Забелин Иван Егорович

Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст.

(Полная версия)

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

 

 

ГЛАВА IV. ОБРЯД ГОСУДАРЕВОЙ ЖИЗНИ,
КОМНАТНОЙ И ВЫХОДНОЙ

 

Очерк комнатной жизни государя, его занятия и препровождение времени в течение дня. — Богомольные выходы, обыкновенные и праздничные, в течение всего года. Церковные празднества, торжества и «действа», по случаю которых делались царские выходы. — Некоторые обряды и обычаи, совершавшиеся при дворе во время этих торжеств.

 

       В предыдущих главах мы представили обзор государева двора с его внешним и внутренним устройством и нарядом; указали его общее значение и значение его частей, какое придавали им праздничные и другие торжества, и домашнее хозяйство государя; ознакомились отчасти, хотя одною стороною, с царедворцами, с утра до вечера наполнявшими дворцовые покои. Представим теперь, в коротком очерке, обряд древней царской жизни, комнатной и выходной, т. е. собственно домашней и общественной, если можно так обозначить все те случаи повседневного порядка, когда государь являлся среди своего синклита и всего народа, присутствуя, как первое лицо, при совершении общих церковных и праздничных действ и обрядов.

       Прежде всего мы войдем в Комнату государя, или в то внутреннее отделение дворца, которое Котошихин называет палатами покоевыми, т. е. жилыми. Раннее утро заставало государя в Крестовой, в которой молебный иконостас, весь уставленный иконами, богато украшенными золотом, жемчугом и дорогими каменьями, давно уже освещался множеством лампад и восковых свечей, теплившихся почти пред каждым образом. Государь вставал обыкновенно часа в четыре утра. Постельничий, при пособии спальников и стряпчих, подавал государю платье и убирал его. Умывшись, государь тотчас же выходил в Крестовую, где его ожидали духовник или крестовый поп и крестовые дьяки. Духовник или крестовый священник благословлял государя крестом, возлагая на чело и ланиты, причем государь прикладывался ко кресту и потом начинал утреннюю молитву. В то же время один из крестовых дьяков поставлял пред иконостасом на налое образ святого, память которого праздновалась в тот день. По совершении молитвы, которая продолжалась около четверти часа, государь прикладывался к этой иконе, а духовник окроплял его святою водою. Весьма любопытно, что святая вода, которую употребляли в этом случае, привозилась иногда из весьма отдаленных мест, из монастырей и церквей, прославленных чудотворными иконами. Вода эта называлась «праздничною», потому что освящалась в храмовые праздники, совершаемые в память тех святых, во имя которых сооружены были храмы. Почти каждый монастырь и даже многие приходские храмы, по отправлении такого празднества доставляли праздничную святыню, икону праздника, просфору и св. воду в вощанке, восковом сосудце, в царский дворец, где посланные подносили ее лично самому государю. Иногда эта святыня подносилась на выходе государя в церквах, во время богомолья.[1] Таким образом, праздничная святая вода не истощалась круглый год, и утренние молитвы государя почти всегда сопровождались окроплением святою водою недавнего освящения в каком-либо отдаленном или близком монастыре.

       После моленья крестовый дьяк читал духовное слово: поучение, из особого сборника слов, распределенных для чтения в каждый день на весь год. Сборники эти известны были под именем Златоустов, Златоструев, Измарагдов, Торжественников. Они составлялись из поучений отцов Церкви, и преимущественно Иоанна Златоуста, отчего и назывались Златоустами.

       Окончив утреннюю крестовую молитву, государь, если почивал особо, посылал ближнего человека к царице в хоромы спросить ее о здоровье, как почивала? потом сам выходил здороваться с нею в ее переднюю или столовую. После того они вместе слушали в одной из верховых церквей заутреню, а иногда и раннюю обедню. Между тем с утра же рано собирались во дворец все бояре, окольничие, думные и ближние люди — «челом ударить государю» и присутствовать в царской Думе. Они собирались обыкновенно в Передней, где и ожидали царского выхода из внутреннего покоя или Комнаты. Некоторые, пользовавшиеся особою доверенностию государя, выждав время, входили и в Комнату. Увидев пресветлые царские очи, в церкви ли во время службы, или в комнатах, смотря по тому, в какое время являлись на приезде, они всегда кланялись перед государем в землю, даже по нескольку раз. «А как они на приезде кланяются, замечает Котошихин, и государь в то время стоит или сидит в шапке, и против их боярского поклонения шапки с себя не снимает никогда. А которого дни они бояре в приезде своем запоздают, или по них посылает, а они будут к нему не вскоре, или что малое учинят не по его мысли, и он на них гневается словами, или велит из палаты выслать вон, или посылает в тюрьму, и они за свои вины потому ж кланяются в землю, многожды, доколе простит». За особенную милость, являемую государем, бояре кланялись ему в землю до тридцати раз сряду. Так, умиленный царским благоволением большой воевода князь Трубецкой на отпуске в Польский поход в 1654 г., когда государь, прощаясь с ним, обнял его,[2] поклонился перед государем в землю тридцать раз.

       Поздоровавшись с боярами, поговорив о делах, государь в сопровождении всего собравшегося синклита шествовал часу в девятом к поздней обедне в одну из придворных церквей. Если же тот день был праздничный, то выход делался в собор, или к празднику, т. е. в храм или монастырь, сооруженный в память празднуемого святого. В общие церковные праздники и торжества государь всегда присутствовал при всех обрядах и церемониях. Поэтому и выходы в этих случаях были гораздо великолепнее, торжественнее. Обедня продолжалась часа два. В удобное время и здесь государь принимал от думных людей доклады, разговаривал о делах с боярами, отдавал приказания. Бояре также рассуждали между собою, как будто бы они находились в Думе. При всем том едва ли кто был так привержен к богомолью и к исполнению всех церковных обрядов, служб, молитв, как цари. Коллинс рассказывает о царе Алексее Мих., что он в пост стоял в церкви часов по пяти или шести сряду, клал иногда по тысяче земных поклонов, а в большие праздники по полуторы тысячи.

       После обедни в Комнате в обыкновенные дни государь слушал доклады, челобитные и вообще занимался текущими делами. С докладами входили начальники приказов, и сами их читали пред государем. Думный дьяк докладывал челобитные, вносимые в Комнату, и помечал решения. Присутствовавшие в Комнате бояре во время слушания дел не смели садиться. «А когда лучится государю сидети в покоях своих, — говорит Котошихин, — и слушает дел или слова разговорные говорит, и бояре стоят перед ним все, а пристанут стоя, и они выходят отдыхать сидеть на двор...» в Переднюю или в сени, а иногда и на площадку перед царскими хоромами. Когда, особенно по пятницам, государь открывал обыкновенное сиденье с бояры, или заседание Думы, то бояре садились по лавкам, от царя поодаль, бояре под боярами, окольничие под окольничими, думные дворяне также, кто кого породою ниже, а не по службе, т. е. не по старшинству пожалования в чин, так что иной и сегодня пожалованный, например, из спальников или стольников в бояре, садился, по породе, выше всех тех бояр, которые были ниже его породою, хотя бы и седые старики были. Думные дьяки обыкновенно стояли, а иным временем, особенно если сиденье с бояры продолжалось долго, государь и им повелевал садиться.

       Заседание и слушание дел в Комнате оканчивалось около двенадцати часов утра. Бояре, ударив челом государю, разъезжались, а государь шел к столовому кушанью, или обеду, к которому иногда приглашал и некоторых из бояр, самых уважаемых и близких; но большею частью государь кушал один. Обыкновенный стол его не был так изыскан и роскошен, как столы праздничные, посольские и другие.

       В домашней жизни цари представляли образец умеренности и простоты. По свидетельству иностранцев, к столу царя Алексея Михайловича подавались всегда самые простые блюда, ржаной хлеб, немного вина, овсяная брага, или легкое пиво с коричным маслом, а иногда одна только коричная вода. Но и этот стол никакого сравнения не имел с теми, которые государь держал во время постов. «Великим постом, — говорит Коллинс, — царь Алексей обедал только по три раза в неделю, а именно: в четверток, субботу и воскресенье, в остальные же дни кушал по куску черного хлеба с солью, по соленому грибу или огурцу и пил по стакану полпива. Рыбу он кушал только два раза в Великий пост и соблюдал все семь недель поста... Кроме постов, он ничего мясного не ел по понедельникам, средам и пятницам; одним словом, ни один монах не превзойдет его в строгости постничества. Можно считать, что он постился восемь месяцев в год, включая шесть недель Рождественского поста и две недели других постов». Такое усердное соблюдение постов было выражением строгой приверженности государя к Православию, ко всем уставам и обрядам Церкви. Свидетельство иностранца вполне подтверждается и Котошихиным. «В постные дни, — говорит он, — в понедельник, и в среду, и в пятницу, и в посты, готовят про царский обиход ествы рыбные и пирожные с маслом с деревянным и с ореховым, и с льняным, и с конопляным; а в Великой и в Успеньев посты готовятся ествы: капуста сырая и гретая, грузди, рыжики соленые, сырые, и гретые, и ягодные ествы, без масла, кроме благовещениева дни — и ест царь в те посты, в неделю, во вторник, в четверг, в субботу, по одиножды на день, а пьет квас, а в понедельник, и в среду и в пятницу во все посты не ест и не пьет ничего, разве для своих и царицыных, и царевичевых, и царевниных имянин».

       Впрочем, несмотря на такое постничество и особенную умеренность, за обыкновенным столом государя, в мясные и рыбные дни, подавалось около семидесяти блюд; но почти все эти блюда расходились на подачи боярам, окольничим и другим лицам, которым государь рассылал эти подачи, как знак своего благоволения и почести. Для близких лиц он иногда сам выбирал известное любимое блюдо. Подавались сначала холодные и печенья, разное тельное, потом жареное, и затем уже похлебки и ухи, или ушное.

       Порядок и обряд комнатного стола заключался в следующем: стол накрывал дворецкий с ключником: они настилали скатерть и ставили судки, т. е. солоницу, перечницу, уксусницу, горчичник, хреноватик. В ближайшей комнате пред столовою накрывался также стол для дворецкого, собственно буфет или кормовой поставец, на который кушанье ставилось прежде, нежели подавалось государю. Обыкновенно каждое блюдо, как только оно отпускалось с поварни, всегда отведывал повар в присутствии самого дворецкого или стряпчего. Потом блюда принимали ключники и несли во дворец в предшествии стряпчего, который охранял кушанье. Ключники, подавая ествы на кормовой поставец, дворецкому, также сначала отведывали, каждый со своего блюда. Затем кушанье отведывал сам дворецкий и сдавал стольникам нести пред государя. Стольники держали блюда на руках, ожидая, когда потребуют. От них кушанье принимал уже крайчий, точно так же отведывал с каждого блюда и потом ставил на стол. То же самое наблюдалось и с винами: прежде, нежели они доходили до царского чашника, их также несколько раз отливали и пробовали, смотря по тому, через сколько рук они проходили. Чашник, отведав вино, держал кубок в продолжении всего стола и каждый раз, как только государь спрашивал вино, он отливал из кубка в ковш и предварительно сам выпивал, после чего уже подносил кубок царю. Все эти предосторожности установлены были из страха отравы и порчи и объясняются историею отношений московского самодержавия к княжеской и боярской среде. Для вин перед столовою устраивался также особый поставец сытного дворца.

       После обеда государь ложился спать и обыкновенно почивал до вечерен, часа три. В вечерню снова собирались во дворец бояре и прочие чины, в сопровождении которых царь выходил в верховую церковь к вечерне. После вечерни иногда также слушались дела или собиралась Дума. Но обыкновенно все время после вечерни до вечернего кушания, или ужина, государь проводил уже в семействе или с самыми близкими людьми. Время это было отдыхом и потому оно посвящалось домашним развлечениям и увеселениям, свойственным веку и вкусам тогдашнего общежития. Но, к сожалению, все сведения наши в этом случае ограничиваются одними только голыми сказаниями расходных записок, из которых весьма трудно составить что-либо полное, целое и сколько-нибудь удовлетворительное в отношении желаемых подробностей и красок. По свидетельству иностранцев, цари отличались большою любознательностью, которая ставила их в круг самых образованных людей того времени. По характеру же нашего древнего образования, потребность знания могла удовлетворяться только чтением, — вот почему чтение составляло одно из любимейших занятий во время отдыха. Но как поборники и хранители православия, цари предпочитали чтение духовно-назидательное и церковно-историческое. Из таких только книг составлялись и библиотеки их; в этом полагалась основа всякого знания; это была в собственном смысле наука для того времени. Духовно-назидательные слова или поучения отцев Церкви, жития святых, разные исторические и полемические церковные сочинения представляли главнейший интерес для всякого образованного человека в то время. Известно, какими глубокими познаниями в этом отношении обладал царь Иван Васильевич Грозный. Но, изучая во всей подробности церковную историю и догматы православия, цари уделяли немало времени отечественным летописям и сказаниям, которые даже и составлялись под их редакциею. Весьма много также интереса представляли в то время сведения космографические и политические: первые черпались из космографий переводных, вторые преимущественно из посольских записок и рассказов послов. Со времен царя Алексея Михайловича стали вывозить и куранты, или тогдашние европейские журналы, которые постоянно и переводились для чтения государю.

       Кроме чтения, цари любили живую беседу, любили рассказы бывалых людей о далеких землях, об иноземных обычаях и особенно о старине. Англичанин Коллинс говорит, что царь Алексей Михайлович держал во дворце стариков, имевших по сту лет от роду, и очень любил слушать их рассказы о старине. Это были так называемые верховые (придворные) богомольцы, весьма уважаемые за их благочестивую жизнь и древность лет. Они жили подле царских хором в особом отделении дворца и на полном содержании и попечении государя. В длинные зимние вечера государь призывал их к себе в комнату, где, в присутствии царского семейства, они повествовали о событиях и делах, проходивших на их памяти, о дальних странствиях и походах. Это были живые летописатели, которые своими рассказами пополняли скудость писанных летописей, где все местные и временные, то есть характерные, краски почти всегда покрывались холодным и сухим складом официальной грамоты. Особенное уважение государя к этим старцам простиралось до-того, что государь нередко сам бывал на их погребении, которое всегда отправлялось с большою церемониею, обыкновенно в Богоявленском монастыре на Троицком кремлевском подворье. Так, в 1669 году апреля 9 государь хоронил богомольца Венедикта Тимофеева; на погребении его были: Паисий папа и патриарх Александрийский и судья Вселенский, Троицкий и Чудовской архимандриты, десять священников, архидьякон, одиннадцать дьяконов, кроме разных причетников и певчих. Присутствие царя на подобных церемониях всегда ознаменовывалось щедрою милостынею, которая раздавалась нищим, разным бедным людям и по тюрьмам колодникам и заключенным. Милостыня раздавалась также в третины, девятины, полусорочины и сорочины — периоды, в которые отпевалась обыкновенно панихида по усопшем и делались поминки. Весьма щедро государь жаловал и духовенство, бывавшее на этих погребениях.

       Верховые богомольцы назывались также и верховыми нищими, в числе их были и юродивые. Царица и взрослые царевны имели также при своих комнатах верховых богомолиц и юродивых. Глубокое, всеобщее уважение к этим старцам и старицам, Христа ради юродивым, основывалось на их святой богоугодной жизни и благочестивом значении, какое они имели для нашей древности. Общество благоговело пред ними, чтило их как пророков и провозвещателей Божьей воли, как неуклонных и нелицеприятных обличителей. Верховые богомольцы певали государю Лазаря и все те духовные стихи, которые можно еще слышать и теперь от странствующих слепцов... Были еще при царском дворе слепцы домрачеи, которые распевали, без сомнения, сказки и былины о богатырях князя Владимира, с аккомпанементом домры, струнного инструмента вроде гитары. Они же играли и русские песни. Встречаются известия и о бахарях, которые говорили, т. е. рассказывали песни и сказки. Бахарь был почти необходимым лицом в каждом зажиточном доме.

       В числе обыкновенных и самых любимых развлечений государя была игра в шахматы, и однородные с нею игры тавлеи, саки и бирки. По свидетельству иностранцев, во дворце каждый день играли в шахматы. Сколько обыкновенна и в какой силе была эта игра, мы можем судить уже по тому, что при дворце в Оружейной палате состояли на службе особые мастера, токари, которые занимались единственно только приготовлением и починкою шахматов, отчего и назывались шахматниками.

       Вообще развлечения и увеселения того времени были не так бедны, как мы предполагаем; они отличались только особым характером, который, как мы уже заметили, соответствовал времени и вкусам тогдашнего общежития.

       Во дворце была особая Потешная палата, в которой разного рода потешники забавляли царское семейство песнями, музыкою, пляскою, танцованьем по канату и другими эквилибристическими «действами». Отлагая все подробности о подобных забавах для особой главы,[3] мы упомянем, что в числе этих потешников были веселые (скоморохи), гусельники, скрыпотчики, домрачеи, накрачеи, органисты, цимбальники и т. п. Известно также, что в дворовом штате царя состояли дураки-шуты и у царицы дурки-шутихи, карлы и карлицы. Они пели песни, кувыркались и предавались разного рода веселостям, которые служили немалым потешением государеву семейству. По словам иностранцев, это была самая любимая забава царя Федора Ивановича.

       Весьма часто государь проводил время в рассматривании разных работ золотых дел мастеров, ювелиров или алмазников, иконописцев, серебреников, оружейников и вообще всех ремесленников, которые что-либо изготовляли для украшения царского дворца или для собственного употребления государя. Зимою, особенно по праздникам, цари любили смотреть медвежье поле, то есть бой охотника с диким медведем. Раннею весною, летом и во всю осень они часто выезжали в окрестности Москвы на соколиную охоту. Эта потеха, любимая царя Алексея Михаиловича, начиналась нередко с самого утра и потому изменяла обыкновенный порядок дня. Вообще лето государь проводил большею частью в загородных дворцах, развлекаясь охотою и хозяйством. Зимою он хаживал иногда сам на медведя или на лося, охотился за зайцами.

       Окончивая день, после вечернего кушанья, государь снова шел в Крестовую и точно так же, как и утром, молился около четверти часа. Когда государь почивал один, именно в те дни, которые для того установлены были Церковью, то в том же покое ложился и постельничий, который всегда убирал и охранял царскую постелю, а иногда стряпчий с ключом, сохранявший ключ от комнаты, и один или два спальника, самых приближенных. В смежной комнате ложились еще шестеро других лиц из стряпчих и спальников, известных своею верностью и преданностью. В третьей комнате помещалось несколько стряпчих и дневальных жильцов. У внешних дверей сторожили истопники.

———

       Представив в кратком очерке обряд комнатной жизни государя, перейдем теперь к обозрению богомольных царских выходов, которые составляют одну из самых видных сторон древнего царского быта.

       Благочестивые московские цари, подобно императорам византийским и, без сомнения, в подражание им, совершали богомольные выходы в каждый церковный праздник, присутствовали при всех обрядах и торжествах, отправляемых Церковью в течение всего года. Эти выходы придавали церковным празднествам еще более блеска и торжественности. Государь являлся народу в несказанном великолепии, которое засвидетельствовано даже всеми иностранцами, видевшими подобные выходы. И это было необходимо в то время по самому значению древнего царского сана. Притом церемония, обряд составляли одно из главнейших условий тогдашнего общественного быта, и потому каждый шаг вне дома, а тем более в быту государей, по необходимости становился церемониальным, торжественным. Самые обыкновенные, почти каждодневные выходы царя к обедне и вообще к церковной службе в известные праздники, были не что иное, как церемониальные шествия, которые поэтому возвещались нередко, смотря по важности празднества, особым колокольным звоном, который и назывался выходным. «А когда царь ходит молитися к празником в Кремль, и в Китай, и в Белый Царев город, в монастыри и по соборам, и к мирским приходским церквам, и в то время звон государю царю един, да празнику три звоны, куда идет...».[4]

       К обедне государь выходил обыкновенно пешком, если было близко и позволяла погода, или в карете, а зимою в санях, всегда в сопровождении бояр и прочих служилых и дворовых чинов. Великолепие и богатство выходной одежды государя соответствовали значению торжества или праздника, по случаю которого делался выход, а также и состоянию погоды в тот день. Относительно верхней одежды, летом он выходил в легком шелковом опашне и в золотной шапке с меховым околом, зимою в шубе и в горлатной лисьей шапке, осенью и вообще в ненастную, мокрую погоду — в суконной однорядке. Под верхнею одеждою был обычный комнатный наряд — зипун, надеваемый на сорочку, и становой кафтан. В руках всегда был посох инроговой (единороговый) или индейский, из черного дерева, или простой из карельской березы (каповый). И те и другие посохи были украшены дорогими каменьями. Во время больших праздников и торжеств, каковы были Рождество Христово, Богоявление, неделя Ваий, Светлое Воскресенье, Троицын день, Успение и некоторые другие, государь облекался в наряд царский, к которому принадлежали: царское платно, собственно порфира, с широкими рукавами царский становой кафтан, царская шапка или корона, диадима или бармы, наперстный крест и перевязь, возлагаемые на грудь; вместо посоха — царский серебряный жезл. Все это блистало золотом, серебром и дорогими каменьями. Самые башмаки, которые надевал государь в это время, были также богато вынизаны жемчугом и украшены каменьями. Тяжесть этого наряда, без сомнения, была очень значительна, и потому в подобных церемониях государя всегда поддерживали под руки стольники, а иногда и бояре из ближних людей.

       Свита, окружавшая государя, была также одета более или менее богато, смотря по значению празднества и соответственно одежде государя. Для этого из дворца отдавался приказ, в каком именно платье быть на выходе. Если ж боярин был недостаточен и не имел богатой одежды, то на время выхода такую одежду выдавали ему из царской казны. Впоследствии при царе Федоре Алексеевиче издан был даже особый указ, 1680 года декабря 19, которым назначено было именно в какие господские и владычни праздники и в каком платье быть во время царских выходов.

       Общим для всех выходным платьем назначена была ферезея, верхнее платье, род опашня. По богатству материй ферезеи разделены были на три разряда: золотые, из золотных материй, бархатные и объяринные, из шелковых материй моаре.

       В золотых ферезеях указано быть на выходах в день Нового лета (1 сентября), на Рождество Христово, на Богоявлениев день, на Благовещениев день, на Светлое Христово Воскресение, на Вознесеньев день, на Троицын день, в день Входа во Иерусалим, в день Федора Стратилата и в день мученицы Агафии (царские ангелы), в день Нерукотворенного Спасова Образа, в день Успения Пресвятые Богородицы, в день Ризы Господни.

       В бархатных ферезеях: на Рождество Пресвятые Богородицы, в день Воздвижения Честного Креста, в день Пресвятые Богородицы Казанской, в день Пресвятые Богородицы Введения, в день Пресвятые Богородицы Знамения, в день Сретения Господня, в день Страшного Суда, на Сборное Воскресение, на Покров Пресвятые Богородицы, в день Архангела Михаила, в день Николая Чудотворца, в день Петра, Алексея, Ионы и Филиппа Моск. Чудотв., на Обрезание Господне, в день Иоанна Богослова, в день Иоанна Белоградского, на Святую неделю, на Ангелы государские (то есть царского семейства).

       В объяринных: в день Сергия Чудотворца, в день Иоанна Златоустого, в день Саввы Сторожевского, в день Григория Богослова, в день Трех Святителей, в день Черниговских Чудотворцев, в день великомученика Георгия, в день царевича Иоасафа, в день царевича Дмитрия, в день пророка Илии, в воскресные дни, также на святках от Рождества Христова до Богоявлениева дни и в сочельники, в навечерии Рождества Христова и Богоявления.[5]

       Во время шествия свита разделялась рядами; люди меньших чинов шли впереди, по старшинству, по два или по три человека в ряд, а бояре, окольничие, думные и ближние люди следовали за государем. На всех выходах в числе царской свиты находился постельничий со стряпнею, то есть с разными предметами, которые требовались на выходе и которые несли за постельничим стряпчие, именно: полотенце или носовой платок, стул с зголовьем или подушкою, на котором садился государь; подножье, род ковра, на котором становился государь во время службы; солношник или зонт, защищавший от солнца и дождя, и некоторые другие предметы, смотря по требованию выхода. Когда государь выходил на богомолье в приходскую или монастырскую церковь, то вперед несли особое место, которое обыкновенно ставилось в церквах для царского пришествия. Оно было обито сукном и атласом красного цвета, по хлопчатой бумаге, с шелковым или золотным галуном. Стряпчие вообще прислуживали государю, принимали, когда было нужно, посох, шапку и пр. На малых выходах они выносили только полотенце (платок) и подножье, теплое или холодное, смотря по времени года.

       Царь Иван Васильевич выходил к обедне в сопровождении рынд. Итальянец Барберини описывает подобный выход (1565 г.) следующим образом: отпустя послов, государь собрался к обедне. Пройдя залы и другие дворцовые покои, он сошел с дворцового крыльца, выступая тихо и торжественно и опираясь на богатый серебряный вызолоченный жезл. За ним следовало более осмисот человек свиты в богатейших одеждах. Шел он посреди четырех молодых людей, имевших от роду лет по тридцати, но сильных и рослых: это были сыновья знатнейших бояр; двое из них шли впереди его, а двое других позади, но в некотором отдалении и на ровном расстоянии от него. Они одеты были все четверо одинаково: на головах у них были высокие шапки из белого бархату, с жемчугом и серебром, подбитые и опушенные вокруг большим рысьим мехом. Одежда на них была из серебряной ткани, с большими серебряными же пуговицами до самых ног; подбита она была горностаями; на ногах сапоги белые, с подковами; каждый на плече нес красивый большой топор, блестевший серебром и золотом.

       Если выход совершался в какой-либо монастырь или церковь вне Кремля и притом зимою, то государь шел обыкновенно в санях или, по древнему выражению, шел саньми. Сани были большие, нарядные, то есть раззолоченные, расписанные красками и обитые персидскими коврами. Возницею или кучером в этом случае бывал стольник из ближних людей: но так как в старину ездили без возжей, то возница сидел обыкновенно верхом. Другой ближний стольник стоял на ухабе или в запятках. Так обыкновенно выезжал царь Михаил Федорович. Царь Алексей Михайлович выезжал с большею пышностью. У его саней на наклестках, то есть по сторонам места, где сидел государь, стояли знатнейшие бояре, один справа, другой слева; на оглоблях у санного переднего щита стояли ближние стольники, также один с правой стороны, а другой с левой. Около государя, за саньми, шли бояре, окольничие и прочие сановники. Весь поезд сопровождался отрядом стрельцов, в числе ста человек, с батогами в руках «для тесноты людской».

       Впрочем, порядок царских богомольных выходов не всегда был одинаков и изменялся сообразно празднеству или особому торжеству, на котором присутствовал государь. Поэтому, чтоб указать подробности в этом отношении, мы представляем обзор всех более замечательных царских выходов во весь год, а вместе с тем и обзор тех празднеств и церковных «действ», по случаю которых совершались выходы.

———

       Первый выход был в Новый год, 1 сентября, к молебному пению «о начатии нового лета», или на «летопровождение», к «Действу многолетного здоровья». По уставу, оно совершалось в четвертом часу дня, иногда в пятом, т. е. по нашему счету около девяти часов утра. Благовест в реут и звон большой с заранее собирал к Действу великое множество народа, главным образом по обязанности все служилое сословие от меньших чинов и до великих.

       Для Действа на соборной площади, против северных дверей Архангельского собора и, стало быть, перед Красным крыльцом, устраивался обширный помост, огражденный красивыми точеными решетками, расписанными разными красками, местами с позолотою. Самый помост покрывался турецкими и персидскими цветными коврами.[6] С восточной стороны, к свободному пространству между Архангельским собором и колокольнею Ивана Великого, на помосте поставляли три налоя, два для двух Евангелий и один для иконы Симеона Столпника Летопроводца. Перед налоями ставили большие свечи в серебряных подсвечниках, а также столец и на нем серебряную чашу для освящения воды.

       С западной стороны перед этою святынею поставляли рядом два места, патриаршее слева и царское справа, патриаршее с ковром мелкотравным со зверьми, и царское обитое или червчатым бархатом, или серебряным участком, парчею, или же другими подобными тканями. Впоследствии к концу XVII ст. для государя ставили более нарядное место, по подобию трона, резное, вызолоченное, высеребренное и расписанное красками. Оно имело вид пятиглавого храма, с одною главою большою в средине и четырьмя малыми по углам; главы были устроены из слюды, сквозные, и украшены на верхах двуглавыми золочеными орлами. Место имело створные двери слюдяные и вокруг рамы с слюдяными оконницами (М. № 110). Мы увидим, что такое же место ставилось и на других действах и церемониях.

       Патриарх выходил на Действо из западных врат Успенского собора в преднесении икон, крестов и хоругвей и в сопровождении духовенства в богатейших облачениях. В числе святыни, выносимой к этому Действу, самое видное место занимали икона Богородицы письма Петра митрополита московского Чудотворца, иконы его Чудотворца и Чудотворца Ионы Митрополита, а также икона Богородицы «Моление о Народе». Это была святыня в собственном смысле московская и, так сказать, гражданская старого города Москвы. Когда таким образом выходил церковный клир на площадь, то из дворца, с Благовещенской паперти, показывалось шествие государя. Предварительно государь из своих хором выходил в Благовещенский собор, где и ожидал времени, когда наступит шествие патриарха. Патриарший и царский выход на площадь сопровождался звоном на Иване Великом во все колокола с реутом или ревутом, как называл этот колокол простой народ. Звон не прекращался до тех пор, пока патриарх и государь не вступали на свои места. Патриарх с крестным ходом приходил к месту прежде государя. Государь шел в обыкновенном выходном наряде, более или менее богатом, смотря по состоянию погоды. Царь Федор Алексеевич с 1679 г. выходил в царском наряде, в порфире, диадиме и Мономаховой шапке, именем которой обозначались и другие царские венцы, устраиваемые по образцу древней Мономаховой шапки. Так, в 1679 г. Мономаховою шапкою названа «шапка царская новая алмазная». Сопровождавшие государя большие и малые чины все были в золотах, т. е. в парчевых одеждах и в горлатных меховых шапках. Пришедши на место, государь прикладывался к Евангелию и иконам, потом принимал от патриарха благословение животворящим крестом и рукою. Патриарх при этом спрашивал государя «о его царском здоровьи» такою речью: «А Великий Государь Царь и Великий Князь (имярек) всея Русии Самодержец! Сметь ли, Государь, о твоем царском здравии спросить, как тебя, Великого Государя нашего, Бог милует». И поклонится государю в землю. И государь противу говорит: «Божиею милостию и Пречистыя Богородицы и великих чудотворцев русских молитвами и твоим отца нашего и богомольца благословением дал Бог жив». Духовные власти становились по чину по обе стороны мест государева и патриаршего, бояре и весь синклит по правую сторону государя и за его местом, также по чину. Соборная площадь еще задолго до царского выхода вся покрывалась служилыми людьми, стоявшими парадно в разных местах по предварительной росписи. На рундуке или помосте от Благовещенского и до Архангельского соборов стояли стольники, стряпчие и дворяне, а от них поодаль гости, все в золотах, т. е. в золотных кафтанах; на рундуке между Благовещенским и Успенским соборами — стольники младших разрядов, а от них дьяки всех приказов, в один человек, т. е. рядом, также в золотах; от этого рундука по площади — полковники, головы и полуголовы стрелецкие в ферезеях и в кафтанах турских в бархатных и в объяринных цветных. На паперти Архангельского собора, откуда виднее была вся церемония, ставились иноземные послы и посольские чиновники и вообще приезжие иностранцы, а также приезжие посланцы из русских областей, например, донские, запорожские казаки. На рундуке между Архангельским и Успенским соборами — генералы, полковники и иных чинов начальные люди и иноземцы. В задних рядах по рундукам, также на соборных папертях, стояли стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы и всяких чинов ратные и приказные люди, которые были не в золотах. А между рундуков и за рундуками на площади стояли полуголовы и стольники, и стрельцы ратным строем с знамены, с барабаны и с ружьем, в цветном платье; а на Архангельской и на Благовещенской церквах (на кровлях) и на Ивановской колокольне и по Красному крыльцу, и по лестницам, и по всей площади стояли всяких чинов люди — всенародное множество.

       При начатии службы духовные власти: митрополиты, архиепископы, епископы и прочие подходили по двое и покланялись прежде царю, а потом патриарху. По совершении службы, патриарх осенял крестом государя и «здравствовал» ему длинною речью, которая заключалась следующим: «Дай Господи! Вы государь царь и великий князь (имрек) всея Русии самодержец здоров был с своею государынею [7] царицею и великою княгинею, а нашею великою государынею (имрек) и с своими государевыми благородными чады, с царевичами (имрек) и с царевнами (имрек) и с своими государевыми богомольцы с преосвященными митрополиты и со архиепископы и с епископы и с архимандриты и с игумены и со всем освященным собором и с бояры и с христолюбивым воинством и с доброхоты и со всеми православными христианы. Здравствуй царь государь нынешний год и впредь идущие многие лета в род и род во веки».[8] Государь благодарил краткою речью и потом прикладывался к евангелию и святым иконам. После того, государя и патриарха поздравляли с новым годом духовные власти, подходя по два в ряд и низко поклоняясь. Государь отвечал наклонением головы, а патриарх благословением. Потом поздравляли государя бояре и все светские сановники, кланяясь большим обычаем, т. е. почти до земли, причем один из старейших говорил поздравительную речь. Государь ответствовал им также поздравлением. Затем бояре поздравляли патриарха, властей и весь освященный собор; старейший боярин говорил речь, на которую духовенство отвечало тоже поздравлением и благословением. Когда оканчивались эти обоюдные поздравления гражданского и церковного синклита с новым летом, государя поздравляла вся площадь, все стрелецкие полки, бывшие «на стойке» при этом действе, и все многое множество народа, весь мир — все в одно мгновение ударяли челом в землю и многолетствовали царскому величеству. Государь ответствовал «миру» поклоном. По свидетельству очевидцев, «это была самая трогательная картина благоговейного почтения венценосцу».[9] По окончании действа, государь, приложившись ко кресту и приняв благословение у патриарха, шествовал в церковь Благовещения к обедне, или к себе в хоромы.

       Это был праздник царский, в собственном смысле государственный и гражданский. Поэтому первое место здесь принадлежало особе государя, которому и воздавалось общее чествование.

       В большие церковные праздники и некоторые церковные Действа, каково было «Действо Пещное», а также в праздники патриаршие в Дому Пресв. Богородицы, т. е. в Успенском соборе, в Успеньев день и на память св. Петра Митрополита, патриарх обыкновенно приходил к государю звать его на празднество, причем ему всегда предшествовал соборный ключарь, несший животворящий крест на блюде да святую воду. Обычно государь встречал его в сенях своих палат или хором. Святитель благословлял царя крестом и кропил св. водою, потом сказывал приветственную заздравную речь и звал государя: «А великий государь царь и великий князь (имрек) всея Русии самодержец! Чтобы еси государь пожаловал на праздник (имя праздничного дня) вечерню и молебен и всенощное и заутреню и обедню слушал». И если то был праздник патриарший, то святитель присовокуплял: «А в Дому бы у Пречистой Богородицы и у великих чудотворцев Петра и Алексея и Ионы и у нас своих богомольцов пожаловал бы еси хлеба ел».

       8 сентября, в день Рождества Богородицы, на праздник в Дому царском, где находился у царицы на Сенях храм Рождества Богородицы, патриарх со властьми служил у праздника и хлеба кушал у государя, по всему вероятию, также по особому зву со стороны государя.

       У обедни за государем бывали бояре, окольничие, думные и ближние люди (в 1679 г.) «в однорядках с плетенками, а иные в охобнях с нашивками золотными и серебряными, а стольники и стряпчие в таких же охобнях, а стояли в паперти и в церковь не входили ни один человек», потому что церковь была не обширна и притом у царицы на Сенях, куда не всякие люди допускались.

       15 сентября государь сопровождал до Лобного места крестный ход «в Басманники» к церкви Сретения Владимирской Богородичной иконы (ныне Никиты мученика).

       Мы уже говорили, что выходы государя к церковным службам совершались во все более или менее значительные празднества. Не упоминая о рядовых выходах, остановимся на более торжественных.

       22 октября государь сопровождал крестный ход, установленный в память избавления Москвы от польского плена в 1612 г. помощию и молитвами Преч. Богородицы иконы Казанской. В первое время этот ход совершался к церкви Введения на Сретенке, где находился и дом кн. Пожарского. Накануне празднества государь приходил туда к вечерне. Впоследствии, когда в 1636 г. был построен Казанский собор, крестный ход совершался в этот новый храм, как он совершается и доныне.

       В самый день праздника государь, подняв икону Спасителя из своего Верхоспасского собора, а также и иконы из Благовещенского, шествовал крестным ходом в Успенский собор. Против угла Грановитой палаты его встречал патриарх со властьми, знаменался (молился — крестился) у государевых икон и, подав государю благословение, входил с ним в собор, где государь по неуклонному порядку также знаменался у св. икон, у Спасителевой ризы и чудотворных мощей св. митрополитов. Певчие в то время пели государю многолетие демеством. После того выходил весь соборный крестный ход, следовавший в Спасские ворота к Лобному месту и оттуда Красною площадью к Казанскому собору. По обыкновению государя сопровождали бояре и весь его царский чин или чиновный предстоящий лик. После литургии этот крестный ход, разделившись на части, следовал также и вокруг по стенам трех городов Москвы, вокруг Кремля, Китая и Белого города, а впоследствии и по Земляному городу, причем и государь шествовал по стенам Кремля, всходя на город у Никольских ворот и, обошедши за честными крестами и св. иконами и за патриархом вокруг города, сходил у тех же ворот с другой стороны. После того государь сопровождал свою икону Спасителя к себе во дворец, а другие иконы для почести сопровождали по своим местам бояре, думные дворяне и думные дьяки.

       По городам во время окружного крестного хода везде у городских ворот с молебным пением святили воду и, идя по стенам, окропляли города св. водою. Такое хождение святыни по городам продолжалось около трех часов. Кроме московской святыни, т. е. Богородичных икон Владимирской, Петровской, что писал св. Петр митрополит, и Моления о Народе, в этих крестных ходах носимы были св. мощи, по Кремлю рука Апостола Андрея и по Китаю глава Иоанна Златоуста.

———

       В половине декабря, в неделю Праотец, в Успенском соборе бывал «чин воспоминания сожжения триех отроков или Пещное Действо», которое совершалось во время заутрени. Посреди собора между столпами ставили устроенную из дерева решетчатую пещь в виде огромного фонаря, расписанную суриком и другими красками. Для изображения горящей печи фонарь по решеткам со всех сторон был унизан железными шанданами (400 штук), в которых горели восковые свечи. Во время Действа сверху в эту печь спускался ангел, т. е. вырезанное изображение ангела, писанное на харатье, на пергамене. Действующими лицами были три отрока и два халдея из патриарших певчих, наряженных, отроки в полотняные стихари, а халдеи в особый халдейский наряд, состоявший из юп или гуп (юпок), сшитых из красного сукна с оплечьями из меди шумихи. Шапки у тех и других были: на отроках деревянные с горностаевою опушкою, на халдеях медные с опушкою из заячины, расписанные красками и золотом. Халдеи при этом ходили с пальмовыми ветвями, по одной в каждой руке, а отроки с зажженными свечами.

       Действо заключалось в том, что отроки, связанные полотняным ужищем вводимы были халдеями в пещь и должны были сгореть, для показания чего в пещи стоял горн с горящими угольями, в которые халдеи из трубок пускали плаун-траву, порошок этой травы, воспламенявшийся и таким образом представлявший пещной огнь. В это время архидиакон кликал по строкам, а отроки жалобно пели в пещи тоже по строкам. Затем сверху с великим шумом и громом, посредством устроенных для того трещеток, спускался в пещь ангел. Отроки поклонялись ему, брали его за крылья и три раза обходили с ним в пещи кругом, воспевая следуемые строки. После того ангел взлетал вверх, а халдеи выводили из пещи спасенных отроков и ставили их перед патриархом. Они пели святителю многолетие. Потом певчие на оба клироса пели многолетие государю. В это время подходил к нему патриарх со властьми и многолетствовал, затем подходили бояре и также многолетствовали. Государь приходил в собор к Действу в предшествии халдеев, носивших пальмы в руках. С этого дня и до отдания празднества Рождества Христова на всех выходах патриарха к церковным службам ему всегда предшествовали халдеи, а за ними отроки с пением.

———

       24 декабря, в сочельник, накануне Рождества рано утром государь делал тайный выход в сопровождении только отряда стрельцов и подьячих Тайного приказа в тюрьмы и богадельни, где из собственных рук раздавал милостыню тюремным сидельцам, полоняникам (пленным), богаделенным, увечным и всяким бедным людям. По самым улицам, где проходил государь, он также раздавал милостыню нищим и убогим, которые, без сомнения, во множестве собирались даже из отдаленных мест к таким боголюбивым царским выходам. В то же время, как государь навещал таким образом всех заключенных и сирых, доверенные лица из стрелецких полковников или подьячих Тайного приказа раздавали милостыню на Земском дворе, также и у Лобного места и на Красной площади. И можно сказать, что ни один бедный человек в Москве не оставался в этот день без царской милостыни: каждому было чем разговеться, каждый был с «праздником». Такие царские выходы «тайно» делались, как мы увидим ниже, и накануне других больших праздников и постов. В Рождественский сочельник они совершались рано утром, часу в пятом. Приводим здесь подлинную расходную записку по случаю выхода царя Алексея Михайловича в 1664 году: «Декабря в 24 числе за четыре часа до света, великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея великия и малыя и белыя России самодержец изволил ходить на большой тюремный и на Аглинской дворы и жаловал своим государевым жалованьем милостынею из своих государских рук на тюремном дворе тюремных сидельцов, а на Аглинском дворе полоняников, поляков и немец и черкас. А роздано его государева жалованья на тюремном дворе в избах в опальной поляком 98 человеком по рублю, в барышкине 98, в заводной 120, в холопье 68, в сибирке 79, в розбойной 160, в татарке 87, в женской 27, тюремным сторожем 8, всего 647 человекам по полтине. На Аглинском дворе (пленным) полковнику 40 р., маиору, ротмистру, капитаном трем, порутчику, всего 6 чел. по 2 рубли; шляхте 74, по рублю; подхорунжему, квартемейстром трем, судье войсковому, кухмистру, полковым писарем двум, рейтаром 14, капралом 13, сержантом 3, оседачем 76, драгуном 114, гайдуком 3, челядником 142, черкасам 21, казаком 3, мещаном 2, шляхтянке, всего 407 человекам по полтине. Да великий же государь жаловал из своих государских рук, идучи от Аглинского двора в Белом и в Китае городах, милостынею ж Агеева полку Шепелева бедных и раненых солдат и нищих бесщотно. Да по его ж великого государя указу роздавали нищим же полковник и голова Московских стрельцов Артемон Матвеев у Лобного места; Василий Пушечников да приказу Тайных дел подъячей Юрий Никифоров на Красной площади. Всего роздано бесщотно 157 рублев 4 алтына. Да приказу ж Тайных дел подъячей Федор Казанец роздал милостыни ж Земского приказу колодником: под палатою 119, за решеткою 5, в женской 27, в приказной избе и которые за приставы 38, всего 189 чел. по полтине... Всего роздано нищим, колодникам и стрельцам, сопровождавшим государя 1131 руб. 4 алтына. Тогож числа ввечеру великий государь изволил итить к Зиновею расслабленному, который лежит у Рожественского священника Никиты, и указал дати своего государева жалованья милостыни ему Зиновею пять рублев; казненным, которые живут у негож священника на дворе, пяти человекам, по рублю...»

       Совершив утренний выход по тюрьмам и богадельням, государь, переодевшись и отдохнув, шествовал в Столовую избу или Золотую палату, или же в одну из придворных церквей к царским часам, в сопровождении бояр и всех думных и ближних чинов. Потом в навечерии праздника государь выходил в Успенский собор к вечерне и к действу многолетия, также вместе с боярами и прочими чинами. На этом выходе государь был почти всегда в белой шелковой шубе, с кованым золоченым круживом и золотною нашивкою; бояре также были в белых тафтяных шубах. Во время службы соборный архидьякон кликал многолетие государю и всему царскому семейству по именам. По совершении действа патриарх со властьми и со всем собором здравствовал государю, т. е. говорил титло и многолетствовал. Государь поздравлял патриарха и властей. Затем государю здравствовали бояре, окольничие, думные и ближние люди, стольники, стряпчие, дворяне, дьяки и иных чинов люди, причем первенствующий из бояр, от лица всех, говорил титло и поздравительную речь, по известной форме. Государь «своим милостивым словом» поздравлял всех сановников и народ. После того бояре и все светские чины здравствовали патриарху и властям. Тот же боярин говорил и патриарху титло и речь. По окончании поздравлений государь, приняв от патриарха благословение, шествовал во дворец. При царе Михаиле Федоровиче в сочельник в собор выходу не было. Царские часы и действо многолетия отправлялись в Золотой палате или в Столовой избе. Многолетие кликал благовещенский дьякон, здравствовал государю духовник его, благовещенский протопоп.[10]

       После многолетия, часу в пятом, когда уже совсем смеркалось, приходили во дворец славить Христа соборные протопопы и попы и певчие станицы,[11] т. е. хоры государевы, или собственно дворцовые, также патриаршие, митрополичьи и разных других духовных властей, имевших у себя свои особые хоры. Государь принимал их в Столовой избе или в Передней палате и жаловал им по ковшу белого и красного меда, который в золотых и серебряных ковшах подносил один из ближних людей. При этом они получали и славленое. Таким же образом соборяне и певчие ходили славить к царице и потом к патриарху, где также пили мед и получали славленое. Славленые деньги выдавались, смотря по важности и значению причта, одним больше, рублей по 12 на собор; другим меньше, по рублю, по полтине и даже по 8 алтын с 2 деньгами, что составляло 25 копеек. Во дворец славить ходили причты трех больших соборов: Успенского, Благовещенского, Архангельского, также из соборов Казанского и Покровского, из Вознесенского монастыря и от всех верховых соборов и придворных церквей, как кремлевских, так и дворцовых загородных. В особенных случаях славленый дар составлял довольно значительную сумму; так, в 1667 г. на другой день праздника, когда к государю приходили славить Христа архимандриты, архидьяконы, священники и дьяконы от Вселенских Патриархов, т. е. приезжее греческое духовенство, государь пожаловал им за славленье на весь собор 300 рублей. В тот же день по царскому повелению ходили славить к Вселенским Патриархам все причты больших и придворных соборов, за что государь роздал им, взамен патриархов от себя, на каждый собор по рублю по 6 алт. 4 деньги. — Певчие получали славленое особо, которое в этом случае соразмерялось с большим или меньшим искусством в пении. Государь давал им иногда по 5 руб. человеку, а иногда по полтине, и сверх того жаловал иному даже из собственных рук рубль или два, если какой воспевака особенно отличался. Цари Алексей и сын его Федор очень любили церковное пение и потому особенно жаловали певчих и, кроме славленья, слушали иногда разные другие церковные песни. В 1661 г. декабря 30 у царя Алексея в Передней Каменной, т. е. теремной, во 2 часу ночи (в 6-м часу вечера) славили Христа воспеваки и после славленья пели ирмосы и псалмы с партеса. А перед тем в Переднюю же приходили славить от патриарха Никона из Воскресенского монастыря черный священник со старцы и славили по-гречески. Государевы певчие дьяки пользовались правом ходить Христа славить и по боярским домам, особенно к ближним и думным государевым людям. Кроме того, государь назначал им славить Христа у дьяков, особенно у тех, которые сидели в доходных Приказах, наживались взятками и богатели. В 1677 г. некоторые из дьяков не пустили было к себе государевых славельщиков и, разумеется, прогневали царя, так что лишились даже своих обыкновенных доходов. По этому случаю велено было им сказать, «что они учинили то дуростию своею негораздо и такого бесстрашия никогда не бывало, что его государевых певчих дьяков, которые от него великого государя Христа славить ездят, на дворы к себе не пущать; и за такую их дерзость и бесстрашие быть им в приказах бескорыстно, и никаких почестей и поминков ни у кого ничего ни от каких дел не имать. А буде кто чрез сей его государев указ объявится хотя в самом малом взятке, или корысти и им за то быти в наказаньи». В самый праздник Рождества Христова государь слушал заутреню в Столовой или в Золотой палате. Во 2-м часу дня (в 10-м часу утра), в то время как начинали благовест к литургии, он делал выход в Столовую, где и ожидал пришествия патриарха с духовенством. Для этого Столовая наряжалась большим нарядом, коврами и сукнами. В переднем углу ставилось место государево, а подле него кресло для патриарха. Вошед в Столовую, государь садился до времени в свое место и приказывал сесть по лавкам боярам и думным людям; ближние люди младших разрядов обыкновенно стояли. Патриарх при пении праздничных стихер, в предшествии соборных ключарей, несших крест на мисе и св. воду, и в сопровождении митрополитов, архиепископов, епископов, архимандритов и игуменов, приходил к государю в ту же палату славить Христа и здравствовать государю с праздником. Государь встречал это шествие в сенях. После обычных молитв певчие пели государю многолетие, а патриарх говорил поздравление. Потом и государь и патриарх садились на свои места. Посидев немного и затем благословив государя, патриарх со властьми шел таким же порядком славить Христа к царице, в ее Золотую палату, и потом ко всем членам царского семейства, если они не собирались все для принятия патриарха у царицы. Славление у государя в первой половине XVII ст. происходило обыкновенно в Золотой палате, а впоследствии в Столовой, иногда в Передней Каменного терема, а также и в Грановитой.

       Царь Михаил Фед. пред обеднею обыкновенно ездил в Вознесенский монастырь поздравлять матерь свою великую старицу иноку Марфу Ивановну.

       Отпустя патриарха, государь в Золотой или в Столовой облекался в царский наряд, в котором и шествовал в собор к обедне. Все дворовые и служилые чины, сопровождавшие этот выход, были также богато одеты в золотные кафтаны и в ферезеи. После литургии, переменив царский наряд в соборном приделе Димитрия Солунского на обыкновенное выходное платье, государь шествовал во дворец, где потом в Столовой или в Золотой приготовлялся праздничный стол «на патриарха, властей и бояр». Этим оканчивалось рождественское празднество.

       В день Рождества Христова, как и в другие большие праздники, цари не садились за стол без того, чтоб не накормить прежде так называемых тюремных сидельцов и пленных. Так, в 1663 году в этот праздник кормлено было на большом тюремном дворе девятьсот шестдесятчетыре человека. В расходных записках 1664 года находим следующее: «в праздник Рождества Христова великий государь указал польских полоняников, которые иманы на разных боях и сидят на Аглинском дворе, накормить довольно: полковника Христиана Калшетена и всех начальных людей с вином боярским и с романеею и с ренским и с пивом и с медом, а достальных полоняников всех с вином и с медом. А для поспешенья взяти с Кормового дворца взаем 40 туш свинины, да в ряду куплено 22 туши... 16 стягов говядины, три четверти муки пшиеничной доброй, четверть круп грешневых, хлебов ситных да калачей по 500; да 20 сыров, 10 гривенок (фунтов) сала, 500 яиц и проч.». Кормлено всего 487 человек, да караульных стрельцов 30 человек.

       На женской половине дворца, у царицы в этот день также совершались свои обряды. Утром, пред обеднею, у ней собирались дворовые и приезжие боярыни, в сопровождении которых она выходила в свою Золотую палату, принимала там с славлением патриарха и потом шествовала в дворцовую церковь к обедне. Приезжие боярыни вместе с поздравлением, по старому обычаю, подносили царице перепечи, род сдобных крупичатых куличей или короваев. В 1663 году царице Марье Ильиничне и царевнам, большим и меньшим, четырнадцать приезжих боярынь поднесли четыреста двадцать шесть перепечь.[12] Подобным же образом после обедни и царица посылала к патриарху от себя и от каждой царевны по пяти перепеч. На празднике к царице приходили славить из Вознесенского монастыря старицы и другие славленицы, а также ее крестовые дьяки, которым славленого выдавалось по рублю на человека. У малолетных царевичей славили иногда их карлы. В 1659 г. к царевичу Алексею Алексеевичу приходили славить карлы Карпунька Афонасьев да Петрушка Семенов, за что им дано 3 алтына 2 денги.

———

       Ни один праздничный царский выход не отправлялся с таким торжеством и великолепием, как выход в день Богоявления. Государь являлся в это время народу в полном блеске своего сана, со всем великолепием и пышностью, которые во многом напоминали обычаи Востока. По словам иностранцев, стечение народа в этот день было необыкновенное: со всего государства съезжались в Москву видеть торжественный обряд освящения воды, совершавшийся патриархом на Москве-реке. Число народа, как говорит Маскевич, простиралось иногда до трех и до четырех сот тысяч; из этого невероятного показания уже видно, как велико было торжество этого дня и какое значение оно имело для русского народа, еще в глубокой древности назвавшего этот день водокрестием, водокрещами.

       В навечерии праздника государь слушал вечерню и царские часы в Столовой, иногда в Передней или в одной из придворных церквей; иногда же выходил в Успенской собор, где царские часы и действо многолетия совершались во всем подобно царским часам и действу накануне Рождества Христова, т. е. с церемониями обоюдных поздравлений государя и патриарха, бояр и духовенства, с поздравительными речами и т. д. В самый праздник государь в одной из придворных церквей или в Столовой слушал всенощное бдение и потом, пред литургиею, выходил в Успенской собор для шествия на иордань к освящению воды.

       Кремлевская площадь у царского дворца, между соборами, вся покрывалась в это время густою толпою. Только одно место оставалось свободным: от Успенского собора и до самой Москвы-реки, где находилась иордань, строй стрельцов, в цветном служилом платье, с знаменами и с барабанами, со всем ратным строем, двумя линиями пролагал широкую дорогу для крестного хода. Дорога эта шла не прямо на реку, как теперь;[13] она поворачивала влево от Успенского собора, шла между Иваном Великим и Архангельским собором, в ворота под церковью Черниговских Чудотворцев, которая находилась на месте бывшего плац-парада, где ныне воздвигается памятник императору Александру II, на краю кремлевской горы.[14] Отсюда этот путь сворачивал к Тайницким воротам, против которых устраивалась на Москве-реке иордань и особые места для царя и патриарха. По всему этому пути, как упомянуто, стояли ратным строем стрельцы; а на площади между Ивановскою колокольнею, Чудовым монастырем и церковью Черниговских Чудотворцев в конце XVII ст. ставились иногда большие голанские полковые пищали (пушки), огражденные решетками резными, точеными и расписанными разными красками. При пушках стоял пушкарский чин во всем параде, с знаменами и в цветном платье.

       Часу в 4-м дня или, до нашему счету, в 12-м утра, в то время как патриарх в Успенском соборе полагал начало службе, звон колоколов на Иване Великом возвещал народу, что государь начал шествие из своих комнат. Государь выходил в собор, обыкновенно в сопровождении бояр и прочих сановников, по Красному крыльцу. При его появлении народ, увидев пресветлые царские очи, бил челом. Государь шел тихо, в обыкновенном выходном платье, опираясь на посох индейского дерева. Иногда случалось, что он выходил в большом царском наряде. Но обыкновенно царское платье он надевал всегда в соборе, в приделе Димитрия Селунского. Вошед в собор и возложив на себя в этом приделе царский сан, государь, при пении многолетия, молился св. иконам и св. мощам, и потом принимал у патриарха благословение. Между тем звон на Иване Великом продолжался и прекращался только в то время, как царь вступал на свое место.

       В собор за государем входили одни только высшие чины: бояре, окольничие, думные и ближние люди; прочие же, начиная со стольников, останавливались на рундуке или помосте от Успенского собора до Архангельского, по обе стороны, по чинам, младшие ниже старших. Когда из западных врат собора начинался хрестный ход, царь выходил и останавливался в южных вратах. Патриарх, проходя мимо, осенял его Животворящим крестом, а духовные власти отдавали ему по два поклона. Церемония поклонов духовенства происходила иногда и в соборе при начале крестного хода.

       Торжественное шествие открывали стрельцы в числе 400 или 600 человек, иногда и более, выборные из стремянного и других полков, по 200 человек из каждого. Они были в цветном лучшем платье и шли по четыре человека в ряд, одни с золочеными пищалями и винтовками, ложи коих украшены были перламутровыми раковинами; другие с золочеными копьями и наконец третьи с нарядными золочеными протазанами (род алебарды), у которых ратовища или древки были обтянуты желтым или червчатым атласом, с золотым галуном, и украшены шелковыми кистями. Кроме того, здесь же шли два пятидесятника с обоюдными стальными топорами (алебардами), на древках из черного дерева, украшенных серебряными кистями. За этим блестящим отрядом стрельцов следовал крестный ход, замыкавшийся шествием патриарха. Здесь, в преднесении хоругвей, крестов и св. икон, шли митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, соборяне и весь священнический чин, по степеням, младшие впереди, все в богатейшем облачении. Одних приходских священников бывало до трехсот и до двухсот дьяконов.

       Потом начиналось шествие государя, открываемое обыкновенно нижними чинами, по три человека в ряд. Впереди шли дьяки разных приказов и все те чиновники, которые были в бархатных кафтанах; за ними дворяне, стряпчие, стольники — в золотах, т. е. в золотных кафтанах; далее ближние люди, думные дьяки и окольничие в богатых шубах. Все же те, которые не имели таких богатых кафтанов, а были в объяринных или суконных, отпускались на иордань прежде шествия государя, без сомнения, для того, чтоб обыкновенными нарядами не нарушить общего блеска и великолепия.

       Вслед за этим шел постельничий с царскою стряпнею. Впереди его человек двенадцать стряпчих несли государево платье, которое царь переменял обыкновенно на иордани. Один нес посох, другой — шапку, третий — зипун, четвертый — кафтан, пятый — шубу, и т. д. Кроме этого, переменного платья, трое стряпчих несли на иордань царское полотенце, подножие и стул или собственно кресла, и иногда, во время непогоды, солнечник или балдахин.

       Государь шествовал в большом царском наряде. Сверх зипуна и богатейшего станового кафтана на нем было царское платно, из дорогой золотной материи, с жемчужным круживом, усыпанным драгоценными каменьями. Впоследствии, особенно при царе Федоре, эту одежду стали именовать порфирою. Царский венец, называвшийся, по соболиной опушке, царскою шапкой, блестел драгоценными каменьями: алмазами, изумрудами, яхонтами. Плечи государя покрывала богатая диадима, именуемая обыкновенно в чине царского венчания бармами; на груди на золотой цепи был крест Животворящего Древа, а иногда золотой крест со Спасовою Ризою. В правой руке государя был жезл, богато украшенный золотом и каменьями. Наконец, бархатные или сафьянные башмаки государя были также богато унизаны жемчугом. Под-руки государя поддерживали обыкновенно двое стольников из ближних людей. Около шли бояре и думные дворяне в богатейших шубах, в высоких горлатных шапках. За ними шел окольничий, а по обе стороны царского пути шли стрелецкие полковники в бархатных и объяринных ферезеях и в турских кафтанах; они оберегали государское шествие от утеснения нижних чинов людей. Потом следовали гости в золотных кафтанах и наконец приказные и иных чинов люди и народ. Подле всего этого шествия с обеих сторон шло 150 или 200 человек стрельцов, стремянного полку, «в один человек» в цветных кафтанах, сто с золочеными пищалями и пятьдесят или сто с батожками, прутьями. При возвращении с иордани государь обыкновенно ехал в санях; для этого вслед за шествием ехали большие государевы нарядные сани, впереди которых шли дьяки Конюшенного приказа, а около — столповые прикащики и стремянные конюхи в цветных бархатных, объяринных, камчатных и суконных кафтанах.

       На Москве-реке, куда тихо и торжественно следовало это шествие, пред Тайницкими воротами, над местом, где должно было совершиться действо погружения в воду честного креста,[15] была устроена красивая иорданная сень, поддерживаемая четырьмя колоннами с гзымзом или карнизом, расписанным красками, серебром и золотом и украшенная золоченым же крестом наверху. По углам были изображены 4 евангелиста, а внутри апостолы и другие святые, а также и Крещение Спасителя. Кроме того, вся иордань богато украшена была шелковыми и жестяными раскрашенными цветами, зелеными листьями и даже птицами, вырезанными из медных листов и раскрашенными также красками.

       Подле иордани стояли особые места для царя и патриарха. Царское место, поставляемое на иордани обыкновенно шатерничим, было в виде небольшого круглого храма с пятью главами, сделанными из слюды и украшенными золочеными крестами. Этот пятиглавый верх утвержден был на пяти точеных столбах, расписанных по золоту виноградными ветвями; капители и базы у столбов были также позолочены и посеребрены. Вверху вокруг шел гзымз (карниз), с внутренней стороны писанный травами, снаружи золоченый и украшенный сквозною резьбою, также позолоченою и посеребреною. По этому карнизу в пригожих местах утверждены были высеребреные доски, а на них писаны стихи к ердани. Между столбов находились рамы с круглыми слюдяными окнами, писанные по золоту и по серебру разными красками. Одна такая рама, разделенная на два затвора, служила дверью. Нижняя часть царского места (тумба) утверждена была на пяти точеных посеребреных яблоках и украшена сквозною золоченою резьбою. Внутри это место задергивалось вокруг суконным или тафтяным занавесом. Все пространство около иорданной сени и царского и патриаршего мест, огороженное резною решеткою, устлано было красным сукном. Кроме решетки, иордань отделена была от народа еще двумя балюстрадами, покрытыми красным сукном. Когда процессия приходила на иордань и государь с патриархом вступали на свои места, по сторонам иордани становилось обыкновенно духовенство, а подле царского места бояре и прочие высшие чины. За решеткою помещались стольники, стряпчие, дворяне, дьяки, солдатского строю генералы, стрелецкие полковники и все, которые были в золотных кафтанах; за первым балюстрадом стояли те, у которых не было таких кафтанов, а далее служилые и приказные люди нижних чинов. Все пространство по Москве-реке, между Каменным и Москворецким мостами, было занято стрелецкими и солдатскими полками, стоявшими ратным строем, в цветном платье, с знаменами, с барабанами и с оружием. На Тайницкой башне, в виду всего войска, становился капитан, иногда ротмистр, или другой такой же чин с ясачным знаменем, которым давали знак войску, чтоб бить в барабаны, делать честь празднеству и т. п. По берегам реки теснился густыми толпами народ.

       Совершение обряда освящения воды происходило следующим образом. Сначала духовные власти и соборяне подходили к государю и патриарху, по степеням, по двое в ряд, и кланялись. Потом патриарх раздавал всем свечи, начиная с государя, и совершал действо по чину. В то время как он погружал в воду Животворящий Крест, начальные люди всех полков и знаменщики с знаменами подступали к иордани для окропления знамен св. водою. После погружения креста патриарх серебряным ведром [16] черпал воду из иордани и отдавал ключарю; потом он наполнял также св. водою государеву стопу, которую относили во дворец и окропляли там все комнаты и иконы. После этого патриарх трижды осенял государя крестом, кропил св. водою и поздравлял с торжеством. Государь вместе со всем синклитом прикладывался ко кресту, поздравлял патриарха и потом принимал поздравление от духовенства, бояр, окольничих, думных и ближних людей, причем один из первостепенных бояр говорил поздравительную речь. После того два архимандрита кропили знамена и войско, стоявшее по Москве-реке. Крестный ход возвращался в том же торжественном порядке. Если ход бывал до обедни, то с иордани государь иногда езжал к обедне на Троицкое подворье, где была церковь Богоявления; в противном случае он возвращался с ходом в Успенский собор и, отслушав там молебен или отпускную молитву, шествовал во дворец.

———

       В «неделю мясопустную», т. е. в воскресенье перед масляницею, после заутрени, церковь наша совершала, как известно, действо страшного суда.

       На площади за алтарем Успенского собора, устраивали два места, одно для патриарха, другое для государя. Против патриаршего места ставили так называемый козел или рундук (подмостки), обитый красным сукном. На этот рундук поставляли образ Страшного Суда, большой налой с паволокою под икону Богородицыну и под св. Евангелие, и устраивали стол для освящения воды.

       Государь выходил в Успенский собор в обыкновенном выходном платье; там в приделе св. Димитрия он облачался в наряд царский; потом, вышед в собор, молился, по обычаю, у местных икон и принимал у патриарха благословение крестом и рукою. Из собора патриарх в облачении и государь шествовали на место, где быть действу, с крестным ходом, при оглушительном звоне во все колокола.

       Действо это совершалось по особому «чиновнику» или уставу, который сохранился в старых потребниках, и состояло в пении стихер, в освящении воды и чтении, на четыре страны, Евангелия, после которого патриарх отирал губкою образ Страшного Суда и прочие иконы, вынесенные к действу. По окончании действа патриарх осенял крестом и кропил святою водою государя, властей духовных и светских и всенародное множество, присутствовавшее при совершении сего обряда. Иногда действо происходило в Успенском соборе, а за болезнию патриарха и совсем отменялось.

       Перед выходом на действо рано утром, часа за три до света, государь совершал обход всех тюрем и приказов, где сидели колодники, и всех богаделен, где жили раненые, расслабленные и малолетные сироты и подкидыши. Там он раздавал своеручно милостыню; освобождал преступников. Так как подобные выходы совершались тайно, то и сведения о них мы получаем из дел Тайного приказа или собственной канцелярии государя. В расходных записках этого приказа 1669 года отмечено: «Февраля против 14 числа в ночи, за 2 часа до света, великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович... изволил ходить и жаловать своим государевым жалованьем милостынею, а роздано в богадельни на Кулишках, на Покровке, в Моисеевской, всего 300 человекам по полтине; в Петровскую священнику да раненым стрельцам и солдатам 60 ч. по полтине, по конец Боровицкого мосту, в Каменные, священнику, псаломщику, 40 ч. нищим, 5 ч. сиротам — по полтине; на дворе, что был боярина Бориса Ивановича Морозова загородной, протопопу Ермилу 3 рубли, 64 ч. по полтине; на Могилицы 8 ч. по полтине, да двум малым по полуполтине; во Власьевскую, что за Пречистенскими вороты в Конюшенной слободе, 6 ч. по полтине, двум малым по полуполтине; Собору Рождества Пресвятые Богородицы, что у государя на сенях, священнику Никите 60 рублев, у негожь на дворе бедным и кажненным 120 ч. по полтине; Зиновию расслабленному, и дорогою и на Аглинском дворе и нищим роздано бесщотно 114 р.; на тюремном дворе тюремным сидельцам 828 ч. по рублю; сторожам 8 ч., под приказом колодником, в Разбойном, в Черной палате, 40 ч., в стрелецком 18 ч., в земском и под приказом колодником и в Костромской Чети 286 ч. — по полтине и пр. Всего было роздано 1 496 рублей 2 алтына». Кроме того, в этот же день во дворце в Золотой или в Столовой давался стол на нищую братию. Государь сам обедал за этим столом и со всеми обрядами праздничных столов угощал своих многочисленных гостей. По окончании стола он оделял всех из своих рук денежною милостынею. В то же время, по царскому указу, на тюремном дворе кормили тюремных сидельцов и всех заключенных; в 1664 году там кормлено было в этот день 1 110 человек.

———

       С половины масляницы наступали прощеные дни. В среду сырной недели государь посещал так называемые городские монастыри: Чудов, Вознесенский, Алексеевский и другие, а также и монастырские подворья: Троицкое и Кириловское, где прощался с братиею и больничными старцами и жаловал им денежную милостыню. В четверг и преимущественно в пятницу государь ездил в загородные московские монастыри: в Новоспасский, Симонов, Андроников, Новодевичий и др., в которых также прощался с монастырскою братиею и с сестрами и оделял их милостынею. В Новоспасском монастыре государи из дома Романовых прощались у гробов родителей. В пятницу, иногда в субботу или воскресенье, государь в сопровождении бояр и патриарх со властьми ходили для прощения к царице. Она принимала их в своей Золотой палате и жаловала к руке как бояр, так и приезжих боярынь, большею частью своих родственниц и свойственниц, которые съезжались к ней, также для прощения, по особому официальному зову.

       В неделю сыропустную, т. е. в воскресенье перед великим постом, поутру, пред литургиею, патриарх со всеми духовными властями, в предшествии соборного ключаря, который нес крест и святую воду, приходил прощатися к государю. Государь принимал его обыкновенно в Столовой избе. Отпустив патриарха, царь совершал обряд прощения с чинами дворовыми и служилыми. Он жаловал к руке бояр, окольничих, думных дворян и думных дьяков, а также стольников, стряпчих, дворян московских, жильцов, голов и полуголов стрелецких и всех приказов дьяков и подьячих. В то время как государь жаловал к руке, по правую и по левую сторону его стояли первостепенные бояре и один из них, стоявший справа, держал государя под-руку. В тот же прощеный день, вечером, государь, в сопровождении светских чинов, шествовал в Успенский собор, где патриарх совершал обряд прощения по чину, после ектении и молитвословий, государь подходил к патриарху и, прощение говоря, прикладывался ко кресту. Власти духовные и светские также, прощение говоря, все целовали крест у патриарха и потом ходили к государю к руке.[17]

       Из собора государь шествовал прощаться к патриарху в сопровождении бояр и прочих чинов. У патриарха в Крестовой или в Столовой (Макарьевской) палате, которая для государева прихода наряжалась сукнами и коврами, собирались в это время и все духовные власти, т. е. митрополиты, архиепископы, епископы и архимандриты. Патриарх встречал государя на лестнице, иногда же среди Крестовой палаты; в таком случае в сенях государя встречали власти. Встретя, патриарх благословлял государя и приняв его под-руку, шел с ним на обычные места.

       Потом патриарх говорил: «Достойно» и «молитву приходную», затем снова благословлял государя и всех бояр. После этого все садились по лавкам. Государь на большой лавке (что от собора Успенского, следовательно на южной стороне палаты). Патриарх на другой лавке под образами на восточной стороне, бояре на третьей лавке, противоположной государю, следовательно, на северной стороне. По левую сторону царя к дверям палаты стояли стряпчие, стольники и спальники. В сенях Крестовой, еще до прихода государя, был устроен царский питейный поставец Сытного дворца с разными фряжскими винами: романеею, ренским, бастром и русскими медами, красным и белым. За поставцем сидел для отпуска всяких питей думный дворянин с думным дьяком, которые заведовали Приказом Большого дворца. У поставца находились степенный и путный ключники, чарочники и дворцовые стряпчие.

       И «посидя немного», государь указывал стольникам нести свое государево питье. Наложа по три кубка романеи да ренского да бастры, думный дворянин сдавал питья стольникам, которые чинно, один за другим, с кубками в руках, входили в палату и подносили питья патриарху. Приняв кубки, святейший отливал из каждого для себя и потом подносил государю «всех питей по три кубка». Государь накушивал и отдавал стольникам, которые возвращали их на поставец. После того стольники тем же порядком вносили кубки для бояр; точно так же подносили их патриарху, который потом подавал боярам, окольничим и думным людям «всех трех питей по кубку».

       Во второй раз с тою же церемониею подносим был в золотых ковшах красный мед: государю три ковша, боярам по одному.

       Напоследок подносили в серебряных ковшах белый мед «тем же обычаем».[18] После того государь иногда жаловал из своих рук чашами духовных властей: митрополитов, архиепископов, епископов, архимандритов и потом по ковшу белого меда патриаршему боярину, дьякам, казначею, ризничему, причем чашничали те же стольники.

       Когда оканчивались эти прощальные чаши, государь с патриархом садились на лавки по прежним местам и повелевали властям и боярам и всем присутствовавшим в палате выйти вон, а сами наедине беседовали о духовне с полчаса времени. Патриарх обращался к государю с вопросами: «А великий государь царь и великий князь (имярек) всеа Русии Самодержец! Сметь ли, государь, тобя, великого государя нашего, спросить о вере: Христианскую веру како держиши? Не держишь ли, государь, у собя какие ереси, или еретических каких книг отметных не чтешь ли? С верою ли покланяешися образу Господа Нашего Иисуса Христа и Честному и Животворящему Кресту Христову и Пречистыя Богородицы, и ангелом, и Предтечи, и Апостолом и всем святым написанным на иконе? С чистым ли, государь, сердцем приходиши на покаяние ко отцем своим духовным, послушание к ним имееши ли во всем их наказании духовном?»

       После этой беседы духовные власти, бояре и все другие чины по призыву снова входили в палату. Патриарх, встав с места, говорил: «Достойно» и прощение, то есть прощальную молитву: «Владыко многомилостиве»; затем благословлял государя и весь его чин.

       От патриарха государь шествовал в Чудов и Вознесенский монастыри, в Архангельский и Благовещенский соборы, в которых прощался у св. мощей и у гробов родителей. Пришедши во дворец, государь в одной из приемных палат прощался с людьми «комнатными», то есть жаловал к руке комнатных бояр, окольничих, думных и вообще ближних людей, пожалованных в эти чины «из комнаты», то есть из числа тех лиц, которые с малолетства постоянно находились при особе государя. В это же время он прощался со всеми чинами и должностными людьми меньших разрядов своего государева двора.

       Точно так же обряд прощения совершался в этот день и на половине царицы, которая в своей Золотой палате прощалась с самыми близкими родственными лицами, из бояр и других чинов, и со всем своим «двором», то есть придворным штатом; жаловала к руке мам, верховых боярынь, казначей, постельниц, мастериц, мовниц и проч.

       В этот же прощальный день цари наблюдали еще один достопамятный обычай: утром или вечером докладывали государю начальники всех Приказов о «колодниках, которые в каких делах сидят многие лета». По этому докладу государь освобождал весьма многих преступников, и особенно тех, которые «сидели не в больших винах».

       На первой неделе великого поста, во вторник, а с 1661 г. в субботу [19] после обедни, во дворец приезжали стряпчие из тридцати пяти монастырей и подносили государю и каждому члену царского семейства от каждого монастыря по хлебу, по блюду капусты и по кружке квасу. Повелев принять эту обычную дань, государь жаловал монастырских стряпчих погребом, то есть приказывал поить их вином, пивом и медами со своего погреба.

       Вот современная записка, с означением всех монастырей, из которых привозили эти великопостные дары: «Во 173 (1665) году в неделю Православия, в субботу, были у великой государыни царицы и в. к. Марьи Ильичны из монастырей с хлебы; а подносили по хлебу да по кружке квасу, да по блюду капусты, на каменной лестнице, что у Мастерской Полаты, государыне царице и в. к. Марье Ильичне, государыням царевнам и великим княжнам Ирине Михайловне, Анне Михайловне, Татьяне Михайловне, Евдокие Алексеевне, Марфе Алексеевне, а из которых монастырей стряпчие подали хлеб и капусту и квас, и то писано ниже сего:

       Живоначальныя Троицы Сергиева монастыря, из Володимеря Рожественского монастыря, Чудова, Спасского, что на Новом; Симонова, Спасского Андроньева, из Звенигорода Сторожевского, с Костромы Ипацкого, из Переяславля Залесского Горицкого, Нового девича, Вознесенского девича, из Суздаля Покровского девича, из Можайска Лужецкого, из Ростова Богоявленского, с Костромы Богоявленского, из за Торгу (в Москве) Богоявленского; Знаменского, что на Государеве старом дворе; из Ярославля Спасского, из Боровска Пафнутьева, с Волоколамского Иосифова, из Суздаля Спаса Еуфимьева, из Переяславля Залесского Данилова, из Ростова с устья Борисоглебского, Никольского Угрешского, из Кашина Колязина, из Переяславля Залесского Никицкого, Пречистыя Богородицы Донского, Данилова, Новинского, Златоустовского, из Переяславля Залесского Федоровского, из Серпухова Владычня, из Серпухова Высоцкого, Бежецкого верху Никольского Антоньева, из Дмитрова Никольского Пестышского». Впоследствии хлебы подавались еще из Воскресенского монастыря, что на Истре, построенного патриархом Никоном.

       Таким же образом и из тех же монастырей подносили хлебы, капусту и квас патриарху, боярам, окольничим, думным и ближним людям, думным дьякам, крайчему, стряпчему с ключом и наконец всем приказным людям и особенно своим вкладчикам. Заготовляя эту дань, монастыри начинали печь хлебы еще за неделю, с понедельника первой недели поста. Здесь следует припомнить также, что монастыри всегда славились искусным печеньем хлеба и отличным приготовлением квасов и капусты. При царе Михаиле Федоровиче славился своими квасами монастырь Антония Сийского (Архангельской губернии в Холмогорском уезде), так что государь посылал туда «для ученья квасного варенья» своих хлебников и пивоваров.

       На первой же неделе великого поста, в среду или субботу, а иногда и в другой день, после обедни, в Столовой избе государь сам раздавал боярам и прочим чинам так называемые укруги, то есть ломти калача, фряжские вина и разные сласти, сушеные и вареные в сахаре, в меду и патоке фрукты. К патриарху с такою укругою государь посылал стольника, иногда же боярина, а ко властям — дворовых людей.

       В 1667 году подобная присылка с укругою к патриарху заключалась в следующем: кубок романеи, кубок ренского, кубок малвазии, хлебец кругличатый, полоса арбузная, горшочек патоки с инбирем, горшочек мазули с шафраном, горшочек мазули с инбирем, три шишки ядер (кедровых орехов).[20] Укруга для властей была в меньшем размере: в 1652 году митрополиту Никону прислан был калач, романея и несколько горшечков со сластьми. Духовенству меньших разрядов, например, строителям монастырей, посылали только «кубок романеи да укруг (ломоть) калача».

       В пятницу первой недели патриарх в Успенском соборе молитвословил над коливом,[21] которое потом раскладывал на серебряные блюда и с соборным протопопом посылал к государю и ко всем членам царского семейства. В Сборное воскресенье церковь совершала «действо Православия» в память восстановленного благочестия и почитания св. икон, на котором возглашается вечная память православным и анафема еретикам. Действо совершалось пред обеднею на соборной площади за алтарями Успенского собора, где ставились для икон кресла, или подмостки, обитые красным сукном, и особые места для государя и патриарха.

       Государь выходил к действу в царском наряде, в преднесении чудотворных икон, которые подымались из комнат царских и из Верховых соборов Благовещенского, Спасского за Золотою Решеткою, Рождественского на сенях. Царский выход возвещался обыкновенным звоном. Патриарх встречал иконы и государя, вышед из собора; кадил, прикладывался к иконам и потом благословлял государя крестом. При входе государя в собор певчие пели ему многолетие. Потом, после обычных молитв и обрядов, церковный клир выходил с иконами на действо при звоне в «валовые», то есть во все колокола.

       В то время, когда протодьякон, при чтении соборного Синодика, возглашал: «аще кто не почитает и не кланяется святым иконам, да будет анафема», государь сходил со своего места и прикладывался к иконам, за тем прикладывался патриарх со властьми, все светские чины и весь народ. После того протодьякон «кликал» государю многолетие. Патриарх со властями здравствовал государю и говорил титло. Государь поздравлял патриарха, и таким образом чин поздравлений совершался тем же порядком, как и на царских часах в рождественский и богоявленский сочельники. По окончании действа государь слушал в соборе литургию.

       В конце XVII столетия действо Православия совершалось большею частию, как и теперь, в Успенском соборе.

———

       На Благовещение государь выходил ко всенощному и к обедне в Благовещенский собор. За всенощным патриарх совершал «чин хлеболомления». Благословив благодарные хлебы и вино, он раздроблял первые и подносил государю часть, а иногда и целый хлеб вместе с кубком вина. Потом раздавал властям и боярам, каждому по целому хлебу и по целой стопе вина. Хлебы эти назывались также укругами. Такие укруги (собственно ломти) с небольшою частью вина получал и народ. К царице и ко всему семейству государя патриарх посылал укруги с ближним боярином, за которым стольники и несли хлеб и кубки с вином.

       Для праздника Благовещения Пресвятыя Богородицы государь нередко в своих покоевых хоромах, то есть в Комнате, и Передней «кормил нищих». Так, в 1668 году были «кормлены по Комнате и по Передней нищие шестьдесят человек, и великий государь жаловал их из своих государских рук милостынею: десяти человекам по два рубли, пятидесяти человекам по одному рублю». В 1664 году подобное же кормление нищих, для праздника Благовещения, происходило на Аптекарском дворе, под надзором дьяка Тайного приказа. Нищих собралось 682 человека. Им на уху куплено живой рыбы: 23 щуки — в три чети, в аршин и больше, 42 язя, карась, окунь росольной — всего 67 рыб, на 26 рублей; триста хлебов по 2 деньги за хлеб. Денежной милостыни роздано было за столом тремстам по 6 денег, а остальным по 2 деньги человеку.

———

       В неделю Ваий, которая называлась также неделею цветною, цветоносным и вербным воскресеньем, цветоносием, в старину совершался обряд шествия на осляти, в воспоминание входа Христа Спасителя в Иерусалим. Известия об этом церковном обряде не восходят раньше XVI столетия. В то время в Москве шествие происходило только в Кремле, около соборов; с XVII столетия оно совершалось уже за Спасские ворота ко Входу во Иерусалим — придельному храму Покровского собора (ныне Василий Блаженньй).

       Во второй половине XVII столетия обряд шествия на осляти происходил следующим образом. По обычаю, патриарх приходил к государю звать его к торжеству и говорил обычную речь: «А великий государь царь и в. кн. (имярек) всеа Русии Самодержец! Чтобы еси, государь, пожаловал в сию приидущую неделю (воскресенье) под св. евангелием и под животворящим крестом осля вел». Государь ответствовал: «Аще Бог изволит». В самый день Цветоносия, после ранней обедни государь выходил в Успенский собор в праздничном выходном платье, в сопровождении бояр, окольничих и прочих чинов. Из собора совершался крестный ход в следующем порядке: впереди две хоругви, за ними чернцы и потом диаконы, по два вместе, за ними священники по три вместе, потом протопопы и запрестольный образ, 2 креста хрустальные, одни рипиды и иконы соборные, из Чудова монастыря, с Троицкого подворья, из Архангельского собора и от Николы Гостунского; далее протопопы, успенский и благовещенский, потом певчие и образ Богородицы Влахернской, в преднесении поддьяками двух свеч. За иконою шли соборные ключари, потом патриарх в малом облачении с посохом. По правую сторону патриарха дьяконы несли Евангелие большое в ковчеге бархатном, а по другую — на мисе крест золотой, жемчужный, большой, да малое Евангелие.[22] В ходу участвовало духовенство всей Москвы и многие из духовных властей иногородных. В 1675 году, кроме патриарха, за крестами шли три митрополита, 2 архиепископа, 1 епископ, более 10 архимандритов, более 10 игуменов, 15 протопопов, 300 священников и 200 дьяконов — все в богатейшем облачении, одни в нарядных и цветных ризах, другие в таких же стихарях. Государево шествие, подобно другим царским выходам, открывалось нижними чинами, по три человека в ряд, впереди дьяки, за ними дворяне, стряпчие, стольники, ближние и думные люди и окольничие. Потом шел государь, а за ним бояре, некоторые из думных и ближних людей и наконец гости. По обе стороны пути шли, для береженья от тесноты, стрелецкие полковники; кроме того, по всему пути расставлена была в писанных кадушках верба для народа.

       Ход останавливался у Покровского собора, лицом к востоку. Государь и патриарх шли в соборный придел Входа во Иерусалим. Государя сопровождали в это время одни только высшие чины; прочие же, начиная со стольников, останавливались у Лобного места, по обеим сторонам. В церкви патриарх молебствовал и облачался. Государь также возлагал на себя царские одежды в приделе собора: надевал крест, диадиму (бармы, оплечие), царскую шапку, которая в разрядных записях нередко именуется Мономаховою, царское платно и порфиру и проч. Вместо посоха, на который он опирался во время хода, ему подавали златокованный царский жезл.

       В то же время на Лобном месте, которое богато убиралось бархатами и сукнами, поставляли налой, покрытый зеленою бархатною пеленою; на нем полагали Евангелие и иконы Иоанна Предтечи и Чудотворца Николая, иногда Богородицы Казанской. Путь от Лобного места к Спасским воротам ограждался надолбами, которые также обивались красным сукном. По всей площади стояло стрелецкого и солдатского строю войско и толпы народа. На кровле одной из лавок Верхнего Овощного ряда становился капитан солдатского строя с ясачным знаменем для подавания сигналов во время церемоний.

       Недалеко от Лобного места со стороны Красной площади стояло осля, т. е. конь, в белом суконном каптуре.[23] У осля находились патриарший боярин и пять человек дьяков в золотных кафтанах. Здесь же поставлена была и нарядная верба.

       В первой половине XVII ст. эту нарядную вербу устраивали на патриаршем дворе из патриаршей казны довольно просто и небогато. Еще за неделю до праздника в Санном ряду сторожа Успенского собора покупали двои дровни для устройства вербных саней, которые, однако, устраивались на колесах, как это видно на рисунках у Олеария. О колесах упоминается и в расходных записках по случаю устройства саней в 1627 году. Посреди тех саней делали особое место или кресло, укрепляли колесную ступицу для установки в ней дерева вербы. Сторожа, 16 человек, ходили по всей Москве по садам и огородам и отыскивали подобающее дерево. Им выдавали на лапти и за ходьбу 13 алт. 2 деньги. Сани между тем обивали красным сукном, простыми гвоздями. Дерево при постановке окрепляли к саням ужищами, дабы оно не могло покачнуться на сторону. По сторонам дерева пришивали доски, на чем стоять певчим. Для убранства дерева различными овощами и плодами в 1627 г. было куплено, по примеру 1625 г., изюму кафимского 13 фунт., изюму на ветках 2 ф., винных ягод 13 ф., орехов грецких 300, рожков браных (цареградских стручков) 13 ф., фиников браных 4 ф. В 1628 г. к этому прибавлено взамен части рожков 100 яблок да 100 орехов грецких и понемногу изюму, фиников, винных ягод, потому что рожков добрых купить не добыли. Яблоки постоянно стали употреблять к наряду вербы с 1634 г. В этот год их куплено 500 разной величины. В 1635 г. куплено 450 малых, 300 средних и 50 самых больших. В 1636 г. куплено 400 малых, 300 средних, 200 больших, 100 самых больших, всего 1000 штук. То же или меньшее количество яблок употреблялось и в последующих годах. Надо заметить, что после действа овощи и яблоки с вербы патриарх раздавал духовным и светским властям, а яблоки самые большие, которых отбирали до 50 штук, он посылал в Верх к государю и к царскому семейству.

       Под руководством соборного ключаря овощи и плоды нанизывались на простые нити и привешивались в известном более или менее красивом порядке к вербе. Ничего искусственного в этом убранстве вербы не прибавлялось. Оставалось природное дерево с белыми почками или зелеными листочками, смотря по времени ранней или поздней весны, и с овощами и плодами съедомыми, служившими нарядом, т. е. украшением дерева.

       Когда все было изготовлено, сани с вербою сторожа перетаскивали на себе к Лобному месту, где и ставили ее с вечера или рано утром еще до крестного хода.

       Кроме санной большой вербы, изготовлялась и ручная или пучковая, состоявшая из вербных ветвей, украшенных также овощами, для раздачи духовным и светским властям. Для народа готовились целые возы простых ветвей. Вместе с тем по всей дороге по обе стороны ставили вербные деревья из Конюшенного царского Приказа.

       С особым великолепием вербу стали украшать при царе Алексее Михайловиче, в первый раз во время пребывания в Москве вселенских патриархов, Паисия александрийского и Макария антиохийского, именно с 1668 года. С этого времени во всех тогдашних церковных и царских обрядах вообще замечается необыкновенное великолепие и пышность. В записках 1668 года о цветной неделе и собственно о вербе находим следующее: «176 года в неделю цветную (марта 15-го) было все по прежнему чину. А верба была нынешнего году устроена по государеву указу благолепотно, первый год, а не тако просто, яко ж в минувших летах, токмо земный овощь имела: яблока, и ягоды, изюм, и винные, и рожцы, и орехи обешены. Ныне же вся зеленуется, якоже бы сейчас расцвела; листы сучинены зеленые и плоды видятся, якобы от земли возрасли, и яблока большие и средние, и завези малые, и шипцы всякие различными виды видятся; и около вербы перила учинены, столбики писаны разными красками, и сукном одеяна, где годно, и шесть впряжено коретных добрых лошадей».[24]

       В таком богатом виде верба устраивалась и в последующие годы и являлась еще в большем великолепии тоже по случаю пребывания в Москве знатных иноземцев, например, в 1672 г. в присутствии польских, а в 1674 г. в присутствии шведских послов и иных земель резидентов, причем прямо и сказан государев указ, что верба и сани строились большим нарядом с прибавкою перед прошлыми леты именно для прилучившихся в Москве упомянутых посольств.

       В это время для устройства вербы на патриаршем дворе был выстроен особый большой сарай. Но государь, принимавший большое участие в этом деле, не удовольствовался тем, что работа происходила на патриаршем дворе, вдали от наблюдения его дворцовых мастеров и художников, и повелел начатое дело оставить и все сделанное переделать вновь на обширном дворе боярина Никиты Ив. Романова, находившемся тогда в дворцовом ведомстве. Сани, т. е. колесница, были устроены с решетками и перилами из столбцев и брусьев с местами для певчих и обиты красным добрым багрецовым и зеленым английским сукном гвоздями медными и железными лужеными. По сукну, кроме того, были прибиты оловянные образцы и плащи (разновидные бляшки) и коймы ярко вызолоченные. Санные решетки были расцвечены красками и по местам также вызолочены. Всем этим делом руководил дворцовый живописец Ив. Безмин.

       Самая верба теперь украшалась не только съедобными овощами и плодами, но овощами, плодами, цветами и листьями искусственными, чему, конечно, очень помогла Немецкая слобода, где оказалась великая художница в этом деле вдова иноземка Катерина Иванова. По заказу она сделала к большой вербе и к шести вербам малым, которые должны были стоять на особых подставах на Спасском мосту, от Спасских ворот до Лобного места, следующие украшения: 24 тысячи листов зеленых за 96 р.; 20 дюжин цветов рож, солнишников, тюльпанов, птиц, за 20 р.; 445 мест яблок, груш за 44 р. с полтиною; 135 вишен 8 р. и за 5 р. особый цвет на железном пруту, нарядный, с разными цветами и с листами золочеными и серебреными и с овощами «чиновными», который был поставлен среди саней вверху меж цветами и после Действа по повелению государя был поднесен польским послам, как наилучшее украшение всей вербы. Между листьями и цветами на всей вербе красовались также звезды, вырезанные из меди шумихи.

       При множестве искусственных украшений не было отменено и старое украшение вербы съедобными «чиновными» овощами, т. е. какие требовались по установленному чину Действа. Их количество было значительно увеличено. Изюму кафимского потребовалось уже не 13 ф., а целый пуд; орехов грецких употреблено 1000; яблоков 1400 штук, в том числе мелких 800. Нанизывали овощи и скрепляли ветви уже не простыми нитями, а шелковыми шнурками. Вербное дерево сверх того было украшено «пучковою» вербою, т. е. отдельными сучками-деревцами, убранными также листьями, звездами и овощами, которая раздавалась потом властям и царскому синклиту, а наилучшие пучки отсылались в Верх к государю. Все устройство вербы в 1672 г. при польских послах стоило для патриаршей казны 476 руб. с лишком.

       Изготовленную вербу по-прежнему рабочие заблаговременно отвозили на себе к Лобному месту, где по Спасскому мосту были поставлены и другие шесть верб, по три с каждой стороны, на особых подставах, обитых зеленым сукном.

       В 1674 г. при шведских послах и иных земель резидентах верба украсилась еще с большею затейливостью и роскошью. Всеми работами руководил тот же дворцовый живописец Ив. Безмин. Иноземка Катерина Иванова при помощи своего зятя Петра Балтуса изготовила: цвет санной круглый большой на железных прутах, 8 р.; 10 цветов санных же на железных прутах, которые поставлены были около вербы на санях, на перилах, а иные у вербных возников (лошадей) на головах, 40 р.; цветов тюльпанов, рож, солничников, гвоздиков, нарцысов и птиц 32 дюжины, да овощей (восковых) помаранцов, лимонов, дуль, яблок, груш, слив 56 ½ дюжин, по 30 алт. за дюжину, 224 места вишен, 42 грезна (гроздия) виноградных тремя цветы виды и 15 тысяч зеленых листов, всего на 166 р. с лишком. Но этого было недостаточно или мастерица не могла всего изготовить, а потому было заказано другому немцу Еремею Иванову 12 дюжин цветов, 28 дюжин овощей, 200 вишен, 15 тысяч листов по цене меньшей против мастерицы, потому что его дело все было хуже, чем дело искусной цветочницы.

       Подобным образом верба украшалась до конца XVII ст. с бóльшими или меньшими расходами, смотря по обстоятельствам. Дорогие цветочные изделия обыкновенно сохранялись на следующий год, другие возобновлялись к новой вербе. Постоянным делателем этих предметов оставался до конца столетия немец Петр Балтус. Если санная верба устраивалась иногда и с меньшим богатством, зато «пучковая» верба, в том же роде, как и санная, состоявшая из небольшого деревца и назначаемая к подношению во дворец во все комнаты, т. е. каждой особе царского семейства, всегда украшалась с особою нарядностью из листьев, цветов, восковых плодов, а так и из разных съедобных овощей. В последние годы XVII ст. таких верб подавалось во дворец 16.[25]

       В то время как государь и патриарх выходили из Покровского собора, кресты и образы, по благословению патриарха, возвращались в Успенский собор. Вошед на Лобное место, патриарх подносил государю сначала ваию [26] и потом вербу, простые ветви, у которых черенки были обшиты бархатом. Такие же ваии и вербы патриарх раздавал духовным и светским властям; младшим государевым чинам и народу раздавали митрополиты одну только вербу. «И по раздаянии архидьякон, обратясь на запад, чтет Евангелие к патриарху прямо, и как дойдет до речи: «и посла два от ученик», в то время соборный протопоп с ключарем подходят к патриарху, который благословляет их, вместо дву учеников, по осля идти, и произносит приличный евангельский текст. «Протопоп с ключарем, приняв благословение, пойдут по осля ко уготованному месту, идеже привязана, и пришед, отрешают е; причем боярин патриарший глаголет: что отрешаете осля сие? И ученицы глаголют: Господь требует. И поведут ученицы осля с обе стороны под устцо, и приведут к патриарху к Лобному месту, а патриарши дьяки за ослятем несут сукна, красное да зеленое, и ковер».[27] Потом протопоп и ключарь покрывали осля красным сукном с головы, зеленым позади; а ковер полагали на седалище. По совершении Действа на Лобном месте патриарх, приняв в одну руку Евангелие, а в другую крест, благословлял государя и садился на осля. Шествие, как и прежде, открывалось государевыми младшими чинами, сначала дьяками, потом шли дворяне, стряпчие, стольники по три человека в ряд с ваиями. Все они были в богатых золотных кафтанах, почему и назывались в подобных церемониях золотчиками. За ними везли нарядную вербу. На санях, под деревом, за перилами стояли и пели стихеры цветоносию патриарши певчие поддьяки меньших станиц — мальчики лет двенадцати, в белых одеждах. За вербою следовало духовенство с иконами; потом шли ближние люди, думные дьяки и окольничие в великолепной одежде, с ваиями; далее, государь в большом царском наряде, поддерживаемый под руки ближними людьми, вел осля за конец повода. Средину повода держал и вел осля за государем один из первостепенных бояр. Кроме того, осля вели под устцо два дьяка, государев и патриарший, и патриарший конюший старец. Впереди государя стольники и ближние люди несли: 1) царский жезл, 2) государеву вербу, 3) государеву свечу, 4) царское полотенце (платок). По обе стороны царя шли бояре, окольничие и думные дворяне с ваиями. Патриарх во время шествия осенял народ крестом. За ним шли духовные власти в богатейшем облачении; а подле осляти находились, для оберегания патриарха, его боярин и дьяки. Шествие заключали гости.

       Во время двоецарствия, в первый год, 1683, осля под патриархом вел и на Действе был один одиннадцатилетний царь Петр Алексеевич. В последующие годы осля водили оба царя включительно до 1693 года, после которого уже не встречается свидетельств о таком шествии. В 1697—1700 гг. в разрядных записях отмечено только, что этого крестного хода и Действа Ваий, против прежнего обыкновения, не было.

       По всему пути во время этого шествия дети стрельцов, мальчики от 10 до 15 лет, постилали пред государем и патриархом сукна разных цветов, преимущественно красные и зеленые. Сукна были сшиты кусками, по 6 арш. в длину и по 4 арш. в ширину; у каждого куска детей было по шести человек, по три с каждой стороны. Когда одни из них расстилали эти сукна, другие по сукну стлали суконные же однорядки и кафтаны также ярких цветов, красные, зеленые, голубые и т. п. Число стрелецких детей, участвовавших в обряде, не всегда было одинаково и увеличивалось или уменьшалось, смотря по обстоятельствам. Разумеется, великолепие в обстановке обряда более всего зависело от состояния погоды. При царе Михаиле Федоровиче, когда вообще в обрядах было менее пышности, число детей простиралось от 50 до 100. При царе Алексее Михайловиче оно доходило до 800, а при царе Федоре до 1000 человек, из которых 800 стлали сукна, а 200 кафтаны. Все они получали за свой труд в награду те же сукна и кафтаны, которыми устилали путь, но чаще случалось, что им выдавали деньгами по две гривны или по осьми алтын человеку.[28]

       Таким образом тихо и торжественно шествие вступало в Спасские ворота. В это время начинался общий звон, как в Кремле, так и по всем московским церквам, и продолжался до вступления царя и патриарха в Успенский собор. Церемония останавливалась у западных врат собора, нарядную же вербу ставили у южных дверей. В соборе протодьякон дочитывал Евангелие, после чего патриарх принимал у государя ваию и благословлял его, потом целовал его в десницу; государь, приняв благословение, целовал патриарха в мышцу. Совершив святое действо, царь шествовал во дворец и слушал там в одной из верховых церквей литургию. Между тем патриарх служил литургию в соборе, и по отпуске шествовал к нарядной вербе, говорил над нею обычную молитву и благословлял. После этого ключари отсекали от вербы сук и относили его в алтарь: потом обрезывали ветви и часть их посылали, на серебряных блюдах, в Верх, то есть во дворец к государю, а другую раздавали духовным властям и боярам. Остатки вербы и все украшения саней отдавались стрельцам и народу. Так разделяли вербу, еще не имевшую богатых и затейливых украшений. Преукрашенная верба состояла, как упомянуто, из дерева или особых пучков или суков, представлявших малые деревца, украшенные во всем подобно основному или как его называли санному дереву. Эти то пучковые вербы и снимались с дерева, как его ветви, для посылки во дворец и для раздачи властям. Все остальные блестящие украшения дерева и саней подвергались общему расхищению со стороны стрельцов и простого народа. Так, в 1672 г. после обедни вербу стрельцы изломали всё и листы и цветы и плоды и съедобные овощи расхватали и на санях сукно ободрали. В 1689 г. точно так же эта верба была разнесена стрельцами, «якоже им обычай».

       Во дворце к тому же дню Цветоносия всегда изготовлялись особые так сказать домашние нарядные роскошно испещренные вербы для государя, царицы и детей. Их утверждали также в маленьких санках, обитых червчатым атласом с золотным галуном или, для детей, в станках на колесах. Так, в 1693 г. марта 20 в хоромы царевичу Алексею Петровичу окольничий Ив. Юр. Леонтьев приказал сделать к неделе Ваия нарядную вербу, против прошлого году, и утвердить на станке, а к станку подделать колесы железные: к той вербе сделано листов зеленых 2000, в том числе 500 листов с одну сторону позолочены, а другие 500 также с одной стороны посеребрены; из ярого воску вощаных фигур сделано: яблок 10 больших, 30 средних, 50 меньших, дуль больших 10, груш средних и малых 40, слив 30, лимонов больших, средних и малых 30, птичек 20, да цветов бумажных 20; сверх того куплено в яблочном ряду 10 яблок отборных наливу, 10 яблок скруту, да в овощном ряду фунт с четвертью смоквей, изюму, винных ягод отборных по 2 ф., рожков полфунта, орехов грецких сто. — 5 апреля верба была подана в хоромы. Подобные вербы наряжались каждый год и подавались во все хоромы. В этом отношении наша древняя верба соответствовала теперешней рождественской елке.

       В XVI и в начале XVII ст. обряд шествия на осляти совершался несколько иначе. По словам иностранцев (Олеария и др.) и по свидетельству Сказания действенных чинов Успенского собора (1627 г.) [29] шествие на осляти начиналось из Успенского собора и потом возвращалось в Кремль в том же порядке. Точно так шествие на осляти совершалось в начале XVI ст. и в Новгороде «от Софии Премудрости Божией до Иерусалима, також и назад». Мы видели, что во второй половине XVII ст. в Москве на Лобное место совершался только крестный ход, и оттуда уже патриарх ехал на осляти в Успенский собор. Иногда государь не выходил на действо: в таком случае осля под патриархом вел один из знатнейших бояр, которому после государь за это жаловал портище дорогой материи на кафтан. Обряд шествия на осляти распространен был в России и по другим городам, где лицо патриарха заступал архиерей, а лицо царя — воевода. Впоследствии шествие на осляти в городах было отменено соборным определением 1678 г., допустившим, взамен хода, только молебствие и освящение ваий или вербы пред иконою Входа Господня в Иерусалим, которую выносили для этого на уготованное место.[30] С упразднением патриаршества и еще раньше, как упомянуто выше, шествие на осляти было оставлено и в самой Москве.

       Так как этот праздник был собственно церковный, патриарший, а не государственный или царский, то и праздничный стол в это время бывал только у патриарха, обыкновенно в Крестовой палате. Кроме духовенства, митрополитов, архиепископов, епископов, архимандритов, игуменов и протопопов, к этому столу приглашались бояре, окольничие, думный дьяк, ведший осля; головы и полуголовы московских стрельцов, бывших во время шествия на «стойке» или параде. Столовые обряды у патриарха были те же, что и у государя. По обыкновению, устраивали три поставца с винами и медами: патриарший, за которым сидел, то есть распоряжался угощением, стольник патриарха; боярский и властелинский, за которыми сидели патриаршие разрядные дьяки. Есть ставили перед патриарха и чашничали его стольники под заведованием крайчего; а перед бояр и перед властей есть ставили и чашничали патриаршие боярские дети, по списку. По окончании стола совершались заздравные чаши государева и патриаршая. Потом патриарх благословлял иконами боярина и дьяка, которые вели осля, и дарил их серебряными кубками, бархатом, атласом, камкою и соболями. Дьяк получал обыкновенно вполовину против боярина. После стола патриарх посылал к государю и ко всему царскому семейству со столами, то есть с полным количеством кушаний, составлявших обед. Патриаршие стольники, под распоряжением патриаршего боярина и разрядного дьяка, несли к государю кубки с винами и различные ествы. Царь, приказав принять эти столы, жаловал боярину две подачи с кубками, а дьяку подачу и достокан (стакан) романеи. Патриарх посылал также со своими боярскими детьми подачи с кубками ко всем светским и духовным властям, которые были в ходу. Всех стрелецких детей, которые стлали путь, патриарх приказывал также кормить и поить доволи (довольно, вволю) и жаловал им из своей казны по две гривны каждому.

———

       Пред наступлением Светлого дня государь снова посещал тюрьмы и богадельни, раздавал везде щедрою рукою милостыню нищим и заключенным, освобождал преступников, выкупал неимущих. В среду Страстной недели царь выходил в Успенский собор к «прощению». В тот же день в полночь государь совершал обычный выход для «милостинной раздачи». Приведем опять современную записку о выходе царя Алексея Михайловича. «В 1665 году марта в 22 числе на Страстной неделе в среду в 6 часу ночи (в первом пополуночи) великий государь... изволил идти к митрополитам к Павлу Сарскому и Подонскому, к Паисию Гаскому, к Феодосию Сербскому, да в Чудов монастырь, и жаловал своим государевым жалованьем из своих государских рук милостыню: митрополитам по сту рублев, чудовскому архимандриту Иоакиму 10 рублев. А у митрополитов и в Чудовом монастыре быв, изволил великий государь идти на Земской двор и в больницу к расслабленному, что на дворе у священника Никиты, и на Аглинский и на Тюремный дворы и жаловал своим государевым жалованьем милостынею ж из своих государских рук, а роздано: на Земском дворе 170 челов. по полтине; священнику Никите 70 р., сыну его 5 р. У нево ж священника Никиты нищим и кажненным 30 р. На Аглинском дворе 170 ч., всего 104 р. 16 алт. 4 д.; на Тюремном дворе 673 ч., всего 410 р. 16 алт. 4 д. Да великий же государь жаловал из своих государских рук, идучи от Земского и от Аглинского и от Тюремного дворов, бесщотно; да в тож время у Спасских ворот в застенке раздавал полковник и голова московских стрельцов Артемон Матвеев нищим же, всего роздано бесщотно 367 р. с полтиною». В то же время роздано было и всем стрельцам, которые сопровождали государя и которые стояли на карауле во дворце, по Кремлю и по Китаю-городу, всего 713 человекам, по полтине каждому. Всего роздано было в этот выход 1812 рублей. Такие же выходы совершались в великую пятницу и в субботу. Англичанин Коллинс говорит, что «ежегодно в великую пятницу царь посещает ночью все тюрьмы, разговаривает с колодниками, выкупает некоторых, посаженных за долги, и по произволу прощает нескольких преступников». В эти же дни государь обходил для прощения и некоторые монастыри, особенно кремлевские; в Вознесенский и в собор Архангельский он всегда заходил проститься у гробов. В субботу после литургии патриарх присылал государю из собора освященные укруги хлеба или целый хлеб и вина фряжские.

———

       В навечерии Светлого дня государь слушал полунощницу в Комнате. Со времен царя Алексея Михайловича покоевые палаты государя находились в Теремном дворце; там была и Комната, известная ныне под именем «престольной». По окончании полунощницы в этой Комнате совершался обряд царского лицезрения, который заключался в том, что все высшие дворовые и служилые чины и некоторые чиновники меньших разрядов, по особому благоволению государя, входили в Комнату, чтоб «видеть его великого государя пресветлые очи».

       Бояре, окольничие и все другие сановники и служилые люди должны были непременно явиться в это время во дворец и сопровождать государя к утрене, а потом к обедне. В числе обвинений на известного князя Хворостинина было и то, что он «к государю на праздник Светлого Воскресенья не поехал, и к заутрени и к обедни не пошол». Но не все только удостаивались милости видеть пресветлые очи государя в Комнате. Туда в это время имели свободный вход, кроме людей ближних или комнатных, бояре и окольничие «не комнатные», думные дворяне, думные дьяки. Чиновники меньших разрядов допускались по особенному соизволению царя, по выбору, и входили в Комнату по распоряжению одного из ближних людей, обыкновенно стольника, который в то время стоял в Комнате у крюка и впускал их по списку, по два человека. Все остальные чиновники вовсе не допускались в Комнату. Стольники с головы, то есть начиная со старшего по служебному списку, государские очи видели и били челом уж на выходе, в сенях перед Переднею (в нынешней трапезной). Все младшие стольники и стряпчие, которые были в золотных кафтанах, били челом государю перед сеньми, на Золотом крыльце и на площади, что перед церковью Всемилостивого Спаса (что за Золотою Решеткою); а у которых золотных кафтанов не было, те дожидались царского выхода на Постельном и на Красном крыльце. Во все места, а особенно в близкие к покоям государя, чиновники допускались по особому пожалованью, которое соответствовало награде за службу. В 1656 г. таким образом были пожалованы за взятье немецкого города Кукуноса рейтарский полковник Веденихт Змеев и голова стрелецкий Ив. Нелидов, которым государь «велел свои очи видеть по праздникам за переградою», на Постельном крыльце.

       В то время как бояре и прочие чины входили в Комнату, государь сидел в креслах в становом шелковом кафтане, надетом поверх зипуна. Перед ним спальники держали весь наряд, который назначался для выхода к утрене, то есть опашень, кафтан становой, зипун, ожерелье стоячее (воротник), шапку горлатную и колпак, посох индейской (черного дерева). Каждый из входивших в Комнату, узрев пресветлые очи государя, бил челом, то есть кланялся пред ним в землю, и, отдав челобитье, возвращался на свое место.

       Обряд царского лицезрения оканчивался выходом государя к утрене, всегда в Успенский собор. Государя окружали бояре и окольничие в золотах и в горлатных шапках; перед ним шли стольники, стряпчие, дворяне, дьяки в золотах же и в шапках горлатных. Сам государь также был в золотном опашне с жемчужною нашивкою с каменьями и в горлатной шапке. Все чиновники, которые стояли в сенях и на крыльцах, ударив государю челом, шли до собора впереди, разделясь по три человека в ряд. У собора они останавливались по обе стороны пути, у западных дверей, в решетках, нарочно для того устроенных; а потом, когда государь с высшими чинами проходил в собор, переходили к северным дверям, где и ожидали царского «пришествия — в собор со крестами».

       Во всю заутреню государь стоял не на своем царском месте, а у правого заднего столпа против патриарха на особом триступенном рундучке, который именовался подножием и был обит червчатым бархатом.

       После крестного хода вокруг собора государь входил в храм и становился на своем месте у столпа; за ним входили все высшие чины и те из низших, которые были в золотных кафтанах. «А у которых золотных кафтанов не было и те в соборную церковь никто не входили; и для того у церковных дверей поставлены были подполковники стрелецкие, чтоб никаков человек без золотных кафтанов и иных чинов и боярские люди с яицы в церковь не входили, чтоб от того в церкви смятения не было». Таким образом, золотной кафтан в этих случаях принимал значение нынешнего мундира. Без него нельзя было участвовать ни в одном из больших торжеств, ни в одной церемонии, где требовалось особенное великолепие, пышная, блестящая обстановка.

       Во время заутрени, после хвалитных стихер, государь, по обычаю, прикладывался к евангелию и образам и «творил целование во уста» с патриархом и властями, то есть митрополитами, архиепископами и епископами, а архимандритов, игуменов и протопопа успенского с собором жаловал к руке, причем тем и другим жаловал также красные яица. Бояре, окольничие и все, которые были в соборе, также прикладывались к святыне, подходили к патриарху, целовали его руку и получали либо золоченые, либо красные яица — высшие по три, средние по два, а младшие по одному.

       Приложившись к иконам и похристосовавшись с духовенством, государь шествовал на свое царское место у южных дверей собора, на котором жаловал к руке и раздавал яица боярам, окольничим, думным дворянам и думным дьякам, крайчему, ближним и приказным людям, стольникам, стряпчим и дворянам московским. При раздаче и приеме яиц находились: приносчик, стольник из ближних людей и десять человек жильцов, которые назывались подносчиками и получали от государя за эту временную обязанность по 10 рублей каждый. Яица государь раздавал гусиные, куриные и деревянные точеные, по три, по два и по одному, смотря по знатности лиц. Эти яйца были расписаны по золоту яркими красками в узор, или цветными травами, «а в травах птицы и звери и люди». Приготовлением таких яиц занимались токари, иконописцы и травщики Оружейной палаты и нередко монахи Троице-Сергиева монастыря. Яица подносились в деревянных блюдах и чашах, обитых серебряною золоченою басмою или бархатом. Бояре и прочие чиновники подходили к царской руке по чину, то есть сообразно степеням той чиновной лестницы, на которой они стояли в родовом и служебном порядке. И чтоб не произошло какого замешательства, нарушения чьей-либо чести, разрядный дьяк приготовлял заранее длинный список всех лиц, которые должны были поздравлять в это время государя, и по этому списку распределял и самый церемониал поздравления.

       От заутрени из Успенского собора государь шествовал прежде в собор Архангельский, где, соблюдая древний обычай, прикладывался к иконам и св. мощам и христосовался с родителями, то есть поклонялся их гробам. Протопопа же с братиею жаловал к руке и яицами. Из Архангельского собора царь шел в Благовещенский, в котором также прикладывался к образам и мощам. Благовещенский протопоп, как известно, всегда был царским духовником: государь в это время жаловал своего духовника яицами и целовался с ним во уста, а ключарей, священников и весь собор жаловал к руке и яицами. В это время государь посещал иногда монастыри Вознесенский и Чудов и подворья Троицкое и Кирилловское, в которых жаловал к руке и яицами: в Чудове — архимандрита с братиею, в Вознесенском — игуменью с сестрами: а на подворьях — монастырских строителей. Посещение монастырей и подворьев — после заутрени случалось довольно редко; большею частью это происходило на второй день праздника. В Вознесенском монастыре государь так же, как и в Архангельском соборе, поклонялся гробам «родителей», т. е. вообще сродников и предков.

       Как в соборы, так и в монастыри и на подворья царь ходил в сопровождении всего того чина, который окружал его во время утрени.

       Из Благовещенского собора государь шел прямо в Верх, то есть во дворец, и жаловал там, в Столовой или Передней, к руке и яицами бояр и других сановников, которые были оставлены во дворце для береженья, то есть охранения царского семейства и дворца, на время государева выхода к утрене. Здесь же поздравляли государя, целовали его руку и получали яица и те сановники, которым, за старостью и болезнью, нельзя было слушать утреню в соборе, а также постельничий, стряпчий с ключом, царицыны стольники и дьяки мастерских государевых палат. Потом в Золотой, а иногда в Столовой, царь принимал патриарха и властей, приходивших славить Христа и поздравлять; отсюда с патриархом и властями, в сопровождении бояр, окольничих и прочих чинов он шествовал к царице, которая и принимала их в своей Золотой палате, окруженная мамами, дворовыми и приезжими боярынями. Государь христосовался с нею, патриарх и власти духовные благословляли царицу иконами и целовали у ней руку. Чины светские, ударив челом, также целовали ее руку. В это время обе руки государыни поддерживали боярыни из близких родственниц. Поздравление царицы происходило иногда и после ранней обедни. Раннюю обедню государь слушал большею частию в одной из дворцовых церквей, вместе с семейством, с царицею и детьми. К поздней государь выходил обыкновенно в Успенский собор, в большом царском наряде, то есть во всех регалиях. Его окружал тот же чин бояр и других сановников; под руки вели ближние бояре. Впереди, как и на выходе к утрене, шли стольники, стряпчие, дворяне и дьяки, «построясь по три человека в ряд»; но в это время они уже не останавливались у дверей, а входили прямо в собор. С царскою стряпнею в это время бывало до 30 человек стряпчих, одетых в богатейшие золотные кафтаны.

       По окончании обедни, когда патриарх разоблачался, государь прикладывался к св. иконам и к св. мощам чудотворцев, что совершал потом и патриарх и становился у своего патриаршего места. Тогда государевы стольники подносили к нему пасху рушаную (разрезанную на части) да и яйца. Патриарх благословлял государя царя пасхою и яичком и сам кушал вместе с государем и потом подавал боярам и властям и священникам.

       Пришед от обедни, государь в покоях царицы жаловал к руке и раздавал крашеные яица мамам, верховым боярыням, крайчим, казначеям и постельницам. Потом жаловал своих дворовых людей у крюка (то есть комнатных), наплечных мастеров (портных), шатерных мастеров, иконников, мовных, постельных и столовых истопников и сторожей и вообще всех низших дворовых служителей.

       Совершая в день Пасхи великолепные церемонии христосованья, при которых все было так торжественно, все горело и блистало золотом и дорогими камнями, государь уделял несколько времени и для других, менее пышных, но зато не менее достопамятных церемоний. Он посещал в этот радостный для всех день городские тюрьмы, больницы и богадельни. «По древнему обыкновению, — говорит Карамзин, — цари в первый день Пасхи между заутрени и обедни ходили в городскую темницу и, сказав преступникам: «Христос воскрес и для вас», дарили каждого из них новою шубою и сверх того, присылали им, чем разговеться». Это свидетельство, основанное на словах иностранцев, вполне подтверждается нашими официальными записками того времени. Так, посещая Вознесенский монастырь, государь нередко заходил оттуда в Каменный Застенок, у Спасских ворот, и жаловал там раненых и нищих. В 1664 году 10 апреля государь пожаловал на Английском дворе пленным полякам, немцам и черкасам, а также и колодникам, всего 427 человекам, каждому: чекмень (род шубы), рубашку и порты и потом приказал накормить их; — «а еств им давать лучшим по части жаркой, да им же и достальным всем по части вареной, по части баранье, по части вечины; а каша из круп грешневых, пироги с яйцы или мясом, что пристойнее; да на человека же купить по хлебу да по калачу двуденежному... а питья: вина лутчим по три чарки, а достальным по две; меду, лутчим, по две кружки, а достальным по кружке». Кроме того, в этот же день государь давал стол на нищую братью в царицыной Золотой палате. В первый же день царица посылала к патриарху от себя и от царевен с перепечами.

       На другой или на третий день праздника, а чаще всего в среду Светлой недели, государь принимал в Золотой палате, в присутствии всего царского чина, патриарха и духовных властей: митрополитов, архиепископов, епископов, архимандритов, приходивших с приносом или с дары. Патриарх благословлял государя образом и золотым крестом, нередко со св. мощами, дарил ему несколько кубков, по портищу бархатов золотных и беззолотных, алтабасу, атласу, камки или других каких материй, потом три сорока соболей и сто золотых. Царице, царевичам были такие же дары, только в меньшем количестве и меньшей ценности. Кроме образа, креста, кубков и бархатов, патриарх подносил царице два сорока соболей и также сто золотых; царевичам по сороку соболей и по пятидесяти золотых; царевнам по сороку соболей и по тридцати золотых. Митрополиты: новгородский, казанский, ростовский и крутицкий; архиепископы: вологодский, суздальский, рязанский, тверской, псковский, смоленский, астраханский, симбирский и коломенский подносили или, за небытием в Москве, присылали со своими стряпчими государю и каждому члену его семейства великоденский мех и великоденское яйцо, т. е. благословляли каждого образом в серебряном окладе и являли мех меду и известное, всегда определенное, количество золотых. Троицкого монастыря келарь подносил государю образ Видение великого чудотворца Сергия, пять братин корельчатых, ложку репчатую, хлеб, мех меду. Царице то же самое и, сверх того, «ставик тройной с сосудцы да пять ложечек». Царевичу и каждой царевне такой же образ, братину корельчатую, ложку репчатую, пять братинок, писанных по золоту; кувшинец, горшочек, писанные также по золоту, ставик тройной, горшочек на блюдечке, три стаканца писаных, пять ложечек яичных, хлеб, мех меду. Разумеется, троицкие монахи, занимавшиеся изделием этих предметов, разнообразили их при всяком приношении. Архимандриты монастырей Чудова, Новоспасского, Симонова, Андроникова, Саввинского; строители Кирилло-Белозерского, Иосифова-Волоколамского, Соловецкого, игумен Никольского на Угреши подносили также образа, писанные на золоте, всегда тех святых, во имя которых были устроены монастыри; кроме того, каждый подносил по меху меда, а некоторые и по ковшу каповому. Золотых не подносили ни из одного монастыря, за исключением Троице-Сергиевского.

       Но кроме более или менее значительных духовных властей и монастырей, в это время к государю во дворец приходили и вообще все белые власти с образами и из монастырей черные власти также с образами, «да и с хлебы, да и с квасы. А протопопы и попы из соборов приходили со кресты, да из посаду всей Москвы приходили попы и дьяконы со кресты».

       В одно время с духовенством, к государю являлись с дарами именитый человек Строганов, гости московские, гости из Великого Новгорода, Казани, Астрахани, Сибири, Нижнего Новгорода и Ярославля, а также гостиной и суконной сотен торговые люди. Строганов, как представитель целого края России, подносил обыкновенно государю и царевичу по кубку серебряному, по портищу бархата золотного, по сороку соболей и наконец каждому члену царского семейства известное число золотых. Его приношение, по количеству золотых, превышало дар всех гостей в совокупности и вообще было первым после патриаршего. Гости и торговые люди подносили одни только золотые.

       Патриарх и каждый из поименованных выше митрополитов, архиепископов, епископов, Троицкий монастырь, именитый человек Строганов, все сословие гостей, торговые сотни, подносили, как упомянуто, всегда определенное, редко изменявшееся количество золотых как царю, так и царице, каждому царевичу и каждой царевне. Например, патриарх, как мы видели, подносил царю и царице по 100 золотых, царевичу 50, царевне 30. Митрополит Новгородский подносил царю 20, царице 10,[31] царевичу 15, царевне 10. Гости — царю 50, царице 30, царевичу 20, царевне 10 и т. д. Разумеется, такое распределение золотых на каждую особу царского семейства соразмерялось с достатком тех мест и лиц, которые делали приношение. Во всяком случае, «принос» этот естественным образом увеличивался по мере приращения царского семейства. В 1628 году, например, когда у царя Михаила Федоровича была одна дочь, царевна Ирина, поднесено всего 216 золотых, а в 1675 году, когда семейство царя Алексея Михайловича состояло из 16 лиц, поднесено 2359 золотых. Этот принос, эти дары были совсем не то, что называлось подарком. Подарок никогда не мог иметь такой определенности в наименовании и цене предметов, какую встречаем в этих дарах. Самые росписи: кому и с каким приносом быть у государя, составлявшиеся каждый год, почти без всякой отмены против прежних, очень хорошо показывают, что это была всегдашняя, освященная обычаем, непременная дань царю, а некоторые отметки в этих росписях вполне подтверждают такое значение этих великоденских приносов. Так, подобные отметки свидетельствуют, что, например, в 1658 г. от Казанского митрополита, подносившего царице всегда 10 золотых, «принято 8, а донять 2 золотых». В 1659 году апреля 6 «принято г. царице и г. царевичу по 8 золотых, а донять по 2 золотых». Мы видели, что дары подносимы были царю только людьми неслужилыми; бояре, окольничие, дворяне и проч., принадлежа собственно к служилой, военной части народа, кроме обычных яиц, ничего не подносили государю. Все это ведет к тому предположению, что первоначальный источник великоденских приношений кроется, может быть, в установлениях урочных даней и даров древней Руси.

       Обычай приносить дары на Светлой неделе не ограничивался одним двором, но был распространен во всем тогдашнем обществе. И так как для этих даров употреблялись чаще всего золотые, т. е. иноземные червонцы, не имевшие еще тогда у нас значения денег, то, по словам Кильбургера, около Светлого Воскресенья золотые эти поднимались в цене от 3 до 4 процентов, «потому что (говорит он), тогда всякий, имеющий какое дело при дворе и в приказах, подносит начальным людям в сих приказах червонцы в коробочке или в бумажке с обыкновенным поздравлением: Христос воскресе!» Из расходных записок Софийского Новгородского дома за 1548 г. видим, что архиепископ для посылки в Москву золотых с великоденским мехом заранее заботился о покупке их у торговых людей и выписывал их даже изо Пскова. В то время ходили золотые угорские и корабельники (с изображением корабля); первые покупали по 20 алт., а вторые по 36 алт. Архиепископ кроме царя и царицы послал золотые брату его Юрью Васильевичу 10 зол., митрополиту Макарию 10, тверскому и крутицкому владыкам по одному корабельнику; затем боярам, духовнику царя, теще царской Ульяне 6 зол.; всем ближним людям, постельничим, да кто у ествы стоит, женам бояр, дворовым боярыням, дьякам и разным другим лицам, в которых, без сомнения, Софийский дом нуждался или искал, или благодарил за услуги и милости, всем по золотому, так что всего было роздано 103 зол. угорских и 14 зол. корабельников.

       Этого свидетельства достаточно для того, чтобы составить понятие о великоденской обычной дани, которую собирали с зажиточного духовенства, а равно и с торговых людей, московские бояре, приказные, и вообще влиятельные люди, в XVI и XVII ст.

       То высокое значение государевой особы, которое выражалось во всех тогдашних придворных обрядах, ни в каком случае не допускало подносить все эти дары лично, непосредственно самим приносителям. Исключения, и то в пользу одних только высших лиц, были очень редки. Обыкновенно при таких случаях назначался поднощик или принощик — стольник из близких государю людей, который и объявлял, то есть представлял ему даривших и их дары. Назначение в принощики сопряжено было с немаловажными по тому времени выгодами и, вероятно, обращалось всегда на людей небогатых. За каждый поднесенный золотой стольник-принощик получал от государя по рублю, а за каждую ширинку (платок), в которых подносимы были золотые — по 5 рублей.

       В течение всей Светлой недели государь после обедни принимал поздравления от всех служилых, дворовых и всяких чинов людей, жаловал каждого к руке и оделял всех крашеными яйцами. Нередко назначалось особое время для каждого звания. В 1676 году царь Федор Алексеевич в понедельник принимал стольников, стряпчих и дворян московских, во вторник — жильцов или дворян иногородных, в среду — детей боярских, Аптекарского приказа докторов, аптекарей и лекарей; в четверг — подъячих, в пятницу — дворовых людей и подъячих дворцовых, в субботу — «розных чинов людей», то есть всех низших придворных служителей, так что не оставался ни один человек на царском дворце, который бы не был в это время у государевой руки и не зрел бы его «пресветлые очи». Из торговых и посадских людей к царской руке допускались, кроме гостей, сотские и старосты гостиной и суконной сотни, конюшенных и черных слобод и выборные чернослободцы, а также и торговые иноземцы. На раздачу всем крашеных яиц выходило с Светлого дня до Вознесеньев до 37000. При этих поздравлениях случались иногда происшествия, характеризующие некоторые обстоятельства приема и самих поздравителей. В 1670 г. в пятницу на Святой, 8 апреля, государь пожаловал рубль сторожу конюшенной санной казны Ваське Носу, для того, что он розшиб бровь о голову товарища своего, в то время как они были у него в. государя у руки.[32]

       В числе дворовых людей в эти дни являлись к государю и избранные художники и ремесленники Оружейной палаты со своими работами и художествами, разными подносными делами, которые они заранее готовили, по особому назначению, чтобы представить государю под видом великоденского яйца. Иконописцы подносили своего письма иконы, живописцы полковые знамена и картины; бронные и оружейные мастера — латы, пищали (ружья), карабины, пистоли, ольстры (чушки пистолетные), копья; саадаки, т. е. лубья для лука, и колчаны; стрелы и т. п.; токари: опахала, шахматы, бирки, саки, тавлеи, гребни и деревянные яица, сплошь золоченные или расписанные красками, травами и узорами.

       В течение Светлой недели государь посещал также городские и загородные московские монастыри, больницы и богадельни и жаловал там всех к руке, раздавал праздничные яйца и милостыню. Крашеные яйца возили в это время за государем тот же принощик — стольник, и десять человек жильцов — поднощиков. Царица вместе с царевичами и царевнами также посещала прежде Архангельский собор, где жаловала протопопа и соборян, а потом «ходила» в Вознесенский и во все женские монастыри, в которые по этому случаю съезжались также и боярыни. Пожаловав всех к руке, царица спрашивала игумений о спасеньи, а боярынь о здоровьи, что почиталось величайшим благоволением.

———

       В Троицын день царский выход был также великолепен и отправлялся с таким же торжеством, как и в другие большие праздники. Государь, во всем царском облачении, выходил к обедне в Успенский собор; его сопровождали бояре и все прочие чиновники, в богатейших золотых нарядах. Впереди, в предшествии ближнего боярина, ближние стольники несли на ковре веник (пук цветов) и лист (древесный без стебельков).[33] Когда, после обедни, начиналась троицкая вечерня, соборные ключари подносили государю подобный же лист от патриарха и, смешав с государевым листом и разными травами и цветами, настилали им царское место и кропили гуляфною водкою (розовою водою).[34] Государевым же листом устилали место патриарху и высшим духовным властям, а остальное разносили по всему храму. На этом благовонном листу, во время моления, государь совершал коленопреклонение, что обозначалось в тогдашних записках выражением лежат на листу.[35] При выходе из собора пред государем веник (цветы) нес во дворец один из ближних стольников.

———

       Нам должно упомянуть о царском выходе в день Происхождения Честного и Животворящего Креста Господня, 1-го августа, когда бывает крестный ход на воду. Накануне этого дня государь выезжал в Симонов монастырь, где слушал вечерню и в самый праздник заутреню и обедню. Против монастыря, на Москве-реке, устраивалась в это время иордань, подобно как и в день Богоявления. Государь в предшествии крестного хода и в сопровождении бояр и всех сановников выходил «на воду» и, по освящении, торжественно погружался в иордань со всеми боярами. В разрядных записках 1602 года об этом выходе находим следующее известие: «110 года июля 31 ходил государь царь и великий князь Борис Федорович всея Русии на Симанов, и из Симанова к Николе на Угрешу. И августа в 1-й день мочился (погружался в иордань) государь на Симанове; а мовники у государя были боярин Семен Микитичь Годунов, окольничей Степан Степанович Годунов, окольничей Матвей Михаилович Годунов; чашники: князь Юрьи Никитич Трубецкой, князь Иван Семенович Куракин, князь Роман Федорович Троекуров, князь Иван Димитриевич Хворостинин; князь Василий Петрович Тростенский; и мовники были без мест».[36]

       К тому же времени на царицыной половине изготовлялись из полотна так называемые «Происхожденские» простыни и полавочники. В 1587 г. июля 23 было скроено государю таких простынь 12, длиною от 3 до 9 аршин, да один полавочник длиною 14 арш. Судя по длине большей части этих простынь от 5 до 9 арш., трудно сказать, для какой надобности они употреблялись. Можно полагать, что из длинных простынь устраивались посредством завесов своего рода купальни. Полавочником покрывалась лавка, устроенная для купанья.[37]

       Государь бывал на этом выходе в обыкновенном ездовом (выездном) платье, но для торжественного погружения во иордани он возлагал на себя кресты с мощами.[38]

       В конце XVII столетия цари нередко совершали торжественное купанье на иордани в загородных селах, в Коломенском на Москве-реке и в Преображенском на Яузе.

———

       15 августа, в Успеньев день, был праздник у патриарха в Дому Пречистыя Богородицы, т. е. в Успенском соборе, который к этому дню во всех частях устраивался по-праздничному. Недели за две в нем начинали чистить Деисусы и местные иконы (иконостас) и паникадила во всей церкви и лампады, потом ставили свечи, в числе которых пудовые свечи ставились из дворца, как и масло в лампады наливалось тоже из дворца. Надо заметить, что в то время свечи поставлялись во всем иконостасе пред каждою иконою в особых подсвечниках по всем ярусам иконостаса, перед Деисусом, перед праздниками, пророками и праотцами, от верха до низу, так что весь иконостас горел множеством свечей ярким освещением.

       Вынимались из ризницы драгоценные пелены к иконам и жемчужные покровы на чудотворцевы раки и вся праздничная драгоценная утварь церковная, употреблявшаяся в таких торжественных случаях. За два дня до праздника готовили сено для постилки по всему собору и в алтаре, и в приделах, и на государево и на патриаршее и на царицыно места, мелкое, доброе, которое расстилали накануне праздника до малой вечерни и которое состояло из всяких душистых трав, заготовляемых в царской Аптеке. Сено это перетрясали накрепко, для того, чтобы гад нечистый в нем не объявился. Царские и патриаршее места кроме того кропили и поливали гуляфною водкою (розовою водою) и маслом мятным или кропным для духу.

       Перед праздником дня за три, иногда за неделю, патриарх посылал к государю Чудовского архимандрита со словом, спросить, где изволит великий государь ему святейшему патриарху звать себя великого государя к празднику Успения Пр. Богородицы и к столу. Государь указывал совершить этот чиновный зов, смотря по обстоятельствам, или во дворце, или в соборе в самый праздник на всенощном, или накануне на малой вечерне. В соборе этот зов происходил следующим порядком: пришедши в собор, государь становился на своем царском месте. Положивши начало службы, патриарх в сопровождении властей подходил к государеву месту, причем государь встречал его, сошедши со своего места. Патриарх сказывал речь, форму которой мы привели выше, «бил челом великому государю, чтобы в. государь пожаловал, на праздник Успения Пресв. Богородицы в Соборной и Апостольской церкви слушать всенощное бдение и заутреню и божественную литургию, а в Дому Пречистыя Богородицы изволил хлеба кушать». Государь ответствовал так: «Что Бог изволит».

       Затем, отступя от государева места, патриарх обращался к боярам и прочим чинам и также звал их на праздник. Когда зов государя бывал во дворце, то к боярам и другим лицам, а также и к духовным властям патриарх посылал звать их своих служебных дворян.

       После обедни государь шествовал во дворец, а патриарх в свою Крестовую палату смотреть, достойно ли изготовлен праздничный стол. Помешкав небольшое время и государь с боярами приходил к столу. Государь с патриархом садились за одним столом за разными судками (приборами). Перед государем судки и хлебец и перепечи ставились и ества и питье подавались с государева поставца — все его государево дворцовое, а перед патриархом подавалось все его домовое. Однако во время стола патриарх подносил государю и свои домовые кушанья в три статьи по четыре ествы. Первая статья: щука паровая живая, лещь паровой живой, стерлядь паровая живая, спина белой рыбицы. 2-я статья: оладья тельная живой рыбы, уха щучья живой рыбы, пирог с телом живой рыбы, коровай просыпной с телом живой рыбы. 3-я статья: щука голова живая, полголовы осетрей свежей, тешка белужья. Питье носили с государева поставца государевы стольники — подносили сначала патриарху, а патриарх подносил государю по три кубка с отливом для себя, ренское да романею, да бастр. Государь, накушав, отдавал стольникам, которые, приняв, относили на поставец. Потом те же вина по три кубка стольники подносили патриарху, который, приняв, ставил перед собою и накушав те кубки, посылал к боярам и ко властям. После заморских вин стольники подносили патриарху в нарядных ковшах, золотых с жемчугом и каменьем, красный мед по три ковша. В третью статью подавали в белых (серебряных) ковшах белый мед тем же обычаем.

       За столом бояре и царский служилый чин сидели в кривом столе со стороны государя, а в другом кривом столе со стороны патриарха сидели белые и черные власти (духовенство) и ниже их гости, а ниже гостей сотские московских черных слобод, т. е. граждане Москвы.

       Царское семейство, царица, царевичи и царевны не участвовали в подобных пиршествах, поэтому патриарх обыкновенно посылал к ним на дом полный стол. В 1671 г. такой стол был послан к царице Наталии Кирилловне в Преображенское, где тогда пребывала царица. Кушанья несли до Преображенского стрельцы пешие на руках, питья несли патриаршие дети боярские и подъячие, романею, ренское и бастр в кубках, накрыв чарками с запасными кружками для дополнки; мед красный в воронке (сосуд с тонким горлышком), а белый в серебряной кружке. Кроме того, со столом патриарх послал к царице и царевичам и царевнам на 12 блюдах яблоков, по 15 каждой особе. Стол в Преображенском принимали перед царицыными хоромами на крыльце. На другой день после пира государь приходил к патриарху с боярами челом ударить за праздничный стол.

 

 



[1] В 1668 г. августа 14 царь Алексей «в предпразднество Успению Богородицы был в соборе у малые вечерни и молебного пения слушал; а как на стиховне учали петь стихеры и в то время были в соборной церкви с святынею из Ярославля Спасского монастыря да Толского; из Суздаля Спасского монастыря да Макаревского, что на Унже. Государь изволил святыню принять у своего государева места. Объявлял боярин и оружничей Б. М. Хитрово... 15 августа на литургии, по отпуске был с святынею Симонова монастыря архимандрит и государь изволил святыню принять, а архимандрита пожаловал, указал послать подачу; и старцев и слуг кормить». Когда приезжали со святынею от Троицы или из другого значительного монастыря, обыкновенно сам архимандрит с соборными старцами, государь принимал святыню сам же, благословлялся у архимандрита, жаловал его к руке и угощал всех приезжих обедом. Дворц. Разр. Т. III, с. 831, 1453.

[2] История России Соловьева, т. X, с. 359.

[3] См. главу V во 2 ч. настоящего сочинения. — Ред.

[4] Русская Историческая Библиотека. Том III, с. 1. Древн. Рос. Вивл., XI, 38.

[5] Полн. Собр. Зак., № 850.

[6] На поле рабочего экземпляра автором замечено: «Д Р. IV, 61.» См. Дворцовые Разряды. Т. IV. СПб, 1855, с. 61. — Ред.

[7] Следует читать: государевою. — Ред.

[8] Др. Рос. Вивл. X, 8. Русская Истор. Библ. III, 2, 13.

[9] Сказание Адольфа Лизека. Журн. Мин. Нар. Просв., 1837, ноябрь.

[10] Др. Рос. Вивл. VI, 187.

[11] Каждая станица государевых певчих состояла из пяти человек: вершника, нижника, демественника и двух путников.

[12] 172 декабря в 25 день на праздник Рождества Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, того дни государыне царице и великой княгине Марье Ильичне и государыням царевнам большим и меньшим боярыни челом ударили перепечами: касимовского царевича жена 30 перепечь, сибирского царевича большего жена 30 перепечь, сибирского царевича меньшова жена 30 перепечь, боярина князя Ивана Петровича Пронского жена 30 перепечь, боярина Ивана Васильевича Морозова жена 30 перепечь, боярина Глеба Ивановича Морозова жена 30 перепечь, боярина Михайла Михайловича Салтыкова жена 30 перепечь, боярина Василья Васильевича Бутурлина жена 30 перепечь, боярина Василья Ивановича Стрешнева жена 30 перепечь, боярина князь Федора Юрьевича Хворостинена жена 30 перепечь, боярина Петра Михайловича Солтыкова жена 30 перепечь, стольника князь Ивана Алексеевича Воротынского жена 30 перепечь, стольника князь Юрья Ивановича Ромодановского жена 36 перепечь, стольника Никиты Ивановича Шереметева жена 30 перепечь.

[13] Место между Благовещенским и Архангельским соборами было в то время застроено; здесь находился царский Казенный Двор и Казенная палата, Казна.

[14] Открыт в 1898 году. — Ред.

[15] Чтобы дать понятие, как устраивалось это иорданское место, приведем следующую память из Оружейной палаты в Земский Приказ: 1670 г. декабря 28, государь указал ныне к поставлению ерданной сени ко дню праздника Святого Богоявления, генваря к 6 числу, место устроить и около ердани на воде лед околоть и вычистить и в воду ларь деревянный, починя, опустить и укрепить и во всем против прежнего учинить из Земского Приказу. И тот ларь и сваи с кольцы и конаты посланы из Оружейной палаты в Земский Приказ.

[16] Это ведро называлось наливкою. Др. Рос. Вивл., X, с. 175.

[17] Древн. Рос. Вивл. XI, 21.

[18] Внизу на этой странице (401) в рабочем экземпляре автором замечено: «Вив. VI, 298». См. Древн. Росс. Вивл..., изд. 2, ч. VI, М., 1788, с. 297—299. — Ред.

[19] Акты Арх. Эксп. IV, № 124.

[20] Др. Рос. Вивл. VI, 301.

[21] Вареная пшеница, приправленная медом и сладкими ягодами. В расходной книге митрополита Никона 1652 г. записано, между прочим: марта 5, в пятницу первыя недели Великого поста, куплено в коливо 5 ф. пшена сорочинского, 4 ф. изюму, 2 ф. ягод винных, 2 ф. изюму коринки. Временник Императорского Общества Истории и Древностей Российских, книга 13.

[22] Др. Рос. Вивл. Т. XI, 60.

[23] Род попоны, которая закрывала и голову лошади и которая и теперь еще употребляется в печальных процессиях. Каптуром назывался женский головной убор вроде шапки, покрывавшей голову и шею. Отсюда капор.

[24] Доп. к Актам Истор. V, 122.

[25] Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы. Ч. 1-я, ст. 60—97.

[26] Ваии — пальмовые, финиковые ветви, которые для этого случая особо сохранялись в ризнице собора.

[27] Древн. Рос. Вивл. XI, 56—66.

[28] Здесь в рабочем экземпляре автором замечено: «Подробн. не вошло». — Ред.

[29] Др. Рос. Вив. Ч. VI, 222.

[30] Акты Арх. Экспедиции. IV, № 223.

[31] Замечательно, что точно такой же дар золотыми Новгородский архиепископ присылал государю еще в первой половине XVI ст., именно в 1548 г., когда архиепископ Феодосий послал к празднику государю мех вина бастру да 20 золотых угорских, царице 10 золотых угорских. См. в Известиях Имп. Археолог. Общ., т. III, выпуск 1: «Отрывки из расходных книг Софийского дома», за сохранение которых от невозвратной гибели археологи должны благодарить Куприянова. Мы не согласны только с издателем в чтении текста, где сказано: мех вина баструда, 20 золотых и пр., и полагаем, что правильнее, не ставя запятой, читать: вина бастру да 20 зол. и т. д. Сколько помним, нам ни разу не встречался известный бастр с такою прибавкою — баструд.

[32] В 1680 г. февр. 22, в прощеное воскресенье на Масленице, государь принимал в Передней московских дворян, приходивших целовать царскую руку по обряду «прощения». В это время у стряпчего Ильи Тонеева у охобня обрезали пуговицы, по его рассказу, при следующих обстоятельствах: «Шел он к великому государю к руке с своею братьею, с московскими ж чинами; и как с Передних Сеней в Переднюю переступил через порог, и в то время у него у охобня с обеих сторон учали обрезывать пугвицы и с одной стороны, с правой, обрезав, унесли три пугвицы, и на другой стороне, послыша, он ухватил обрезаны три пугвицы, а с полою чуть удержались. И он закричал о том всем вслух, что у него режут пугвицы; и в тот час, не ходя в Переднюю, побежали от него прочь из Передних Сеней два человека в красно-вишневых в худых охобнях; а в лицо он их видел и узнает. А поймать было ему в то время ни которыми делы не мочно, потому что в дверях утеснение было великое, и он, не быв у великого государя у руки, сошел из Передних Сеней за нимиж на Постельное Крыльцо и в то время узнал он из тех людей одного человека, а как его зовут и чей человек, того он не ведал, а сказали ему про него, что он словет Пикин (который потом оказался жилец Петр Пикин)...»

[33] Др. Рос. Вивл. XI, 146.

[34] В 1679 г. июня 6 посланы патриаршие дети боярские в село Троицкое Голенищева, село Владыкино, — велено взять крестьянских подвод в первом 25, во втором 20 с телеги и с проводники и ехать в домовой (патриар.) лес и насечь ветвия с листвием ото всяких дерев и связать в веники, чтоб на всяком возу было по 200 веников, и привести к Москве к соборной церкви июня в 8 день, на праздник св. Троицы, поутру на первом часу дни. А. М. Ю., № 40.

[35] Выходы царей, 441: «...а после обедни слушал государь троицкие вечерни и лежал на листу».

[36] Разрядная книга библиотеки И. Н. Царского, № 714, ныне гр. Уварова.

[37] Материалы для истории города Москвы, ч. 1-я, ст. 1214 и др.

[38] Вот описание этих достопамятных крестов: Кресты с мощми, которые живут на В. Г. Ц. и В. К. Алексее Михаиловиче в. В. и М. и Б. Р. С., как погружается во иердани на Происхождение в день, на Симанове; Крест золот Петра чудотворца, на нем образ Спасов резной стоящей, посторонь образа Преч. Богородицы да Иоанна Богослова, назади архангел Михаил. В голове камень яхонт червчат. Сорочка бархат червчат же. Крест и около креста низано большим жемчугом. Крест золот сканной, в середине Распятие Господне навожено финифтью, посторонь четыре святых резных навожено финифтю, назади мученик Евсегней, посторонь святые; во главе изумруд, да около креста 28 жемчужков, а в середине креста 12 жемчужков, да 8 камушков в гнездах. — Крест золот во главе образ Спаса Нерукотворенного, в середине Распятие Господне чеканное да 2 яхонта лазоревых да 2 лалы. Около креста и главы обнизано жемчюгом кафимским в одно зерно. Назади подпись: мощи святых; у головы в закрепке два зерна жемчужных. Сорочка бархат коришной цвет. Крест и слова низано жемчугом, а тем крестом В. Г. царя и В. К. Алексея Михаиловича в. В. и М. и Б. России С., как он В. Г. был в царевичах, благословила бабка его В. Г-ря, В. Государыня инока Марфа Ивановна. [На поле рабочего экземпляра автором замечено: «А. О. П. Викт. 595 (152а)» и «Образная палата». См. А. Е. Викторов. «Описание записн. кн. и бум. старинных дворцовых приказов», вып. 1, М., 1877, с. 208—211, № 595 (152а). Опись образной палаты 1669 г.; о крестах для погружения во иордани см. на стр. 209. — Ред.]