кто похочет», им дозволялось входить в некоторые палаты, прилегавшие к Постельному крыльцу; но и в этом случае для каждого чина назначена была особая палата. По указу 1681 года, стольникам и стряпчим назначено было входить «в палату, что у переградной стены, вшед с Постельного крыльца в новые сени налево, а слыть той палате Переднею; дворянам и жильцам приходить в Старую Золотую палату; стольникам-генералам и стольникам-полковникам приходить в палату, что подле Передней; городовым дворянам в палату, что наперед того перед Золотою палатою были сени».[7] Следовательно, все эти чины в другие отделения дворца не допускались. Особенно строго воспрещалось им ходить за каменную переграду, которая отделяла Постельное крыльцо от площадки, где была лестница в государевы покои или нынешний Теремный дворец. Лестница эта сохранилась доныне на том же самом месте, хотя и в другом виде. Вверху она запиралась медною золоченою решеткой, а внизу ограждалась от других отделений дворца «каменною переградою», за которую и воспрещено было «отнюдь никому не ходить», за исключением одних только судей, «которые сидят по приказам» и которые хотя и допускались за эту переграду, но в Верх без призыву входить не смели и ожидали приказаний у лестницы. Дьяки и подьячие, приходя во дворец с докладами, дожидались начальных людей на Постельном крыльце или в сенях перед Грановитою палатою. Другие младшие чиновники не смели входить даже и на Постельное крыльцо. «Иным чинам (говорит Котошихин) и до тех мест ходить не велено, где бывают стольники и иные нарочитые люди». Вообще дозволение входить в ту или другую палату и тем приближаться на градус к царской светлости утверждалось особым пожалованьем, о котором просители били государю челом. Так, в 1660 г. один жилец бил челом с вычислением своей службы: «пожалуй меня, холопа своего, для великого чудотворца Алексия митроп. и для многолетнего здоровья сына своего царевича (Алексея Алексеевича) за мое службишко и терпенье, вели государь мне быть при своей царской светлости в Передней, а родители мои (родство) пожалованы в Переднюю».[8]

       Внутренние отделения дворца, то есть Постельные хоромы царицы и государевых детей, были совершенно недоступны для всех, и дворовых и служилых чинов, за исключением только боярынь и других знатных женщин, пользовавшихся правом приезда к царице. В эти отделения не осмеливались входить без особого приглашения даже и ближние бояре. Для священников и вообще церковников, которые служили в верховых церквах, открывался вход в эти церкви в известное только время и притом по известным местам и переходам. Это распространилось даже и на крестовых попов, которые совершали службы в самых покоях государыни. Они должны были входить во дворец тогда только, «как их спросят». В самые покои царицыной половины не смели входить даже и те из придворных чинов и служителей, которые, по своим должностям, должны были являться туда, например, с докладом о кушанье или с самым кушаньем. Далее сеней они не осмеливались входить и здесь передавали доклады верховым боярыням и другим придворным женщинам; точно так же и кушанье вносили в сени или в особо для того назначенные комнаты, в которых и сдавали боярыням на кормовой поставец. И вообще, если даже государь посылал кого-либо к царице и к детям спросить о здоровье или «для какого иного дела», то и в таком случае посланные, по словам Котошихина, «обсылались чрез боярынь, а сами не ходили без обсылки». То же самое наблюдалось и со стороны царицы.

       В 1684 г., вероятно по случаю стрелецких смут, волновавших тогда Москву и обесчестивших перед тем временем даже царское жилище буйным обыском, сказан был царский указ, заключавший 12 статей, с расписанием, кому именно на какие подъезды и по каким лестницам и переходам дозволялся вход в разные отделения дворца. Боярам, окольничим, думным людям и комнатным стольникам указано было в Верх всходить Постельным крыльцом и дворцовою лестницею, у Приказа Большого дворца, у Колымажных ворот; а которые приезжали к Куретным воротам, от Троицких кремлевских ворот, те должны были всходить каменною лестницею, что от Хлебенного дворца к Сушилам; и ходить им велено в Верх мимо Оружейного приказа и церкви Рождества Богородицы, а также каменною Рождественскою лестницею, что против Кормового дворца. На светлишную лестницу — у Куретных же ворот, которая вела к хоромам царевен и на внутренний Постельный двор, к царским Мастерским палатам, запрещено было ходить даже боярам, окольничим, думным и ближним людям, т. е. всем первостепенным сановникам: — отнюдь не ходить и никого за собою ни для чего не имать ни которыми делы.

       За переграды, которые устроены по обе стороны Рождественской церкви, от Приказа Большого дворца и от Оружейной палаты, — боярам, окольничим, думным и ближним людям никого за собою потому ж не имать и никого площадных и приказных людей за те переграды не пущать, и для того поставить в тех местах караул из Стрелецкого приказа и караульщикам приказать о том нà-крепко. — От Успенского собора, Ризположенскою лестницею, мимо церкви Вмч. Екатерины, к государевой Мастерской палате на двор, никому не ходить и двери замкнуть. Также и в церковь Ризположения, опричь той церкви церковников, с площади никого не пущать, о том караульщикам приказать на-крепко. Переходы с дворца на Троицкое подворье запереть и никого в те двери и на переходы без государского шествия и без именного указу не пропущать, и о том приказать с великим подкреплением детям боярским, истопникам и сторожам, которые стоят в том месте и у Светлишной лестницы. Верховых или сенных соборов и церквей протопопам, попам, крестовым и певчим дьякам и церковникам ходить к своим церквам, на которые лестницы кому податно, во время церковной службы и как их спросят, и когда пойдут они по присылке, а не собою: а собою безвременно и им не ходить. Дворовых людей, как их позовут в Верх, со столовым и вечерним кушаньем, к царям, царицам и царевнам, пропущать на Светлишную и на каменную лестницы за все переграды, а после кушанья и дворовых людей без дела на Светлишную лестницу и за переграды не пропускать. А кто дворовые люди пойдут в Верх поутру к хоромам для доклада о кушанье, или кого из них спросят, и пойдут они в те места по присылке для какого государского дела: и тех дворовых людей в те места и в те времена пропущать, спрашивая их подлинно, чтоб в те места иных чинов люди, называясь дворовыми людьми, не проходили.

       На «передний верхний государев двор», что у каменных Теремных покоев, и с того двора за каменную переграду к деревянным хоромам государей и царевен, — стольников, стряпчих, дворян, дьяков, подьячих и никаких чинов людей, в те места никого отнюдь не пущать, кроме приказных и мастеровых людей царских Мастерских палат, да и тех только, если кого спросят, если пойдут для дел и со всякими хоромными взносы. Равным образом строго запрещен был вход сюда и всем дьякам и подьячим разных других дворцовых и верховых Приказов и ведомств, которые должны были передавать, что нужно и что требовалось во дворец, приказным Мастерских палат, пользовавшимся, как сказано, правом взносить и являться в хоромы по призыву, как кого и что спросят. Которых ближних людей и верховых боярынь свойственники и держальники и люди их придут к ним для каких дел: и им пришед дожидаться у переград или у Светлишной и у каменной лестниц на нижних рундуках: а к кому они пришли, и им велеть про себя сказывать детям боярским и истопникам и сторожам, которые на тех лестницах стоят; а на верхнем рундуке тех лестниц и за переграды им отнюдь не ходить, и детям боярским и истопникам и сторожам никого из них не пропущать; а им ближним людям к ним выходить, и с ними видеться на Рождественской лестнице, или у Рождественских же переград, а за переграды их к себе не имать; а боярыням выходить и с ними видеться Светлишной лестнице на середнем рундуке у перегороды, и по той лестнице, что к хоромам благоверных государынь царевен, сшед с той лестницы, на низу; а видевся, отпущать их тотчас; и держать их в тех местах, и стоять им на тех лестницах не велеть, а отсылать, кто откуда пришел.

       Всех приказов подьячим с делами стоять и начальных людей дожидаться на Постельном крыльце и в сенях перед Грановитою палатою, а за каменную переграду и в Верх им отнюдь не ходить.

       Если случалось, что кто-нибудь забредет нечаянно и по незнанию на царский двор и особенно во внутренние постельные отделения, того хватали, допрашивали, а в сомнительных обстоятельствах подвергали даже пытке. Однажды, в 1632 году «июля в 10 день, в вечерни, к Рожеству Пречистыя Богородицы, что на сенях, в предел к Никите Преподобному прибрел малой; и тот малой пойман и отдан держать до государева указа стрелецкому голове Гаврилу Бокину на караул. — А в распросе тот малой сказался, что он Ларионов человек Дмитриева сына Лопухина, Гришкою зовут, Федоров; а послал де его Ларион в Алексеевский девич монастырь с часовником к тетке своей родной, к старице к Фетинье Лопухине; и в монастыре де он Гришка был и часовник старице Фетинье отдал; а из монастыря назад идучи, забрел на дворец, не знаючи, и услышел, что у Рожества поют вечерню, и он де к петью пришол, слушети вечерни». Что последовало с этим малым — неизвестно.

       Люди, не принадлежавшие к дворовому и служилому сословию, приходя ко дворцу по какому-либо делу, оставались обыкновенно на нижних рундуках или площадках, у лестниц. Все челобитчики, приходившие с просьбами на государево имя, стояли на площади перед Красным крыльцом и дожидались выхода думных дьяков, которые принимали здесь челобитные и взносили в Думу к боярам. Лжедимитрий, как известно, в каждую среду и субботу сам принимал челобитные от жалобщиков, на Красном крыльце.[9] Само собою разумеется, что тот, кто беспрепятственно мог входить на царский двор, подавал челобитную или самому государю, на выходе, или думному дьяку в Расправной палате, которая составляла высшую судебную инстанцию и помещалась с 1670 г. в Средней Золотой палате.

       Нельзя также было явиться во дворец с каким бы то ни было оружием, даже с тем, которое, по обычаю того времени, всегда носили при себе и которое составляло, таким образом, необходимую принадлежность древнего костюма, например, поясные ножи, имевшие значение кинжалов. В этом случае уже не было исключений ни для кого, ни для бояр, ни даже для государевых родственников. Иностранные послы и их свита, входя в приемную залу, также должны были снимать с себя оружие, несмотря на то, что это почти всегда делалось против их желания. По западным понятиям, снять шпагу считалось бесчестием, и послы, как благородные кавалеры, вступались за свою честь и вели нередко бесполезные споры с боярами. В 1661 году, во время приема шведских послов, маршалу посольства, несмотря ни на какие просьбы и убеждения, не позволили войти в приемную палату даже с серебряным жезлом. Вообще, строго воспрещено было входить с оружием даже и на царский двор. Если бы кому случилось, с простоты, без всякого умысла, пройти через царский двор с ружьем, с саблею, с пистолетами или с другим каким оружием, такой человек, если это открывалось, тотчас подвергался неминуемой пытке и допросам, с каким умыслом он шел? и, само собою разумеется, он погибал или от самых пыток или в тюрьме, потому что подобные случаи и дела никогда не оканчивались добром.[10]

       Весьма также строго запрещено было приходить на дворец, особенно на Постельное крыльцо, в болезнях или из домов, в которых были больные. В 1680 г., июня 8, по этому случаю последовал строжайший царский указ, сказанный стольникам, стряпчим, дворянам и жильцам, которые, если у кого из них или в их домах были «боли огневою или лихорадкою и оспою или иными какими тяжкими болезнями», должны были давать знать о том в Разряд и на Постельное крыльцо не ходить, и в походы и на выходах нигде не являться. В противном случае, тем, кто нарушит это повеление, — за такую их бесстрашную дерзость и за неостерегательство его государева здоровья, по сыску, быть в великой опале, а иным и в наказаньи и в разореньи, без всякого милосердия и пощады. В те времена довольно часто случались повальные болезни, чего особенно и страшился двор государев, заботливо охраняя себя в сомнительных случаях. Так, однажды, в 1664 году, февраля 11, во время приема в Грановитой палате английского посла Чарлуса Говорта, из числа жильцов, стоявших по обыкновению в Сенях и по Красному крыльцу, один на Красном крыльце внезапно упал от падучей скорби, или, может быть, от дурноты, именно жилец Гаврило Тимофеев Муромцев. А был на нем терлик объяринный зеленый, шапка объяринная золотная алый цвет, с соболем; кушак тафтяный красный, в руках протазан; этот наряд, по обыкновению выдаваемый в подобных случаях с Казенного двора, когда он поступил снова в казну, был оставлен и положен особо, у сторожей в казенке, из боязни, чтоб болезнь не распространилась посредством заразы, от платья.

       Охранение чести государева двора преследовало также и всякое непригожее, непристойное слово, произносимое в царском дворце. «Будет кто, — говорит Уложение, — при Царском Величестве, в его государеве дворе, и в его государских палатах, не опасаючи чести Царского Величества, кого обесчестит словом, а тот, кого он обесчестит, учнет на него государю бити челом о управе, и сыщется про то до пряма, что тот, на кого он бьет челом, его обесчестил: и по сыску за честь государева двора, того, кто на государеве дворе кого обесчестит, посадити в тюрьму на две недели, чтобы на то смотря, иным неповадно было впредь так делати. А кого он обесчестит, и тому указати на нем бесчестье». Мы увидим ниже, в чем именно заключалось это нарушение чести государева двора и какой разряд лиц наиболее щекотливо относился к бесчестью, давая в то же время своими поступками беспрестанные поводы начинать иск и жалобу.

       Впрочем, постоянная, бдительная стража днем и ночью охраняла царский дворец и предупреждала всякий неприличный поступок вблизи царского величества. Стража эта состояла, внутри дворца, из стольников, стряпчих и жильцов и из низших придворных служителей: столовых истопников, столовых сторожей и боярских детей царицына чину, дежуривших днем и ночью у дверей лестниц и по крыльцам и сеням. Кроме того, по всем дворцовым воротам и в других дворцовых местах, «у казны», находились постоянные стрелецкие караулы. По свидетельству Котошихина, на этих караулах стрельцов настороже бывало по пятисот человек, под начальством головы или полковника и десяти капитанов. Главный их караул в числе 200, а иногда 300 человек, находился у Красного крыльца под Грановитою палатою, в подклетах; другая часть, в 200 человек, у Красных или Колымажных ворот. Из того же караула у Куретных ворот стояли 10 человек, на Казенном дворе 6 ч., на Денежном дворе 6 ч. — По кремлевским воротам стрелецкий караул располагался следующим образом: у Спасских ворот стояло 30 человек, у Никольских 20 человек, у Тайницких 10 ч., у Предтеченских или Боровицких 10 ч., у Троицких 10 ч., в Отводной башне у тех же ворот 5 ч.

———

       Когда заимствованные от Византии или установленные в подражание ей придворные обряды, церемонии и обычаи были совершенно усвоены московским двором, а старые обычаи и порядки, шедшие от отцов, как досточтимое наследие, облеклись в более пышные царственные формы и все это сделалось существенным, самым необходимым выражением царского сана и достоинства, естественно, что некоторые отделения Государева дворца получили с того времени особое значение, соответственное торжествам и церемониям для которых они исключительно назначались.

       В отношении торжественных действий и обрядов, происходивших в больших государевых палатах, первое место с конца ХVI-го столетия принадлежало Грановитой, как самой обширной и более украшенной, в которой царь являлся в полном блеске древнего великолепия, столько изумлявшего иностранцев. В ней давались торжественные посольские аудиенции и государевы большие церемониальные столы: при венчании на царство, при объявлении царевичей, как наследников престола, при поставлении патриархов, митрополитов и архиепископов, брачные, родинные, крестинные, праздничные и посольские. В ней происходили также великие Земские Соборы, и вообще совершались все важнейшие торжества того времени. Для того, чтобы видеть все эти церемонии царице и детям государя, в Грановитой палате устроена была смотрильная палатка, тайник, сохранившийся до сих пор, хотя уже совершенно в ином виде. Он находится вверху, над Святыми Сенями, у западной стены палаты, и смотрильным окном выходит прямо против того места, где искони стоит государев трон. В старину тайник этот убран был следующим образом: стены, потолок, лавки, двери и в окнах все было обито полстьми и потом красным английским и анбурским сукном; над двумя окнами с южной стороны висели такие же суконные завесы на кольцах; пол услан был войлоками и полстьми; прибор у дверей был луженый. В большом окне, обращенном в палату к царскому месту, была вставлена смотрильная решетка, обитая красною тафтою на хлопчатой бумаге; решетка задергивалась завесом с кольцами на медной проволоке. В переднем углу тайника стоял образ Евфимия Суздальского. Из этого-то тайника, сквозь смотрильную решетку, царица, малолетные царевичи, старшие и младшие царевны и другие родственницы государыни смотрели на великолепные церемонии, происходившие в палате. Особенно часто они присутствовали, скрытые таким образом, при посольских аудиенциях.

       Средняя и Золотая до конца ХVI-го столетия имела то же значение, что и Грановитая; но с этого времени она становится обыкновенною приемною залой, в которой с меньшею пышностью и торжественностью представлялись государю патриарх, духовные власти, бояре и прочие сановники, иноземные послы, преимущественно на отпусках, посланники и гонцы. Кроме того, в ней, как и в Грановитой, происходили Земские соборы и давались иногда именинные и праздничные столы. В день Рождества Христова, перед обеднею, государь принимал здесь патриарха с духовными властями, соборный причт и певчих, приходивших славить Христа. В 1670 году, по случаю переделки кремлевского здания Приказов, которые были выведены в Китай и Белый Город, в этой палате назначено присутствие бояр и думных людей для слушания и вершения расправных и спорных дел, отчего палата, приняв значение высшей инстанции, получила название Золотой Расправной, которое и сохраняла до 1694 года, когда новым указом это присутствие перенесено в Переднюю палату Теремного дворца и когда в Золотой стали принимать только челобитные средних чинов людей. Заседания Думы бывали здесь не только утром, но и вечером, особенно в зимнее время. Для доклада дел каждому ведомству назначены были особые дни. В понедельник взносили дела из Разряда и Посольского приказа; во вторник из приказа Большой Казны и Большого Прихода; в среду из Казанского дворца и Поместного приказа; в четверток из Приказа Большого дворца и из Сибирского; в пятницу из судных приказов Владимирского и Московского.[11] Само собою разумеется, что с того времени, как Золотая палата получила такое чисто судебное, административное значение, прекратились царские выходы в нее, а следовательно и все торжества и церемониалы, которые происходили в ней прежде.

       Меньшая Золотая была парадною приемною залою цариц, отчего часто она и называлась царицыною. В ней по преимуществу происходили торжества семейные: родинные и крестинные столы для боярынь, как дворовых, то есть собственно придворных, так и для приезжих, имевших только право и обязанность приезжать во дворец; прием патриарха с духовными властями, бояр и выборных всякого чина людей, приходивших с дарами здравствовать государю по случаю рождения и крещения его детей. На Светлое Воскресенье, после заутрени, государь, сопутствуемый патриархом, духовными властями и чинами светскими, приходил в эту палату христосоваться с царицею, которую окружали в это время верховые и приезжие боярыни. В день Рождества Христова здесь царица принимала духовенство, приходившее славить Христа, и боярынь приезжих, которые вместе с верховыми поздравляли ее с праздником и подносили каждая по тридцати перепечь, или сдобных круглых и высоких хлебов.

       Столовая изба или палата по своему значению была меньшею парадною залой, назначенною преимущественно для государевых чиновных столов; но в ней происходили также и приемы духовенства, бояр и других лиц, особенно же иноземных посланников и гонцов. Иногда государь жаловал здесь бояр, окольничих, думных людей и других чиновников именинными пирогами. В сочельники, накануне Рождества и Богоявления, государь слушал в Столовой церковные службы, царские часы, вечерню и всенощное. Кроме того, в Столовой бывали большие Земские соборы по важным государственным вопросам. В 1634 году здесь происходил собор о новом денежном сборе со всего государства на жалованье ратным людям, а в 1642 году — известный собор по вопросу о принятии под защиту России Азова.

       В Панихидной, или Сборной, палате в дни поминовения царей и особ государева семейства давались панихидные столы, древние покормы патриарху, духовным властям и соборянам, что называлось также большими сборами, то есть собранием вообще духовенства и особенно соборных причтов. Необходимо припомнить, что за этими почестными столами для духовенства государь, по обычаю, вероятно очень древнему, пред владыкой (митрополитом, а впоследствии пред патриархом) стоял и из собственных рук угощал его, подносил «кубки и еству». Так, в 1479 г., в день освящения новопостроенного Успенского собора, в. к. Иван Васильевич давал митрополиту и всем соборам стол в средней горнице и во время стола, угощая, стоял перед митрополитом и с сыном Иваном. В судебнике Ивана Грозного находим следующую статью: «лета 7067 (1559) апреля в 25 день царь и в. к. указал, в который день живет (совершается) большая панихида, митрополит у государя за столом, а государь перед ним стоит, тот день смертною и торговою казнью не казнити никого отнюдь».

       В Ответной, или Посольской, палате происходили переговоры бояр с иноземными послами, что вообще называлось ответом. Выражение быть в ответе значило вести переговоры, давать царские ответы или решения посольских дел. В Ответной палате, подобно как и в Грановитой, устроен был тайник, тайное окошко, из которого государь слушал иногда посольские совещания.[12] В Ответной же палате при царе Алексее Михайловиче, в присутствии боярина князя Юрья Алексеевича Долгорукого, читано Уложение выборным людям всего московского государства, которые должны были закрепить его своим рукоприкладством.

       Из постельных хором весьма важное значение в царском быту имели Передняя и Комната Теремного дворца, который со второй половины XVII столетия сделался постоянным жилищем царей.

       Все бояре, окольничие, думные и ближние люди, по словам Котошихина, обязаны были всякий день являться во дворец рано утром и после обеда в вечерню. Собирались они обыкновенно в Передней, где и дожидались царского выхода. Только одни самые ближние бояре, уждав время, могли входить в Комнату или собственно кабинет государя. При выходе бояре и прочие чины кланялись государю большим обычаем, то есть в землю, что и называлось бит челом. Государь выходил по обыкновению в тафье или шапке, которой никогда не снимал «против их боярского поклонения». После приема бояр государь выходил большею частью к обедне в сопровождении всех съехавшихся сановников. После обедни в Передней, а иногда в самой Комнате, начиналось сиденье с бояры, заседание Царской палаты или Думы, которую составляли без исключения все бояре и окольничие и некоторые из младших чинов, известные под именем думных людей. Заседания почти всегда происходили в присутствии государя, что видно из указов конца XVII столетия. Государь здесь давал суд и расправу, слушал судные дела и челобитные, которые читали пред ним обыкновенно думные дьяки.

       В Теремных покоях, именно в государевой Комнате или в Верхней Золотой, как ее иногда обозначали в отличие от других Золотых палат, происходил в 1660 г., февраля 16, знаменитый собор о поступках патриарха Никона. Государь в тот день указал быти у себя в верхних каменных хоромах, в верхней Золотой палате, своим государевым богомольцам, митрополитам, архиепископам, епископам, архимандритам, игуменам, протопопам и своего государского синклиту боярам, окольничим и думным людям для своего государева и земского дела. Палата была убрана аксамитами и бархатами золотыми и бархатами ж узорчатыми разных цветов и постлана коврами. А как в Золотую палату власти шли, и в то время государь сидел на своем царском месте, а бояре, окольничие и думные люди сидели по левую сторону, по лавкам. А как власти пошли в палату и государь на своем царском месте встал, а власти, вшед в палату, говорили: достойно; а митрополит Новгородский отпуск совершил; а по совершении отпуска царя благословил, а царь жаловал митрополита к руке и митрополит царю челом ударил, и царь указал спросить их о спасении, так как светских спрашивал обыкновенно о здоровье. И власти государю за то били челом. Тогда государь сел, а властям велел сесть по лавкам по правую сторону, а иным в скамье; по левую сторону, как сказано, сидели государев синклит. Царь открыл заседание речью. Марта 14 в той же Золотой палате было вторичное сиденье. Марта 20 государь сидел о патриаршем обрании, избрании, с третьего часа дня и до десятого в исходе, уже в Средней Золотой палате.

       В 1682 году января 12-го в теремных покоях происходил собор об отставке и искоренении местничества. После единогласного утверждения: «да погибнет в огне Богом ненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и к тому да не воспомянется вовеки!» — все разрядные и случные книги, все просьбы о случаях и записки о местах, преданы были огню в передних сенях (нынешней трапезной) в печи, в присутствии боярина и думного дьяка со стороны гражданской власти и всех митрополитов и архиепископов от власти духовной, которые стояли при этом торжественном сожжении до конца.

       В тот же замечательный год, 27 апреля, в день смерти царя Федора Алексеевича, в теремных покоях совершилось избрание на царство десятилетнего царевича Петра, мимо старшего брата его, Ивана. После совещаний патриарх Иоаким, в сопровождении архиереев, бояр, окольничих, думных и ближних людей, вышел на Золотое крыльцо, и в краткой речи объяснив собравшимся здесь выборным, что наследниками царства остались братья покойного государя, царевичи Иван и Петр, предложил вопрос: кому из них быть преемником царского скипетра и престола? Выборные, а потом бояре и прочие чины единодушно избрали царем Петра и здесь же присягнули ему в присутствии его матери-царицы, Натальи Кирилловны.

       Вот официальное значение теремных покоев. Нужно упомянуть еще, что с 1694 года Передняя палата заменила Золотую Расправную, как высшее судилище со значением Сената, где разрешались все спорные апелляционные дела и челобитные, подаваемые на государево имя. По этому случаю и в самых приговорах делалась следующая отметка: «По указу Великих Государей, в их Великих Государей Передней палате, то дело бояре слушав, приговорили» и проч.

       Случалось, впрочем, весьма редко, что в Передней государь принимал запросто иноземных послов. Это была необычайная и величайшая почесть, которой удостаивались немногие. В 1662 году 14 апреля здесь были приняты цесарские послы, которые получили эту высокую почесть вместо посольского стола, даваемого обыкновенно иноземным послам после аудиенции.[13] При этом Мейерберг замечает, что «во внутренние покои царские они шли по лестнице и переходам, в коих по обеим сторонам стояла стража рядами в богатом вооружении и все так убрано было обоями, что не видно было ни пола, ни стен, ни печей, ни потолка». Современная записка об этом приеме описывает эту уборку следующим образом: А для приходу послов Передняя палата и сени наряжены бархаты золотными и двоеморховыми; на крыльце и на дворе, что перед Спасскою церковью — полами палаток, персидской и бархатной золотной, и завесами бархатными ж золотными и киндячными и атласами травчатыми. На деревянном крыльце, по сторонам и вверху, такими ж полами и завесы да седельными покровцы. На нижнем крыльце столбы — бархатом червчатым гладким; за переградою и на Постельном крыльце по обе стороны, до красных дверей — сукнами червчатыми и зелеными. Мейерберг сохранил даже изображение своего приема в этой Передней. Такой же почести был удостоен в 1664 г. 22 апреля английский посол Чарлус Говорт. «А для его приезду верхнее государево крыльцо и рундук, и двор, что от Спаса, по сторонам, и деревянное крыльцо и лестница и нижней рундук на Постельном Крыльце, по сторонам же, наряжено было наряды розными, атласы и бархаты золотными. А мосты и лестницы по переграду, что у Постельного Крыльца, настланы были коврами; а в переграде и на Постельном Крыльце настилки не было, а стены обиты были сукны».

       В 1667 г. декабря 4 в Передней же были приняты на отпуску польские послы Станислав Беневский и Киприян Брестовский. «А приехали они послы в город в 4 часу ночи (в 7 часу вечера) и дожидались государеву указу в Золотой палате. А к в. государю в Переднюю пришли в 5 часу ночи в 2 чети. А как они шли Красным Крыльцом и у дверей, что всходят с Красного Крыльца на Постельное, встретили их полуголовы и шли перед ними Крыльцом за переграду до деревянной лестницы, что ходят в Верх. А у переграды, на нижнем деревянном рундуке встретили их полковники и головы стрелецкие в служивом платье и шли перед ними в Передние сени, а полуголовы остались у рундука. А в сенях стояли жильцы 12 ч. с протазаны. А как послы взошли на Каменное Крыльцо и в сенях у дверей встретили их спальники, а объявлял их им послом Думной дьяк Дементей Башмаков. И шли спальники перед ними в Переднюю, а полковники и головы стояли в сенях. А для того устроено было Постельное Крыльцо по переграде и по Грановитой и за Переградою и Нижней деревянной лестницы рундук убито сукнами червчатыми, а от нижнего рундука и верхнее Крыльцо убито было полавочники золотными и серебряными и персицкими отводы и покровцы золотными, а верх убит был кожами золотными. На дворе по церкве Спасской убито было суконным красным завесом (из Семеновского с Накрачейни) по тому сукну нашивано сукна белые месяцами и репьи. А достальное все полами полотняными с кумачом. Двор и лестница и верхнее каменное Крыльцо и сени услано было коврами, а в сенях на лавках посланы были полавочники золотные бархатные. А на Каменном Крыльце по перилу ковры золотные. А как послы прошли в переднюю и те ковры сняли и положили сукна красные для того, что шол снег. А от в. государя из хором Польские Послы пошли в 7 часу ночи в исходе и были у Патриархов».

       В другой записке о том же приеме польских послов находим новые подробности: «Для их приходу Передняя была наслана коврами персидскими; на окнах и на лавках полавочники золотные; сени посланы коврами ж; на лавках (в сенях) насланы полавочники: на левой стороне от дверей, золотные; на правой стороне — цветные; на окнах (в сенях же) насланы золоты и ковры золотные. Крыльцо и рундуки (площадки) и лестницы каменные и Двор, что меж Спаса Нерукотворенного церкви и хором, услано было коврами ж. На верхнем же каменном крыльце на перилах положены были ковры золотные аксамитные; и те ковры для ненастья были сняты и положены вместо ковров сукна червчатые. По сторонам на дворе, идучи с деревянного крыльца к хоромам, на левой стороне от дверей до рундука каменного поставлены были полы (рамы) полотняные, расцвечены кумачом; по правую сторону от дверей же поставлены до рундука завесы суконные с месецы, и двери церковные и проходные и окошки были заставлены. Деревянное крыльцо и лестницы и рундуки, середний и нижний, деревянные, усланы были коврами. На перилах и на ухватах, идучи в Верх, на правой и на левой стороне положены золота сшиваные. На левой стороне, на середнем и на верхнем рундуках деревянного крыльца, от первого столба по двери верхнего деревянного крыльца, заставлены полами персидскими. Столбы на верхнем и на середнем крыльцах деревянных обиты покровами золотными из Конюшенного Приказу. Бочки (в кровле крыльца) по нижний шатер подбиты были кожами золотными из Приказу Тайных Дел. На нижнем деревянном рундуке, что в переграде, под шатром (кровля) подволоки и столбы, и в переграде стены и двери, и на Постельном крыльце стены ж до дверей, что в Грановитые сени, меж дверей — все обито было сукнами червчатыми с Казенного Двора; а двери с Постельного крыльца, и в Шатерную палату Грановитых сеней и государыни царицы Золотой палаты закрыты были сукнами ж. Перед Передними сенми на дворе у левой стороны поставлен поставец, обит камкою цветною; а на нем было: две фляги, воронки, кубки, ковши серебреные золочены. У поставца стоял степенный ключник, а с ниш стояли дворовые люди в чистых охабнях».

       «А как послы шли к государю (в эти хоромы) и в то время стояли на постельном крыльце дворцовых и розных приказов подьячих 20 человек, по обе стороны. А встретили их: за переградою на рундуке — полковники и головы московских стрельцов, на верхнем каменном крыльце — спальники. Объявлял им спальников думный дьяк. А в сенях перед Переднею у дверей встретили бояре. А как послы в Переднюю вошли и в. государю объявлял их боярин А. Л. Ордин-Нащокин. А в. государь в то время сидел в персидских креслах, которые с олмазы и с яхонты и с иными дорогими каменьи. И послы в. государю челом ударили и говорил первый посол речь; и в. государь их пожаловал, указал боярам и послам сесть. А потом указал в. государь несть чашу с своим государевым питьем спальнику. А перед чашею шел боярин и оружничей В. М. Хитрово; а за чашею несли кубки с романеею спальники ж. И в. государь, взяв чашу и встав, говорил речь и пил про королевское здоровье; а потом жаловал кубки послов и бояр и указал пить про королевское ж здоровье. А приставы (у послов) стольник и дьяк, проводя послов в Переднюю, сидели в сенях. А как послы пошли из палаты и, по указу в. государя, послов провожали бояре и стольники и полковники и головы до тех же мест, где кто встречал, а приставы до Посольского Двора. А как послы шли к в. государю в Верх и от в. государя с Верху, и в то время стояли: в Передних сенях 12 ч. жильцов с оправными протазаны, по 6 ч. на стороне. Со свечами сытники: на каменном рундуке у Передней 2 ч., по обе стороны того ж рундука 2 ч., на верхнем деревянном крыльце 2 ч., на середнем 2 ч., в переграде по стороны рундука 2 ч., на Постельном крыльце у переградных дверей 2 ч.; у дверей, что ходят с Постельного крыльца в Грановитые сени и на Дворец 2 ч.; да на Постельном же крыльце поставлено было по обе стороны 12 фонарей. А на Красном крыльце стояли со свечами же стрельцы: у дверей по обе стороны 2 ч., против Золотой палаты у дверей 2 ч., против церкви Благовещения Б—цы 2 ч., в благовещенской паперти 2 ч.».[14]

       Значение Передней и Комнаты в домашнем быту государя также весьма достопамятно. В Передней государь слушал иногда церковные службы, часы, вечерню, всенощное: на Святой христосывался с боярами, то есть жаловал их к руке. В Передней или на Золотом крыльце, в дни своих именин, также на именины царицы и детей, после обедни, государь из собственных рук раздавал боярам и всем дворовым и служилым чинам водку и именинные пироги или колачи. В Передней государь давал также праздничные столы, а в Комнате кушал иногда запросто, без чинов, с некоторыми из бояр, окольничих, думных дворян и думных дьяков, которые приглашались по особому благоволению государя и сидели за столом всегда уже без мест. Записки времен царя Алексея Михайловича сохранили любопытные известия о других, более замечательных столах, которые иногда давались в этих покоях, именно о кормах на нищую братию и на полоняников. Так, в 1661 г. сент. 17, отслушав литургию в Евдокеинской церкви, государь открыл в Передней сиденье с бояры по случаю войны с Польшею; после сиденья служилым людям сказан был поход по первому зимнему пути, и в тот же день в Золотой комнате государь кормил полоняников, а после кушанья жаловал их в Передней романеею в кубках и в ковшах медом. — В 1665 году апреля 10, в неделю Жен-Мироносиц, вероятно, по случаю рождения царевича Симеона Алексеевича «по Передней и по Комнате были кормлены нищие шестьдесят человек, и великий государь жаловал их из своих государских рук по рублю человеку». Июня 18 этот христолюбивый стол дан был вторично и также на шестьдесят человек. Государь опять оделял обедавших милостынею из своих рук по рублю человеку и одному дал два рубли. Потом эта нищая братия из теремных покоев взята была деревянные царицыны хоромы, где царское семейство раздало ей еще более ста рублей.[15] В 1667 г., сентября 5, перед днем всенародного объявления царевича Алексея Алексеевича, в Комнате и в Передней, в другом часу ночи, по нашему счету в осмом вечера, кормлено нищих 30 человек, а жаловал кормил их царевич Алексей Алексеевич, денег им пожаловал по 2 рубля человеку. Такие столы давались очень часто по поводу важных семейных событий, например, по случаю рождения детей и особенно во дни поминовения усопших, в третины, девятины, полусорочины и сорочины. Когда нищей братии собиралось много, то кормление происходило нередко в царицыной Золотой палате, и преимущественно если поминки справлялись по царице.

       Необыкновенно оживлялись теремные покои пред заутренею Светлого Воскресения, когда бояре, окольничие, думные и ближние люди, все служилые и дворовые чины, в богатейших золотных кафтанах, собирались сюда к обряду царского лицезрения и к царскому выходу к заутрени. Высшие сановники, пользовавшиеся свободным входом в государевы покои, собирались в Комнате и в Передней; другие наполняли сени, стояли по Золотому крыльцу и на каменном дворе пред Теремами; а низшие и небогатые чиновники, неимевшие золотных кафтанов, ожидали царского выхода на Постельном и на Красном крыльцах. Когда таким образом дворец наполнялся чиновным народом, государь выходил из внутренних покоев в Комнату, слушал здесь «полунощницу», по совершении которой садился в кресла и принимал бояр и прочих сановников, входивших в Комнату, чтоб «видеть его великого государя пресветлые очи» и ударить челом. Те из дворян и дьяков, которым, по особой милости, дозволялось видеть царские очи в Комнате, входили туда по распоряжению стольника из ближних людей, который в то время стоял у крюка и впускал их по списку, по два человека. Ударив челом, они возвращались на свои прежние места. Таким же образом дворяне и дьяки другой степени, а также и стрелецкие головы впускались в Переднюю при выходе туда государя. Все эти лица, которых государь жаловал, повелевал свои государские очи видеть в Комнате и в Передней, вносились в особые списки и по спискам допускались к царскому лицезрению. Остальные дворяне, дьяки, подьячие и прочие младшие и небогатые чиновники видали государские очи в сенях и на дворцовых крыльцах в то время, как государь проходил в собор. Ударив, по обычаю, челом, они шли пред государем по три в ряд до Успенского собора, где и становились по обе стороны пути, и потом, когда государь, сопровождаемый высшими чинами, торжественно проходил в собор, они также следовали за ним, по два в ряд. В течение Светлой недели государь принимал в теремных покоях поздравления от всех чинов, до чернослободских старост и выборных. Людей младших чинов он жаловал к руке большею частию на Переднем крыльце. Нам остается упомянуть еще о значении Красного крыльца, которое было главным парадным входом во дворец. На него, как мы уже знаем, вели три лестницы — благовещенская, средняя и золотая или красная, что у Грановитой палаты. На Красном крыльце, во время посольских и других важных приемов, происходила церемония встреч, значение которых указано нами выше. По этому случаю все крыльцо наполнялось дворовыми и служилыми людьми младших разрядов, которые стояли здесь по обе стороны пути в богатейших одеждах, выдаваемых на это время из царской казны. Обыкновенно по лестнице и по крыльцу стояли подьячие и боярские дети в цветном и золотном платье, а в сенях и у дверей Приемной палаты жильцы в бархатных и объяринных терликах и в золотных шапках, с протазанами и алебардами в руках.

       Особенно пышные встречи делались только иноземным послам и вообще знатным иностранцам, как собственно гостям, «почести ради». Число встреч было неодинаково: именитому послу и лицу царского происхождения давалось три встречи. Первая, меньшая, у лестницы на подъездном помосте или рундуке; вторая, средняя, на крыльце, против средней лестницы, а иногда в сенях приемной палаты, и наконец, третья, большая, у самых дверей палаты. Другим, менее значительным лицам, делалось только две встречи: меньшая на крыльце и большая в сенях, а иным, как, например, иноземным посланникам, гонцам, купцам и т. д. была одна только встреча — в сенях у порога или «недошед порога с сажень». Таким образом, одною из почетнейших встреч для гостя была и меньшая, у лестницы. Встречниками назначались в обыкновенных встречах стольники с дьяками, а в более почетных — боярин или окольничий со стольником и думным дьяком. Самое разделение встреч на меньшую, среднюю и большую сообразовалось с родовою честью встречников: в меньших встречах были помоложе, а в больших постарее родовою честью. Само собою разумеется, что при назначении встречников нередко случались местнические «стычки». Дьяки при встречах говорили обыкновенно чрез толмачей приветственные речи, объясняя, что великий государь (титул), «воздаючи честь» послу, повелел его встретить такому-то и такому; при этом провозглашались имена стольника и самого дьяка. Особенно дорогих гостей встречали еще с большими церемониями. В 1644 году во время приема датского королевича Волдемара, жениха царевны Ирины, кроме обычных трех встреч, его встретил среди Грановитой палаты царевич Алексей Михаилович в сопровождении бояр и в предшествии окольничих и стольников, а потом сам государь Михаил Федорович встретил королевича у ступени трона.

       Для встреч и вообще для входа во дворец посторонним лицам, кроме государя, назначены были только две лестницы: благовещенская и средняя. При посольских приемах послы христианских государств входили во дворец благовещенскою лестницею, а послы и гонцы персидские, турецкие, татарские и вообще иноверцы — среднею, потому что значение благовещенской лестницы, как соборной паперти, не дозволяло входить по ней лицам, не исповедовавшим христианской веры. По Золотой или Красной лестнице, которую мы теперь неправильно называем собственно Красным крыльцом, совершались большие царские выходы в день венчания на царство и во время бракосочетания. В другое время эта лестница, кажется, была всегда заперта, потому что обыкновенные выходы государя делались большею частию по благовещенской паперти, служившей также обыкновенным входом во дворец как для бояр, так и для всех других чинов. Для того же назначена была и средняя лестница, по которой, кроме того, совершались печальные процессии выноса тела покойных государей к погребению в Архангельский собор.

       Лестницы Красного крыльца запирались на ночь решетками, и на крыльце всегда стоял стрелецкий караул. Припомним еще, что у этого крыльца, на площади, думные дьяки принимали от народа челобитные, по которым здесь же сказывали приговоры и решения, вероятно, у средней лестницы.

       Заметим также, что на крыльцах иногда делались приемы гонцам и посланцам. Вероятно, это было самою меньшею степенью того почета, который должен был оказываться послу меньшого же разряда. В 1657 году царь Алексей Михайлович принимал на Красном крыльце малороссийского посланца от гетмана Хмельницкого Павла Тетерю. Отпускная аудиенция дана была ему также на Крыльце, но только уже на переднем, т. е. в государевых покоевых хоромах или нынешних теремах, что было почетнее.

       В заключение мы должны упомянуть, что в XVII столетии во дворце, именно на стрелецком карауле Красного крыльца, велись каждый день особые записки о состоянии погоды и о дворцовом карауле; а при этом отмечались и все царские выходы и загородные походы, также посольские приемы и разные другие случаи. По содержанию эти дневальные записки весьма любопытны и важны в том отношении, что по ним с большею достоверностью можно определить время разных событий и случаев в истории царствования Алексея Михайловича. С каким намерением составлялись подобные записки о погоде — неизвестно, но из письма царя Алексея Михайловича к Матюшкину, 1650 года мая 25-го, видно, что государь приказывал записывать, «в который день и которого числа дождь будет».[16] Может быть, к этому времени и должно отнести начало записок. Представляем здесь для образца небольшое извлечение из них, которое вполне познакомит с их содержанием, важным для истории царского быта.

       «1657 г. генваря в 30-й день в пятницу был день до обеда холоден и ведрен, а после обеда был оттеплей, а в ночи было ветрено. А на государевом дворце стоял на карауле голова Иван Мещеренинов с приказом.

       Генваря в 31-й день в субботу было ветрено и за час до ночи пошел снег и шол во всю ночь и ветр был же. А на государеве дворце стоял на карауле голова Иван Монастырев с приказом.

       Февраля в 6-й день, в пятницу, ходил государь в поход в Измайлово, а пошол с Москвы за пол 2 часа до дня, а к Москве пришел в 3 часу ночи. И в тот день и в ночи было холодно, а за час до вечера шол снег невелик до 3-го часа ночи. А на государеве дворце и около дворца на карауле стоял голова Василий Пушешников с своим приказом.

       Февраля в 8-й день, в неделю сырную, слушал государь всенощного бдения и божественные литоргии в церкви преподобной мученицы Евдокеи. А после всеночного бдения ходил государь к церкве Казанской Богородицы и в Чудов монастырь и жаловал архимандрита с братьею к своей царской руце. Того ж дня был у Государя на приезде гетмана Гонсевского посланец. А после столового кушанья ходил государь в столовую и жаловал к своей руце стольников и стряпчих, и дворян московских, и жильцов, и дьяков, и приказных, и дворовых людей, клюшников, и стряпчих. Потом ходил государь к соборным церквам, в Соборную и Апостольскую церковь Успения Пресвятые Богородицы, Благовещение Богородицы, Архистратига Михаила, и жаловал к руке протопопов с братью. И в тот день и в ночи было холодно. А на государеве дворце и около дворца на карауле стоял голова Иван Ендагуров с своим приказом.

       Февраля в 28-й день, в субботу, был день тепл и пасморен и шол дождик невелик с утра и до вечерен, а с вечера и во всю ночь было тепло ж и была капель, а на утреней заре шел снег мокрой невелик. А на государеве дворце и около дворца стоял на карауле голова Иван Ендагуров с своим приказом.

       Апреля в 9-й день, на первом часу дни ходил государь в село Покровское и в том селе тешился, а к Москве пришел в шестом часу дни, и столовое кушанье было на Москве. И в тот день до 8-го часа дня было холодно и ветрено, а с того часа был дождь до 11-го часу, а с 11-го часу шел снег с дождем до вечера, а в ночи был мороз. А на государеве дворце и около дворца на карауле стоял голова Семен Скорняков-Писарев с своим приказом.

       Апреля в 22-й день, в среду, день был ведрен и был ветр велик. Да в тот же день был за Москвою рекою в Кадашеве пожар велик; а в ночи было тепло. А на государеве дворе и около государева двора стоял на карауле голова Иван Зубов с своим приказом.

       Апреля в 26-й день, в субботу, после раннева кушанья ходил государь в поход на Тверские поля тешиться, а к Москве пришел на последнем часу дни. И в тот день с утра было пасмурно, а с 4 часу и до вечера шел дождь с перемешкою. А на государевом дворце и около дворца на карауле стоял голова Яков Соловцов с своим приказом.

       Апреля в 29-й день ходил государь в Семеновское и на поле тешился птицами. И в тот день до вечерен было ведрено, а после того был дождь, а в ночи шел дождь же. А на карауле и пр.

       Мая в 4-й день, в понедельник, после столового кушанья изволил государь смотреть голов стрелецких со стрельцами, как они шли на его государеву службу, Алексей Мещеренинов с своим приказом в Полоцк, а сын его Иван Мещеренинов в Могилев. И в тот день было ведрено, а в ночи было тепло. А на государеве дворе и пр.

       Мая в 8-й день, в пяток, слушал государь всенощного бдения и божественные литоргии в церкви Преподобномученицы Евдокеи, что у него государя на сенях, праздновали Апостолу и Евангелисту Иоанну Богослову. А после столового кушанья ходил государь праздновать Чудотворцу Николе в Угрешской монастырь. И дорогою идучи на Коломенских полях тешился. В монастырь пришол в 13-м часу дни. А стоял государь за монастырем в своих царских шатрах и слушал малые вечерни у себя государя в шатрах. И в тот день после обеда и до вечера шол дожжик невелик с перемешкою, а в ночи было холодно. А на государеве дворце и около дворца в царствующем граде Москве на карауле стоял голова Василей Пушечников с своим приказом.

       Мая в 9-й день, в субботу, на праздник принесения мощем, иже во святых Отца нашего Николы, слушал государь всеношного бдения и божественные литоргии во Угрешском монастыре в церкви Николы Чудотворца. И на всеношном бдении облачался и служил божественную литоргию Никон архиепископ царствующего града Москвы, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии патриарх, с пестрыми и с черными властьми и со всем своим освященным собором. Того ж дни у великого государя, у его царского величества, был стол в селе Острове по комнате: ел Никон патриарх и власти. И были у стола бояре, и окольничие, да голова стрелецкой Яков Соловцов. И в тот день до кушанья было ведрено и красно, а после кушанья и до вечера было пасморно и ветрено, а в ночи был мороз. Того ж дни, после кушанья, перед вечернею ходил государь на Островские поля тешиться.

       Мая в 23-й день, в субботу, слушал государь божественные литоргии в селе Введенском в церкви. А после обедни до кушанья тешился государь на поле птицами. А кушанье было в селе Покровском. И тот день до обеда был ведрен, а после обеда пасморен, а в ночи тепло.

       Июня в 10-й день, в среду, слушал государь божественные литоргии в селе Красном и ходил в Измайлово, а после столового кушанья ходил в Тверские поля. И в тот день было красно, а в 9-м часу дни был гром вельми велик и блистала молния и шол дождь велик с полчаса и потом шол невелик, а в ночи было тепло.

       Июня в 20-й день, в субботу, ходил государь на поле тешиться, до кушанья и после кушанья. И в тот день до кушанья был гром и шол дождь добре велик, а после кушанья шол дождь невелик, а в ночи было тепло.

       Июня в 23-й день, во вторник, празновали Сретению Владимирской Иконы Пресвятой Богородицы честного и славного ее Одигитрия. Вечерни и заутрени слушал государь в селе Покровском у себя государя в хоромах, а божественную литоргию слушал государь в царствующем граде Москве, у праздника в Стретенском монастыре, что на Стретенской на большой улице; а слушал божественную литоргию святейший Никон патриарх со освященным собором. А к божественной литоргии из соборной и Апостольской церкви Успения Пресвятые Богородицы в Стретенской монастырь и из монастыря в соборную церковь был ход со кресты и с большими местными и чудотворными иконы, против прежних годов. А за образы шол святейший Никон архиепископ царствующего великого града Москвы, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии патриарх, с митрополиты и архиепископы и епископы со освященным собором. Потом шол великий государь, его царское величество, а за ним шли боляре, и окольничие, и думные люди, и стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и жильцы и всяких чинов люди, и множество народу. Столовое и вечернее кушанье было на Москве. Того ж дни до кушанья были у великого государя, его царского величества, у руки в Золотой палате на приезде Крымские послы и гонцы, да Колмыцкие послы. И в тот день до 10 часу было красно и ветрено, а с 10 был гром и шол дождь велик часа с 2; а потом шол дождь маленькой и до вечера с перемешкою; а в ночи было тепло; а на утренней заре шол дождь не велик.

       Июля в 13-й день, в понедельник, пошла государыня царица с Москвы в село Коломенское в 6 часу дня, вначале, а в Коломенское пришла в 11-м часу дня. А до столового и после столового кушанья ходил государь тешиться на поле. И в тот день было ведрено, а в ночи тепло.

       Августа в 4-й день, во вторник, был день ведрен, а в ночи было холодно и шол дождь часа с два. И в тот день был у государя от Хмельницкого посланец Павел Тетеря с товарыщи, а был на Красном Крыльце.

       Августа в 21-й день, в пяток, с утра до четвертого часу, было пасморно и ветрено, а с 4 до 7 часу шол дождь, а с 8 часу и до вечера было ведрено. А ввечеру за час был у государя на отпуске Гетмана Богдана Хмельницкого посланник Павел Тетеря на Переднем Крыльце; а на Крыльце на перилах обито было коврами золотными. А в ночи холодно.

       Августа в 24-й день, в понедельник, после столового кушанья ходил государь на Девичье поле тешиться. И в тот день с утра было пасморно, а после полден ведрено, а в ночи холодно»...

———

       Мы упоминали, что Постельное крыльцо, находившееся посреди дворцовых зданий, между приемными большими Палатами и жилыми Теремными покоями государя, составляло довольно обширную площадь и служило всегда сборным местом для младшего дворянства и приказных людей, имевших надобность быть зачем-либо во дворце. Здесь с утра до вечера толпились стольники, стряпчие, жильцы, дворяне московские и городовые, дьяки, подьячие разных приказов, иные по службе, дожидаясь начальных людей или решения дел, другие просто из одного любопытства, потому что на Постельном крыльце можно было узнать все важные по тогдашнему времени новости. — Там, кроме повседневных дел о тяжбах, исках и т. п. объявлялись царские указы, наиболее касавшиеся всего дворянского сословия, например, указы о войне и мире, о сборе войска, о военных походах или о роспуске служилых людей по домам и вообще о всех административных и законодательных мерах, предпринимаемых правительством как относительно служилого сословия, так и вообще по делам всей Земли. В Верху у государя происходило сиденье бояр, заседание царской Думы, откуда исходили все подобные меры и распоряжения и, разумеется, прежде всего узнавались на Постельном крыльце, от тех же бояр приватно, или же от дьяков, сказывавших указы публично. Таким образом, Постельное крыльцо было придворною площадью или, как именовали его впоследствии, боярскою площадкою, публичным местом царедворцев, т. е. собственно дворян, а также и начальных людей военных и гражданских. В этом смысле, некоторые из царедворцев, именно стольники младших разрядов, именовались площадными, в отличие от стольников комнатных, находившихся в приближении у государя и имевших право входить без запрещения в его Комнаты. Слова «площадь», «площадной» заключали в себе понятия общего, публичного, всенародного и также — обыкновенного, рядового. Были, как известно, подьячие площадные и избы площадные, где эти подьячие писали купчие, закладные и разные другие акты.

       Андрей Матвеев, сын знаменитого Артемона, говоря в своих записках об оружейничем Ив. Макс. Языкове, который был врагом партии Милославских и, следовательно, защитником стороны Матвеева, называет его особой великого разума и глубоким проникателем сначала площадных, а потом и дворских обхождений, когда он сделался временщиком. Здесь именем площадных обхождений обозначаются отношения тогдашнего общества или света, если только применимо это слово к тогдашнему обществу, т. е. вообще ко всей служилой и начальной среде. Притом в выражении «площадные» обозначалось именно местное значение таких отношений, которые выразительнее всего представлялись для каждого умного их проникателя на боярской площади Постельного крыльца, самом бойком месте, где нередко эти отношения разыгрывались публично, на глазах у всех, как увидим ниже.

       Необходимо припомнить, что старое наше служилое сословие — боярство и дворянство исполнено было непомерной щекотливости в отношении своей чести; не той, однако ж, чести, которая служит выражением сознания в себе человеческого достоинства; тогдашняя честь заключалась в отечестве, т. е. в значении рода, к которому лицо принадлежало, собственно в почете, каким пользовался этот род и каким по нисходящему порядку должен был пользоваться всякий родич. Само собою разумеется, что власть с течением времени все больше и больше усиливала такие понятия о чести, строго охраняя законодательством честь высших сановников и вообще своих слуг, следовательно, всех служилых людей Земли. В ее прямом интересе было поддерживать и соблюдать известное почетное значение лиц и целых родов, которые помогали ей в приобретении, в устройстве и охранении Земли, потому что эти лица и роды представляли ту же власть, были ее органами. Таким образом, понятия о честности известного рода или известного лица ограничивались только представлениями о служебном почете, о мере жалованья, т. е. расположения государя и близости к его особе. Только этим путем мог возвышаться человек и за ним весь его род. Разумеется, в обществе, пропитанном родовым началом, по которому все старое почиталось неизмеримо выше всего молодого, и старая, т. е. заслуженная целыми поколениями, честь всегда почиталась больше чести молодой, хотя бы и более достойной.

       Законодательство XVII ст. очень способствовало развитию в тогдашнем обществе непомерной щекотливости, а главным образом непомерного сутяжничества по делам о нарушении чести или о бесчестьи одним только словом; ибо за доказанное бесчестье доправлялась всегда денежная пеня обесчещенному лицу, соответственно его чести, или тому служебному разряду, к которому принадлежал обесчещенный. Известно, что в X главе Уложения весьма подробно и с большою точностью оценена на деньги честь каждого лица. Этого было достаточно, чтоб возбудить беспрестанные жалобы, иски, мелочные щепетильные придирки к словам, с целию получить вознаграждение за сделанное бесчестье. Ничем сильнее нельзя было развить сутяжничества и ябеды и уронить истинные понятия о чести. С того времени, и особенно в конце XVII ст., некоторые Приказы были завалены делами подобного рода, весьма хорошо кормившими и судей и подьячих. Чаще всего, разумеется, бесчестье заключалось в словах, непригожих и непристойных, а иногда просто шуточных и самых обыкновенных, к которым придирался обиженный, как к слову бесчестному.

       Поводом к произнесению непригожих бесчестных слов служили обыкновенно ссоры и брани, которые, при простоте и грубости тогдашних нравов, возникали беспрестанно. Житейские отношения были слишком непосредственны и прямы; прямы и по чистосердечию, и по грубости и дикости нравов; поэтому оскорбленный человек почти никогда не таил своего неудовольствия, а тотчас высказывал его по первому впечатлению, и высказывал с бранью, весьма часто в непригожих и непристойных словах. Притом тогдашние постановления вовсе не определяли, какое именно слово должно считаться бесчестным и непригожим, а это давало возможность всякое грубо сказанное или шуточное слово ставить в бесчестное. Достаточно было самого простого шутливого и самого обыкновенного выражения, чтоб его причли к бесчестью и тотчас же начали иск. По старинной пословице, здесь всякое лыко шло в строку. Даже простая описка, недопись или прописка в чине, имени, отечестве или фамилии, например, о вместо а, или а вместо о, и т. д., составляли также немаловажное бесчестье и давали благоприятный повод начать иск. Такое бесчестье искали в 1675 г. князь Василий Голицын на Аввакуме Иевлеве, князь Лобанов-Ростовский на князе Иване Дашкове. Чтобы остановить и ограничить подобные иски, государь по этому случаю указал и бояре приговорили: «Будет кто в челобитье своем напишет в чьем имени или в прозвище, не зная правописания, вместо оа, или вместо ао, или вместо ьъ, или вместо Ѣе, или вместо иi, или вместо оу, или вместо у — о, и иные в письмах наречия, подобные тем, по природе тех городов, где кто родился и по обыкностям своим говорить и писать извык, того в бесчестье не ставить и судов в том не давать и не разыскивать; а кто кого браня, назовет князем без имени, и за то править бесчестье». Но, видно, нелегко было унять, с одной стороны, задорных оскорбителей, с другой — мелочных придирщиков, и в 1690 г. издано новое постановление, по которому тех, кто «бесхитростно пропишет честь, или чин, или имя, или отечество, или прозвание, или учинит какую недопись или прописку, а соперники начнут бить челом о бесчестьях своих, и таких людей в таких прописках допрашивать с подкреплением по евангельской заповеди Господни, что они то учинили умыслом ли, хотя обесчестить соперников, или бесхитростно? И будет под клятвою скажут, что бесхитростно, и им того дела в вину не ставить и судов на них не давать. А кто бесчестные слова напишет нарочно, и на того суды давать и править бесчестье по Уложению». Это постановление касалось только высших чинов, включительно до Жилецкого. Остальных, начиная с городовых дворян и до крестьян, подвергали тюремному заключению на неделю, или, если кто не хотел в тюрьму, взыскивали бесчестье деньгами, не разбирая дела, умышленно или неумышленно сделана описка или недопись.[17] Большая беда бывала тому, например, кто напишет отечество, кому не следует, без вича, или кого в брани назовет князем без имени, т. е., например, вместо князь Иван, скажет просто: князь. Подобные случаи преследовались строго и самим правительством.

       Возбуждаемые действиями и распоряжениями и, так сказать, поддержкою самого правительства, жалобы о бесчестьи оскорбительными словами дошли наконец до таких странных, нелепых и смешных вещей, что Петр указом 1700 г. мая 4 ч. принужден был воспретить подобные иски. К бесчестью приличали, например, следующие выражения и слова, которые были выписаны из челобитных в Судном московском приказе, как основа помянутого указа: «вольно тебе лаять, — шпынок турецкой, — из-под бочки тебя тащили, — не Воротынской де ты лаешь, — робенок, — сынчишко боярский, — мартынушка мартышка, — черти тебе сказывают, — трус, — отец твой лаптем шти хлебал; отец твой лапотник, сулил сыромятную кожу и яловичьи сапоги, — разоренье де мне от тебя, — мучил де ты меня», и т. п. Указ Петра едва ли не был возбужден челобитьем бывшего Путивльского воеводы Алымова, поданным государю почти в то же время, где он изъяснял, что истец его, Григорий Батурин, в Приказной избе, на допросе по делу, сказал ему, Алымову, что он смотрит на него зверообразно. «И тем он меня холопа твоего обесчестил», присовокупляет Алымов и ссылается на Уложение, прося доправить на Батурине бесчестье. Вместо доправы бесчестья Петр, за такое недельное челобитье, велел доправить на самом челобитчике 10 р. пени и раздать деньги на милостыню в богадельни, нищим.[18]

       Множество жалоб о бесчестье возникало тоже по поводу ссор и брани, на Постельном крыльце. При всегдашнем многолюдстве на этом крыльце, без сомнения, нельзя было миновать неприязненных, враждебных столкновений; нередко обоюдное неудовольствие, начатое дома или в другом месте, начатое тяжбою по какому-нибудь делу, высказывалось здесь при встрече соперников. А так как ссора и брань во дворце, кроме бесчестья лицу, нарушала сверх того честь государева двора, за что взыскивалось еще строже, то ссорящиеся и не упускали случая, ища защиты, а более в отмщенье, тотчас же пожаловаться на противника и выставить его вину особенно сильно именно в этом отношении. Жалобы и допросы по случаю этих ссор весьма любопытны: они живо характеризуют время и людей, царедворцев XVII столетия, и вообще служилый разряд народа.

       Нам необходимо воспользоваться этими документами, потому что, занимаясь до сих пор одною только внешнею стороною царского жилища, излагая подробности о его расположении, устройстве, убранстве и значении, мы еще не видали в нем людей, которые ежедневно наполняли крыльца, сени и комнаты государева дворца, и в торжественных и парадных случаях представляли также большею частию великолепное пополнение общего убранства и пышной обстановки; ибо известно, что во время приема послов стольники, стряпчие, дворяне, дьяки, гости, в богатых нарядах, в золотных кафтанах и шапках, церемониально стояли по лестницам и крыльцам, где должен был проходить гость, а иные сидели в сенях неподвижно, в глубоком молчании, не отвечая даже на поклоны и приветствия гостя и представляя в действительности только живую уборку царских палат. Необходимо, по возможности, ознакомиться с этими людьми, которые в обыкновенное время не были так молчаливы и время от времени высказывались, по крайней мере, хоть в сердцах, оскорбленные, обиженные и раздраженные друг другом. Конечно, для полного и верного свидетельства о нравах тогдашнего общества этого недостаточно. Это все-таки одна сторона, притом самая резкая и для некоторых льстителей старины, может быть, слишком обидная. Но что ж делать! Будем дорожить всякою более или менее характерною мелочью старого быта; соберем всё, что возможно собрать; тогда, без сомнения, раскроем и все другие стороны, более утешительные для доброго мнения о старинном быте наших предков. Ничто лучше не познакомит нас со старинными людьми, как их же живые, хотя бы и раздраженные речи, в которых несравненно ярче и осязательнее раскрывается характер общества, его добрые и дурные стороны, раскрывается, одним словом, живая действительность вместо витиеватой, книжной, сухой и совершенно безжизненной картины, какую чертят нам иногда широковещательные сказания других источников и где обыкновенно не бывает ни лиц, ни действий, а одни только слова, дающие по своей неопределенности большую возможность создавать какие угодно понятия о старом быте. Таким образом, пользуясь случаем, мы останемся некоторое время на Постельном крыльце государева дворца и послушаем старый говор царедворцев; иногда перейдем с ними и на Красное крыльцо, даже в загородные дворцы, а также и во внутренние государевы комнаты, чтоб послушать людей более знатных и более к нему близких. Для полноты нашей характеристики не забудем и меньших дворовых людей.

       Предварительно должно заметить, что все дела о нарушении чести государева дворца непригожими словами и дерзкими поступками разбирались домашним судом государя, т. е. царским Постельничим или Стряпчим с ключом, который делал обыск или сыск, допрашивал свидетелей происшествия, потом из допросов составлял записку, приводил указ или статью из Уложения и докладывал государю. Решение с изложением дела сказывалось обвиненному при всех, по известной форме.

       В Троицын день, 1642 г. (мая 29) побранились на Постельном Крыльце стольники Григорий Облязов с Борисом Плещеевым за своего крепостного человека, которого они один у другого оттягивали. Облязов при этом наговорил Плещееву разных оскорблений, обесчестив даже и его сестер-девок. Тогда мать Плещеева, вдова, со всеми детьми подала государю челобитную, по которой и назначен был сыск; но доклад почему-то отлагался. Между тем вдова не уставала подавать челобитные и в течение одного месяца подала их шесть, в которых называла Облязова оглашенником и просила смиловаться, защитить ее.

       «Царю государю и вел. кн. Михаилу Федоровичу всея Русии бьет челом раба твоя бедная и беспомощная Васильева женишка Наумовича Плещеева, горькая вдова, Аньница с детишками своими с сынишком своим с Бориском да с Олешкою да с Гришкою да с Федькою да с Ондрюшкою: в нынешнем, государь, во сто пятьдесятом году била челом я раба твоя с детишками своими, тебе, праведному государю, на ведомого вора и озарника, на Григорья Дмитреева сына Облязова, что он Григорей у тебя государя на Постельном Крыльце у переградных дверей позорил дочеришек моих трех девок небылишными позорными словами, будто, государь, тот человек Наумка, которого, государь, он Григорей оттягивает у сынишка моего Бориска своим воровством, подпискою, — учил дочеришек моих трех девок грамоте и писать, и к тому, государь, слову он Григорей говорил тут же на Постельном Крыльце у переградных дверей скверные слова, применяя к тому холопу дочеришек моих. И ты, государь, пожаловал меня рабу свою бедную вдову и детишек моих, велел про то сыскать стряпчему Ивану Михаиловичу Аничкову, и Иван Михаилович по твоему государеву указу про то сыскивал, твоих государевых бояр и стольников и стряпчих и дворян и жильцов допрашивал. Милосердый государь царь и вел. кн. Михаило Федоровичь всеа Русии! пожалуй меня рабу свою бедную вдову и детишек моих, не дай, государь, от того Григорья ведомого вора и озорьника дочеришкам моим во веки опозореным быть; вели, государь, по тому сыску доложить себя, государя, и свой праведной государев указ учинить по своему милостивому царскому рассмотренью, как тебе, государю, о нас бедных Бог известит. Царь государь смилуйся пожалуй!

       И Ивану Михайловичу Оничкову бояре и стольники и стряпчие и дворяне московские и жильцы в сыску, по государеву крестному целованью, сказали:

       Бояре Василей Петрович Шереметев, Михайло Михайлович Салтыков; стольники: князь Дмитрей Львов, Афонасий Бабарыкин, князь Григорей Козловской, Федор Колтовской, Александро Левонтьев, Микита Давыдов, Кирило Милюков, жилец Иван Одадуров, сказали: в нынешнем во 150-м году в Троицын день на Постельном Крыльце, как государь прошел от Благовещения Пречистыя Богородицы, от обедни, за переграду, и в то время у переградных дверей Григорей Облязов с Борисом Плещеевым про человека своего бранились, а говорил Григорей Облязов Борису Плещееву: потому де тебе тот человек надобен, что он учил тебя и сестр твоих грамоте, и писать, а меня де как учили грамоте, и меня де воровало человек с три-пятнадцать. (А как де меня учили грамоте и меня де воровало человек с 16, которые учили... А меня де, как учили грамоте и меня де те все воровали.) Боярин Михайло Михайловичь Салтыков да князь Димитрей Львов сказали про тоеж речь, что с пятнадцать. Да Боярин же Василей Петровичь сверх того в речах своих прибавил: говорил де Григорей Облязов Борису: и взять де тебе того человека да посадить в воду; а Кирило Милюков в речах своих прибавил: говорил де Григорей Борису: и мать де ваша того человека любила, о котором ты со мною тяжешся; а Яков Милюков сказал: Григорей Облязов с Борисом Плещеевым шумели, а что они говорили, того он не слыхал, потому что стоял далече, а слышал де он Яков от брата своего Кирила тое речь, что брат его сказывал.

       Стольники: князь Юрьи Долгорукой, князь Иван Волконской, Михайло Ладыгин; жильцы: Родивон Костяев, Дмитрей да Яков Горихвостовы, сказали: в нынешнем во 150 году в Троицын день на постельном Крыльце, как государь прошел от Благовещения Пречистыя Богородице, от обедни, за переграду, — и в то время у переградных дверей Григорей Облязов с Борисом Плещеевым про человека своего бранились, а говорил Григорей Облязов Борису Плещееву: потому де тебе тот человек надобен, что он учил сестр твоих грамоте. — Григорей Порошин сказал: в Троицын день на Постельном Крыльце, как государь пошел за переграду, Григорей Облязов с Борисом Плещеевым бранились; и Григорей Борису в брани молвил: быть де тебе детина за письмо в застенке пытану; а Борис Плещеев Григорью встрешно говорил: ты де вор подпищик; а про Борисовых де он сестр не слыхал ничего. — Боярин князь Петр Александровичь Репнин, стольники князь Михайло Пронской, князь Иван Лыков, князь Петр Долгорукой, Лев Измайлов, сказали: в нынешнем де во 150-м году в Троицын день на Постельном Крыльце, как государь прошел от Благовещения Пречистыя Богородицы, от обедни, за переграду, — и в то время у переградных дверей Григорей Облязов с Борисом Плещеевым шумели, а что они меж себя в шуму говорили, того они не слыхали, потому что стояли от них далече. — Иван Дивов сказал про Григорья Облязова: ему де сказать нельзя, потому что у него с Григорьем в холопстве тяжба. — Князь Алексей Лыков, Василей Колычев, сказали: в Троицын день, как государь шол от Благовещения Пречистыя Богородицы от обедни, и они де в тое пору в городе не были и ничего не слыхали».

       Несмотря на челобитные и докуки со стороны вдовы Плещеевой, дело тянулось и не докладывалось государю более года, может быть, по проискам Облязова, подкупившего царского стряпчего Оничкова. Но, видно, Плещеевы нашли случай добиться справедливости. В 1643 году, сентября 14, в государеве объезде в селе Покровском стряпчей с ключом Иван Михайлович Оничков по сему делу докладывал. Государь сего дела слушал и указал: Григорья Дмитреева сына Облязова, за вдовино Аннино Васильевы жены Плещеева с тремя дочерьми с девками, за их бесчестье, бить батоги нещадно, потому: била челом государю вдова Анна Васильева жена Плещеева с детьми: в прошлом де во 150-м году в Троицын день на Постельном Крыльце бил челом государю сын ее Борис Плещеев на Григорья Облязова в его Григорьеве воровстве, в подписке, о старинном своем крепостном человеке, о Наумке Лужине, — и тот де Григорей, очищаясь от своего воровства, как Государь в Троицын день шел от обедни от Благовещения Пресвятой Богородице, бил челом государю на него Бориса встрешно, и говорил де он Григорей на Постельном Крыльце ему Борису, что будто тот их старинной человек, Наумко, его Бориса и трех сестр его девок учил грамоте и писать, и пременя де их к тому человеку, он же Григорей говорил скверные небылишные позорные слова и тем де он Григорей тех трех девок обесчестил, и государь бы ее пожаловал велел про те его Григорьевы небылишные скверные позорные слова сыскать и по сыску свой государев указ учинить. А на челобитной ее помета думного дьяка Ивана Гавренева: 150-го г. июня в 1 день государь пожаловал велел про то сыскать стряпчему с ключом Ивану Михайловичу Оничкову, и по сыску велел доложить себя государя. И в сыску бояре и окольничие и стольники и стряпчие и дворяне и жильцы, по государеву крестному целованью, стряпчему с ключом Ивану Михайловичу Оничкову сказали: во 150-м де году в Троицын день на Постельном Крыльце, как государь прошел от Благовещения Пресвятой Богородицы, от обедни, за переграду, и в то время у переградных дверей Григорей Облязов с Борисом Плещеевым про человека своего бранились, а говорил Григорей Облязов Борису Плещееву: потому де тебе тот человек надобен, что он учил тебя и сестер твоих грамоте и писать, да и мать де ваша того человека любила, о котором ты со мною тяжешся; а меня де [как учили грамоте и меня де воровало человек с три-пятнадцать. И потому государь указал Григорья Облязова за вдовино Аннино Васильевы жены Плещеева с детьми, за их бесчестье, бить батоги нещадно, чтоб иным вперед воровать было неповадно.

       И 162 (1644) г. генваря в 15 день по государеву указу и по докладной выписке перед стряпчим с ключом перед Иваном Михайловичем Оничковым Григорий Облязов за свое воровство, а за вдовино Аннино Васильевы жены Плещеева с детьми бесчестье, в подкледке бит батоги, в одной рубашке, нещадно.

———

       В 1643 году 19 апреля на Красном Крыльце шумели и ссорились жильцы Чириковы с Измайловыми, вследствие чего Тимофей Измайлов с детьми 23 апреля подал на Алексея Чирикова и на дядей его челобитную и ссылочную имянную роспись людям, которые были свидетелями их ссоры. В челобитной он писал: бьет челом холоп твой Тимошка Измайлов с детишками своими с Матюшкою да с Левкою... да с Мишкою да с Петрунькою. В нынешнем, государь, во 151-м году апреля в 19 день на Красном Крыльце перед постельными дверьми стояли детишка мои Левка да Олешка; и пришел к дятишкам моим Олексей Пантелеев сын Чириков с дядьями своими с Степаном да с Костянтином Чириковы, и детишек моих Левку да Олешку хотели бить, и меня холопа твоего и детишек моих бесчестили и всякою лаею неподобною лаяли, и называл Алексей Чириков меня холопа твоего и всех нас ворами и изменниками и страдниками, и по Красному Крыльцу за детишками моими гонял; а в те поры государь были стольники и дворяне и стряпчие и жильцы и всяких чинов люди, как тот Олексей Чириков меня холопа твоего и детишек моих... бесчестил и всякою лаею неподобною лаял, и как он Олексей на Красном Крыльце с дядьями своими за детишками моими гонял. А что он нас холопей твоих называл ворами и изменниками и страдниками, и про то тебе, государь, известно, что дед и отец мой и я холоп твой и детишка мои при прежних государях и при тебе, государе, нигде в измене не бывали. Милосердый государь пожалуй нас холопей своих, вели, государь, про то сыскать стольники и дворяны и стряпчими и жильцы и всяких чинов людьми, которые в те поры тут были, как тот Олексей Чириков на Красном Крыльце нас холопей твоих бесчестил; и вели, государь, мне на того Олексея в моем и детишек моих в бесчестье дать свою государскую оборону, что ты, государь, укажешь. А про Олексеево государь озорничество, Чирикова, тебе государю известно, что он Олексей позорит и бесчестит господ наших и нашу братью, надеючись на свои деньги, и говорил детишкам моим, что ваши головы, а мои тут будут тысячи; и то государь его слово слышали многие люди; и на него Олексея и на дядю его на Костянтина, по твоему государеву указу, даваны оборони против их озорничества. Царь государь смилуйся! — Государь пожаловал велел про то сыскать стряпчему с ключом Ивану Михайловичу Оничкову и потом велел доложить себя государя.

       И Ивану Михайловичу Оничкову стольники и стряпчие и дворяне и жильцы, по государеву крестному целованью, сказали: князь Иван Лобанов-Ростовской, князь Тимофей Щербатой, Михаило Васильчиков, сказали: в нынешнем во 151-м году апреля в 19 день на Красном Крыльце Олексей Чириков Лва и Олександра Тимофеевых детей Измайлова изменничьими племянники называл, и говорил им: знали бы де вы орленой кнут да липовую плаху; а Лев и Олександр Олексея Чирикова против того называли псаревичем. А Михайло Васильчиков сверх своей сказки в речах своих прибавил, что Лев и Олександр Олексея называли псаревым внуком. А о проче того, иной никакой брани не слыхали и за что стало, того не ведают; а про дядей его Олексеевых про Степана и Костянтина со Лвом и Олександром брани никакой не слыхали.

       Семен да Иван Коробьины, Василей да Микита Лачиновы сказали: апреля в 19 день на Красном Крыльце Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых матерны лаял и называл их изменниками и изменничьи племянники, и говорил им, Лву и Олександру, знали бы де вы Оску палача да липовую плаху; а за что у них брань стала, того они не ведают; а про дядей его Олексеевых брани никакой не сказали.

       Олексей Чепчугов, князь Василий Горчаков, Иван Романчуков, Григорей Зюзин, Федор Петров, Костянтин Рожнов, сказали: апреля в 19 день на Красном Крыльце Олексей Чириков Лва и Олександра изменниками называл; да Олексей же Чепчугов в речах своих прибавил: Олексей де Чириков Лва и Олександра страдничонками называл; а князь Василей в речах своих прибавил: Олексей Лва и Олександра называл ворами; а Григорей Зюзин да Федор Петров сказали, что называл их изменничьими детьми.

       Василей, Иван, Степан Колычовы, Назарей Чистой, Петр Образцов, Иван Желябовской сказали: апреля в 19 день на Красном Крыльце Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых изменниковыми племянники называл; да Иван Колычов в речах своих прибавил: Олексей де Чириков Лва и Олександра назвал ворами; а Иван Желябовской в речах своих прибавил: Олексей Лву и Олександру говорил: хочетца де вам того, чтоб вам за воровство голову отсекли; а за что у них брань стала, того они не ведают; а про Степана и Констянтина Чириковых брани никакой не сказали.

       Федор Бутурлин сказал: шол де он Постельным Крыльцом мимо Лва и Олександра Измайловых и Олексея Чирикова, а они меж себя шумели и слышал только: Олексей Лву и Олександру молвил, знали бы де вы липовую «плаху да орленой кнут: а опроче того, иной никакой брани не слыхал и за что стало, того не ведает.

       Федор Тяпкин сказал: апреля в 19 день на Красном Крыльце Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых изменничьи дети и племянники называл и говорил им Лву и Олександру, знали бы де вы дядю своего Оску палача да липовую плаху. — Лаврентий Левонтьев, Сергей Владыкин, Юрьи Семичов, Ондрей Марков, сказали: апреля в 19 день на Красном Крыльце Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых изменниками и изменничьи детьми и ворами и страдниками называл и говорил: ваши де головы, а мои деньги; да Сергей же в речах своих прибавил: Лев де и Олександр говорили: пойдем де прочь, что с таким псаренковым внуком и говорить. Ондрей Марков в речах своих прибавил: Олексей де Лва и Олександра лаяли отца их, а какою бранью лаял, того не сказал, и говорил де Олексей же: дяде де вашему голову отсекли, а вам тогож хочетца; а за что брань стала, того не ведают, а про дядей его Олексеевых брани никакой не сказали.

       Иван Окинфов, Иван Полтев, сказали: апреля в 19 день на Красном Крыльце Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых изменниковыми детьми называл; да Иван же Полтев в речах своих прибавил, что Олексей Лва называл вором и говорил ему: был де ты в приводе в Розбойном Приказе; а Лев и Олександр Олексея называли псаревым внуком.

       Ортемей Рчинов сказал: апреля в 19 день на Красном Крыльце пришел Олексей Чириков к Олександру Измайлову наглым обычаем и. стал говорить Олександру: хотел де ты нас бить на Девичье поле, бей де топерьво, и назвал их изменничьими детьми; и Олександр стал говорить, что он не изменничей сын; и Олексей молвил: ино де дядя изменник и давно ли де вы от кнута да от плахи; а про дядей его Олексеевых ничего не сказал.

       Петр Скуратов сказал: апреля в 19 день на Красном Крыльце пришел Олексей Чириков ко Лву и к Олександру и учал им говорить: вы то де вчера разбиваете да и побиваете, и стал их называть изменничьими детьми; и Олександр стал являть, что называет изменничьими детьми, и Олексей молвил изменичьи де племянники, а хотя де будет и дети; а опроче, иной брани не слыхал.

       Князь Василей Горчаков сказал: Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых на Красном Крыльце ворами и изменниками называл, и Лев и Олександр пошли на Постельное Крыльцо, и Олексей за ними шол и говорил тож; да Олексей же им говорил: хотели де вы вчера меня на Девичье поле бить; а за что у них брань стала, того не ведает.

       Борис Ржевской сказал: апреля в 19 день на Красном Крыльце пришел Олексей Чириков с дядьями своими к Олександру Измайлову и говорил ему: бей де здесь по вчерашнему, как ты побиваешь и грабишь и гоняешь за городом; не старая пора воровать; и называл его изменничьим сыном и изменничьим племянником; и за Лвом и Олександром шол и кричал и называл изменниками, и говорил: знали бы де вы Оску палача, да плаху, да кнут; а про Степана и Костянтина Чириковых ничего не сказал.

       Михайло Баскаков сказал: как у них у Олексея со Лвом и Олександром брань была и он стоял далече и видел, идет де Олексей с дядьями своими Красным Крыльцом, от середние лестницы, и идучи, Олексей говорит: изменники де, давно ли от плахи, а ныне грабят по улицам; а про кого говорит, того он не ведает.

       Григорей Ивашкин, Иван Жуков сказали: Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых изменниками и изменничьими племянниками называл и говорил им, знали бы де вы Оску палача, да липовую плаху, да кнут; да Григорей же Ивашкин в речах своих прибавил: говорил де Олексей Лву и Олександру: лутчая де ваша честь дед ваш был с Мясным, а Мясной де не диковина, был на Москве Голова Стрелецкой; а за что у них брань стала, того не ведают.

       Михайло Тихменев сказал: сначала де он у Олексея со Лвом и с Олександром брани не застал, а слышал перво: Лев Олексея назвал псаренком; и Олексей ему молвил: какая ты диковина, дед ваш с Мясным был, а Мясной был голова Стрелецкой, и называл его Лва вором, и говорил ему: был де ты в приводе в Розбойном Приказе, и изменником назвал; да он же де Олексей говорил ему Лву: и дяде де вашему голову отсекли; и Лев и Олександр пошли от него прочь, а называли его псаренком; а за что у них брань стала, того он не ведает.

       Артемон Сергеев сын Матвеев сказал: Олексей Лва и Олександра изменничьи детьми и племянниками называл, а Лев и Олександр Олексея и дядей его называли страдниками и псаренками; да Олексей же говорил Лву и Олександру дед де ваш Василей был с Лукьяном Мясным, а Лукьян был Голова Стрелецкой, а дядья де его Олексеевы Лву и Олександру ничего не говорили; а за что у них брань стала, того он не ведает.

       Григорей Вердеревской сказал: слышал, что Олексей Чириков со Лвом и Олександром бранились, и Олексей де Лва и Олександра называл страдниками, а опроче того, брани иной никакой не слыхал, и за что стало, того не ведает.

       Микифор Нащокин, Ортемей Волынской, Ондрей Окинфов, Василей Нечаев, Матвей Мясоедов, Герасим Владычкин, Кузма Румянцов, Юрье Романчуков, сказали: как у Лва и Олександра Измайловых с Олексеем Чириковым на Красном Крыльце брань была, и они в то время не [были, а слышали от сторонних людей: Олексей Чириков Лва и Олександра Измайловых изменниками называл. Да сверх сей сказки Ортемей Волынской в речах своих прибавил: Лев де и Олександр Олексея называли псаренком; а Василий Нечаев в речах своих прибавил, что Олексей Лва и Олександра матерны лаял; а Гарасим Владычкин сказал, что Олексей Лва и Олександра изменничьи племянники называл; а Матвей Мясоедов в речах своих прибавил: Олексей Лва и Олександра страдничьими детьми называл и говорил им: знали бы де вы Оску палача, а иной брани и за что у них стало, того они не слыхали. — Тимофей Колтовской, Роман Селиванов сказали: как у них брань была и они в то время не были, а слышали от сторонних людей, Тимофей слышал: Олексей де Чириков Лва и Олександра называл изменничьи племянниками, а Роман слышал, что Олексей Олександра называл изменничьим сыном; а опроче де того иной никакой брани не слыхали. — Иван Протопопов, Петр Пушкин, Яков да Григорей Безобразовы, Федор Рчинов, Ермолай Ржевской, Федор Полтев, Иван Братцов, Григорей Петров сказали: как у Лва и Олександра Измайловых с Олексеем Чириковым брань была и они в то время не были и ничего не слыхали.

       Да стольники ж и стряпчие и дворяне, которыми не сыскивано, а сказали про них, что они съехали по деревням: князь Семен Щербатой, князь Федор Щербатой, Яков Колычов, князь Микита Горчаков, Яков Жуков, Яков Родионов, Иван Елизаров, сотник стрелецкой Олексей Бекетов.

       Чем дело кончилось, неизвестно.

———

       В 1643 году июня 14 на Постельном Крыльце поссорились жильцы Иван Елчанинов с Самариными. Причиною ссоры было тоже какое-то домашнее тяжебное дело. 18 июня Самарины подали челобитную и ссылочным людям (свидетелям) имянную роспись. В челобитной они писали: бьют челом холопи твои Микифорко да Якушко Алексеевы дети, да Михалко Федоров сын, Самарины, на жильца на Ивана Дорофеева сына Елчанинова, что преж сего отец его Дорофей в Ярославле в Спасском монастыре был в казенных дьячках и в монастырских слушках. В нынешнем государь во 151-м году июня в 14 день в твоих государевых Передних Сенях и на Постельном Крыльце он Иван бесчестил нас и родителей наших, называл нас холопей твоих своими холопи, и лаял нас матерны и всякою неподобною лаею, и называл нас страдниками и земцами, самарьины, и инеми всякими позорными словами; и дедов наших называл мужиками пашенными. И то государь слышели многие люди стольники и стряпчие и дворяне московские и жильцы, которые в то время тут были; да и всегда государь нам холопам твоим от него проходу нет, везде нас холопей твоих лает и позорит напрасно всякими позорными словами и похваляетца нас холопей твоих резать, мстя недружбу, что у нас дела с ним в московском Судном Приказе, надеяся на богатство отца своего, потому, как отец его в Ярославле в Спасском монастыре был в казенных дьячках и в слушках монастырских, и будучи в слушках, был по приказам, по монастырским селам, и набогател и, утая... свой чин, его Иванов отец, Дорофей, бил челом тебе Государю в житье и из житья написан по московскому списку; и был в заонежских погостах и там набогател жа. Милосердый государь! пожалуй нас холопей своих вели государь про то сыскать, как он Иван нас и родителей наших бесчестил и лаял и позорил всякими позорными словами, в Передних Сенях и на Постельном Крыльце, теми, которые в то время тут были; и по сыску вели государь в том свой государев указ учинить, чтобы нам холопам твоим и родителем нашим от такова нахала в позоре не быть и не погибнуть. Царь государь смилуйся!»

       151 г. июня в 16 день государь пожаловал велел про то сыскати стряпчему с ключом Ивану Михайловичу Оничкову и по сыску велел доложити себя государя.

       И Ивану Михайловичу Оничкову стольники и стряпчие и дворяне московские и жильцы по государеву крестному целованью сказали:

       Остафей Милюков, Василей Борщов, Яков Полуехтов, сказали: в нынешнем де во 151-м году июня в 14 день в государевых Передних Сенях Иван Елчанинов Микифора да Якова Алексеевых детей да Михайла Федорова сына Самариных бранил матерны и называл их детьми боярскими и страдниками и самарьиными и земцами и пашенными мужиками. — Василей Образцов сказал: в Передних Сенях Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михайла Самариных называл страдниками и самарьиными и пашенными мужиками, и говорил им, цена де вам по двадцати алтын, а у отца де моего есть в вашу пору служат в холопах. — Лука Ляпунов, Семен Племянников, Федор Копылов, сказали: на Постельном де Крыльце Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михайла Самариных называл пашенными мужиками и земцами, а у отца де моего есть в вашу пору служат в холопах. — Федор Наумов, Енаклычь Челищев, Дмитрей Давыдов, Афонасей Жидовинов, сказали: в Передних Сенях Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михайла Самариных называл детьми боярскими и самарьиными и пашенными мужиками и земцами. — Князь Петр Волконской сказал: на Постельном Крыльце, у Самариных с Елчаниновым, а как их зовут и он не ведает, меж ими шум слышал; а Елчанинов Самариных называл молодыми детьми боярскими и самарьиными. — Юрьи Голенищев, Петр Тиханов, сказали: в Передних Сенях Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михайла Самариных называл детьми боярскими и земцами; да Юрьиже в речах своих прибавил, говорил де Иван Елчанинов Микифору Самарину с братьею: и родители де ваши земцы. — Иван Салтыков, Васильей Философов, сказали: в Передних Сенях Иван Елчанинов Микифора да Якова да Михайла Самариных называл самарьиными. — Григорей Глебов сказал: в Передних Сенях Иван Елчанинов говорил Микифору да Якову да Михайлу: деды де ваши пашенные мужики и земцы. — Некоторых стольников, стряпчих, дворян и жильцов к допросу не было сыскано.

———

       27 апреля 1645 г. царский Казначей, лицо по тому времени довольно значительное, Богдан Миничь Дубровский поссорился в государевой Передней избе с дворянином Васильем Колтовским, который перед тем подал было на него государю в Комнату челобитье о несправедливом решении его спорного дела. Но челобитной при докладе не явилось. Колтовской спрашивал думного дьяка и подьячих и потом, когда, по окончании докладов, Казначей Дубровский вышел из царской Комнаты в Переднюю, Колтовский заметил ему, что странно, как его челобитная пропала и не оказалась при докладах. В ссоре сказаны были с обеих сторон обидные слова, и Дубровский в тот же день принес Государю жалобу о бесчестьи.

       «Бил челом государю казначей Богдан Миничь Дубровский на Василья Яковлева сына Колтовского и подал челобитную и ссылочным людям имянную роспись, а в челобитной и в росписи пишет: бьет челом холоп твой Богдашко Дубровский: в нынешнем государь во 153-м году апреля в 27 день, был я холоп твой у тебя государя в Комнате с докладом, и как вышел из Комнаты в Переднюю, и Василий Колтовской меня холопа твоего лаял и бесчестил, будто я не делом сужу, и из Комнаты де у тебя государя челобитные его Васильевы пропадают; стану де на тебя о тех челобитных бить челом государю; впредь у меня не станут челобитные из Комнаты пропадать; а я холоп твой в комнату к тебе государю один не хожу. Милосердый государь пожалуй меня холопа своего вели, государь, про то сыскать и по сыску учинить оборонь. Царь государь смилуйся!»

       Государь пожаловал велел про то сыскати стряпчему с ключем Ивану Михайловичу Оничкову и сыскав велел о том доложить себя государя. В ссылочной росписи Дубровский писал: 163-го апреля в 27 день был я Богдан у государя в Комнате с докладом, и вышел из Комнаты в Переднюю: Василей Яковлев сын Колтовской учал на меня кричать большим шумом, называл меня худым судьею: посылал де ты память в Холопей Приказ, а велел де людям тетки нашей Гавриловы жены Пушкина волю дать, почему? И я Богдан сказал: сыскивал я про то дело и на Патриархов Двор память посылал по сыску и по роспросным речам холопей тетки вашей, слалися они на отца духовного тетки вашей, велела де нас отпустить на волю после живота своего; и с Патриархова Двора прислана память и роспросные речи за рукою тетки вашей отца духовного: велено тех людей отпустить на волю; и против тое памяти, и роспросных речей послана память в Холопей Приказ. И Василей Колтовский учал меня лаять и бесчестил, приходил ко мне шумом: худой де ты судья, за какую де ты службу пожалован честью; и крадешь де наши челобитные в Комнате, вперед де ты наших челобитен не станешь в Комнате красть; и такими меня позорными словами обесчестил. — А были в то время в Передней: окольничей Григорий Гаврилович Пушкин, думные дьяки: Григорий Львов, Михаило Волошенинов, стольники: князь Иван Хилков, князь Василий Хилков, Микита Бобарыкин, Прокофей Коптев.

       И Ивану Михайловичу Оничкову окольничей и стольники и думные дьяки по государеву крестному целованию сказали: окольничей Григорий Гавриловичь Пушкин, стольник Микита Бобарыкин, думные дьяки Григорий Львов, Михаило Волошеяинов, сказали: в нынешнем де во 153-м году апреля в 27 день в государеве Передней Избе Василей Колтовской на Казначея на Богдана Дубровского шумел великим шумом и говорил: вперед де у меня челобитные мои у государя из Комнаты пропадать не станут; и Богдан говорил ему: шумишь де ты на меня напрасно, я де в Комнату один не хожу и челобитен твоих не краду; и в Приказе де ты на меня шумишь напрасно, и зде также приходишь озорничеством. Да он же Василей говорил Богдану; пожалован де ты не за службу. — Стольник князь Иван Хилков сказал: в государеве Передней Избе Василей Колтовской спрашивал у думного дьяка у Михайла Волошенинова и про свою челобитную и думной де дьяк Михайло ему сказал, что он его Васильевы челобитные не видал; и после де того он Василей с Казначеем с Богданом Дубровским меж себя шумели, и говорил Василей: вперед де у меня челобитные пропадать не станут: и Богдан говорил ему: шумишь де ты на меня напрасно, в Комнату де я один не хожу и челобитен твоих не краду; и в Приказе де ты на меня шумишь напрасно. И Василей же говорил: пожалован де ты Богдан, чаешь, за службу; и Богдан говорил ему: не мол что де твоему отцу и деду де твоему там не бывать, где я был и посылан чего, за то де я и пожалован. — Прокофей Коптев сказал: в государеве Передней Избе Василей Колтовской с Казначеем с Богданом Дубровским меж себя шумели, а говорил Василей Богдану: челобитные де у меня, Богдан, из Комнаты пропадают; и Богдан говорил: не я ль де ее украл? И Василей говорил: того де я не ведаю, только де о том буду бити челом Государю, и вперед де у меня челобитные из Комнаты пропадать не станут. А в Приказе де, Богдан, мне бити челом тебе нельзе, в казенку де запрешся и никого не пустишь. И Богдан говорил ему: потому де я тебя в казенку не пускаю, что со мною де тебе Государь дел ведать не велел. И Богдан говорил потому де ты Василей на меня шумишь, что велел де я тебя из казенки ударить в шею. И Василей говорил не по своей де ты мере Богдан пожалован. — Стольник князь Василей Хилков сказал: У Василея де Колтовского с казначеем с Богданом Дубровским меж ими никакого шуму он неслыхал и в те поры он тут не был.

       Узнав о жалобе Дубровского, Колтовской через два дня подал свою челобитную о бесчестьи и также с росписью свидетелей. Обвиняя со своей стороны Дубровского, он писал: бьет челом холоп твой Васько Яковлев сынишко Колтовской: в нынешнем государь в 153-м году апреля в 27-й день пришол я холоп твой в Переднею Избу и учал бить челом твоему государеву думному дьяку Михайлу Волошенинову о своей челобитной, что мы холопи твои били челом тебе государю на Казначея Богдана Минича Дубровского о переносе в холопье деле, что он наших старинных людей освобождает без суда и без очной ставки и без роспросных речей; и, не приняв у нас холопей твоих крепостей, без поруки отдал Степану Гаврилову сыну Пушкину, для окольничего Григорья Гавриловича Пушкина, и по недружбе, что его казначеево Богдана Минича челобитье было на отца нашего тебе государю. И думной, государь, дьяк Михайло Волошенинов мне холопу твоему сказал, что той нашей челобитной не видал и перед тобою государем не читал; а подьячих, государь, я розрядных о той своей челобитной спрашивал же, и они сказали, что не видали же. И я холоп твой учал говорить, что наша челобитная пропала и мы станем бити челом на него Казначея Богдана Минича о переносе тебе государю иною челобитною, и впредь у нас челобитная не пропадет. И он, государь, Казначей Богдан Миничь почел нас холопей твоих, бесчестя отца нашего называл вором и олтынником и меня холопа твоего называл недорогим человеком: дорогое де тебе и бесчестья заплатить; надеясь, государь, на свое богатство; и говорил, государь, что отец наш, будучи в Розбойном Приказе, воровал, из олтына сжег до смерти дву человек. А в том государь не запирался при всех в Передней Избе, что он меня холопа твоего из Приказу у себя велел бить в шею и послал память в Холопей Приказ и велел назад взять. А мы, государь, холопи твои по твоей государской милости не только от него Казначея Богдана Минича и от господ своих такого бесчестья ни позору не видали, что ныне от него обесчещены; а отец государь наш, будучи у твоего государева дела, из олтына ни какого человека не жигивал и ни в каком воровстве не бывал; и челобитья государь на отца нашего, чем он позорит, тебе, государь, не бывало; а сидел государь отец наш у твоего государева дела с бояры не один; и про то, государь, известно тебе, государю. А что, государь, он Казначей Богдан Миничь бил челом на меня холопа твоего тебе, государю, о своем бесчестьи, заминая то, что отца нашего обесчестил и нас позорил, что будто я ему говорил, что он тое нашу челобитную украл у тебя, государя, из Комнаты; и я холоп твой того не говаривал, а спрашивал про ту челобитную у думного дьяка. А сидел он с окольничим с Григорьем Гавриловичем Пушкиным и учел мне говорить: аль де я украл? и я холоп твой молвил, что того я не ведаю, он ли или не он взял, только я бил челом тебе, государю, и та челобитная к нам не схаживала. А говорил я холоп твой, потому, что он Казначей Богдан Минич про ту нашу челобитную говорил в благовещенской паперти, и что в ней написано, все ведает; и говорил: хотя де вы и бьетя челом, нечто де, сделается, от меня де перенесть не велят. А за тех, государь, наших людей ему Казначею Богдану Миничу бьют челом и ходят окольничей Григорий Гавриловичь Пушкин да брат его Степан, и тех наших старинных холопей хотят взять к себе во двор, и живут те наши люди у них во дворе. Милосердый государь, пожалуй нас холопей своих беспомощных, не вели государь его казначаеву Богдана Минича челобитью поверить, и вели государь про тот позор и бесчестья отца нашего и мое холопа твоего сыскать бояры и думными дьяки и стольники и стряпчими, опричь окольничего Григорья Гавриловича Пушкина, что то дело у нас холопей твоих с ними. Царь, государь, смилуйся пожалуй!

       Роспись, которые были в Передней избе: боярин Михайло Михайлович Салтыков; думной дьяк Григорий Васильевич Львов, думной дьяк Михайло Волошенинов; стольники: Петр Василевич Шереметев, Василий Борисович Шереметев, князь Иван Хилков, князь Юрья Долгорукой, князь Андрей Хилков, Иван Полев, Микита Бобарыкин, дьяк Василей Ушаков, Прокофей Коптев.

       И государь пожаловал указал по челобитной и по росписи, какову роспись Василий Колтовской на Казначея на Богдана Минича Дубровского подал, сыскати стряпчему с ключом Ивану Михайловичу Оничкову по своему государеву крестному целованью. И Ивану Михайловичу Оничкову стольник и думные дьяки по государеву крестному целованью сказали: Стольник князь Иван Хилков сказал: в нынешнем де во 153-м году апреля в 27 день в государеве Передней Избе Василей Колтовской стал спрашивать у думного дьяка у Михайла Волошенинова про свою челобитную и Михайло де ему сказал, что он его челобитные не видал; и Василей де почел говорить: пропадают де у государя из Комнаты мои челобитные, стану де бити челом государю, вперед де у меня из Комнаты челобитные пропадать не станут. И Богдан учел говорить Василью: шумишь де ты на меня напрасно, в Комнату де я один не хожу и челобитен твоих не краду. И Василей говорил Богдану: пожалован де ты, чаешь, за службу? И Богдан говорил Василью: не мол што де отцу твоему и деду де твоему там не бывать, где я был и для чего был посылан, за то де я и пожалован; отец де твой зжег дву человек. А того де он не дослышал, что он ему говорил, про дву ль мужиков или про жонок.

       Думные дьяки Григорей Львов, Михайло Волошенинов сказали: в Государеве Передней Избе Василей Колтовской говорил Казначею Богдану Дубровскому: не по своей ты мере, Богдан, пожалован да и в честь пущен. И Богдан говорил Василью: пожалован де я за службу, а что де моя служба, и про то де ведомо государю; а твоего де не мол што отца и деда твоего там не пошлют, где я был, да и на пример не напишут; полно де ты Василей шумишь на меня за то, что я тебя из Приказу велел выслать вон. — Прокофей Коптев сказал: в государеве Передней Избе Василей Колтовской с Казначеем Богданом Дубровским меж себя шумели и говорил Василей Богдану: челобитные де у меня, Богдан, из Комнаты пропадают. И Богдан говорил: не я ль де ее украл. И Василей говорил: того де я не ведаю, только де о том буду бити челом государю и впредь де у меня челобитные из Комнаты пропадать не станут; а в Приказе де, Богдан, мне бити челом тебе нельзе: в казенку де запрешся и не пустишь никого. И Богдан говорил ему: потому де я тебя в казенку не пускаю, со мною де тебе государь дел ведать не велел. Да Богдан же говорил: потому де ты на меня шумишь, что велел де я тебя из казенки ударить в шею. И Василей говорил: не по своей де ты мере, Богдан, пожалован.

       Боярина Михайла Михайловича Салтыкова и некоторых стольников к допросу не сыскано и чем дело кончилось, неизвестно.

———

       В 1646 году обесчещен был князь Евфимий Мышецкий Федором Нащокиным и Иваном Бужаниновым. Дело, против обыкновения, миновало домашнюю царскую расправу и поведено было судебным порядком, против чего Мышецкий снова подал государю челобитную: бьет челом холоп твой Еуфимка Мышецкий: бил челом я холоп твой тебе государю на Федора Васильева сына Нащокина да на Ивана Иванова сына Бужанинова, что они нас холопей твоих и родителей наших бесчестили; Федор Нащокин называл нас холопей твоих всех холопи боярскими и конюховыми детми на Постельном Крыльце, передо всеми; а Иван Буженинов на Постельном же Крыльце называл меня холопа твоего дьяком, а детишок моих подьячими и ворами и подпищиками, будто мы подписывали воровские грамоты. И про то, государь, что они нас бесчестили, по нашему челобитью указал ты, государь, именным приказом про Ивана Бужанинова велел сыскать окольничему князю Семену Васильевичу Прозоровскому, а про Федора Нащокина велел ты, государь, сыскать окольничему князю Андрею Федоровичу Литвинову Масальскому, и по тем обыскам велел доложить себя, государя. И они, государь, Федор Нащокин и Иван Бужанинов, умысля, чтоб им от родителей наших и от нашего бесчестия бездушством отойти и отцеловатца, и нас сверх того пошлинами большими в конец погубить, били челом тебе государю ложно, будто я холоп твой в сыскную роспись писал братью свою и племянников и друзей; и то государь они били челом тебе государю ложно, умысля ябеднически; а он государь Федор Нащокин мне холопу твоему и сам ближней свой, за ним за Федором женишка моего племянница родная Григорьева дочь Милославского. И по их государь ложному челобитью сошли им подписные челобитные, Федору Нащокину за пометою думного дьяка Ивана Гавренева, а Ивану Бужанинову за пометою дьяка Калистрата Акинфеева: сыскивать про то не велено, а велено нам мимо прежнего твоего государева именного приказу искать на них, родителей наших и своего бесчестья, искать судом. И тот государь первой образец учинен нами холопи твоими. Искони вечной о том ваш государев указ и уложенье прежних великих государей и отца твоего блаженные памяти в. государя Михаила Федоровича, и твой, государев, указ ко всем нашей братьи: Будет кто у кого на Постельном Крыльце таким бесчестьем станет кто бесчестить и про то вы государи указывали сыскивать, а не судом искать; а суда в таких делах не бывало не токмо, что учинитца у кого брань на Постельном Крыльце, хотя будет у кого и в Приказе в котором нибуди, и тут, государь, ваш государев указ был: велено про то и в Приказе сыскивать; а судом государь таких дел родительского бесчестия, кто у кого бесчестил на Постельном Крыльце, никто ни на ком не искивал; искони вечной ваш государев указ в таких делах был по сыску. Служили мы холопи твои прежним великим государем и отцу твому блаженные памяти, а в таком бесчестьи ни от кого не бывали холопи твои, бездомошные; кроме Бога да тебя великого государя помошника никого не имеем. Бесчестил государь он Федор нас на Постельном Крыльце передо всеми, называл нас холопей твоих холопи боярскими и конюховыми детми; а мы холопи твои искони вечные холопи ваши государевы, исстари все служили прежним великим государем и отцу твоему блаженные памяти и тебе великому государю; а в холопах и в конюхах, в таком бесчестьи, нигде не бывали; исстари все служили вам великим государем: и отечество государь и службишко и именишка наши ведомы тебе Государю. Милосердый государь пожалуй нас бедных и беспомощных холопей своих, не вели государь искони вечного прежних великих государей и блаженные памяти отца своего и своего государева указу и уложенья нарушить, и нами холопи своими не вели образца учинить; вели государь о том своих государевых бояр допросить, и им то ведомо, что ни над кем такова образца не бывало: искони вечной о том указ и уложенье прежних великих государей и блаженные памяти отца твоего великого государя: кто кого станет таким бесчестьем бесчестить на Постельном Крыльце и про то вы государи указывали сыскивать, а судом государь родительского бесчестья никто ни на ком не искивал; исстари в таких делах ваш государев указ был по сыску. Милость свою царскую покажи и над нами холопи своими не дай от них в таком вечном бесчестьи в конец погибнуть, вели государь против прежнего своего государева имянного приказу про то сыскать всеми стольники и стряпчими и дворяны и всяких чинов людьми, которые в то время на Постельном Крыльце были, как он Федор нас холопей твоих и всех родителей наших бесчестил, называл, передо всеми, холопи боярскими и конюховыми детьми. А Иван Бужанинов называл нас тут же на Постельном Крыльце ворами и подпищиками, а мы холопи твои в таком бесчестьи не бывали, искони вечные холопи ваши государевы, а в холопах боярских и в конюхах родители наши нигде не бывали; исстари все служили прежним великим государям. А они государь Федор и Иван для того тебе государю о суде били челом, узнав свою вину, чтоб им от нашего и от всех наших родителей бесчестья бездушством отойти и отцеловатца, и сверх того нас пошлинами в конец погубить; а мы холопи твои били челом на них тебе государю в бесчестьи от всего роду; а ныне государь по их подписным челобитным указано нам холопам твоим всего роду и своего бесчестья искать на них судом, а сыскивать про то не велено; и с того государь судного дела будут твои государевы пошлины многие, а мы холопи твои бедные и разоренные, с такого великого иску со всего родительского бесчестья и своего твоих государевых пошлин платить нечем. Царь государь смилуйся!»

       Некоторые из свидетелей, на которых сослался Мышецкий и которых нашли в городе, показали следующее, именно: князь Петр Коркодинов сказал: на Постельном де Крыльце Иван Бужанинов князь Еуфима Мышецкого и детей его, князь Еуфима называл князь дьяком, а сына его князь Данила называл князь подьячим, а опричь того он не слыхал ничего. Князь Анастас да князь Федор княж Алибеевы дети Макидонские сказали, по государеву крестному целованью: на Постельном Крыльце Иван Бужанинов князя Еуфима Мышецкого князь дьяком называл, а дети де твои подьячие и воровские де грамоты дети твои подписывают. А Федор Нащокин князь Еуфиму говорил: не дорогой де ты князь, откуда де ты княженечество то взял, а родителей де ваших и ныне в холопах найду. — Князь Григорей Козловской сказал: на Постельном Крыльце Иван Бужанинов князь Еуфима Мышецкого лаел матерны и князь дьяком и князь подьячим его князя Еуфима называл. Другие свидетели были на службе в отъезде, а потому и самое дело оставалось долго нерешенным, и чем кончилось, неизвестно.

———

       В 1648 году жаловался государю о бесчестьи Григорий Баяшев: бьет челом холоп твой Гришка Баяшев; в нынешнем государь во 156-м году июня в 6-й день выволокса я холоп твой в город, и стоя у тебя, государя, на Постельном Крыльце, с своею братиею; и пришед ко мне холопу твоему жилец Яков Левонтиев сын Полуехтов, учел меня холопа твоего лаеть и называл отца моего холопом боярским, а меня, холопа твоего, холопьим сыном; а отец, государь, мой служил прежним государем блаженные памяти государю царю Федору Ивановичу и государю царю Василью Ивановичу и отцу твоему государеву блаженные памяти государю царю Михайлу Федоровичу всеа Русии многие лета, и кровь за вас, государь, проливал; и осадную нужу терпел; и при прежних государях и при отце твоем государеве блаженные памяти государе царе и вел. кн. Михайле Федоровиче всеа Русии везде в полковых воеводах был и в бесчестьи никаком не бывал; и служба, государь, и кровь отца моего за вас, государей, известно тебе, государь, и твоим государевым боярам. Да он же Яков называл меня холопа твоего вором, будто я у него Якова выжег деревню и пятнадцать человек своей братьи дворян разорил. Милосердый государь! пожалуй меня холопа своего вели, государь, про ту лаю и бесчестие отца моего и мое сыскать своими государевыми стольниками, стряпчими и дворяны московскими и жильцы. Царь государь смилуйся пожалуй!

       156-го г. июня в 10 день государь пожаловал велел сыскать постельничему Михаилу Алексеевичу Ртищеву и доложить себя государя.

———

       В 1649 г. августа 13 бил челом царю Алексею Михайловичу Иван Бутурлин на Ивана Иванова сына Бирдюкина Зайцова и подал ссылочную челобитную, а в челобитной писал: бьет челом холоп твой Ивашко Бутурлин: в нынешнем государь во 157-м году августа в 13 день на Постельном Крыльце лаял меня холопа твоего Иван Иванов сын Бирдюкин-Зайцов матерны, а слышали ту его Иванову лаю твои государевы стольники князь Семен княж Андреев сын Хованской, князь Федор княж Федоров сын Долгоруков, князь Настас княж Алибеев сын Макидонской, князь Александр княж Иванов сын Лобанов, князь Тихон Бораев сын Кутумов, Иван да Микита Андреевы дети Вельяминова, Андрей да Василей Яковлевы дети Дашкова, Андрей Ильин сын Безобразов. А служу я холоп твой тебе государю много лет, а бесчестья ни от кого не бывало. Милосердый государь! пожалуй меня холопа своего, вели, государь, про ту его Иванову лаю сыскать и по сыску мне холопу своему оборон учинить по своей государевой милости. Царь государь смилуйся пожалуй!

       157 г. августа в 13 день государь пожаловал велел про то сыскать постельничему Михайлу Алексеевичу Ртищеву.

       И постельничему Михайлу Алексеевичу Ртищеву стольники и дворяне в сыску князь Федор Долгорукой, князь Анастас Макидонской, князь Тихон Кутумов, Иван да Микита Вельяминовы, Ондрей да Василей Дашковы, Ондрей Безобразов сказали по государеву крестному целованью: в прошлом де во 157 году августа в 13 день на Постельном Крыльце Иван Бутурлин у Ивана Зайцова прошал шапочных петель жемчужных и Иван де Зайцов Ивана Бутурлина за то излаел матерны. Да теж обыскные люди в речах своих прибавили, — Микита Вельяминов сказал: Иван Зайцов Ивана Бутурлина излаел матерны и с жемчугом; — Василей Дашков сказал: Иван де Зайцов Ивану Бутурлину молыл: ты де у меня блядин сын окончину изломил. — Князь Семен Хованской сказал: промеж Ивана Бутурлина и Ивана Зайцова ничего не слыхал. — Князь Александр Лобанов сказал, того де он не слыхал, как Иван Зайцов Ивана Бутурлина излаел матерны; а то он слышал как Иван Бутурлин Ивану Зайцову говорил: лаешь де ты меня. Решение последовало на основании статьи Соборного Уложения: 158 г. сентября 16 указал Государь за честь двора своего Ивана Зайцова дослать в тюрьму, а Бутурлину доправить на нем бесчестья, оклад его.

———

       В 1650 году князь Лаврентий Мещерский напал на Постельном Крыльце на Алексея Дубровского, сына царского казначея. Февраля 9 Дубровский подал государю челобитную: бьет челом холоп твой Алешка, Казначея Богдана Дубровского сынишко. Жалоба, государь, мне на князь Лаврентья княж Михайлова сына Мещерского да на Андрея Ильина сына Безобразова: в нынешнем, государь, во 158 году февраля в 8 день приехал я холоп твой ночевать в Переднюю и дожидался я в Столовой; и пришол, государь, в Столовую Андрей Коптев в четвертом часу ночи и велел нам итти в Верх. И князь Лаврентий Мещерской и Ондрей Безобразов взошли на Постельное Крыльцо наперед; и как государь я пришол на Постельное Крыльцо, и князь Лаврентей и Ондрей за мною бросилися, хотели меня убить; и я холоп твой от них побежал: и князь Лаврентей, государь, за мною гонял, а Ондрей позади его за мною гонял; а князь Лаврентей, гоняючи за мною, лаял матерны и всякою неподобною лаею, и называл страдничонком, и говорил такие слова: не дорог де твой и отец, што привез мертвому немчину голову, отрезав; тебе б де у меня живу не быть. А брат, государь, его князь Андрей стоял у Архангела (у Архангельского собора), а люди с ним с ослопы, ждали меня, как я дойду в Верх. А похвала, государь, князь Лаврентьева давно на меня в убивстве. А в то, государь, время на Постельном Крыльце не было никого, только прилучился один Иван Матвеев сын Жеребцов. Милосердый государь! Пожалуй меня холопа своего, вели, государь, про то сыскать Иваном Жеребцовым; а будет, государь, не пожалуешь, Иваном Жеребцовым сыскать не укажешь, вели, государь, на него дать свой царской суд и управу в бесчестьи отца моего и матери и в моем бесчестьи. Царь государь смилуйся!

       Государь указал по той челобитной про князь Лаврентья Мещерского и про Андрея Безобразова сыскать по своему государеву крестному целованью постельничему Михаилу Алексеевичу Ртищеву. А в том Алексей Дубровской и князь Лаврентей Мещерской оба слались на общую правду, на Ивана Матвеева сына Жеребцова. И в сыску общая правда, Иван Матвеев сын Жеребцов, по государеву крестному целованью, постельничему Михаилу Алексеевичу Ртищеву сказал: князь Лаврентей княж Михайлов сын Мещерской Алексея Богданова сына Дубровского на Постельном Крыльце, февраля в 8 день, в четвертом часу ночи, матерны лаел и мать его недоброю матерью называл и бить его посыкнулся; и Алексей де ему сказал: не бей де ты меня, князь Лаврентей, отец де твой моего отца, и дед де твой деда моего не бивал, а тебе де меня зде на Постельном Крыльце не бить. И князь Лаврентей де его Алексея излаял: страдник де ты бадлива мать, отец де твой мертвого немчина голову привез. А Алексей де ему молыл: сам де ты страдник, за што ты хочешь меня бить на Постельном Крыльце. А Ширинских князей холопом Алексей князь Лаврентья не называл. А Андрей Ильин сын Безобразов его Алексея Дубровского не бивал и матерны не лаел и ничего дурна не говаривал, и князь Лаврентья унимал.

       Дело было решено по известной статье Уложенья, глава 3 статья 1; с присоединением еще двух статей, 167 и 168, из 10 главы, утверждавших решение только на основании общей правды, без повального обыска и без ссылок на новых свидетелей, как было сделал Мещерский. На основании этих трех статей ему был сказан следующий указ: Князь Лаврентей Мещерской! В нынешнем во 158-м году февраля в 9 день бил челом государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всеа Русии столник Алексей Богданов сын Дубровского на тебя, князь Лаврентья, в бесчестьи отца своего и матери, и в своем, что ты их на Постельном Крыльце лаял матерны и всякою неподобною лаею, и говорил: и отец де твой не дорог; и называл его Алексея страдничонком; и государь бы его Алексея пожаловал, велел про то сыскать и по сыску указ учинить. И государь царь и великий князь Алексей Михайловичь всеа Русии указал про то сыскать в правду, по своему государеву крестному целованью. А в том Алексей Дубровской и ты князь Лаврентей обослались на общую правду, на Ивана Матвеева сына Жеребцова. И общая ваша правда, Иван Жеребцов, сказал, по государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии крестному целованью: ты князь Лаврентей Алексея Дубровского на Постельном Крыльце матерны лаял и мать его недоброю матерью называл и бить его посыкнулся и отца его Богдана Дубровского бесчестил, что де он Богдан мертвого немчина голову привез. И государь царь и великий князь Алексей Михайловичь всеа Русии, того дела слушав, указал за честь своего двора, что ты на Постельном Крыльце говорил неистовые слова, тебя, князь Лаврентья, посадити в тюрьму на две недели; а что ты его Алексея и отца его и матерь лаял и ему Алексею и отцу его и матери доправити на тебе бесчестье; а что ты, князь Лаврентей, Богдана Дубровского и сына его Алексея после того лаял в другой ряд, и о том тебе государев указ будет у окольничего у князь Дмитрея Петровича Львова.

       И марта в 9 день князь Лаврентей послан в тюрьму с истопником.

———

       В 1650 г. бил челом государю царю и в. к. Алексею Михаиловичу в. Р. князь Иван Волконской Хромой на жильца на Гаврила Богданова сына Карпова, а в челобитной его написано: «в нынешнем во 168 году бесчестил его князя Ивана на Постельном Крыльце Гаврила Карпов, а называл его ведуном и чародеем, и про то сыскивал стряпчей с ключом Федор Михаиловичь Ртищев. И тот Гаврило Карпов Федору Михаиловичу сказал, будто де его князь Иваново заговорное письмо объявилось в судном деле в Большем Приходе, что искал брат его родной, князь Тимофей Волконской, бесчестья его, князя Иванова, на подьячем на Воинке Якунине. И в том де судном деле и нигде его заговорново писма нет и небывало, а есть де в том судном деле заговорное письмо на него князь Ивана Воинковы руки Якушна; а Воинка де сказал про то письмо, что писал он не на него князь Ивана Хромово, а писано на дядю его князя Ивана Волконского, что сидел в Холопе Приказе, и в том писме он Воинка пытан. А подал де то писмо в суд брат его князь Тимофей и государь бы его князь Ивана пожаловал велел в Большой Приход послать память». По справке оказалось:

       «В Приказе Большого Приходу в судном деле, каково судное дело за рукою судии Мурзы Шипова 149 году, как искал на Туле князь Тимофей Волконской вместо брата своево князь Ивана Волконсково Хромова на подьячем на Воинке Якушне князь, Иванова бесчестья, и в том судном деле заговорное письмо, а подал то письмо на суде князь Тимофей Волконской, а сказал, что то письмо рука Воинкова и в том писме написано: «Боже милостив человек лебедь взгляни на меня раба Божия Мину князь Иван Волконской ангельскима очима материным сердцем, а тому б Костентину тетеревина голова язык тетеревин воловья губа, не умел бы против меня искать; а как пойдешь из двора, попадетца первое лычко и то поднять да в руках смять; да как станешь к суду, и то лычко под него подкинуть: как то лычко смялось, и у того лычка ни ума ни памяти нет, так бы у того Костентина к суду ни путяб ни памяти не было». А на князь Ивана Хромоволь Волконково или на князь Ивана княж Федорова сына Волконского то заговорное писмо писано, того в том писме имянно не расписано».

       Да в том же суде князь Тимофей Волконской подал на Воинка Якунина роспись, а в той росписи написано его Воинково всякое воровство и обида и насильства и продажа ко многим людям; и как был в приводе и сидел в чепи и в железах. А Воинко Якунин на суде ж князь Тимофея и брата его князь Ивана Волконских уличал словесно и подал писменую ж роспись, а в той росписи написано Волконских ко многим людям обида ж и насильства и налоги и продажа, и у кого поместною землею и угодьи и людми крестьяны завладели насильством; и как его Воинковых людей и крестьян били и в болота сажали; и ко вдовам малопоместным приезжали и били и мучили и вымуча крепости, землями завладели ж, а их с поместей согнали. А про ведовство и про коренье в том судном деле писменых и словесных упрек на Волконских не объявилось. И в нынешнем во 168 году против того заговорного писма Воинко Якунин роспрашиван и пытан, а в роспросе и с пытки Воинко сказал: то заговорное письмо рука его, писал с робячества, по сказке донского казака Федора Александрова; а писано то письмо Приказу Холопья суда на судью, на князь Ивана княж Федорова сына Волконского прозвище Лося, потому быть было перед ним у него Воинка «с толмачом с Костентином суду в подговорной в беглой его жонке; и тем писмишком обернуты были всякие крепости, а крепости были в сундуке, и тот сундук с платьем и с крепости покрали тати из паперти церкви Всех Святых, что на Кулишках; и то писмишко пропало в тое ж пору. И февраля в 16 день боярин князь Ив. Никит. Хованской да думной дворянин Богд. Федор. Нарбеков да дьяки Ив. Патрикеев да Арт. Хватов по тем Воинковым пыточным и роспросным речам докладывали бояр и бояре, слушав докладной выписки, приговорили того Воинка, пытав, сослать в Сибирские городы.

———

       В 1651 г. жаловался Андрей Чубаров: бьет челом холоп твой Ондрюшка Чюбаров. В нынешнем, государь, во 160-м году октября в осмый день пришел я холоп твой на Постельное Крыльцо и учал меня, холопа твоего, бранить и называл меня, холопа твоего, вором и разбойником Ондрей Петров сын Зиновьев; и будто я холоп твой за воровство приведен был к плахе; и будто он Ондрей ведает про то, у кого я от плахи откупился; а я холоп твой на разбое не бывал и к плахе не приваживан и ни у кого от плахи не откупывался. И тем меня холопа твоего он Ондрей обесчестил. Да он же Ондрей октября в 7 день бранил меня, холопа твоего, матерны в сенях перед Грановитою палатою. И в то время меня холопа твоего он Ондрей обесчестил же. А как он Ондрей ныне меня, холопа твоего, на Постельном Крыльце обесчестил и в сенях перед Грановитою Полатою бранил, и в то время слышали многие люди. Милосердый государь! пожалуй меня холопа твоего вели, государь, про ту брань сыскать кому ты, государь, укажешь. Царь государь смилуйся!

———

       В то же почти время Михайло Кутузов бранился с князем Григорьем Козловским, который не замедлил пожаловаться. «Бьет челом холоп твой Гришка Козловской, жалоба государь мне на Михайла Васильева сына Кутузова: в прошлом государь в 160-м году обесчестил он меня холопа твоего на Постельном Крыльце у переградных дверей, называл меня пьяным князем и иными словами меня бесчестил. Милосердый государь! пожалуй меня холопа своего вели государь про то мое бесчестье сыскать, которые про то на Постельном Крыльце слышали; и тем государь подам имянную роспись, кому про то мое бесчестье по твоему великого государя указу указано будет сыскать. Царь государь смилуйся!»

       По сыску, произведенному постельничим в 1651 году, октября 13, свидетели показали: сказал Иван Перфильев сын Образцов, по святой Христовой непорочной евангельской заповеди: князь Григорей Козловской с Михаилом Кутузовым бранился ли или нет, того я не ведаю, на Постельном Крыльце, то моя и сказка. — Сказал Петр Кокорев: по святой Христовой евангельской заповеди, как был шум на Постельном Крыльце у Михайла Кутузова с князь Григорьем Козловским и князь Григорей говорил Михайлу Кутузову: красная де у тебя искра в лице мерн... де ты Михайла человек. — По святой и непорочной Христовой евангельской заповеди сказал Матвей Кокорев: говорил князь Григорей Козловской Михайлу Кутузову: есть де у тебя в лице искра пьяная, а он Михайла Кутузов называл его антоном, князь Григорья Козловьского; то моя и сказка. — По святой непорочной евангельской Христовой заповеди сказал князь Михайло Ухтомской: на Постельном Крыльце Михайло Кутузов князь Григорья Козловского, называл, што у него ус мокр, а назвал его пьяным: а каков беш у тебя батюшко был; и говорил Михайло же князь Григорью: помнишьлискать, как в Троицком походе, как де ты с каменьем ганивал, и хотели де тебя на вехах повесить. — По святой непорочной евангельской заповеди сказал князь Иван Ухтомской: Михайло Кутузов князь Григорья Козловского пьяным называл, а иные слова ему бесчестные говорил; а как говорил, того я не упаметую, то моя и сказка.

———

       В 1663 г. жаловался Никифор Нерыбин: жалоба государь мне на Ивана Волкова: в нынешнем государь во 162-м году декабря в девятый день называл он Иван меня холопа твоего своим озорничеством на Постельном Крыльце вором, и тем он Иван меня бесчестил; а при ком он Иван своим озорничеством вопил на Постельном Крыльце шумко и называл меня холопа твоего вором, и тех имена под сею челобитною. Милосердый государь, пожалуй меня холопа своего, вели государь про то его Иванова озорничество сыскать и по своему государеву указу и по сыску свой государев указ учинить. Царь государь смилуйся пожалуй! — Государь пожаловал велел указ учинить Постельничему Федору Михайловичу Ртищеву.

———

       В 1674 г. в Коломенском поссорились стольники Салтыковы со стряпчим Фустовым и тотчас же принесли на него жалобу, сначала словесно, а потом подали на письме челобитную, в которой объясняли: «бьют челом холопи твои Федка да Алешка Салтыковы: в нынешнем, государь, во 183-м году октября в 6 день в селе Коломенском бесчестил отца нашего боярина Петра Михайловича и нас холопей твоих и весь род наш Никифор Захарьев сын Фустов всякою неподобною лаею. Милосердый государь! пожалуй нас холопей своих, вели, государь, про то сыскать и по сыску свой великого государя милостивой указ учинить. Царь государь смилуйся пожалуй!

       При этом Федор Салтыков подал ссылочную роспись и писал: В сенях стал ему говорить Микифору Иван Бутурлин: за что ты Федора и Алексея бесчестишь? и он Микифор ему сказал: не велит де государь за воров повесить. На крыльце на нижнем слышали, как он Микифор нас бесчестил: князь Иван Волконской, князь Иван Гагарин, Илья Дмитреев, князь Михайла Крапоткин, Василей Рагозин. За воротами слышали, как он Микифор нас бесчестил: Микита Пушкин, Тимофей Чоглоков, Дмитрей Лихорев.

       Государь указал сыскать постельничему Федору Алексеевичу Полтеву, походными стольники и стряпчими, против росписи, и стряпчего Микифора Фустова спросить. И по указу великого государя постельничей Федор Алексеевич Полтев против ссылочной росписи стольников и стряпчих, и стряпчего Микифора Фустова допрашивал. И походные стольники и стряпчие и Микифор Фустов подали сказки:

       Сказал князь Иван Волконской: в нынешнем во 183-м году октября в 6 день говорил мне князь Ивану в селе Коломенском, у нижнего крыльца, Микифор Захарьев сын Фуетов: нападают де на меня Федор да Алексей Салтыковы и приехав де они на двор к Ивану Кириловичу Нарышкину, называли меня сумасбродным и пьяницею при человеке моем; а я де ведаю, иной Салтыков в соборной церкви у образа Одигитрея Богородицы жемчюг ободрал и в Польшу отъехал; а иной деи Салтыков у князь Никиты Ивановича Адоевского на дворе жемчюг украл и за то бит батоги, и то де записано на Казенном Дворе. А как их Салтыковых зовут и про то мне не сказал, то моя и сказка.

       Сказал князь Иван Гагарин: в нынешнем во 183-м году октября в 6 день в Коломенском, на Государеве дворе, у крыльца, говорил Микифор Захарьев сын Фустов: пропадал де я от воров от Ляпуновых, а ныне де пуще тех воров насели на меня Федор да Алексей Салтыковы: только де я тех и сам выношу, скажу де про их Салтыковых, как украл Салтыков у князя Никиты Ивановича Адоевского одиннадцать золотников жемчюгу и приведен де на Земской Двор и бит на Земском Дворе батоги, и то де записано на Казенном Дворе. Да их же де Салтыков ободрал образ Пречистыя Богородицы и побежал де в Литву и его де изымали и за ту вину четвертовали, руки и ноги отсекли.

       Сказал Иван Бутурлин: Микифор Фустов бранил Ляпуновых и говорил про них, что он Ляпунов грабил соль великого государя, иных ворами называл глухо; кого называл того не ведаю; а Салтыковых на имя не называл, называл глухо ворами; а про Салтыковых ничего не слыхал; а те его слова в сенях были и на крыльце.

       Сказал Илья Дмитреев: говорил мне Микифор Фустов, что человеку его говорил Федор Салтыков, не ведая того, что Микифора человек, што Микифор будто с ума сшел; и Микифор говорил: я де ведаю то, што иной Салтыков украл у Богородицына образа жемчуг и отъехал в Польшу и в Польше голову отсекли; а которой именем не сказал; а иной де Салтыков украл у князь Никиты Ивановича Адуевского жемчуг, и за то Салтыкова били ботоги и записано то на Казенном Дворе; а которой Салтыков именем, того не сказал; а говорил на нижнем крыльце.

       Сказал Васка Рогозин по евангельской заповеди Господней: как Микифор Фустов называл Ляпуновых, что они на Москве на карауле стрельцов побили, то я слышел, что он Микифор говорил; а как с Федором Петровичем Салтыковым учинилась ссора, и я в то число на дворе не был и ничего не слыхал.

       Сказал Мишка Кропоткин по святой непорочной евангельской заповеди: у Микифора Фустова с Федором Салтыковым вчерашнего числа какая ссора была и где, того я не ведаю, и про Салтыковых какие бесчестные слова говорил ли Микифор Фустов, того я сам не слыхал и тут не был; а Ляпуновых Микифор Фустов ворами называл, то я слышал; только не в те поры как у него ссора была с Федором Салтыковым, а называл Ляпуновых ворами, что де Григорей Ляпунов великого государя соль разбил, а Якова де Ляпунова ныне привел я в Стрелецкой Приказ и во многом де воровстве Яков Ляпунов объявился, а про Салтыковых про Федора и Алексея я вчерашнего числа от него Микифора никаких слов не слыхал.

       Сказал Тимошка Чеглоков по евангельской заповеди Господни, еже ей ей, в правду: Микифор Фустов Ляпуновых ворами и кореншиками и подпищиками называл; а Салтыковых ворами изменниками называл; родители де их в соборе образ Богородицы ободрали и в Литву сбежали; и прадеду де их руки и ноги обсекли за воровство; а говорил он на крыльце.

       Сказал Никита Пушкин: в нынешнем во 183-м году октября в 6-м числе в селе в Коломенском у ворот лаял Микифор Захарьев сын Фустов матерны Салтыковых, а кого именем того не говорил, а сказывал: иной де Салтыков цату оторвал у Богородицына образа и отъехал в Польшу, то моя и сказка.

       Сказал Дмитрей Лихарев: в нынешнем во 183-м году октября в 6 день в селе Коломенском перед Государевым двором, у ворот, Никифор Захарьев сын Фустов говорил мне: разорили де меня воры Яков да Василей Львовы дети Ляпуновы, а кто де за них стоит и те де им же подобны; и я его спросил, кто за них стоит? и Никифор сказал: Федор де да Алексей Салтыковы; и я-де знаю и то: иной Салтыков икону Пресвятые Богородицы ободрал и отъехал в Польшу, а иной де Салтыков украл жемчугу у князь Никиты Ивановича Адуевского и за то де бит батоги и записано на Казенном Дворе; да и у меня де в царственной книге написано, а матерны при мне того числа не лаивал.

       Сказал Микишка Фустов: октября в 6 день, будучи за великим государем в походе в селе Коломенском, били челом великому государю на меня спальники Федор да Алексей Петровичи Салтыковы в бесчестьи своем, будто я их бесчестил всякими словами, и я их не бесчестил; а изволил мне говорить Федор Петровичь про Ляпуновых, и я говорил про Ляпуновых, как они Ляпуновы приведены были в Стрелецкой Приказ; а про них Федора да Алексея никаких слов не говаривал и в том шлюсь на аспод своих на походных стольников, на всех без выбору, окроме их (Салтыковых) свойственников, дядьев и племянников, — то моя и сказка, а сказку писал я Микишка своею рукою.

———

       В том же 1674 году бил челом государю стряпчий Иван Хрущов на стряпчего Александра Протасьева, что он, Александр, на его великого государя дворе прошиб у него Иван Хрущова кирпичем голову. Государь указал сыскать думному дворянину и ловчему московского пути Аф. Ив. Матюшкину; а по сыску Протасьев, вместо кнута, бит батоги нещадно, за то, что он ушиб Хрущова на его государеве дворе, перед ним великим государем. Да на нем же Александре велено доправить Хрущову бесчестья вчетверо.

———

       В 1676 г. поссорился Евсигней Неелов с Романом Цымармановым. «Бьет челом холоп твой Евсигнейка Неелов на Романа Цымарманова и на сына его Ивана: в нынешнем, государь, во 183-м году марта в 1 день Роман и сын его Иван на твоем государеве Постельном Крыльце у переграды при многих людях бесчестил меня холопа твоего; и называли Роман и сын его Иван вором и зершиком и бунтовшиком, и будто, государь, в Иноземском Приказе указано меня холопа твоего бить кнутом, безвинно. Тогож, государь, числа Роман и сын его Иван в Стрелецком Приказе меня холопа твоего били и сын его Иван хотел зарезать ножем; и дьяк Федор Кузмищев подьячим и денщикам велел меня проводить из Приказу и убить до смерти не дал. Роман же поклепал меня холопа твоего изменою, будто я холоп твой с ворами и с бунтовщиками приходил в село Коломенское к тебе, великому государю, пойман и приведен, из за пристава ушол. Да он же Роман поклепал меня холопа твоего смертным убийством, будто я холоп твой твоего государева дворцового села Танинского крестьянина Афоньку Андреева убил до смерти. А в твоем, великого государя указе и в Соборном Уложеньи напечатано: кто кого на твоем великого государя дворе обесчестит словом и за твою великого государя честь двора, по сыску, и кто кого обесчестит, посадить его на две недели в тюрьму, а кого обесчестит и ему доправить бесчестье. Милосердый государь, пожалуй меня холопа своего вели, государь, про то озорничество Романа Цымарманова и сына его Ивана, что бесчестили меня холопа твоего, на твоем государеве Постельном Крыльце, у переграды, вели государь сыскать, кому ты, великий государь, укажешь и по сыску свой, великого государя, указ учинить; а которые, государь, люди на Постельном Крыльце у переграды были и слышали, как Роман и сын его Иван меня, холопа твоего, обесчестили, и я холоп твой тем людям подал роспись. Царь государь смилуйся пожалуй!» 183 г. марта в 3 день государь пожаловал велел про то сыскать и указ учинить по Уложенью постельничему Федору Алексеевичу Полтеву.

———

       В 1683 г. боярин князь Троекуров разбранил царского печатника Дементия Минича Башмакова в самом Верху, т. е. у Комнат государей, среди верховых домовых государевых церквей, и к тому же в день царского тезоименитства, именно в именины Петра. Обиженный Башмаков писал в челобитной царям Ивану Алексеевичу и Петру Алексеевичу: «в нынешнем, государи, во 191 году июня в 29 числе, на праздник Святых Верховных Апостол Петра и Павла, бесчестил меня холопа вашего боярин князь Иван Борисовичь Троекуров у вас великих государей в Верху меж соборные церкви Воскресения Христова и где Гроб Господень непристойными словами. А как государи он боярин князь Иван Борисовичь меня холопа вашего теми непристойными словами бесчестил и в то время были и слышали окольничей Петр Тимофеевич Кондырев, думный дворянин Аврам Ивановичь Хитрово, стольник Андрей Петров сын Измайлов. Милосердые государи! пожалуйте меня холопа своего, велите, государи, про то сыскать, а по сыску свой великих государей указ учинить. Цари государи смилуйтеся!» — Думный дьяк Федор Шакловитый после доклада царям пометил: «191 г. июня в 30 день государи пожаловали велели про то по Уложенью сыскать и по тому сыску доложить себя государей постельничему Кирьяку Ивановичу Самарину». Дело, однако ж, не двигалось, потому что указанные свидетели по требованию постельничего сказок не давали, так что 8 июля он докладывал об этом царям, прося разрешения, как поступить. Видно, на сторону Башмакова никто не тянул, может быть, потому, что он был дьячей породы, а дьячество, как мы видели, не слишком уважалось дворянством, ибо именем дьяка они даже ругались. Башмаков, однако ж, не оставлял своего бесчестья и подал еще две челобитные, одну 20 июля, другую 28 августа, на которых была повторена теми же словами помета. Чем дело кончилось, мы не знаем.

       Спустя несколько дней, также в Верху у государей, перед Теремами, князь Борятинской выбранил стряпчего Андрея Дашкова, который тотчас же бил челом: в нынешнем государи в 191 году июля в 8 день в Верху у церкви Всемилостивого Спаса на площади, где ему невелено ходить, князь Яков княж Семенов сын Борятинской называл меня холопа вашего бездушником: а кто государи слышали, и я холоп ваш подам роспись тем людям. Милосердые государи! пожалуйте меня холопа своего, велите, государи, про то розыскать и в моем бесчестьи свой государев милостивой указ учинить. Цари государи смилуйтеся! — Имена, которые слышали, как называл бездушником: думной дворянин Иван Богдановичь Ловчиков, стольник судья Судного Дворцового Приказа Михайло Борисов сын Челищев. — 191 года июля в 17 день государи пожаловали велели про то розыскать и указ учинить постельничему Кирьяку Ивановичу Самарину с товарищи.

       В то же самое время побранились стольники Свиньин с Колычовым, причем обесчещенный Свиньин подал жалобу: «бьет челом холоп ваш Ивашко Смирново сын Свиньин. В нынешнем государи во 191 году июля в 4 день, перед вашими государскими хоромы за переградою и на Постельном Крыльце бесчестил меня холопа вашего и бранил Иван Яковлев сын Меншой Колычов. Называл небылицею и сынчишком боярским. Милосердые государи! пожалуйте меня холопа своего велите государи в таких бесчестных словах розыскать. А кто государи в то время были, и я холоп ваш к розыску принесу имянам их роспись. Цари государи смилуйтеся пожалуйте! — Роспись, которые были в то время, как меня Ивана Свиньина обесчестил Иван Яковлев сын Меншой Колычов: боярин князь Михайло Андреевичь Голицын, окольничей князь Матвей Веденихтовичь Оболенский». — 191 г. июля в 21 день государи пожаловали велели сыскать постельничему Кирьяку Ивановичу Самарину с товарищи.

———

       Мы видели, что расходившихся и разобиженных царедворцев ничто не могло унять, когда они считались и бранились между собою. Мало останавливала их статья Уложения, сулившая тюрьму и денежную бесчестную пеню, статья, которая со своей стороны служит самым ярким и убедительным свидетельством, что царский дворец очень часто оглашался неистовою бранью от своих же ближайших слуг-бесстрашников, что вообще закон явился как неизбежная мера против буйных нравов царедворства. То же свидетельствуют и указы последующего времени. В 1683 году генваря 4 объявлено общее подтверждение, чтобы стольники, стряпчие, дворяне, жильцы, всякий в свое дневанье, сидели в указных палатах смирно и меж себя бесчинства и шума никакого и брани не чинили, а кто будет бесчинствовать и шуметь и меж себя браниться и тех велено присылать в Разряд. Даже большие, приближенные люди нисколько не отличались в своих поступках от младших, площадных людей. Их точно так же не останавливала ни близость царских покоев, где они, впрочем, постоянно и находились, ни близость особы государя. Часто в его присутствии начиналась брань. Так, в 1652 г., ноября 22, сидел государь с бояры в Думе: боярин и оружейничий Гаврила Пушкин и брат его окольничий Степан Пушкин бранились, в его присутствии, с боярином князь Юрьем и окольничим князь Дмитрием Долгорукими за то, что им, Пушкиным, меньше их, Долгоруких, быть не можно; за что, разумеется, и посланы были в тюрьму. Но о местнических счетах мы не говорим. Сила их была так велика, что нередко и страх государевой опалы ничего не мог сделать против подобных споров и протестов. Здесь, по крайней мере, буйный протест оправдывался официальным значением местнических счетов, так что протестовавший иногда оставался правым. — Но привыкшие стойко и всегда грубо считаться о местах, искать своего права, бояре с тем же буйством вели себя и в случае простых личных оскорблений, которые они всегда умели связать с оскорблением всему роду и грубое слово, сказанное лицу, распространяли на бесчестье отцов и дедов, братьев и племянников. Впрочем, необходимо заметить, что и противники, в своих ругательствах, пользовались всяким случаем, чтоб припомнить и как можно сильнее задеть какие-либо родовые старые грешки, бесчестившие весь род поголовно. Так, в 1691 г. брань возникла между двумя самыми знатными и значительными лицами, между знаменитым впоследствии князем Яковом Долгоруким и князем Борисом Алексеевичем Голицыным, дядькою Петра, любимым и влиятельным человеком. Желябужский рассказывает в своих записках: «Побранился князь Яков Федорович Долгорукой в Верху с боярином князь Борисом Алексеевичем Голицыным, называл он князь Яков его князь Бориса Алексеевича изменничьим правнуком, что при Росстриге прадед его князь Бориса Алексеевича в Яузких воротах был проповедником. И за те слова указано на нем князь Якове Долгоруком боярину князю Борису Алексеевичу Голицыну и отцу его боярину князю Алексею Андреевичу Голицыну и братьям его всем (доправить бесчестье); а за бесчестье палатное, что он князь Яков говорил в государевой палате при боярах, послан он князь Яков был в тюрьму; и не довели его князь Якова до тюрьмы, воротили от Спасских Ворот».

       В таком виде, вероятно, ходил об этом слух по городу. Подлинное дело, впрочем, неполное, рассказывает этот случай таким образом: 1692 г. генв. 28 боярин кн. Борис Алексеевич Голицын бил челом вел. государям словесно, что «28 числа в хоромах вел. государя (т.) Петра Алек. комнатные стольники князь Яков да князь Григорей княж Федоровы дети Долгорукие его боярина бранили и всякими скверными и неподобными словами бесчестили. Да в тож время бесчестили они отца его, боярина кн. Алексея Андреевича» и просил, чтоб в. государи пожаловали, велелиб про то бесчестье свидетельми, кто в то время были, сыскать и по сыску указ учинить. Расследовать дело поручено было боярину Тих. Никит. Стрешневу, который на другой день генв. 29 сделал допросы свидетелям.

       Стольник Сергей Аврамов сын Лопухин сказал: генваря 28 числа в комнате у вел. г. Петра Ал. (т.) боярина кн. В. А. Голицына стольники кн. Яков и кн. Григорей Долгорукие словами бесчестили и называли ево пьяным и говорили: «напрасно брат наш кнот посадил в живот Дмитрею Мертвому, посадить было кнот тебе в живот; напився ты пьян и за собою пьяных полк возишь и их тешишь, а нас ругаешь».

       Федор Опраксин сказал: сего генв. в 28 д. в комнате у в. г. Петра Ал. стольники кн. Яков да кн. Григорей княж Федоровы дети Долгоруково боярина кн. В. А. Голицына бесчестили и говорили: «Для чего ты велел бить держальнику своему Дмитрею Мертвому брата нашего кн. Бориса? И боярин кн. Бор. Ал. говорил: что ты на меня нападаешь, я бить брата твоего не веливал. И против того кн. Яков Д. говорил: побей нас здесь. Мы бы из тебя пьянство то твое збили. И не Дмитриево то дело класть кноты-те тебе». И пьяным называли многожды: «Пьяных ты возишь атаманов и велишь нас бить».

       Стольник кн. Юрья княж Яковлев сын Хилков сказал: генв. 28 в комнате у в. г. Петра Ал. стольники кн. Я. и кн. Г. Долгорукие боярина кн. В. А. Голицына бессчестили и говорили: «Для чего де ты велел бить держальнику своему Дмитрею Мертвому брата нашего кн. Бориса?» И боярин кн. Б. Ал. Гол. говорил: Что де ты на меня нападаешь, я де брата вашего бить не веливал. И кн. Яков Д. говорил: «Побей нас здесь, мы из тебя пьянство то твое собьем; и не Дмитреево дело было класть кноты-те тебе». И пьяным называли его многожды: «пьяным ты атаман и велишь нас бить: поди переведайся с братом нашим кн. Борисом: он тебя дожидается у Спаса».

       То же почти слово в слово показали: Тимофей Юшков и Федор Фед. Плещеев. Стольн. Михайло Петров Измайлов сказал, что ссоры не слыхал, приехал поздо, после той их ссоры.

       Стольник Иван Большой Иванов сын Бутурлин сказал: генв. 28 в комнату у в. г. Петра Ал. боярина кн. В. А. Голицына стольники кн. Яков и кн. Григорей Долгорукие какими словами бесчестили, того он не слыхал, потому что он в то время в комнате не был. А как он Иван того числа приехал в Верх и пришол в Переднюю и в Передней кн. Яков и кн. Григорей Долгорукие со стольником с кн. Дмитреем княж Михаиловым сыном Голицыным считались и говорили они кн. Яков и кн. Григорей про боярина кн. Бориса Алекс. и называли его пьяным и теперь де он пьян. И говорил же он кн. Яков: «кабы он за ево князь Яковлев хотя за один волос принелся и мы бы из него и прошлогоцкие дрозжи выбили». А иных никаких слов от них кн. Якова и кн. Григорья в то время не было и боярина кн. Бориса Ал. при том их счете в Перед ней не былож. А преже того его боярина они какими словами бесчестили, и в то де время в Верху в хоромах он Иван не был.

       Василей Соймонов сказал: — как он шол чрез комнату [с] стряпьнею, и в то число боярин кн. В. А. Голицын с стольники с кн. Яковом да с кн. Григорьем говорили шумко; а что говорили, того он не слыхал.

       Комнатный истопник Иван Михайлов сказал: генв. 28 числа в Комнате у ц. Петра Ал. стольники кн. Яков и кн. Гр. Долгорукие с бояр. со кн. В. А. Голицыным, стоя, говорили меж собою. А какие слова говорили, того он не слыхал, потому что в то время он шел чрез комнату мимо их в Среднюю комнату вскоре; а подле их не стоял и речей их не слушал.

       Окольничей Иван Афанасьевичь Матюшкин сказал: генв. 28, Стольники Долгорукие в Комнате у в. г. царя Петра Ал. боярина В. А. Голицына бесчестили, называли пьяным и «откудыва де ты пьяный князь взял то себе, что призвав к себе в дом своего брата и велел держальнику своему бить? Напрасно брат наш держальника твоего поколол. Колоть было тебя. Лутчеб ты кноты-те в себя клал, а не в держальника, чем ты держальника тово заставливаешь нас бить. Задери ты нас здесь. Мы б из тебя и прошлогоцкие пьяные дрожжи выбили». А иные какие слова они говорили, того он не упомнит.

       Да тогож генваря в 29 боярин кн. Борис Ал. о бесчестье своем, какими словами кн. Яков и кн. Григорей Долгорукие бесчестили ево, подал писмо, а в писме пишет: [начала нет]... скверными и неподобными словами меня князь Бориса стольники кн. Яков да кн. Григорей Долгоруково, а называл пьяницею и будто таких же, собрав пьяных, и вожу с собою; и будто, напоя держальников своих, таких же пьяных, что и сам, велю бить брата их кн. Бориса; и будто я их вожю, ту пьяную станицу, не в причипные места, куды и возить не надобно. Да ониж говорили: «напрасно де эте кноты кладут в Мертвова, тем было кнотам ходить в тебя; да и так де полно увернулся за сани; быть было в тебе ножу». Да ониж говорили: «Поди теперво! Вон брат князь Борис дожидается у Спаса в Верху. Подери его за волосы, так из тебя и оходы вырежет. А се подь сюды, мы скорее вырежем оход и выпустим кишки, и лучше (?) из тебя годовалые дрожди выбьем! Ты весь налит вином». Да ониж говорили: «Се налив белма об угол не ударишься. Чем брата нашего за волосы драл, ты бы отца своего за бороду драл». Да ониж говорили: «не дорожи делом, ныне не старая пора, с мечами стоять не велите».

       И генв. в 30 д. по указу в. г-рей велено по вышеписанному писму боярина кн. Бориса Ал. про те слова, чего в сказках свидетелей не написано, тех свидетелей допросить же. Свидетели показали, что иное из тех слов не слыхали, а остальное слышали и двое прибавили следующие подробности:

       Февр. 2 Ст. Фед. Опраксин показал, что Долгорукие говорили: «Поди, брат кн. Борис, приехав, дожидается тебя у Спаса; изволь ево подрать за волосы, так он из самого из тебя печень вырежет; или нас изволь подрать, мы из тебя из самого пьянство-то выбьем!» Да они же без него боярина Б. А. считались с стольником со кн. Дмитрием Голицыным, и говорил он кн. Григорей: «напившись брат твой пьян об угол головою не ударился; кабы он постарее брата нашего, отца за бороду поимал». Да князь Яков говорил боярину кн. Борису Ал.: «Не старая вам пора с мечами нас ставить, пора вам в себе и осмотритца».

       Окольничий Ив. Афанасьевич сказал: того, что будто он бояр. кн. Борис Голицын возит пьяную станицу не в причинные места, куды и возить не надобно, он не слыхал, а говорили они (Долгорукие), что он пьяных атаман и, собрав пьяных, водит короводом и их нами тешит. А те речи, что «и так де толко увернулся за сани, быть было в нем ножу», он слышел, что: быть было в нем вилкам, а про нож не слыхал. А из тех слов, что, поди де теперво, брат кн. Борис дожидаетца у Спаса в Верху, подери де его за волосы, так де из него и оходы вырежет; а се поди суды, мы скорее вырежем оход и выпустим кишки, — слышал он только, что: «поди к Спасу, брат де кн. Борис дожидаетца. Он де гостинцы с тобою разделит. У него неуйдешь». Или: «поди де к нам, мы из тебя скорее пьянство вышебем». А что «де он весь налит вином и налив бельма об угол не ударишься, — и что не дорожи де делом, ныне не старая пора, с мечи стоять не велите», — те слова он слышел. А что те слова: чем де брата нашего за волосы драл, он бы де драл отца своего за бороду — говорил про него боярина кн. Бориса Ал. князь Григорей Долгорукой брату ево стольнику кн. Дмитрею Голицыну без него боярина.

       Как видно, боярин настаивал на том и просил государей, чтоб оскорбители его чести были наказаны примерно. Об этом свидетельствует челобитная Долгоруких, в которой они объясняют: «учинилась у нас ссора на словах и в сыску, которые допрашиваны и из них иные, ища с ним боярином дружбы и опасаясь его, сказали то, чего мы не говаривали. А в той ссоре (и Голицыны) нас бранили и словами бесчестили. И по тому сыску боярин бьет челом на нас о странном и необыкновенном указе, хотя нами образец учинить и исполняя злобу свою, хотя нас обругать напрасно. А у нас с ними ссора учинилась не странная, брань такая, какие всегда между нами за недружбы бывают. И на такие брани свидетельствует указ (царя Алексея Мих.): у кого учинится с кем брань в ваших государских хоромах, в Уложеньи напечатано в 3 главе 1 и 2 статьи; а кто кого обесчестит и за то указы не такие, о чем он боярин бьет челом, хотя исполнить по злобе намерение свое. А свидетельствует на то указ в Уложеньи в 10 главе 27, 30 до 91 статьи: за бесчестье патриарха велено отсылать головою, за митрополитов — велено сажать в тюрьму, а за бесчестье бояр, не токмо на нашей братье и на людях самых низких чинов и на городовых детях боярских велено править бесчестье. И тот указ и доднесь стоит нерушим и на обновление против того указу новоуказных статей никаких нет, а вершат и до ныне все такие дела тем указом. И в нынешнем (1692 г.) по докладу из Приказу Большего дворца боярину кн. Мих. Алегук. Черкасскому за бранное бесчестье на Андрее Бахметеве велено доправить бесчестье, а иного ничего ему Андрею не учинено. А он боярин (Голицын) челобитьем своим указывает на примерные дела, в которых указы чинены кроме Уложенья, в отеческих делах, также за жестокое и дерзкое вам государям челобитье. А по вашему указу указано дела по примерам вершить такие, о которых в Уложеньи не напечатано и в новоуказных статьях нет. А о сем нашем деле ясный указ отца вашего (ц. Алексея). А он боярин бьет челом о указе чрез Уложенье, хотя показать силу свою, видя нас перед собою упадлых. Милосердые государи! велите сыскать по Уложенью и не велите чрез указ отца вашего и за службы и крови и за смерти сродников наших и за наши службишки чрез Уложенье безвинно обругать, чтоб нам вашим государским Богоподражательным правосудием и истиною не предатися в руки сильного и безвинно обруганным не быть». Неизвестно, чего именно просил Голицын. В деле также не находится указания на то, о чем именно говорит Желябужский, что Яков Долгорукий бранил Голицына изменничьим правнуком.

       1692 г. марта 2 в. государи, слушав сего дела в Комнате, указали: по сыску свидетелей, стольников кн. Якова и кн. Григорья Долгоруких, за бесчестье бояр кн. Алексея Андр. и сына его кн. Бориса Ал. Голицыных, что они в его в. государя Комнате их бояр бранили всякими скверными и неподобными словами бесчестили, — послать в тюрьму. Да на них же за бесчестье им боярам взять денежные их оклады сполна. А что они довелись по Уложенью за честь их государского Двора послать в тюрьму, и в. государи пожаловали, за то их в тюрьму посылать не указали...

       И для взятья по окладам их денег в Розряд посыланы и из Розряду к ним (Долгорук.) на дворы подьячие многажды и по тем посылкам они тех денег в Розряд не прислали. И июля 13 для правежу тех денег взято в Розряд людей с двором их по 2 челов. и поставлены на правеж. А июля 30 они били челом, что им тех денег заплатить нечем и чтоб в. государи пожаловали их, велели им те деньги по Уложенью собрать в перевод. Но в Розряде указу в. государей о том не состоялось.[19] А люди их стоят на правеже 1692 г. июля с 13, декабря по 10 число 1693 г., итого год 5 месяцев и 27 дней. А в боярской книге 200 г. боярину Алексею Андр. денежной оклад с придачами 800 р.; а Борису Ал. в кравчих и в боярях денежного окладу не учинено. И по окладу доведется взять по 800 р., итого 1600 р. И в том против окладу люди их (Долгоруких) на правеже указные месяцы с 13 июля 200 г. ноября по 13 нынешнего 202 г., итого год 4 м-ца выстояли. А буде боярину Борису Ал. оклад учинить против кравческой чести 350 р. и к тому новичному окладу придачи ему справить заслуженые в той же чести, итого будет 790 р.; и доведется взять за бесчестье на Долгоруких по 790 р. и того 1680 р.; и людям их на правеже доведется стоять дек. с 10 числа 202 года 7 недель и 3 дни. Итого за бесчестье бояром Голицыным на Долгоруких доведетца взять 3180 р. А буде боярину Борису Ал. учинить денежной оклад отца его 500 р. и по тому окладу доведется на правеже стоять 10 месяцев, итого за бесчестье 2600 р.

       Но Долгорукие, как ими объяснено, не могли уплатить такой суммы и по Уложенью гл. 10, ст. 91 следовало их бить кнутом, чего вначале, может быть, и искал их соперник, кн. Голицын. Дело, однако, тянулось и окончилось со стороны Голицыных отказом от взыскания по случаю смерти Голицына-отца. Уже чрез три года Голицын-сын подал к делу следующее челобитье:

       Бьет челом холоп ваш Бориско Голицын. По вашему в. государей указу, по делу в Розряде указано отцу моему б. кн. Алексею Андр. и мне на кн. Якове да на кн. Григорье Долгоруких бесчестье; и отец мой при кончине своей приказал мне, того бесчестья на них имать не велел и велел о том принесть к делу челобитную. Так же и я холоп ваш о своем бесчестье на них потому делу вам в. государям не челобитчик. На обороте: 203 г. маия в 8 день по указу в. государей боярин Тих. Никит. Стрешнев приказал се челобитье записать в книгу, а челобитную взять к делу. Собственноручно: «Бориско Голицын по указу родителя своего боярина князь Алексея Андреевича завещаном, яко волею о своем, акожде и моем бесчестии неимания, волею ево родительскую, рукою поткрепил».

———

       Если такие знатные и почтенные особы позволяли себе бесчинствовать в царских палатах, то меньшим людям нельзя и в грех ставить их частые побранки на Постельном крыльце, где всегда собиралось много молодежи и где, следовательно, по многолюдству и по незрелости лет ссоры были делом самым обыкновенным. Еще меньше должны мы требовать от низших служителей дворца, разных истопников, сторожей и т. д.; людей простых, не знатных и не богатых, между которыми, разумеется, происходили еще большие бесчинства. Где им было учиться вежеству и тихим нравам, когда со стороны царедворцев они никогда и ничего подобного не видали. Вот черта царедворческих отношений к этим меньшим дворовым людям:

       В 1649 году постельный истопник Демка Клементьев бил челом государю: жалоба, государь, мне на стольника на Романа Федорова сына Бабарыкина; в нынешнем государь во 157-м году июня в 15 день в твоем государеве походе в селе Покровском, на твоем государеве дворе, стоял я холоп твой на крыльце; а тот Роман тут же на крыльцо пришол и учал меня холопа твоего он Роман посылать по квас на Сытной дворец; и я холоп твой его не послушал, по квас не пошол, потому что я холоп твой в Передней дневал; и он Роман за то меня холопа твоего спихнул с лестницы и убил меня до полусмерти; и лежал я холоп твой на земле, обмертвев, многое время; и оттерли меня холопа твоего товарищи мои льдом; и от тех побой ныне я холоп твой стал увечен. Милосердый государь! пожалуй меня холопа своего, вели государь про тот мой бой сыскать, и про увечье, и по сыску свой государев указ учинить; а бесщестьишку государь моему и увечью, что ты государь укажешь. Царь государь смилуйся пожалуй! — Роспись, которые видели, как истопника Дему Клементьева с лестницы убил Роман Федоров сын Бабарыкин: Князь Иван Борисовичь Репнин, князь Афонасей Борисовичь Репнин, Федор Лодыженской, Юрьи Левонтьев, Иван Соковнин, Яков Жуков, Абрам Свиязев, Борис Змеев; государев крестовой поп Василей Климантов.

       И постельничей Михайло Алексеевич Ртищев, слушав сей челобитной и росписи стольников и стряпчих про Демкин бой, по государеву крестному целованью, в объезде в селе Покровском на крыльце допрашивал. И постельничему Михайлу Алексеевичу Ртищеву стольники и стряпчие и голова стрелецкой сказали, по государеву крестному целованью: князь Иван Репнин, Юрья Левонтьев, Яков Жуков, Абрам Свиязев, Борис Змеев, крестовой священник Василей Климонтов, сказал по священству: в нынешнем де во 157-м году июня в 16 день в объезде в селе Покровском видели де они постельного истопника Демку Клементьева на нижнем крыльце, что он лежит ушибен, а кто его с крыльца пихнул, того они не видали; а от людей слышали, что пихнул его с крыльца стольник Роман Бабарыкин. Да в речах прибавил Яков Жуков: видел де он как истопник Демка Клементьев с лестницы летел и Юрья Левонтьева в голову зашиб. — Князь Афонасей Репнин, Федор Соковнин, Михайло Еропкин, сказали, по государеву крестному целованью: Роман Бабарыкин постельного истопника Демку Клементьева с крыльца пихнул. Да в речах своих прибавил князь Афонасей Репнин: посылал де его Роман не ведомо по што и он де его не послушал и за то де его Роман с крыльца спихнул. Федор Лодыженской сказал, по государеву крестному целованью, что в то время Федор на крыльце не был и от людей про Демку, как его Роман с крыльца спихнул, не слыхал. — Голова стрелецкой Михайло Зыбин сказал, по государеву крестному целованью: видел де он, что истопник Демка с лестницы кубарем летел; а кто его пихнул, того де он не видал; а от Юрья Левонтьева слышал, что говорил Юрья Роману Бабарыкину: для чего де ты истопника на меня пихаешь?

———

       Для характеристики подобных же поступков и нравов между дворовыми людьми приведем несколько случаев. В 1662 году бил челом государю, а постельничему Федору Михайловичу Ртищеву подал челобитную постельной сторож Куземка Еремеев, а в челобитной пишет: в нынешнем государь во 160-м году генваря с 31-го числа в вечеру, часу в пятом ночи, сошолся со мною в жилецком подклете постельной истопник Яков Быков и бранил меня всякою позорною бранью и ушиб меня кулаком и вышиб левой мне глаз и тем меня изувечил. Милосердый государь! пожалуй меня холопа своего, вели, государь, про тое мою брань и про бой сыскать теми людьми, кои тут были, и по сыску свой царской указ учинить. Царь государь смилуйся!

       И постельничей Федор Михайловичь Ртищев его Куземку допрашивал, кто в ту пору был, как его Яков Быков в жилецком подклете бил? И Куземко сказал: были де в ту пору в жилецком подклете: постельной истопник Архип Соколов да сторожи Гриша Клементьев да Петрушка Нефедов. И постельничей Федор Михайловичь Ртищев постельных истопника и сторожей допрашивал, и постельной истопник Архип Соколов сказал, по государеву крестному целованью: видел де он то, как Яков Быков сторожа Куземку в глаз зашиб; а за что де у них стало, и он де того не ведает. Гришка Клементьев да Петрушка Нефедов сказали, по государеву крестному целованью: пришли де они в жилецкой подклет и Куземка де пьет вино из кубышки, а Яков де Быков прошал у него вина; и Куземка де ему вина пить не дал, а говорил ему: я де государево жалованье сам пью, и Яков де его за то ударил кулаком и вышиб у него глаз.

———

       В 1666 году июня в 20 день била челом государю золотного дела мастерица Федосья Кашинцова словесно, государыни царицы Марии Ильичны чину на сына боярского, на Федоса Новашина о бесчестьи, что называл де ее Федосью беспелюхою; а кто про то слышал и тем людям имена подала роспись в Верху окольничему Василью Михайловичу Еропкину да диаком Ивану Взимкову да Ивану Яковлеву. Шлюсь государь на детей боярских на Уласа Пестова, да на Федора да на Дмитрея Кривцовых, да на подклюшника на Василья Горюшкина, как меня при них беспелюхою называл сын боярской Федос Новашин и они то слышали; в том государь на них и шлюсь. И против той ее росписи сыскивано: 174-го июня в 20 день против словесного челобитья золотного дела мастерицы Федосьи Кашинцовы Кормового дворца подклюшник Василей Иванов сын Горюшкин сказал, по евангельской заповеди Господнии: тому де дни с три, шол он Василей после кушенья на Светличное крыльцо и мастерица де Федосья сыну боярскому Федосу Новашину говорила, что подговорил он у ней жонку и чтоб де, сыскав, ей отдал; и Федос де ей мастерице говорил: я де твоей жонки не подговаривал, и называл ее Федосью небылицею и беспелюхою, ты де на меня затеваешь напрасно; а Федосья де ему Федосу против слов его говорила: ты де уличен, подговорных людей лицом отдаешь. Того ж дни государыни царицы чину дети боярские Федор да Дмитрей Гавриловы дети Кривцовы, по евангельской заповеди Господнии, сказали: тому де назад пятой день, в субботу стояли они с матерью своею на Светличном крыльце до столового кушенья, и в те де поры золотного дела мастерица Федосья Кашинцова считалась с сыном боярским с Федосом Новашиным и говорила ему Федосу, ты де у меня жонку подговорил; и Федос де ей Федосье, против тех ее речей говорил: я де у тебя жонки не подговаривал, а тех слов от Федоса, что он ее Федосью называл беспелюхою, не слыхали, а называл ли он Федос ее Федосью такими словами, до нас или после нас, того мы не ведаем. — Тогож дни тогож чину сын боярской Влас Пестов, по евангельской заповеди Господнии, сказал: дневал де он на Светлишном крыльце в субботу и пришол де на крыльцо сын боярской Федос Новашин к жене, и в тож время вышла на крыльцо мастерица Федосья Кашинцова и учела говорить Федосу: ты де у меня жонку подговорил; и Федос де ей говорил: я де у тебя жонки никакой не подговаривал; и Федосья де ему Федосу говорила ты де ведомой подговорщик, лицом де ты жонку да девку отдал Варваре Бахтеяровой; и Федос де против тех ее слов назвал ее Федосью беспелюхою.

———

       В 1670 г. бил челом государю постельной сторож Кондрашка Захарьев: жалоба государь мне на истопника Костянтина Чулкова; в нынешнем государь во 178-м году генваря в 27 день на твоем государеве дворе против Постельного Крыльца, ухватя меня холопа твоего, он, Костянтин, поперег, переломил у меня ногу, левую ногу берцо, на двое; и ныне я от того увечен. Милосердый государь! пожалуй меня холопа своего, вели государь о том свой государев указ учинить. Царь государь смилуйся! Помета: 178-го генваря в 31 день сыскать ссылочными людьми.

———

       В 1693 г. августа 3 бил челом государям Мастерской Полаты государынь цариц и царевен подьячий Василий Клушин. Сего де числа был он в Мастерской Полате, сидел за столом, где они подьячие садятся; и в то де число пришод в Мастерскую Полату закройщик Яков Матвеев и сидел за поставцем, где делают платье. И издеваясь, говорил ему Василью: добр де подьячей, да язык высуня, пишет; еслиб де я, шод, и сзади его ударил, и язык де бы ему пришиб. И иные многие издевочные слова ему говорил. Да в тех же де речах молвил ему Василью: не поможет де тебе и царевна, что я над тобою сделаю. А которая именем, того не молвил. И про иных, его братью, подьячих, говорил, бесчестя его Василья и иных его братью подьячих, что будто и в холопи к нему иной подьячей бьет челом. И он де Василий ему Якову запрещал и унимал, чтоб он неприличных слов не говорил, и его Василья и иных его братью подьячих не бесчестил. А слышали де те его слова портные мастеры Андрей Якимов, Андрей Моисеев, Афонасий Селуянов; чеботники Селиверст Филипов, Андрей Иванов. И чтоб великие государи пожаловали его, велели про те его Яковлевы слова розыскать и свой государев указ учинить. И против того его словесного челобитья в Мастерской Полате закройщик Яков Матвеев допрашиван, а в допросе сказал: подьячей де Василий Клушин говорил ему Якову, что будто он Яков не по делом на них подьячих находит и называл его чортом и бранил матерны. И он де Яков, против его Васильевых слов, что добр де подьячей, да язык высуня, пишет: и если б де он шол и сзади его ударил и язык бы де пришиб — говорил. А что: не поможет де тебе и царевна, что я над тобою сделаю, — таких слов он Яков ему Василью не говаривал. А про подьячего ж де, что в холопи к нему бьет челом, он Яков говорил же. А опричь де тех слов он Яков ему Василью не говорил, и в том де он Яков шлется на тех людей, которые в словесном его Васильеве челобитье написаны. А затеял де Василий на него Якова, что будто говорил он Яков про царевну, за то: будучи он Яков в походе в селе Коломенском говорил им подьячим Ивану Протопопову и ему Василью, чтоб они людей своих и иных лишних людей в Мастерскую Полату не пускали, для того, что он Яков застал их в Полате и из Полаты высылал вон; и в том де он Яков шлется на мастеровых людей, которые в то время были.

———

       Весьма любопытное и по речам бесчестья совсем уголовное дело возникло в 1649 г. по случаю не только оскорбительной лично, но и очень важной клеветы на окольничего Богдана Матв. Хитрово, впоследствии самого приближенного к государю лица, получившего звание боярина, оружейничего и дворецкого и со славою управлявшего Дворцовым Ведомством и при царе Алексее Михайловиче и при его сыне Федоре Алексеевиче. Надо упомянуть, что дело возникло спустя с небольшим только год после известного московского мятежа в июне 1648 г. Окольничий Хитрово обвинялся именно как один из заводчиков мятежа. Обвинение было страшное, и потому Хитрово поспешил подать государю следующую челобитную:

       «Царю государю и в. к. Алексею Михайловичу всеа Русии, бьет челом холоп твой Богдашко Хитрово: В нынешнем, государь во 157 году июля в 11 день, как ты, государь, был у панахиды у Архангела Михаила, и в то, государь, время лаял и бесчестил и позорил и дураками называл племянников моих Ивана Богданова сына да Ивана Савостьянова сына Хитрово, Ефрем Юрьев сын Бахметев. Да в тоже, государь, время он же Ефрем Бахметев у Архангела Михаила и на Постельном крыльце меня холопа твоего лаел и бесчестил и называл меня гилшиком и заводчиком и сказывал, что будто я холоп твой, будучи на твоей государеве службе, на Азовской степи, на Синбирском, завод заводил в убойстве боярина Бориса Ивановича Морозова; и будто писал я холоп твой грамотки к боярину князю Алексею Никитичу Трубецкому и к дядьям своим о заводе дурном и о убойстве боярина Бориса Ивановича. И я холоп твой такого заводу дурного незаваживал и боярину князю Алексею Никитичу и к дядьям своим о таком деле грамоток не присылывал; а дядей, государь, у меня холопа твоего, кроме постельничего Михайла. Алексеевича Ртищева, никого нет; а преже, государь, сего родители наши служили вам великим государем и в измене и в гильшиках и в заводчиках нигде не бывали; а отец, государь, его Ефремов Юшка Бахметев вам государям изменял и с Польскими и с Литовскими людьми под Москву приходил; а в то, государь, время дядя мой родной постельничий Михаило Алексеевич Ртищев вам великим государям служил и в тюрьме сидел, а в измене и в гильшиках нигде не бывал. Да он же государь Ефрем Бахметев при многих людях мне холопу твоему грозил, что мне быть разорену и сослану. Милосердый государь (т.), пожалуй меня холопа своего, вели, государь, про то дело сыскать стольники и стряпчими и дворяны Московскими и жильцы и всяких чинов людьми, которые в то время тут были, как он меня холопа твоего у Архангела в церкви и на Постельном крыльце лаял и бесчестил и гильшиком называл и разореньем и ссылкою грозил, своему государеву боярину, кому ты, государь, укажешь; и по сыску, государь, на такого изменничья (сына) вели мне холопу своему дать оборон по своему государеву милостивому рассмотрению, чтоб впредь таким изменничьим детям неповадно воровать и нашу братью бесчестить и гильшиком называть. Царь государь смилуйся!»

       И государь (т.), слушав челобитные окольничего Богдана Матвеевича Хитрово, указал про то сыскать и стольников и стряпчих и дворян московских и жильцов расспросить боярину Илье Даниловичу Милославскому да думному дьяку Семену Заборовскому. И тогож дни стольник Иван Богданов сын Хитрово боярину Илье Даниловичу Милославскому да думному дьяку стольникам и стряпчим и дворянам Московским и жильцам подал имяны за своею рукою таковы: имена при ком говорил Ефрем Юрьев сын Бахметев у церкви Архангела Михаила и на Постельном крыльце про окольничего про Богдана Матвеевича Хитрово: князь Данило Мышетцкой, Кузьма Трусов, Василий Панин, Иван Лихарев, Григорий Вердеревский, князь Семен Волховский, Федор Сомов, Петр Вердеревский, князь Федор Юсупов, Артемий Камынин, Еремей Пашков, Петр Лодыженский, Матвей Шишкин, Иван Рышкеев, Семен Лаврентьев сын Совин, Матвей Исленьев, Петр да Любим Бахметевы, Микита Тургенев. Помета: «167 июля 12 день, подал Иван Хитрой».

       И по государеву (т.) указу боярин И. Д. Милославский да думный дьяк, стольников и стряпчих и дворян Московских и жильцов расспрашивали всех порознь по государеву (т.) крестному целованью. И стольники и стряпчие и дворяне Московские и жильцы боярину да думному дьяку в расспросе сказали: Кузьма Андреев сын Трусов сказал: июля де в 11 день, как государь был в церкве у Архангела у понахиды и Ефрем де Бахметев окольничего Богдановых племянников Матвеевича Хитрово, Ивана, а другому имя не ведает, называл дураками, а говорил: «Грозишь де ты мне Богданом, а я де Богдана не боюсь, боярин де Борис Иванович на Богдана меня не променит»; а больши де того он Кузьма никаких речей не слыхал. А на Постельном Крыльце он не был. — Артемий Богданов сын Комынин сказал: июля в 11 день, как государь был в церкве у Архангела у понахиды и в то де время говорил в церкве Ефрем Бахметев: «Приходя де ко мне Богдана Матвеевича Хитрово племянник Иван Богданов сын Хитрово и уграживает Богданом, а Богдан де кем и в люди вышел и того отступился, и хочет де меня Богдан отлучить от милости боярина Бориса Ивановича, и ему де и самому вперед двора его не знать». Да Артемий же слышал от Василья Панина, что говорил де Ефрем Бахметев, что отпускал Богдан от себя из полку к Москве детей боярских, а те де дети боярские на Москве были в гильщиках, а больши де того он Артемий ничего не слыхал. — Иван Петров сын Лихарев сказал: «как государь был в церкве у Архангела у понахиды, и в то де время бранились меж себя Ефрем Бахметев с Иваном Хитрово: «вы то де хотите у меня отнять поместье, я де о том поместье бью челом государю год; а вы де какие слуги, и лутчей де ваш Богдан Хитрой и того де столько службы нет, что моей». И Иван де Хитрой молвил: «запиратца де тебе Ефрем». И Ефрем де молвил: «не запиратца, я де ведаю про Богдана и пуще того; разве де Богдан служил тем, как с Атемара присылал к Москве к боярину ко князю Алексею Никитичу Трубецкому с отписками как убить боярина Бориса Ивановича», а кого присылал с отписками и Ефрем де называл имянем, только де он Иван того не упомнит». — Василий Никитин сын Панин сказал: как государь был у Архангела у понахиды и в то де время в церкве бранился Ефрем Бахметев с Иваном Хитрым и говорил Ефрем: «Вы де бьете челом государю на меня о поместье: за что де у меня у слуги отнять и вам не слугам отдать; и лутчей де у вас Богдан, и тот не слуга, только де его и службы, что присылал он от себя из полков к боярину ко князю Алексею Никитичу Трубецкому, как убить боярина Бориса Ивановича Морозова». — Князь Данила Мышетцкий сказал: как государь от понахиды прошел к себе в хоромы и на Постельном де крыльце говорил Ефрем Бахметев: «Хитрые де ходят за мною скопом и хотят убить; а ныне де скопом и заговором ходить не велят». Да тут же де пришел к Ефрему «Иван Хитрой и говорил ему: «напрасно де ты Ефрем тем нас бесчестишь и лаеш, помнишь ли де как родители ваши в Тушино изменяли». И Ефрем де Ивану говорил: «Здесь де вам меня не убить; едва де я от вас и с площади на Постельное крыльцо ушел». А больше де того он князь Данило никаких речей от них не слыхал, а ныне де июля в 12 день, шел он князь Данило в Верх и у Красного де крыльца у Благовещенской паперти стоял Ефрем Бахметев и говорил: «Бил де челом государю на меня окольничий Богдан Матвеевич Хитрово о вчерашнем деле и по его де челобитью велено сыскать, и говорят де про меня Хитрые, что я говорил вчерась не о своем уме, а я де и ныне помню, что вчерась говорил. Чем де много сыскивать сторонними людьми, вели де государь его и меня принять и за мною де будут теж речи, да еще де и сверх того прибавлю, которых вчерась не говорил и тот де сыск будет подлиннее и к делу ближе». А про кого Ефрем такие речи говорил, того он князь Данило не ведает. — Микита Григорьев сын Тургенев сказал: вчерась де меж Ефрема Бахметева и Ивана Хитрово брани и никаких речей он Микита не слыхал, а ныне де июля в 12 день, стоял Ефрем Бахметев у Благовещенской паперти на рундуке и говорил (те же речи, что приведены выше). А про кого Ефрем такие речи говорил, того он Микита не ведает. — Матвей Захарьев сын Шишкин сказал: вчерась де июля в 11 день, как государь от панахиды прошел к себе в хоромы, бранился на Постельном Крыльце Ефрем Бахметев с Иваном да с Данилом Хитрыми и называл Ефрем Ивана и Данила худяками и не слугами. «Вы то де хотите у меня поместье сильно отнять и ходите де за мною семьею и грозите мне Богданом, я де Богдана вашего не боюсь, не променяет де меня боярин Борис Иванович на Богдана, и знают де меня в Арзамасе с вами, как де я приду в съезжую избу и вас де тут и не пустят, а в иное де время и вон из избы вышлют». — Еремей Афонасьев сын Пашков сказал: вчерась де как государь от панахиды прошел к себе в хоромы розчитались меж себя на Постельном крыльце Ефрем Бахметев с Иваном Хитрово и говорил Иван Ефрему: «Запиратца де тебе в давешнем деле», и Ефрем говорил: «Что де ты Иван грозишь мне отпискою, я де в том не запрусь, кем де свет видит, того же де велел убить». А к кому такие речи Ефрем говорил, того он Еремей не ведает. — Князь Федор Юсупов сказал: вчерась де, как государь от панахиды прошел к себе в хоромы, рассчитались на Постельном крыльце Ефрем Бахметев с Иваном и с иными Хитрыми, и говорил Ефрем: Знают де меня с вами, каков я и каковы вы; что де ходите за мною скопом и заговором все родом, или де хотите убить, только де я вас не боюсь. — Григорий Иванов сын Вердеревский сказал: как государь был у панихиды у Архангела и в церкве де бранились Ефрем Бахметев с Иваном Хитрым, и говорил Ефрем: «Что де ты Иван говориш мне Богданом Матвеевичем, Богдан де присылал от себя из полков челобитчиков к Москве и велел кричать и гиль заводить; кем де он жив боярином Борисом Ивановичем и того велел убить». — Петр Иванов сын Вердеревский сказал: слышел он от брата своего от Григорья, что Ефрем Бахметев бранился в церкве у Архангела с Иваном Хитрово и говорил, будто присылал окольничий Богдан Матвеевич от себя из полков к Москве челобитчиков и велел кричать и гиль заводить и убить боярина Бориса Ивановича. — Матвей Степанов сын Исленьев сказал: как государь был у Архангела у понахиды и в церкве де бранились Ефрем Бахметев с Иваном Хитрым и говорил Ефрем Ивану: «Обычный де ты человек, знали де тебя и в те поры как у тебя и алтына не было, а ныне де ты, приходя в Поместный Приказ, похваляется надежою своею Богданом Матвеевичем; и я де того не боюсь, у меня де и у самого есть, и стану де на тебя бить челом государю и бояром Борису Ивановичу, да Илье Даниловичу; а будет де тебе надобно ведать про свою старину и батька де мой вашу старину допряма знает, каковы были наперед сего». — Федор Иванов сын Сомов сказал: как государь от понахиды прошел к себе в хоромы и в то де время на Постельном крыльце бранились Ефрем Бахметев с Иваном Хитрым и говорил Ефрем Ивану Савостьянову сыну Хитрово с лаею и называл их не слугами и лутчий де вам слуга летось в бунт писал к Москве к дядьем своим грамотки и присылал с отписки, а к кому имянем к дядьем грамотки писал и с отписки присылал, того Ефрем имянно не говорил; да Ефрем же де говорил и лутчая де надежа у Богдана и он де и на того помыслил, а на кого, и что помыслил и про то Ефрем имянно не говорил же. — Петр да Любим Александровы дети Бахметева сказали: как государь был у понахиды у Архангела и в церкве де россчитались меж себя Ефрем Бахметев с Иваном Хитрым в поместье, и говорил де Иван Ефрему: я де бью челом государю о поместье. И Ефрем де говорил: ты де научил бить челом о поместье Савостьяновых детей, а они де и говорить не умеют, а о том де поместье бью челом государю я и подписная де челобитная мне подписана, что того поместья мимо меня никому не отдать да и очная де ставка с Петром Очиным-Плещеевым о том поместье у меня была, за што де у меня поместья отнять и неслугам отдать. И Иван де Ефрему говорил: кто де неслуги и кого неслугами называешь? И Ефрем де говорил: и лутчий де у вас Богдан и тот неслуга, только де Богданова и добра: которые Арзамасцы Дмитрий Нетесов, да Иван Исупов, да Понкрат Нечаев, на боярина на Бориса Ивановича завод заводили и про смертное убойство говорили и он де, ведая за ними тот завод, отпускал их к Москве с отпискою; а с какою отпискою отпускал того они не слыхали и обычными де людьми Ефрем Хитрых называл. — Петр Муралеев сын Лодыженский сказал: как государь от понахиды прошел к себе в хоромы, и в то де время на Постельном крыльце рассчитались меж себя Ефрем Бахметев с Иваном Богдановым сыном Хитрово и называл де Ефрем худыми людишками и против де того молвил Иван Савостьянов сын Хитрово: а ты де Ефрем кто? И он де ему говорил: с тобою де я и говорить не хочу, что ты худ и глуп и ни к чему не надобен; а в Арзамасе де, где я в избе сижу и ты де тут и войти не смеешь, дай де мне дождатся боярина: то де вам не прежний гиль; я де вас выучу. А кто боярин, того Ефрем имянно не говорил. — Князь Семен княж Микитин сын Болховской сказал: как государь был у Архангела у понахиды и в церкве де рассчитались меж себя Ефрем Бахметев с Иваном Хитрым, и называл Ефрем Хитрых обычными людьми, везде де вы похваляетесь надежным своим Богданом и будет де вам надобно я де скажу какие вы люди. А больше де того он князь Семен никаких речей от них не слыхал, потому что пришел поздно. — Иван Васильев сын Рышкеев сказал: как государь был у понахиды у Архангела и в церкве де рассчитались меж себя Ефрем Бахметев с Иваном Хитрово; и говорил Ефрем Ивану: бьете де челом вы государю о поместье за моим челобитьем и за очною ставкою, а как де я на очную ставку не пошел и вы де на очную ставку не ходили и от дела прочь отступились. И Иван де Ефрему говорил: тебе де одному того поместья не дадут же, за тобою де и оприч того две дачи. И Ефрем де говорил: за что де у слуг отнять да вам не слугам отдать. И лутчий де ваш Богдан и тот не слуга, будет де то его служба, что он присылал от себя к Москве детей боярских с отпискою к боярину гиль за водить на Бориса. А к которому боярину присылал и на которого Бориса гиль заводить, того Ефрем имянно не говорил. А как де государь от понахиды прошел к себе в хоромы и на Постельном де крыльце говорил Ефрем Бахметев: заводит де Богдан казачьи круги, ходит де брат его Иван с Вердеревскими да с Паниным хотят де его убить, а он де в том надежен на боярина на Бориса Ивановича, непроменит де его боярин Борис Иванович и не на Богдана. — Семен Лаврентьев сын Совин сказал: как государь от понахиды прошел к себе в хоромы и Ефрем де Бахметев, идучи от Архангела к Благовещенью, рассчитались с Иваном и с иными Хитрыми и говорил Ефрем Хитрым, что они люди недорогие и служба их обычная, кто де у них и лутчий и тот де человек обычной, не по-прежнему де гиль заводить.

       И июля ж в 18 день, государь (т.) слушав сыскных речей, указал Ефрема Бахметева против сыскных речей роспросить. И по государеву (т.) указу боярин Илья Данилович Милославский да думный дьяк Семен Заборовский Ефрема Бахметева росспрашивали: июля в 11 день, как государь был у Архангела у понахиды и он Ефрем, бронясь с Иваном Хитрым в церкве и на Постельном крыльце, говорил, что окольничий Богдан Матвеевич Хитрово присылал к Москве к боярину ко князю Алексею Никитичу Трубецкому и к дядьям своим с грамотки, как бы убить боярина Бориса Ивановича, и то он говорил ли, что боярин Борис Иванович его Ефрема на Богдана Матвеевича не променит, и чтоб государь велел окольничего Богдана Матвеевича и его Ефрема принять, а он Ефрем скажет как к делу ближе, и он бы сказал правду. И Ефрем Бахметев в роспросе сказал: говорил де ему Иван Хитрой во многих местах, о котором де поместье бьет челом государю он Ефрем и того де поместья ему Ефрему не дадут; а июля де в 11 день, как государь был у Архангела у понахиды, и в церкве де Иван же Хитрой говорил ему Ефрему ведают де они на кого он Ефрем надежан, только де того поместья ему Ефрему не дадут и на него плюнут; и Богдана де Матвеевича на него не променяют. И он де Ефрем против того говорил Ивану, что окольничий Богдан Матвеевич к тем не добр и не жалует, которых жалует боярин Борис Иванович, а жалует тех, которые на боярина на Бориса Ивановича посягают; как де окольничий Богдан Матвеевич был в Синбирском и весть учинилась, что на Москве смятенья, и Арзамасцы де Дмитрий Нетесов, Иван Исупов, Ондрей Чемесов, которые на боярина на Бориса Ивановича посягают, били челом Богдану Матвеевичу, чтоб их отпустил к Москве в челобитчиках, и Богдан де Матвеевич отпустил их к Москве, и те де Арзамасцы, будучи на Москве в челобитчиках, говорили про боярина про Бориса Ивановича неистовые слова и про смертное убойство; и к тем же его Ефремовым речам пристали Василий Панин, да Иван Лихарев и говорили ему Ефрему будто он окольничего Богдана Матвеевича бесчестит и называет бунтовщиком, и говорил будто что окольничий Богдан Матвеевич велел убить боярина Бориса Ивановича. И он де Ефрем, слыша от них такие слова, пошел прочь, а таких де речей он Ефрем не говаривал, что окольничий Богдан Матвеевич писал к боярину ко князю Алексею Никитичу Трубецкому и к дядьям своим о убойстве боярина Бориса Ивановича; и того не говаривал, что боярин Борис Иванович на окольничего на Богдана Матвеевича его Ефрема не променит; да и того де он Ефрем не говаривал же, чтоб государь велел окольничего Богдана Матвеевича и его Ефрема принять, и неслугою де Богдана Матвеевича он не называл и ничем не бесчестивал; а грозили де ему Иван Хитрой, да Василий Панин, да Иван Лихарев окольничим Богданом Матвеевичем, и он де к тем их словам говорил, что он Богдана Матвеевича не боится, а больше де того он Ефрем не говаривал; а что де он Ефрем говорил и те де все его речи записаны. И июля ж в 27 день, Ефрем Бахметев ссыскными людьми (имена) с очей на очи ставлены, и сыскные люди на очной ставке сказали по государеву (т.) крестному целованью те ж речи, что и наперед сего кто что в своей сказске сказал; а Ефрем Бахметев ссыскными людьми на очной ставке допрашиван, такие речи он говорил ли, что про него обыскные люди сказали; и Ефрем Бахметев в расспросе сказал, что он говорил наперед сего, то и ныне, а сыскные де люди, что хотели, то и сказали.

       167 августа в 1 день «сего дела государь слушав, указал и бояра приговорили: бить Ефрема Бахметева кнутом на козле за боярское бесчестье и за окольничево, что он боярина и окольничево обе(сче)стил своими безумными словами».

       В то же время последовала справка о присланных в Москву арзамасцах и об отписке Богдана Хитрово, ничего заговорного не открывшая, а потому в исполнение упомянутого приговора было повелено: «Сказати Ефрему Бахметеву: Ефрем Бахметев! Государь царь (т.) повелел тебе сказать: в нынешнем во 157 году июля в 11 день, бранился ты в соборной церкве у Архангела Михаила окольничего Богдана Матвеевича Хитрово с племянники, с Иваном Богдановым сыном да с Иваном Савостьяновым сыном Хитрово, и говорил, что в прошлом году, как было на Москве смятенье окольничей Богдан Матвеевич Хитрово присылал к Москве из Синбирского Арзамасцов детей боярских гиль заводить и писал к боярину ко князю Алексею Никитичу Трубецкому, как бы убить боярина Бориса Ивановича Морозова; да ты ж Ефрем окольничего Богдана Матвеевича называл неслугою; а у расспросу ты в том во всем запирался. И по государеву указу про то дело сыскивано стольники и стряпчими и дворяны и в сыску стольники и стряпчие и дворяня и жильцы сказали, что ты окольничего Богдана Матвеевича Хитрово неслугою называл, и такие речи говорил, что в прошлом году в мирской мятеж окольничий Богдан Матвеевич присылал к Москве из Синбирского детей боярских и писал к боярину ко князю Алексею Никитичу Трубетцкому как бы убить боярина Бориса Ивановича, — и ты Ефрем такие слова говорил воровством, затеев на окольничего на Богдана Матвеевича, и теми словами боярина князя Алексея Никитича Трубетцкого и окольничего Богдана Матвеевича Хитрово обесчестил. И государь (т.) указал за то твое воровство и за бесчестье боярина князя Алексея Никитича Трубетцкого и окольничего Богдана Матвеевича Хитрово, указал тебя на козле бить кнутом». И августа в 21 день Ефрему Бахметеву наказанье учинено перед Розрядом, бит на козле кнутом.

———

       Мы передавали приведенные случаи нарушения чести государева двора подлинными словами документов с сохранением некоторых форм и обрядностей розыска, а потому и с неизбежными повторениями, дабы в полноте и с точною достоверностию ознакомить читателя с теми делами и теми вопросами, какими очень часто занимался и сам государь, а особенно его постельничий, обязанный в подробности разобрать каждое дело, найти правого и виноватого и доложить обо всем государю.

       Это домашнее, патриархальное разбирательство царедворческих ссор и побранок дает самое ближайшее понятие о вотчинническом характере отношений государя к своим дворовым и служит наиболее прямым подтверждением тому, что мы говорили вообще по поводу этих отношений в первой главе.

       Кроме того, приведенные подробности имеют для исследователя особую цену в том смысле, что дают возможность вслушаться в склад живой разговорной старинной речи, раскрывают склад понятий и нравов тогдашнего общества, вводят нас именно в те мелочные житейские отношения, которые всегда останутся самыми оживляющими чертами при изучении и изображении старинной жизни, старинных людей, их типов и характеров.

 

 



[1] «Соборная грамата, утверждающая сан царя». Изд. кн. Оболенским. Москва. 1850.

[2] Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Амвросий Контарини, с. 115.

[3] Полное Собрание Законов. № 116.

[4] Например, в 1152 году послу Изяслава Петру Бориславичу делалась также почетная встреча: «Петр приеха на княж двор и ту снидоша противу ему с сеней слугы княжи...» Ипат., 72.

[5] Древн. Вивлиоф. VI, 128. Полн. Собр. Зак., № 429.

[6] Пам. дипл. сношений. II, 510, 511, 522 и др.

[7] Полн. Собр. Зак. № 901.

[8] История России Соловьева, т. XIII, 68.

[9] Ист. госуд. Росс., т. XI, с. 125. Изд. 5-е.

[10] Коллинс рассказывает, что в его время один удалец выстрелил по скворцу на царском дворе, но пуля скользнула и упала в царские покои. Стрелку отсекли левую ногу и правую руку.

[11] Полн. Собр. Зак., т. I, № 460, 461, 462 и др.

[12] Дела Дворцовых Приказов в Архиве Оружейной палаты. — Рейтенфельс, в Жур. Мин. Нар. Просв. 1839, июль, с. 30.

[13] Мейерберг, перев. в «Русском Зрителе», №№ V и VI, с. 20, 22. Выходы царей, с. 376.

[14] Дворц. Раз. III, 579. — Дополнения к III тому Дворц. Разрядов, 440, где эта статья неправильно обозначена 1671 годом. — Дневальная записка Приказа Тайных Дел, в Госуд. Архиве М. И. Д.

[15] Расходные книги Приказа Тайных дел, в Архиве Дворцовой конторы.

[16] Часть этих записок, в столбце, за 1657 год без начала, найдена нами в Архиве Дворцовой конторы. В Государственном Архиве министерства иностранных дел хранятся такие же «Записки Дневальныя» в книгах, с 7170 (1661—1662) года.

[17] Полн. Собр. Зак. Т. I, № 597; Т. III, № 1374.

[18] Дворц. Разряды, т. IV, 1132, 1136. И по тому в. государя указу с Ксенофонта Алымова пенные деньги 10 р. взяты и розданы по богадельням, по 4 деньги человеку: в Китае у церкви Воскресения Булгакова 6 ч.; у Варварских ворот 100 ч.; на Кулишках у церкви Воскресения 80 ч.; за Яузою у ц. Архидиакона Стефана 6 ч.; у ц. Симеона Столпника 4 ч.; на Пречистенской у ц. Николая чуд. 46 ч.; за Пречистенскими вороты у ц. Власия чуд. 25 ч.; за Пречистенскими ж за Земляным городом 12 ч.; за Смоленскими вороты у Николая чуд. Явленского 12 ч. По 2 деньги человеку: на Покровке у ц. Успения Б—цы 46 ч.; за Воскресенскими вороты в Моисеевских (богадельнях) 46 ч.

[19] На правеже за каждые сто рублей по Уложенью следовало стоять целый месяц. Переводом называлось, когда по просьбе ответчика переводили взыскание и на другой месяц, т. е. дозволяли стоять два месяца. Но больше тянуть дело не дозволялось. Гл. 10, ст. 261.