Забелин Иван Егорович

Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст.

(Полная версия)

Издание: OK, http://magister.msk.ru/

 

 

ГЛАВА IV. ДЕТСКИЕ ГОДЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

 

Родины и крестины царевича Петра Алексеевича. — Первые заботы и распоряжения касательно младенца. — Игрушки и игры царевича. — Игрушки и игры воинские. — Книжное учение. — Потехи воинские. — Случаи из детской жизни Петра.[1]

 

       Петр родился тридцатого или «против» тридцатого мая 1672 года, в четверток, на память Исаакия Далматского, в отдачу часов ночных, т. е. на исход ночи или, по другим известиям, в шестом часу ночи, также за полтретья часа до дня, что по теперешнему счету будет означать час по полуночи.[2]

       Соблюдая тогдашние обычаи и порядки быта, царь Алексей Михайлович в тот же час указал послать с вестью к боярам, окольничим и ближним людям, а также и к гостям. О посылке к митрополиту (тогда было междупатриаршество) и духовным властям современные записки не говорят ни слова; но известно, что повестка посылалась не только к ним, но даже и во все важнейшие московские монастыри, и особенно к Троице в Сергиев. От царицы также посылались с вестью, или, как тогда говорили, со здоровьем к женам бояр, окольничих и ближних людей, вообще к боярыням приезжим, так называвшимся в отличие от дворовых боярынь, которые жили во дворце.

       Во втором часу дня или в пять утра заблаговестили в большой успенский колокол к молебну. В это время все уже было готово к царскому торжественному выходу. В сопровождении грузинского, касимовского и сибирских царевичей, бояр, окольничих, думных и ближних людей, стольников, стряпчих и дворян, полковников солдатских выборных и стрелецких полков государь шествовал в Успенский собор, где и совершено было молебствие. После молебна митрополит Питирим со властями, 3 митрополитами, 3 архиепископами и 1 епископом и со всем собором поздравил государя с новорожденным. Затем поздравляли царевичи, боярство и всяких чинов люди, бывшие на выходе, причем грузинский царевич Николай Давыдович, стоявший во главе синклита, произнес обычную поздравительную речь. Из Успенского собора государь шествовал в собор Архангельский, потом в монастыри Чудов и Вознесенский и, на возвратном пути, в собор Благовещенский, где и совершал обычное богомолье.[3]

       Возвратившись во дворец, государь в Столовой палате пожаловал из думных дворян в окольничие отца царицы, Кирилла Полуехтовича Нарышкина,[4] и своего друга Сергеевича — Артемона Матвеева. В тот же день пожалованы были в думные дворяне дядя царицы Федор Полуехтович Нарышкин, Авраам Никитич Лопухин и московский ловчий Афанасий Иванович Матюшкин. Отслушав потом обедню, государь по случаю общей радости справил в Передней и обычное родинное угощение водкой, винами и разными сластями. Принесено было питье, яблоки, дули, груши и другие «овощи» в патоке, в ковшах. Из собственных рук государь подавал водку и фряжские вина боярам, окольничим, думным людям, дьякам и полковникам стрелецким; головам и полуполковникам стрелецким и солдатским подносил водку перед Переднею в сенях боярин и оружейничий Богдан Матвеевич Хитрово. Все справлено было по обычаю, и не подавали только коврижек и взвару, необходимых принадлежностей этого угощения, которых подача, как увидим, была отложена до другого времени.

       По порядку вскоре следовало дать во дворце родинный стол; но через три дня по рождении младенца наступил Петров пост; в воскресенье праздновали день Всех Святых и было заговенье. — Приготовиться так скоро, в два дня к большому торжественному столу было невозможно и для дворцового хозяйства и для гостей, потому что к родинному столу гости по коренному обычаю должны были явиться с дарами для новорожденного. Нельзя, однако ж, было отлагать на долгое время веселое пиршество. 2 июня в воскресенье, в самое заговенье, государь дал приватный стол одному боярству с дьяками, без зову и без мест. Стол накрыт был в Золотой Царицыной палате. В числе яств важнейшее место занимали здесь коврижки и взвары. «Великий Государь жаловал всех водкою, а заедали коврижками, яблоками, дулями, инбирем, смоквою, сукатом в патоке и иными овощами; а как начали есть, наперед носили взвар в ковшах». В то же время перед палатою, в проходных сенях, кормлены Благовещенского собора священники, которые служат у крестов, т. е. в царских моленных комнатах. Этим небольшим столом и заключились предварительные торжества.

       Наконец настал Петров день, в который праздновались именины новорожденного и назначены были крестины. Крестины были совершены в Чудовом монастыре, у Алексея Чудотворца в трапезе, перед обеднею, в 3 часу дня. Крестил духовник царя, Благовещенский протопоп Андрей Савинович. Восприемниками были старший брат Петра царевич Федор Алексеевич и тетка царевна Ирина Михайловна. Когда несли новорожденного в церковь, то по пути кропил святой водой дворцовый рождественский священник Никита, весьма уважаемый в то время за святость жизни. За крещенье государеву духовнику дано от государя: кубок с кровлею, весом фунт 60 зол.; сорок соболей в 80 руб., атласу таусинного 10 арш. От царицы: кубок с кровлею, весом фунт 9 зол.; сорок соболей во 100 руб.; камки куфтерю темнолазоревой 10 арш. От царевича: сорок соболей во 100 руб., объяри гвоздичной 5 арш., 50 золотых; чудовскому архимандриту Иоакиму: кубок весом фунт 14 зол., сорок соболей во 100 руб., байберек таусинной; рожественному [sic] священнику Никите 50 руб., дьяконам: чудовскому Пахомию 20 рублей да объяри таусинной 5 арш., екатерининскому Ивану сукна кармазину, тафты зеленой, по 5 арш.

       На другой день, 30 июня, также в воскресенье, после обедни, во дворце собрались духовенство «с образы и с дары», боярство, гости, выборные гостинной, суконной и черных сотен и конюшенных слобод и из городов от посадских, также с родинными дарами. Родинный стол был дан в Грановитой палате в этот же день.[5] От других столов родинные столы отличались неимоверным количеством подаваемых гостям всякого рода сахаров, пряников, и «овощей», вареных и сушеных. Стол новорожденного Петра в буквальном смысле загроможден был этими разнообразными изделиями старинных приспешников. Между ними самое видное место занимали и служили украшением царского пира огромные коврижки и литые сахарные фигуры птиц, зданий и т. д. Большая коврижка изображала герб Московского государства. Два сахарных орла весили каждый по полтора пуда, лебедь два пуда, утя полпуда, попугай полпуда и т. п. Был сделан также и город сахарный Кремль с людьми, с конными и с пешими и другой город четвероугольный с пушками (крепость). В то же время и царица давала родинный стол боярыням в своей Золотой палате. Из сахаров и «овощей», поданных ей за стол, коврижка большая изображала герб государства Казанского; орлы,[6] лебедь, утя и другие птицы были того же веса, как за столом царским. Был здесь также город сахарный треугольный с цветами, две палатки и кроватка сахарная. Каждый из гостей получал по большому блюду с разнообразными сахарами: зеренчатыми, леденцами и конфектами, сушеными ягодами, корицею, арбузными и дынными полосами и проч. Количество сахаров и разных заедок соразмерялось, впрочем, со степенью значения каждого из гостей. Младшие члены пира, т. е. люди низших разрядов, получали меньше высших. Это были обычные родинные подарки в то время. Они раздавались гостям после стола, и каждый уносил гостинцы с царского пира домой. Тем из знатных, которые почему-либо не могли быть на пиру, сахары посылались обыкновенно на дом. Таким же образом через четыре дня, июля 4, справлен был и крестинный стол, которым и заключились придворные торжества по случаю царских родин.[7]

       Теперь остановимся на первых заботах и распоряжениях касательно самого младенца. К сожалению, сведения наши об этом предмете, по свойству доступных нам материалов, будут по преимуществу касаться одной только внешней стороны воспитательных забот того времени. Но соберем и эти скудные и сухие крупицы, может быть и они не будут бесполезны при изучении детских лет Великого Преобразователя.

       Одно из первых распоряжений в отношении новорожденного касалось дела благочестивого и душеполезного. С дитяти снимали меру, долготу и широту, и в эту меру на кипарисной или липовой дске писали икону тезоименитого его Ангела. На третий день по рождении Петра, 1 июня, царь Алексей Михайлович именным указом повелел писать меру сына искуснейшему в то время иконописцу Симону Ушакову. На кипарисной дске, длиною одиннадцати, а шириною трех вершков, Ушаков назнаменил образ Живоначальной Троицы и апостола Петра и успел написать только одни ризы иконных изображений, до лиц, потом заскорбел, сделался болен. Лица дописывал не менее искусный иконописец Федор Козлов. Эта мера рождения доселе сохраняется над гробом императора.[8] Но само собою разумеется, что многое из забот о новорожденном предшествовало еще самым родинам. Выбор мамы, например, решался, конечно, гораздо прежде. Наготове были и все распоряжения по выбору кормилицы — «жены доброй и чистой и млеком сладостной и здоровой». В мамы Петру назначена была сначала княгиня Ульяна Ивановна Голицына, а потом боярыня Матрена Романовна Левонтьева; кормилицей была Ненила Ерофеева,[9] из какого чина, неизвестно. Неизвестно также, из какого чина была приемная или приимальная бабка, повитуха, воспринявшая из недр матери свято-славного ребенка. Известно только ее имя, Авдотья. 11-го сент. того года (1672) царица пожаловала ей киндяк вишневой, т. е. портище ткани этого имени на одежду (№ 524). Через 5 месяцев после этой отметки упоминается (18 февр. 1673 г.) другая приймальная бабка, Анна Петрова, поступившая к царице, для ухода за ней, вероятно, на место Авдотьи, быть может умершей в то время или отставленной по болезни или по другим причинам. Анна Петрова августа 22 (1673 г.) принимала царевну Наталью Алексеевну (№ 524). Августа 25 царица пожаловала ей камки зеленой куфтерю 10 арш.

       Нам не встретилось известий ни о первом помещении младенца, ни о колыбели и других потребностях, заготовленных для первых его дней. Случайно встречаются известия о заготовлении ребенку сент. 4 (1672) чулок в тафте жолтой на черевах беличьих; сент. 10 взголовья (подушки) в наволоке из камки жолтой; ноября 21 одеяла тафта ала, грива (кайма) тафта бела, на старом исподе из беличьих черевов.[10] Ноября 4 упоминается уже о судне ребенка, на которое тогда отпущено 2 арш. сукна багрецу на кровельное сукно (№ 524). Впрочем, должное понятие об этих предметах можно составить из записок о их заготовлении в последующее время. Вообще нужно заметить, что детская колыбель и детская одежда отличались царским богатством и были далеки от той простоты, какую можно предполагать, судя по простоте самых вкусов тогдашнего общежития; те же ценные золотные ткани, дорогие меха и т. п. являлись и у детской колыбели. Так, через год (1673 г.),[11] именно к Петрову дню, к именинам царевича, ему устроена новая колыбель из турского золотного бархата — «по червчатой земле репьи велики золоты да репейки серебряны невелики, в обводе морх зелен», — подбитая хлопчатой бумагой, на тафтяной рудожелтой подкладке; ремни обшиты бархатом червчатым веницейским; яблока у пялец обшиты объярью по серебряной земле «травы золоты с шолки розными». В то же время сделаны пуховик и бумажник, т. е. перинка и тюфячек. Для пуховика нижняя наволочка скроена из тверского полотна, лучшего в то время, а верхняя из желтой тафты,[12] длиною в два аршина. Пуху лебяжьего, чистого, белого, пошло полпуда. Такой же величины был скроен и бумажник, покрытый червчатою тафтою; хлопчатой бумаги употреблено десять фунтов. Подушки или взголовья также были пуховые, из лебяжьего пуху, покрытые тафтой. Колыбель и перинки делались каждый год, по мере того как подрастал ребенок. Дорогие ткани со старых, отставных колыбелей употреблялись нередко на церковное строенье, что признавалось благочестивою мыслию того времени делом богоугодным и благополезным в отношении самого дитяти. В конце 1673 года из дорогого бархата с отставных двух колыбелей Петра, с меньшей, т. е. самой первой, и со второй, описанной выше, обшиты две новые хоругви в Успенский собор и сделано в Новодевичий монастырь пять епитрахилей да пять поручей (№ 524).[13] Впрочем, обыкновенное легкое детское платье и постельные предметы шились большею частию из тафты желтой, белой, иногда червчатой и других цветов. На зимнее время они подбивались мехами из черевов бельих и лисьих. Так, в сентябре 1672 года, когда Петру было только три месяца, скроены ему чулки из желтой тафты на бельих черевах (№ 524). В эту же осень и зиму ему сшиты одеяла, одно из белой тафты на бельих черевах, другое из желтой тафты на лисьих черевах. С того же времени ему стали шить и обыкновенное платье. Шестимесячный, он носил уже золотные кафтаны; но на первый раз (декабря 2) ему сшили зипун (коротенький кафтанец) из белого атласа на собольих пупках, с пятью золотными пуговками. Через неделю (декабря 11) сшит кафтан, также на собольих пупках, из золотной объяри — «по червчатой земле, по ней струя и травы золоты с серебром, в длину с запасом аршин, в плечах поларшина, рукава длиною 8 ½ вершков, в корени 4 вершка, в запястье 2 ½ вершка; в подоле ширина 2 ¼ аршина», шесть пуговок обшиты золотом волоченым.[14] В тот же день скроен и холодный кафтан, такой же меры, из объяри — по алой земле, по ней струя и травы золоты, — на тафтяной подкладке. В 1673 г. генв. 17 скроен кафтан теплой.[15] В 1673 г. апр. 19 скроена ему ферезея — объярь ала струя серебряна, на тафтяной желтой подкладке, обшитая кружевом немецким плетеным — золото с серебром, и украшенная двумя гнездами аламов или запан, низаных жемчугом, и двумя завязками с серебряными кистьми, также низаными жемчугом.

       Одним словом, достигнув году, царевич Петр ходил уже в полном тогдашнем наряде, отличавшемся обыкновенным в царском быту богатством. У него была шапка, обнизная жемчугом с каменьями; шапка бархатная червчатая с собольим околом; несколько пар обнизных башмаков; богатый опашень — «объярь по червчатой земле, по ней травы золоты с серебром», — с нашивкою и кружевом, низаными гурмыцким жемчугом (597 зерен) и с 6 изумрудными пуговицами на золотых спнях или закрепках; ферезея, описанная прежде, более десяти кафтанов шелковых и золотных и т. д. Гардероб его с каждым годом, или точнее с каждым месяцем получал приращение и разнообразился новыми предметами тогдашнего костюма. В ноябре 1673 года царевичу сшит нагрудник [16] из червчатого атласа с тремя серебряными вызолоченными и украшенными финифтью пуговицами; сшита чуга (род кафтана) из алого атласа на собольем меху с 12 золочеными пуговицами и с серебряным круживом; скроены теплые рукавицы из камки двоеличной шелк ал да желт, на собольем меху, и обито судно червчатым атласом с серебряным галуном.[17]

       Сначала гардероб Петра хранился в Государевой Мастерской палате, т. е. в гардеробной его отца, а потом брата царя Федора. Но в 1676 г. декабря 14 царь Федор Алексеевич указал: брата своего государева в. г. царевича и в. к. Петра Алексеевича сундук раковинный (украшенный перламутром) с его в. г. царевичевым платьем, за печатью хоромною в. г. ц. и в. к. Наталии Кирилловны, а в нем платье ездовое теплое и холодное, ферезеи и чюги и кафтаны ездовые, и однорядки суконные, и шубы и опошни объяринные, золотные и серебряные и гладкие и зуфные, и ферезеи и зипуны золотные ж и серебряные и атласные и камчатые и тафтяные и шапки бархатные двоеморхие и гладкие и суконные с запаньи и с петли жемчужными, — из своей в. г. Мастерской палаты взять в Царицыну Мастерскую палату... и с того числа указал в. г. брату своему царевичу Петру Алексеевичу кроенье платью быть в Царицыной Мастерской полате, а что к тому кроенью надобно будет и то имать из его Государевой Мастерской палаты.[18]

       Царевич со своим особым штатом, мамою, кормилицею и разными служебными лицами помещался в отдельных небольших деревянных хоромах, которые внутри убирались обыкновенно сукном. Но у Петра одна комната в августе 1673 года была обита серебряными кожами. Через два года по рождении ему выстроены были отдельные хоромы, в которых полы, частию стены, оконные рамы покрыты были сукном червчатым анбурским и багрецом. Таким же сукном был покрыт и стол. О новых хоромах царевича Петра Ал. упоминается с 13 июля 1674 г.[19] Они были построены, по-видимому, над царицыными хоромами над переднею да над четвертою и над стороннею и названы верхними новыми хоромами. В течение этого месяца на их уборку употреблены сукно на полы и на лавки червчатое анбурское, пошло 5 половинок; на лавки же и к окошкам багрец червчатый, из того же сукна сделан и миндерь, род тюфяка из хлопчатой бумаги, вероятно на пол, взамен ковра; в четвертой комнате промежду передних окошек обито по бумаге хлопчатой (3 ф.) полотном и по нем червчатою тафтою. После всего сделаны полавочники, на средину которых пошло багрецу червчатого 25 арш., на каймы сукна белого 13 ½ арш., на вишеные травы сукна желтого 9 арш., лазоревого 3 ½ арш., на подкладку 120 арш. крашенины лазоревой, на оторочку 2 киндяка червчатых, на тачку шолков голубого фунт, белого и красного по четверти фунта. Декабря 30 сшит новый миндерь исподняя наволока полотняная, верхняя из жолтой тафты, в настилку бумаги хлопчатой пошло 5 ф. — Затем 2 февраля 1675 г. была обита стена у переднего окошка хлопчатою бумагою (8 ф.), по ней тверским полотном и по нем червчатою тафтою. Февр. 13 стол царевича покрыт сукном багрецом червчатым пошло 1 арш. 6 вер.[20] Апр. 3 в комнате, что над четвертою, пол вновь устлан сукном червчатым анбурским.[21] Завесы к дверям употреблялись суконные червчатые и тафтяные.

       Кроме лавок и скамей в хоромах Петра было вызолоченное место (род кресел), сделанное в 1674 г., и кресла, сделанные в 1677 году,[22] обитые рудожелтым бархатом с золотным широким галуном; застенок их или спинка была обита сафьяном червчатым; к ним сделана скамейка, обитая по хлопчатой бумаге червчатым сукном.[23] Тогда еще вместо стекол в рамах или оконницах употребляли слюду, следовательно, из слюды же были сделаны и оконницы в хоромах Петра. В марте 1676 года поручено было искуснейшему живописцу того времени Ивану Салтанову написать в хоромы царевича оконницу: «в кругу Орла, по углам травы, по слюде; а написать так чтоб из хором всквозе [24] видно было, а с надворья в хоромы, чтоб не видно было». Здесь высказалась та мысль древнего воспитания в царском быту, в силу которой дети бережно скрывались от посторонних глаз, царевичи лет до 13,[25] а царевны на всю жизнь.

       По свидетельству Крекшина, которое подтверждается и другими указаниями, младенец Петр принадлежал к тем редким детям, у которых раннее развитие умственных сил шло рядом с ранним развитием сил физических. Ребенок обладал цветущим здоровьем и крепким сложением. «Бе возрастен и красен и крепок телом», замечает Крекшин.[26] На это указывает, между прочим, и то обстоятельство, что чрез полгода он начинал уже ходить. В половине декабря [27] 1672 года сделаны ему ходячие или походячие кресла, на колесах, обитые на хлопчатой бумаге червчатым атласом с серебряным галуном (№ 524).[28]

       В то же время являются разнообразные игрушки и игры, которые также могут свидетельствовать, что и смысл и силы дитяти возрастали быстро, так что в забавах своих он скоро поравнялся со старшими братьями Федором и Иваном.

       Когда в 1673 г. царевичу Петру Ал. исполнился год его возраста, ему стали готовить коня деревянного потешного или потешную лошадку. Знаменитый в то время резного деревянного дела мастер старец Ипполит из липового дерева, купленного за 20 алтын, вырезал полную фигуру коня с употреблением, где надобилось для скрепы, клея и гвоздей и кроме того употребил для чего-то гуляфную водку (розовую воду) и кроповое масло. Судя по уборам коня, должно полагать, что его величина соответствовала возрасту царевича, который мог на него садиться. Конь был оболочен (обтянут) жеребячьею выделанною белою кожею и, чтоб от кожи сыростью не пахло, она была вымазана коришным маслом, купленным из аптеки, по 2 p. золотник, вышло два золотника. Конь был утвержден на четырех колесцах железных прорезных луженых. Железа пошло 10 фунтов с употреблением красной меди и олова. На коня наготовлено седло из дерева голого жиленого, обитое по местам сафьяном красным по войлоку из белой полсти с употреблением медных гвоздей для прибивки крылец, подпруг и пристуг. По верхним местам седло было обито серебряными гвоздиками (пошло 40), на подпруги и пристуги сделаны 2 пряжки и 2 наконечника тоже серебряные.

       К седлу сделаны стремена железные прорезные, которые потом были покрыты листовым золотом и серебром. Не забыт был и чапрак, подложенный тафтою алою — как и войлоки под седло. Сделана также узда из серебра, состоявшая из пряжек, наконечников, запряжников серебряных с чернью, положенных на голун серебряный с золотом. Сделана была и паперсь. И узда, и паперсь были, кроме того, украшены семью серебряными запанами с каменьями с изумрудцами, две запаны, большие и 5 меньших. Такова была потешная лошадка маленького Петра.[29] Тот конь совсем сделанный был отнесен в хоромы за боярином и оружейничим Богд. Матв. Хитрово 28 июня, то есть накануне именин царевича.[30] Июня 26 в хоромы ц-чу Петру в Оружейной палате золотили и серебрили (сусальным золотом и серебром) стремена да шесть [31] мест мелочи пряжек и запряжников к седлу на лошадку потешную.

       1 октября 1673 года сделано несколько мелких игрушек, против сахарных образцов (т. е. конфект) — звери, львы, лошади, пушки.[32] В ноябре устроен потешный стулец на железных колесах, на котором царевич катался в хоромах.[33] В феврале 1674 года органист Симон Гутовский сделал царевичу клевикорды — струны медные. В то же время он починивал царевичу цынбалы немецкого дела и купил для этого римскую струну длиною два аршина. В августе 28 он делал еще двои цынбалы и страменцы. В декабре к празднику Рождества царевичу были подарены цынбалца книжкою в сафьянном алом переплете с золотым наводом, с застежками из серебряного с шелками галуна. В течение этого и следующего года цынбальца и страменцы довольно часто починивались. 1675 года в мае к страменцам потешным для починки было куплено 204 стальных иглы. В апреле 1674 г., на Святой, царевичу устроили в хоромах качель, на веревках, обшитых червчатым бархатом. Качели на Святой были обычным увеселением в тогдашнем общежитии, а потому и забавы царевича не могли отставать от обычных порядков жизни и ему сделали качель. Так точно зимою он катался с гор в потешных санях. Такие сани были ему сделаны 13 декабря 1677 года, когда ему был шестой год (№№ 524, 531). Летом, еще двухлетнего, его возили в потешной каретке, которая сделана 9 июля 1674 года, а 15 чинена.[34] 1675 г. в мае боярин Артемон Сергеевич Матвеев ударил челом царевичу Петру: «карету маленькую, а в ней четыре возника (лошадки) темнокарие, а на возниках шлеи бархатные, пряжки вызолочены, начелники, и гривы и нахвостники шитые, а круг кареты рези вызолочены, а на ней 4 яблока вызолочены, да вместо железа круг колес медь вызолочено, да круг кареты стекла хрустальные, а на стеклах писано цари и короли всех земель; в той карете убито бархатом жарким, а в ней рези, а круг кареты бахромы золотные. Да виноходца рыжа, попона аксамитная, а на ней муштук немецкой с яшмы, начелки и нагривки и нахвостник шиты; да снегиря немецкого».[35] В этой самой каретке царевич следовал в царском торжественном выезде в Троицкий поход 19 сентября того ж года. Очевидец этого выезда Лизек пишет, что вслед за поездом царя показался из других ворот дворца поезд царицы. Впереди ехал Иван Грибоедов с двумя стами скороходов, за ними вели двенадцать рослых, белых как снег лошадей из-под царицыной кареты, обвязанных шелковыми сетками. Потом следовала маленькая, вся испещренная золотом карета младшего князя в четыре лошадки пигмейной породы; по бокам шли четыре карлика, и такой же сзади верхом на крохотном коньке (вероятно, на иноходце, подаренном Матвеевым).[36]

       Летом в июле 1675 года Петру построена была потешная баба деревянная во всем наряде, в кике низаной с каменьем и с пелепелы и с рясы, серьги и ожерелье низаное с каменьи ж, зарукавье низаное с каменьи ж в летнике и шубке. 5 октября боярин Артемон Сергеевич Матвеев, сшед от государя с Верху в Посольский приказ, приказал по государеву указу купить игрушек серебряных или каких добыть можно. Тогда же взято в Серебряном ряду у торгового человека Ивана Федорова: «ящик с малыми сосудцы серебряными, и в том числе паликадило, стол, два шандана стенных, два шандана столовых витых, кресла, ловеник (кувшин), солонка, перешница, рукомойник, росольник с накрышкою, четыре блюда, четыре торелки, три ложки; а весом в них серебра 2 ф. 38 золотников ценою и с делом по 15 рублев фунт». В тот же день те малые сосудцы Матвеев взнес к государю, а потом они взнесены были к царевичу Петру.[37] В 1676 году к Святой неделе велено живописцу Ивану Салтанову расписать для царевича красками: «гнездо голубей, гнездо ракиток, гнездо кинареек, гнездо щеглят, гнездо чижей, гнездо боранов, а у борашков сделать, чтоб была будто шерсть по них сущая».[38]

       И по этим отрывочным указаниям можно уже судить, что запас игрушек был значителен и весьма разнообразен. Но само собою разумеется, что для ребенка несравненно привлекательнее были игрушки и игры воинские. Они нравятся детям по многим весьма естественным причинам, которые кроются в самой натуре человека. В них ребенок находит больше простора для той подвижности, живости характера, которая по преимуществу всегда сопровождает детский возраст. Он здесь находит больше простора для дела, действия, для пробы и употребления возрастающих сил и смысла. Сделаем хронологическое обозрение встретившихся нам указаний о воинских потешках, которые в разное время были изготовлены царевичу Петру в течение первых семи или осьми лет.

       В 1674 году [39] 20 июня куплено царевичу вместе с братом Иваном Алексеевичем в Саадашном ряду девять лучков жильничков по 20 к. за лучок, да восмь гнезд северег (род стрел) по 4 к. за гнездо.[40] Заметим, что в это время Петру было только два года, а Ивану восемь лет.[41] Июля 14 живописец Иван Безмин писал царевичу красками, золотом и серебром — «пять знамен маленьких по разным тафтам, с обе стороны солнце и месяцы и звезды».[42] Июля 15 расписаны шесть барабанцов потешных. Июля 25 Ив. Салтанов на своем товаре и запасе работал: два топорища починивал золотом и серебром и розными красками; 12 палочек барабанных сделал золотом и серебром и розными красками; 8 стволов делал писал розными красками; 40 древок копейных розными статьями, 12 древок бердышных писал красками; 32 пешки писал красною и зеленою краскою, починивал сачную цку (шашечную доску); набат писал золотом и красками; два знамени сотенные да стол да лук маленькой писал; 10 брусов цветил красными и зелеными красками; 4 палки барабанные писал розными красками; барабан переписывал розными цветами. Августа 3 иконописец Федор Матвеев серебрил ц-чу Петру два лука маленьких.[43] Августа 5 сшито четыре прапорца тафтяных, красных и белых. Августа 10 по приказу из хором царицы Наталии Кирил. стрелец Прокоф. Еремеев делал ц-чу Петру шесть барабанцов.[44] В декабре изготовляли царевичу в поднос к празднику Рождества два набата, на которые куплено: кожа, струны, медные кольца и колокольца. Один из этих набатов, декабря 19, живописец Иван Салтанов писал золотом и красками. Тогда же к этому набату маленькому куплена тесьма (пояс) золотная с серебром, кружковая с серебряною черневою оправою: пряжами, запряжниками и наконечниками. В то же время иконописец Федор Нянин писал золотом, серебром и красками барабанец.

       1675 г., 2 мая, куплено 15 арш. снурку шолкового 5 алт. да три мотка струн 2 алт. к барабанам царевича. Мая 22 барабанщик Прокоф. Еремеев починивал в хоромы царевичу барабаны. Из хором выдавал и починивать приказывал думный дворянин Аврам Никитич Лопухин. 11 июня на Воробьево отвезен конь деревянный царевичу. 11 июля живописец Дорофей Ермолаев писал золотом и красками потехи: топорок с обушком, топор простой, чеканец, пяток ножиков, топор посольской, молоток, пяток шариков, а в те шарики положены колокольцы (бубенчики).[45] Августа 2 Ив. Салтанов две булавы вызолотил и высеребрил и боканами и ярьми росписал; три топорка золотил и розными краски писал; две булавы с перьем золотил и серебрил и красками написал; молоточик золотил и красками писал. 25 ноября живописец Дорофей Ермолаев золотил сусальным золотом (50 листов) пушечку со станком и с колесцами потешную в село Преображенское в хоромы царевичу. Тое пушечку из походу (из Преображенского) привез и золотить приказал боярин Б. М. Хитрово. 1 декабря сделаны шахматные маленькие доски и вызолочен лук в потешное лубье. Кроме того, велено расписать еще четыре лучка недомерочков, «а чтоб были те луки цветны». 15 декабря Дорофей Ермолаев расписывал цветно баканом, ярью и золотом изготовленные всякие потехи: пять древок, пять прапоров тафтяных, на них звезды, а в каймах травы; четыре топора круглых, три топора с обушки, два топора простых, два буздукана, две булавы, четыре ножика, две пары пистолей и карабинов, «а те потехи», отмечено в записке, начиная с пушечки, «сделаны царевичу Петру в поход», когда он выехал в Преображенское.

       1676 г., марта с 1 числа по 1 апреля, станошного дела мастер Андрюшка Васильев работал царевичам потешное ружье: пистоли, карабины, пищали винтованны, замки и стволы деревянные и с ложами. То дело приказано было живописцу Ив. Безмину (запись 13 сент.). Делал на дворе боярина Никиты Ивановича Романова. 18 апреля пушечка подносная отвезена к Ив. Салтанову — ободочки резные расписать розными красками. 24 апреля велено выписать красками волчки.[46] Мая 15 сделано Петру в лубье саадашное саадак стрел, по счету 17, да стольникам на расход десять гнезд стрел яблоновых с белохвосцовыми перьями, срезней, томаров; да десять гнезд стрел березовых с простым перьем. 2 июня сделано два лука недомерочков жильников. Июля 11 Дорофей Ермолаев писал золотом и красками потешные игры: пару пищалей, пару пистолей, три булавы, три перната, три обушка, три топорка, три ножичка.[47] 5 августа лучного дела ученик Олешка Иванов из красного и зеленого шелку делал две тетивы к лукам государевы статьи потешным. 29 августа отпущено в Конюшенный приказ на нарезку седла царевича и к тому седлу на крыльца и на тебенки и на кровлю войлоков и на покровец в средину 4 арш. бархату черного персицкого, 3 арш. бархату вишневого флоренского и киндяк черной (№ 394). 31 августа [Дорофей Ермолаев [48]] золотил и красками прописывал барабанец маленький.[49] 30 сентября куплен в хоромы царевичу пояс сабельный шелковый турецкого дела и привязан к сабле потешной, у которой ножны были покрыты хзом зеленым с медною золоченою оправою.[50]

       1677 года июля 11 скроены потешные полы, в киндяках желтом, лазоревом, червчатом, вероятно к маленьким шатрам.

       1678 года марта 11 скроено потешное знамя в дорогах осиновых ясских да в червчатых кармазиновых. Знамя это в хоромах царевича приняла боярыня Матрена Леонтьева. Через три месяца, июня 12, скроено другое потешное знамя, средина тафта вишнева, каймы тафта двоелична шолк червчат да лазорев; крест дороги рудожелты. Сентября 16 сшит потешный солнечник суконный на тафте.

       1679 года 5 мая снова скроено потешное знамя с желтыми тафтяными каймами. Мая 15 стрельник Вас. Емельянов сделал шесть гнезд (стрел) северег и томаров к шести лучкам недомерочкам жильничкам и выкрасил их шафраном; а лучник Алешка Кондратов делал к тем лукам тетивы. 15 июля скроены потешные полы, также, вероятно, к шатрам, в киндяках, в зеленом да в червчатом, через полотнище. 7 августа боярыня Матрена Леонтьева взяла в хоромы царевича десять аршин сукна темнозеленого робяткам на кафтаны. 8 сентября она же взяла два аршина тафты желтой робятам на кушаки, пару соболей да половину полы хребтов бельих, робятам к шапкам на тульи; а 26 сентября взяла царевичу на потеху тафт белой, алой, желтой, зеленой, лазоревой по аршину; 29 на потешные прапорцы взяла тафт разных цветов 6 вершков, да 3 вершка тафты желтой, аршин сукна красного, четверть аршина сукна червчатого.[51] Окт. 11 живописец Дорофей Ермолаев писал лубье саадашное да сабельные ножны потешные карле Якову-шуту. Ноября 30 сабельного дела придельщики Прохор Иванов с товарищи делали ц-чу Петру из клену и из липы потешные сабли, полоши и кончары и топорки, а станочного дела мастер Андр. Васильев делал из липы пару пистолей да пару карабинов потешные.[52] Дек. 9 иконописец Тимофей Резанец писал ц-чу Петру игры потешные всякие.[53] Декабря 22 живописец Дорофей Ермолаев писал красками два топорка, булаву, шестопер, пистоль, карабин, потешные деревянные.[54]

       1680 года февраля 11 боярин Родион Матвеевич Стрешнев принял в хоромы царевичу аршин тафты червчатой, а сказал, что на потешные прапорцы. Около того же времени одеты были и царевичевы четыре карлика в малиновые суконные кафтаны на бельем меху, с золочеными пуговицами. Из того же сукна им сшиты шапки и рукавицы (№№ 528, 531, 539 и др.).[55]

       Из этого перечня случайно уцелевших известий, отрывочных, лишенных желаемой полноты, по крайней мере в отношении хронологической последовательности, ясно уже видно, что Петр с самых ранних лет окружен был товарищами-ровесниками. Количество потешных знамен, прапорцов, барабанцов и т. п. показывает, что все это заготовлялось на целый маленький полк, который и должно разуметь под именем упомянутых робяток. Ровесники-робятки были опальники, стольники, карлики, составлявшие обыкновенный детский штат каждого из царевичей и разделявшие с ним детские игры. За исключением карликов, они набирались из детей бояр и особенно из родственников царицы, близких или дальних, которых она выбирала к себе в стольники и тем приближала ко двору свое родство.

       Вот имена некоторых из спальников и стольников, находившихся в числе робяток при Петре в первое время: Нарышкины — Лев, Мартемьян, Федор Кириловы; Василий, Андрей, Семен Федоровы; Кирила Алексеев, Иван Иванов; Гаврила Головкин, сын постельничего Ив. Сем. Головнина; Автамон Головин, Андрей Матвеев, кн. Андрей Мих. Черкасский, кн. Вас. Лавр. Мещерский, кн. Ив. Дан. Великого-Гагин, кн. Ив. Ив. Голицын, Ив. Род. Стрешнев; кроме того, Григорий Фед. Балакирев, справлявший должность стряпчего у крюка; карлы: Никита Гаврилов Комар, Василий Родионов, Иван и Емельян Кондратьевы.

       Без сомнения, обычные игры со сверстниками в скором времени вполне были исчерпаны и мало уже интересовали даровитого ребенка, в котором, как говорит Крекшин, от самых первых лет видима была природная военная охота и храбрость, и ни к каким другим забавам и увеселениям он не прилежал, а желал только ведать военное учение. На четвертом году царевич является уже полковником; полк набран был из возрастных, т. е. в отношении к нему и назван его именем Петров полк. Крекшин рассказывает об этом следующее: государь Алексей Михайлович «повелел набрать полк возрастных в богатом зеленом мундире с знаменем и ружьем и прочими полковыми вещами, и богато убрать и наименовать оный полк Петров. Царевича Петра Алексеевича изволил объявить того полка полковником и по обычаю военному обо всем рапортовать, повелений от него требовать, что сам государь своею персоною всегда наблюдал».[56] Конечно, запискам Крекшина в полной мере доверять нельзя; старик любил, и очень, разного рода украшения, любил одним словом посочинительствовать, видя в том одну из главных задач своего труда. Однако ж его сочинительство едва ли простиралось до того, чтоб выдумывать факт; он только узнанные им факты, из рассказов ли очевидцев или из современных документов, любил окружать красотами повествования, любил даже драматизировать события в ущерб их простому, обыкновенному ходу. Но трудно доказать, чтоб рассказанный им какой-либо факт не носил в своих существенных чертах всей правды действительного, а не вымышленного дела. Так и в настоящем случае мы не имеем возможности сомневаться в том, что царь Алексей действительно присовокупил к играм своего сына — по всем видимостям, ребенка умного, живого, как говорят, затейного — маленький полк Петров и сам руководил игрою.[57] Все это было простым, самым обыкновенным последствием общего характера детских игр в царском быту. Воинские игрушки, как мы уже заметили, были весьма обыкновенны и составляли любимую потеху детей. В таких игрушках провел свое детство и сам царь Алексей; в 1634 г. ему 4-х, 5-ти лет скованы были даже латы.[58] Сохранился также маленький шелом, сделанный в 1557 г. сыну царя Ивана Васильевича царевичу Ивану Ивановичу, когда ему был только четвертый год. Но принимали ли эти игры в прежнее время какое-либо правильное устройство, так сказать, систему, выходили ли они из круга простых потех почти в школьное ученье, как было у Петра, — нам неизвестно. Знаем, что царевичи играли со своими спальниками и стольниками, из которых, без сомнения, могли также составляться маленькие полки, что было неизбежно по самому свойству подобных игр. Царевичи особенно любили тешиться стреляньем из луков. Впрочем, обстоятельства, окружавшие игры царевичей и самый характер детей, не могли быть одинаковы, однообразны и, следовательно, не могли вести к одним и тем же результатам. Для одного воинские потехи утрачивали свою прелесть вместе с возрастом и оставлялись наравне с другими игрушками: царевич, становясь взрослым, большим, смотрел и на детские игры уже как большой. Для другого, каков был Петр, детские игры получали значение дела, значение школьной науки и с годами приобретали только новые силы и новые формы, последовательно и, можно сказать, органически восходя от ребяческих потешек до полных маневров, по плану обдуманному и правильно исполненному. Одним словом, Петр, еще ребенком, из обыкновенных своих потешек создал полный курс военной науки. В этом отношении его можно признавать первым кадетом, и притом кадетом, который прошел весьма разумную и основательную школу.

       Итак, если рассказ Крекшина об устройстве маленького полка, с названием Петрова, справедлив и если детский полк, вооруженный, обученный, исполнявший формальности дисциплины, не мог же образоваться сам собою, при помощи одних детей, а требовал руководителя, учителя, фельдфебеля, то естественно предположить, что был же этот учитель, устроивший игру, обучавший полковым действиям и дисциплине не только малолетных солдат, но и самого трехлетнего полковника Петра. К сожалению, сведения вообще о первоначальном учении и об учителях Петра до чрезвычайности скудны. «Имена способствовавших к обучению сего дражайшего государя нам не оставлены», замечает Миллер,[59] справедливо предполагая, что были, вероятно, и другие учителя, кроме Зотова и явившегося уже впоследствии Франца Тиммермана. Однако ж весьма было бы любопытно знать имя первого учителя в воинских играх Петра, первого человека, который своими наставлениями, своим влиянием не мог не оставить в воспитании ребенка более или менее заметного следа.

       Француз Нёвиль в своих известиях о Московии 1689 года пишет [60] между прочим, что царь Алексей Михайлович, незадолго до своей кончины, назначил гувернером к Петру полковника Менезиуса, шотландца, который и занимался с ним до начала царствования царя Иоанна, следовательно, вообще до того времени, как правление перешло в руки царевны Софии. Тогда он был удален от Петра в Смоленск по назначению на службу.[61] Известие весьма сомнительное, если под словом гувернер разуметь дядьку — воспитателя, ибо в дядьки назначались люди честные породою, обыкновенно из боярского круга. Даже и в учителя грамоте выбирали обыкновенно из русских и преимущественно из умных, тихих и толковых подьячих. Ни той, ни другой должности иностранец занять не мог, да и самая мысль об этом не могла придти в тогдашние умы уже по одному отчуждению тогдашней жизни от всего иноземного. Но если среди прямых и положительных убеждений века такой факт был решительно невозможен, то существовала сторона быта, где иноземное легко допускалось и не смущало своим приближением строгих взоров старины. Эта сторона в царском домашнем быту принадлежала потехам, увеселениям и забавам, а также и детским играм. Сюда иноземное проникало свободнее под видом безделиц, не стоящих серьезного внимания. Нам известно уже, что дети царя Михаила, Алексей и Иван, и их стольники были одеты даже в немецкое платье, курты, и т. п.,[62] в то время когда немецкое платье строго было запрещено, так что сначала и самые иностранцы должны были ходить в русском же платье. У Никиты Ивановича Романова, который любил иноземные обычаи и рядился по-немецки, выезжая, однако ж, в таком наряде только на охоту, патриарх отобрал немецкий костюм и сжег как вещь, по некоторым понятиям, греховную. Но как бы то ни было, фанатическое преследование иноземного лишалось своей силы в кругу детских забав, где иноземное являлось, как нами замечено, под видом потехи и, следовательно, не имело как бы никакого значения. Так немецкие или фряжские потешные листы в XVII веке принадлежали к самым обыкновенным предметам детских забав и даже в известной доле служили весьма полезным назиданием. О содержании их мы не имеем сведений, но в том нет сомнения, что чрез них получалось по крайней мере наглядное знакомство со многими предметами иноземного быта, которые были осуждены мнением века.[63] Все печатные немецкие листы с изображением священных предметов официально провозглашены были еретическими, а такое осуждение бросало значительную уже тень и на все другие листы или гравюры западного происхождения, и особенно в отношении изображений, которых тогдашний человек не мог себе растолковать, за отсутствием необходимых познаний. Припомним также немецкие карты и особенно потешные книги, рыцарские повести о Бове, о «Петре златых ключев», которые, как и фряжские листы, могли войти к нам только под видом игрушек, потех, вместе с игрушками и куклами привозными. Все это дает нам некоторое право заключить, что для подобной же потехи мог быть введен в хоромы малолетного царевича Петра немец, обучавший его со сверстниками потешному ратному строю. В этом смысле и должно понимать гувернерство Менезиуса, упоминаемое Нёвилем. И в самом деле, кому ж было поручить образование маленького полка, как не немцу, да притом, как говорят, пользовавшемуся при дворе уважением! Самый чин полковника предполагает полк, устроенный на немецкую ногу, по образцу выборных солдатских и рейтарских полков, которые тогда были уже заведены и в которых начальные люди были большею частию из немцев же. Если бы полк устроен был по-русски, то Петр был бы назван воеводою, головою, а не полковником.

       Менезиус, как мы сказали, родом был шотландец и славился как знаток всех европейских языков. «Я был приятно удивлен, — говорит Нёвиль (встретившись с Менезиусом в Смоленске), — найдя человека его достоинств в варварской стране, ибо кроме познания в языках, которыми генерал (так называет Нёвиль Менезиуса) говорил превосходно, он многое видал в свете, и в жизни его случалось с ним достойное рассказа. Обозревши большую часть Европы, поехал он в Польшу, предполагая оттуда пробраться в Шотландию. Но в Польше завязалась у него интрига с женою одного литовского полковника. Муж заревновал, приметя частые посещения гостя, и велел слугам своим умертвить его. Полковница уведомила о том своего друга; он вызвал мужа на дуель, убил его, принужден был бежать и попался в руки москвитян, тогда воевавших с Польшею. Сначала обходились с ним как с военнопленным, но когда узнали причину его бегства, то предложили: либо служить в царских войсках, либо отправляться в Сибирь. Он соглашался лучше на последнее, но отец нынешних царей пожелал лично его видеть, нашел в нем любезного человека, принял его ко двору и дал ему 60 крестьян. Потом женился он на вдове некоего Марселиуса, который был первым основателем железных заводов в Московии, приносящих ныне царям ежегодно дохода до 100 000 крон».[64] Действительно, Павел Гаврилович Менезиус был приближен ко двору и не раз исполнял разные поручения даже и по дипломатической части. Нёвиль и Лизек именуют его генералом;[65] Нёвиль рассказывает, что он, возвратившись из посольства в разные государства Европы, произведен был в генерал-маиоры, а ездил будто бы с предложением к папе о соединении на некоторых условиях Русской Церкви с Латинскою. Но это был ложный слух, весьма естественно возникавший между иностранцами-католиками по поводу посольства в Рим. Менезиус ездил на Запад с объявлением, что «Салтан Турской наступил на Польское государство войною, что поэтому необходимо всем окрестным государям общими их войски соединиться в помощь Польше и на оборону всем окрестным христианским землям».[66] Это полномочие достаточно уже говорить в пользу Менезиуса как человека, заслужившего доверие при дворе, и по своим познаниям, и по личным достоинствам и талантам. Он выехал из Москвы 20 [67] октября 1672 года и возвратился, разумеется, без успеха, 28 марта 1674 года. Сначала он был пешего строю маиор, а после посланничества является уже полковником рейтарского строю 5 полка. Должно быть, чин полковника нашей службы соответствовал генерал-маиорскому чину на Западе.

       Кроме главнейшего полномочия, Менезиусу поручено было также приговорить в русскую службу «двух трубачей самых добрых, которые бы в ученьи свидетельствованы, ни высокой трубе танцы трубить; да рудознатных мастеров, самых же добрых, которые знают золотую и серебряную руду, и плавильщиков человек [дву или] трех или четырех».[68] Поручение о музыкантах может отчасти служить указанием, что Менезиус, как бывалый человек, не бесполезен был и при устройстве комединной хоромины или вообще театра, который только что пред его посольством заводился при дворе и большею частию устраивался в селе Преображенском. Что Менезиус имел какое-то отношение к этим небывалым еще забавам в царском быту, на это указывает также и один рассказ Лизека. «Чрез несколько дней после нашего отъезда, пишет Лизек, немецкие комедианты должны были представлять комедию, которая, как они уверяли, доставит большое удовольствие царю, если только в ней будет участвовать один из наших слуг. Это был балансёр, заслуживший своими шутовскими и ловкими действиями всеобщее удивление, особенно русских, которые единогласно решили, что он чародей и морочит добрых людей бесовскою силою. В самом деле, над его фокусами нужно было призадуматься. Например: он перекрестит несколько раз ножи, и они сами собою поднимают венки и деньги. Как мы ни присматривались к его штукам, но никак не могли отгадать причины странных явлений. Немцы и некоторые из русских просили послов оставить его в Москве, пока он покажет свое искусство царю и царице; но желание их не было исполнено. По отъезде нашем, слух дошел до царя и он тотчас послал вслед за нами генерала Менезиуса, бывшего некогда послом в Вене и Риме, с переводчиком, чтобы воротить в Москву нашего слугу-фокусника. На третий день они догнали нас в почтовых санях и, объяснив желание царя, просили отпустить сказанного слугу и уверяли, что царь отдарит его щедро и тотчас отпустит назад. Послы предоставили ему на волю. Он воротился в Москву, в царских палатах два раза показывал свои фокусы и удивил царя и царицу».[69] По всему вероятию, выбор Менезиуса для подобных поручений не был случаен; поручали ему как знатоку дела, как человеку более других известному и способному выполнить такое поручение. С другой стороны, это раскрывает близость его к Матвееву и вообще к людям, бывшим тогда в силе, а следовательно, и личную известность самому царю.

       Таким образом, сказание Нёвиля легко может быть объяснено в том смысле, что Менезиус, под видом потехи, обученья солдатскому строю, введен был и к царевичу Петру. С падением Матвеева удален был и Менезиус,[70] как человек, изъявлявший особенную ревность к Петру и его стороне. Он послан был в Смоленск, как говорит Нёвиль. В 1679 году действительно ему назначен поход с полком к Киеву против Турок.[71] В 1683 г. Менезиус снова является при дворе в качестве переводчика на конференции с шведским посольством,[72] а в 1689 г. он в Смоленске встретил Нёвиля, также в качестве переводчика и пристава. Вообще свидетельство Нёвиля едва ли можно отвергать вполне; лично познакомившись с Менезиусом, он, без сомнения, передал о нем сведения, какие слышал от него самого.[73]

       Но как бы то ни было, Менезиус ли, другой ли кто, во всяком случае, если верить словам Крекшина об устройстве Петрова полка, ранние потехи Петра не могли быть ведены без руководства человека, знавшего дело; а если при том существует свидетельство о гувернерстве Менезиуса, то мы имеем возможность принять это свидетельство за достоверное.[74]

       Военное дело требует строгого порядка, строгой точности и отчетливости в поступках и действиях, строгого подчинения общему строю дела, одним словом, требует всего того, что воспитывает, укрепляет и укореняет чувство долга. Можно с достоверностью полагать, что все это в отношении воспитания детей в царском быту было совершенною новостию во дворце царя Алексея Михайловича. Известно, что и прежде царевичи потешались воинскими играми и до этого времени они, может быть, начальствовали маленькою ратью из спальников и стольников, но тем не менее в этом, собственно царедворческом полку они все-таки оставались царевичами. Между малолетною ратью и ими существовало всегда огромное расстояние, которое не представляло ни одной точки, где бы возможно было уравнение отношений царственного ребенка с детьми царедворцев. Мы видели, что игры Петра начались с того же; ему набраны для забавы дети царедворцев. Но живой, умный, необыкновенно деятельный ребенок не мог, конечно, остановиться на этом и, без сомнения, устройство особого полка было вызвано какими-либо новыми его затеями, которые по живости его характера могли возникать ежечасно. Новый полк, Сформированный по правилам дисциплины, был шагом вперед, и шагом весьма важным по своим последствиям. Царевич, однако ж, и здесь отделился от толпы царедворческих детей чином полковника. Это очень понятно. Если в прежних играх он оставался на каждом шагу царевичем, то и в новой сфере забав, естественно, он должен был занять первенствующее место между сверстниками, ибо понятия о царственном значении его лица не могли допустить даже и в мелочах никакого уравнения с другими. Таким образом, царевич-полковник, по-видимому, играл прежнюю роль. Но на деле было не так. Весьма важно было то, что полковник, если и стоял выше солдата по своему чину, то он совершенно уравнивался с солдатом пред лицом дисциплины, порядка, военного стройства [75] и вообще обязанности службы. И тот и другой равно несли тяжесть и ответственность общего дела, которое, хотя бы и в забаве, все-таки становилось выше лица, представляло сущность, без которой не могла вестись самая забава и которой, волею-неволею, а необходимо было подчиниться. Светлому, еще ничем не затертому уму ребенка тотчас же раскрылась эта сущность, эта служба, для всех равная в своих требованиях. Трехлетний полковник, являясь с полковым рапортом к государю-отцу, мог ясно представлять себе,[76] что он уже не только царевич-сын, но и простой солдат, несущий свою обязанность, службу, долг, ибо «речение солдат, как и тогда понимали, означало всех людей, которые при войске суть, от вышнего генерала даже до последнего».[77] Таким, как кажется на первый взгляд, мелким различием в положении ребенка нельзя пренебрегать, особенно когда желаем выяснить сколько-нибудь причины того или другого направления в его развитии. Новое положение вслед за собою влечет и новое понятие, новое представление в уме о своем значении, о своих отношениях к другим. При этом должно заметить, что игры и игрушки для ребенка представляют такую же серьезную действительность, как и для взрослых деловые занятия в собственном смысле. Ребенок, когда говорит, что он играет, вовсе не то думает, что большой, определяющий этим словом пустую, по своим понятиям, деятельность ребенка. Каждая кукла, каждый предмет забавы, игра всякого рода для ребенка так же важны и знаменательны, как вообще дельные занятия взрослых или больших. Итак, в качестве полковника, являясь рапортовать о делах полка, ожидая повелений, исполняя их, царевич с каждым днем все более и более, по необходимости, должен был знакомиться с существенным делом своей забавы, т. е. с порядком, правильностию, отчетностию воинских занятий, с ежечасным трудом, с очевидной потребностью ученья и знанья. Он не остановился на том, на чем многие могли остановиться, именно на стремлении только повелевать, которое так было свойственно его положению; напротив, гениальность его тем особенно и обозначается, что, вникнув в сущность дела, он с полною радостию подчинился вполне всем условиям воинской науки, поставил выше всего не пустые формы, ни к чему не ведущие, а ученье, хитрость ратного дела, которая одна только его и интересовала. А с этой стороны, несмотря на малые лета, его потехи теряли уже значение обыкновенной детской забавы и становились делом серьезным, которое, в глазах его, равнялось с обучением грамоте и другим предметам, не носившим имени потех и потешек. Что маленький Петр так именно понимал свои воинские игры, это доказывается тем, что он, с каждым годом, все более и более расширял круг этих игр и восходил постепенно от простого полкового ученья ружейным выметкам и разным приемам фронта, ручным ухватам, как тогда выражались, к артиллерийской стрельбе, к инженерному делу, к созиданию земляных окопов и крепостей, к осаде и штурмованию этих укреплений, к разным эволюциям на воде и к мореходству. В таком понимании своей забавы он решительно расходился с мнением века, со своими современниками, которые уже гораздо после узнали значение этих, как бы пустяшных, одним словом, потешных дел гениального ребенка.

       Поистине это была самая лучшая и, при тогдашних средствах образования, самая разумнейшая школа для развития природных дарований ребенка. Здесь пытливый детский ум ежеминутно находил себе дело. Если ручные ухваты, ружейные выметки, шагистика и тому подобные упражнения первоначальной науки представляли мало пищи для соображений и рассуждений, приучая только к бодрому, бесскучному труду, то практическое применение этих упражнений, штурмы и осады и т. д., давали широкий простор умственным силам, вызывали их к деятельности самостоятельной. А для ребенка, как и вообще для человека, нет выше радости, как видеть плоды своей деятельности, чувствовать себя победителем труда, одним словом, чувствовать силу своих дарований. Вот почему, когда Петр взял приступом первый потешный городок, радости его при этом событии не можно было описать, как свидетельствует Крекшин.[78] Это было полное торжество бесскучного труда и детской мысли, неутомимо работавших в воинском ученьи с самых ранних лет. Мы не говорим уже о том, как благотворны были потехи Петра для развития физических сил ребенка. Необыкновенно крепкое сложение и цветущее здоровье, которым он обладал, служат полным доказательством, как были полезны эти деятельные воинские игрушки.[79]

       Многое также в этой школе послужило задатком в определении и направлении нравственной стороны. Привычка к труду неутомимому и бесскучному, привычка к лишениям разного рода, какие необходимо являлись при исполнении различных обязанностей, строгий порядок и точность в действиях, без чего невозможен был правильный и успешный ход дела, т. е. самой игры, а следовательно, строгость и нелицеприятность взысканий за нарушение установленного порядка — все это, хотя и в малом виде, хотя и в зародышах, представляло богатую почву для развития тех высоких нравственных качеств, совокупность которых явила беспримерный образ в истории государей.

       Но важнее всего по своим последствиям было то, что Петр в этой только школе мог выяснить себе великую истину, ставить дело выше лица, общую цель выше личной цели, и в этой только школе мог последовательно низвести свое значение со степени царевича до степени полного солдата, а потом первого работника и слуги государству. Мы заметили уже, что чин полковника был первым и важным шагом, шагом именно к тому, чтоб сделаться полным солдатом. Если цель хорошего солдата быть генералом, как говорят, то несравненно высшая цель предстоит генералу, и особенно такому, каков был Петр, готовившийся управлять громадным и притом неустроенным государством; эта-то высокая по своей нравственной основе цель заключается в том, чтоб быть полным солдатом, т. е. войти в сферу низшей чернорабочей деятельности, до подробностей узнать ее требования, нужды, труды и подвиги, одним словом, сродниться с нею и таким образом получить законную возможность разумно ею повелевать, разумно употреблять ее силы на общую пользу. Сделавшись рядовым, став в ряду обыкновенных служебных лиц, Петр тем самым вошел в незнакомый для царевичей и по многим причинам недоступный дотоле круг простых и прямых отношений между сверстниками-сослуживцами. Он стал лицом к лицу с черною работою и искренно полюбил ее, как существенную основу всякого дела. Взгляд его и на свое призвание и на людей по необходимости должен был измениться. Прежние формы отношений к подчиненной среде, все эти чины и чинности, были забыты, сделались даже смешными и удалены на задний план; впереди поставлено было дело, труд и работа, а потому и каждый истинный работник становился для Петра не только сослуживцем, товарищем, но [и] близким другом. К таким людям он привязывался всем сердцем, глубоко ценил и уважал их. Все обыкновенные существующие отличия и различия людей совершенно сгладились перед этим новым определением их значения и достоинств. А как важно и благотворно было это новое начало отношений для государственной деятельности, тому служит доказательством вся эпоха преобразований, явившая столько талантов, способностей, умственных и нравственных сил, которые до того времени или дремали среди умственного застоя или почитались контрабандою.

       Кроме того, при этом непосредственном, ближайшем знакомстве с черным трудом и его представителями мог с большею силою выработаться и тот необыкновенный дар уменья открывать в людях способности и таланты, выбирать полезных деятелей, дар, которым в высшей степени обладал творец нового порядка в русской жизни.

       Вообще, время первоначальных потех Петра по своему значению для его истории заслуживает подробного изучения и тщательных разысканий.

       Но вот среди детских игр и потех наступило наконец время книжного учения и писания. Крекшин [80] рассказывает, что книжное учение, под руковод­ством Зотова, началось 12 марта 1677 года, т. е. когда царевичу был на исходе пятый год. Действительно, в царском быту обученье грамоте начиналось с пятилетнего возраста.[81] Но, принимая в соображение детство Петра, которое, как отчасти уже видели, весьма рано выразило силу способностей ребенка, можно усомниться в точной справедливости [82] этого свидетельства, и тем более что Крекшин умалчивает о том, с азбуки ли начал Зотов обучение или с других книг, следовавших по тогдашнему курсу за азбукою. Притом Крекшин писал об этом, без сомнения, по преданию, по рассказам. Наводит нас на сомнение одно официальное указание, которое, хотя и не представляет прямого свидетельства по этому предмету, тем не менее, в настоящем случае, заслуживает внимания. Из расходных книг Тайного приказа узнаем, что подьячий тайных дел Григорий Гаврилов в октябре и ноябре 1675 г. писал в хоромы к государю азбуку и часослов (Петру 3 ½ года). 26 ноября, когда, вероятно, он окончил свой труд, ему выдано в награду 10 рублей,[83] а 27 числа в соборе Николы Гостунского служили молебен для многолетнего здравия царевича Петра Алексеевича, на что причту выдано: протопопу 10 p., трем священникам по 5 p., двум дьяконам по 3 p., дьячку полтора рубли, трем понамарям по 25 алтын. Известно, что ученье всегда начиналось молебном, который служили не только дома, но и по церквам. Совпадение этих двух обстоятельств наводит на мысль, не началось ли ученье грамоте с этого времени, то есть с лишком за 1 ½ года раньше, чем свидетельствует Крекшин. К тому же был обычай ученье начинать с пророка Наума, т. е. с 1 декабря.[84] Что же касается до того, что азбука и часослов были писанные, а не печатные, каких уже перед тем временем было несколько изданий, то, без сомнения, они были написаны крупным уставом и с разными украшениями, что на первый раз для ребенка было даже необходимо, дабы заинтересовать его наукою.

       Впрочем, наше предположение требует еще более крепких подтверждений, за неимением которых остановимся на рассказе Крекшина.[85] Наступило пять лет царевичу, но возрастом и остротою разума он одарен был не по летам. Отца он лишился на четвертом еще году. Царь Федор Алексеевич, старший брат Петра, «вельми любяше царевича и зрения его ради часто приходя к вдовствующей царице Наталии Кирилловне», посоветовал однажды, что время посадить его за грамоту. Нужно было сыскать учителя, кроткого, смиренного и ведущего божественное писание. Бывший при этом вместе с государем боярин Федор Соковнин [86] донес их величествам, что имеется муж кроткий и смиренный и всяких добродетелей исполнен, в грамоте и писании искусен, из приказных, Никита Моисеев Зотов. Государь повелел представить его. Не объявляя Зотову о царском решении, Соковнин привез его во дворец, ввел в переднюю комнату и велел дожидаться. Через несколько времени один из комнатных вышел и спросил: «кто здесь Никита Зотов?» Зотов объявил себя. — «Государь изволит тебя спрашивать, пойди вскоре», — сказал комнатный. При этих словах Зотов пришел в страх и беспамятство, так что не мог двинуться с места. Он вовсе не подозревал, по какому случаю должен был предстать пред светлые очи государя. Комнатный взял за руку кроткого и смиренного учителя и в утешение объявил ему, что милости ради государь его требует. Но оробевший учитель просил, чтоб дали хоть малое время, когда придет в память. Постояв немного, сотворил он крестное знамение и пошел за комнатным во внутренние покои к царскому величеству. Государь милостиво принял его, пожаловав к руке. Началось испытание: Зотову велели писать и потом честь книги. К испытанию был призван Симеон Полоцкий, муж премудрый в писании, который, рассмотря писание и слушав чтение Зотова, объявил государю, яко право то [87] писание и глагол чтения. Проэкзаменованный учитель был отведен Соковниным к царице. Когда Соковнин представил его, царица, держа за руку маленького Петра, обратилась к избранному учителю с следующею речью: «Известна я о тебе, что ты жития благого, божественное писание знаешь, — вручаю тебе единородного моего сына. Прими его и прилежи к научению божественной мудрости и страху Божию и благочинному житию и писанию». До сих пор Зотов мало понимал, в чем дело. Услышав повеление царицы, — весь облияся слезами, упал к ее ногам и, тресеся от страха и слез, проговорил: «несмь достоин принять в хранилище мое толикое сокровище». Государыня, повелев встать, продолжала: «Приими от рук моих, не отрицайся принять. О добродетели и смирении твоем я известна». Зотов же не возста, лежа у ног, помышляя свое убожество. Государыня, снова повелев встать, пожаловала его к руке и приказала явиться наутрие для учения царевича. На другой день утром, в присутствии царя Федора, патриарх, сотворя обычное моление, окропя блаженного отрока святою водою и благословив, вручил его Зотову. Зотов, посади царевича на место, сотворил ему земное поклонение и начал учение. В то же время учитель был щедро награжден: патриарх пожаловал ему сто рублей, государь — двор, государыня — две пары богатого платья и весь убор.

       Царевич учился прилежно и охотно. Главный и первый предмет преподавания заключался в чтении и учении часослова, псалтыря, Деяний и Евангелия. Вместе с тем Зотов же учил царевича и писать. Обучение письму началось, кажется, на восьмом уже году, на что указывает известие о переплете в червчатый бархат царевичевой буквари (прописи) 15 марта 1680 года. Читать и писать царевич учился на особом учительном налое, на котором учитца государь грамоте, шириною в 1 ½ арш., вышиною в аршин, который в 1680 г. был обит на хлопчатой бумаге червчатым атласом с серебряным галуном, а в 1682 г. алым атласом.

       Не встретилось нам известий о том, учился ли царевич церковному пению,[88] которое, как известно, составляло необходимую и неотменную часть тогдашнего начального образования. Отсутствие положительного указания по этому предмету не может служить доказательством, что пение не входило в первое учение Петра. Притом, кроме Зотова, в современных расходных записках (1683 г.) упоминается еще учитель Афанасий Алексеев Нестеров, который, может быть, и был учитель пения.

       Но обыкновенный курс учения значительно пополнялся при руководстве Зотова другими средствами образования. В праздное время царевич с любопытством слушал истории, дела храбрых и премудрых царей, любил смотреть книги с кунштами, т. е. с рисунками, с которыми он был уже знаком еще до начала обучения грамоте. Книги эти, составляемые для забавы детей, назывались обыкновенно потешными.[89] Но умный учитель обратил на это особенное внимание и представил царице, что таким легким и занятным способом можно познакомить царевича со многими полезными знаниями, и просил, чтоб были избраны искусные художники для составления подобных книг и училищ, т. е. иллюстрированных тетрадей. Государыня весьма обрадовалась этому предложению, повелела выдать из домашней царской библиотеки все исторические «книги с кунштами и всея России книги с рисунками градов и книги многие знатных во вселенной городов».[90] При помощи тогдашних живописцев Зотов составил значительное собрание разных кунштов, приказав написать лучшим драгим мастерством, красками: грады, палаты, здания, дела военные, великие корабли и вообще истории лицевые с прописьми, т. е. с текстом, и распределил все эти книги и училища по разным покоям царевичевых хором. Когда царевич в учении книжном слишком утруждался, Зотов брал из рук его книгу и в увеселение сказывал: «о блаженных делах родителя его царя Алексея Михайловича и царя Ивана Васильевича, храбрые их и военные дела и дальные нужные походы, бои, взятье городов, и колико претерпевали нужду и тяготу больше простого народа, и тем коликие благополучия государству приобрели, и государство Российское распространили. Так поведал дела в. к. Дмитрия Донского и дела князя Владимира и Александра Невского и о прочих». А чтоб представить все это наглядно, показывал ему изображение рассказанных историй и подвигов и, переходя из комнаты в комнату, знакомил его с различными науками, присовокупляя, что без них державным монархам невозможно быть. Рассказ Крекшина [91] вполне подтверждается современными официальными свидетельствами. В описании царского домашнего быта [92] мы уже имели случай заметить, что обучение детей или, точнее, передача им разных сведений, доступных тому времени, была ведена посредством картинок и имела довольно правильный состав. Книги с картинками исторического содержания назывались царственными, потому что излагали истории царств. Все другие предметы, изображенные в картинках, светского содержания, носили имя потешных, увеселительных, служивших для забавы, ибо назидательным, учительным в собственном смысле почиталось одно только . Писание и вообще книги церковно-учительные. Поэтому и все эстампы, гравюры, привозимые с Запада, также носили название потешных, фряжских и немецких листов. Таким образом, Зотов не был первым вводителем этой методы знакомить детей с разными предметами быта и тогдашних знаний посредством картинок, как можно бы отчасти заключить из слов Крекшина. Он мог сделать только более обширное приложение этой методы при обучении Петра. Еще князь Щербатов, издавая в прошлом столетии разные летописцы под именем «Царственной книги», «Царственного летописца» и «Древнего летописца»,[93] которые были украшены множеством картин, заметил, что эти книги составляли некогда одно целое, и на основании слов Крекшина предположил, что сии сочинения могли быть употреблены для науки Петру Великому.[94] Действительно, в расходных записках 1677 года встречаем указание, что 24 марта дьяк Андрей Юдин принес в Оружейную палату, которая в то время заведовала иконописными и живописными работами, «книгу царственную в лицах, писана на александрейской бумаге в десть, была переплетена, и из переплету вывалилась, и многие листы ознаменены, а не выцвечены, шестьсот тринадцать листов, а на тех листах тысяча семьдесят два места (рисунков); а приказал тое книгу расцветить иконописцам; а которые драные листы в той книги и те листы переписать вновь; а сказал: тое книгу выдал ему от в. государя (Федора Алексеевича) из хором боярин и дворецкой и оружейничей Богдан Матвеевич Хитрово». Книга была отдана иконописцу Филиппу Павлову с товарищи на подряд, по уговору за дело со всякого места (рисунка) по 6 денег.[95] Таким образом, время, когда эта книга поступила в руки мастеров для возобновления, именно 24 марта, совершенно совпадает с началом обучения Петра Зотовым (12 марта). Припомним, что тогда же царица Наталия Кирилловна повелела отдать Зотову и все исторические книги с кунштами. Нет сомнения, что это та самая книга, по которой Петр знакомился с русскою историей и которая потом в беспорядке найдена Щербатовым и издана под именем летописцев. Теперь она принадлежит патриаршему книгохранилищу [96] и приобретает в глазах любителя старины новую цену, как памятник первоначальной науки великого Преобразователя.

       Потешные книги и потешные фряжские листы по своему содержанию принадлежали также большею частию к историческому отделу сведений. Под словом потешный, как мы заметили, разумели тогда всё, что не входило в круг церковной книжности. Поэтому потешные книги и потешные листы могли быть сказочного, забавного содержания, а также изображали и описывали предметы более или менее назидательные или, как свидетельствует Крекшин,[97] грады, палаты, здания, великие корабли, дела военные, бои, взятие городов, истории лицевые и т. п. Впрочем, доступные нам официальные указания о потешных книгах и листах редко обмолвливаются об их содержании и потому мы совершенно лишены возможности определить, какими именно изображениями начались образовательные забавы маленького Петра. Известно только, что потешные книги очень рано вошли в круг этих забав.[98] Так, 8 января 1675 года, когда царевичу был третий еще год, иконописец Тимофей Резанец писал ему потешную книгу в четверть листа, расцветив ее шафраном, виницейскою ярью и белилами. Написать приказала боярыня Матрена Васильевна Блохина. 2 июня 1676 г. иконописец Никифор Бовыкин также писал книгу шафраном на толстой и гладкой доброй бумаге, по приказу боярыни Матрены Романовны Леонтьевой. 20 июня иконописец Федор Матвеев писал потешную книгу и расцвечивал сусальным золотом по приказу боярина оружейничего Б. М. Хитрово. 1680 г. января 15 и февраля 17 Тимофей Рязанец расцвечивал шафраном потешные тетради по приказу боярина Род. Матв. Стрешнева.[99] 19 марта одна потешная книжка была переплетена в алый бархат. Но само собою разумеется, что эти отрывочные сведения, случайно сохранившиеся, не дают полного отчета о всех книгах и тетрадях, какие в разное время были изготовлены царевичу. Они не могут также положительно указывать, что забавы царевича этими книжками начались на третьем году; потешные книги, тетради и листы поступали в число игрушек с того времени, как ребенок начинал смыслить. Сестре Петра царевне Наталии Алексеевне потешная книжка была написана, когда ей было только полтора года, 7 февраля 1675 года.[100]

       О потешных листах официальные записки сообщают, что в 1680 г. 11 марта царевичу в хоромы было куплено потешных листов на гривну, а в 1682 г. 29 апреля стольник Тихон Никитич Стрешнев в хоромы взял сто листов фряжских (№№ 240 и 543). Нужно заметить, что фряжскими листами убирались также и стены в комнатах, следовательно, в настоящем случае эти листы могли быть употреблены и на такую уборку. Но все равно, на стенах ли, в руках ли ребенка, эти листы были весьма важным и по времени в высшей степени полезным руководством для обогащения детского ума разнородными более или менее практическими сведениями, которые восполняли в тогдашнем образовании весьма ощутительное отсутствие наук. К этим гравированным листам присоединялись и рисованные, вероятно пополнявшие выбор печатных листов. В 1679 году 19 декабря живописец Карп Иванов [Золотарев] писал царевичу «на Александрейском листе красками и золотом: двенадцать месяцев и беги небесные против тою как в столовой в подволоках написано», то есть в плафоне столовой комнаты.[101] Таким образом, курс обучения был по преимуществу практический, более увеселительный или потешный, как тогда говорили. По содержанию он был слишком беден и не имел никакой заранее определенной системы, но зато как нельзя более соответствовал вкусам и потребностям даровитого ученика, соответствовал именно тою стороною, которая вместе с первыми его играми, присвоила такой дельный и деятельный характер дальнейшим потехам и забавам царевича.

———

       Скоро и легко маленький Петр прошел все науки. «По немногом учении и трудах богодарованною премудростию все совершенно обучи, — замечает Крекшин, — а книжное учение толико име в твердости, что все Евангелие и Апостол наизусть или памятью остро прочитал... Егда семя благих учений вкоренися в сердце юного отрока, тогда разжеся любовию, еже бы вся, предлагаемая во учении, действом исполнить, созидать грады, и таяжде брать, полки водить и действие боев и морское плавание видеть, и красная здания созидать».[102] Если, с одной стороны, к тому же самому вели первые его игры, то с другой, книги с рисунками, фряжские листы и разные куншты с изображением военных дел более и более укрепляли преобладающее направление в занятиях и забавах ребенка, с каждым днем расширяли круг его сведений об этих любимых предметах. Потехи шли вперед и вперед, становились серьезнее, принимали вид действительного служебного дела.

       В начале 1682 года у хором царевича была устроена потешная площадка, на которой поставлены потешный деревянный шатер и потешная изба — это было нечто вроде воинского стана. На площадке стояли рогатки и деревянные пушки, из которых, вероятно посредством какого-либо механизма, стреляли деревянными ядрами, обтянутыми кожей. Соберем опять сведения о заготовлении с этого времени разных потешных воинских предметов. 23 марта 1682 г. боярин Родион Матвеевич Стрешнев приказал починить два потешных барабана, присланных из хором царевича, да вновь сделать большой барабан «против стрелецких». Новый барабан с кожею, снурами и деревом стоил рубль. Изготовленные барабаны поданы в хоромы. 13 апреля Стрешнев снова выдал из хором потешный барабан для починки заново. 13 января 1683 г. велено сделать в хоромы две пушки деревянные, мерою одна в длину аршин, другая в полтора аршина, на станках, с дышлы и с колесы окованными; пушки внутри опаяны жестью, а снаружи высеребрены; станки, дышла и колесы расписаны зеленым аспидом (под мрамор), все украшения на них, каймы, в кругах орлы и клейма и репьи были оловянные литые. 26 марта пушки поданы в хоромы.

       6 мая 1683 года, в 12 часу дня, Петр, уже царь, выехал для потех в село Воробьево и прожил там все лето до половины августа, возвращаясь в Москву только на несколько часов, по совершенной необходимости, для присутствия при церковных торжественных службах и церемониях и по случаю приема посланников. Судя по многим указаниям расходных записок дворца, воинские потехи в это время шли с большою деятельностию, барабаны немилосердо пробивались насквозь и высылались в Москву, в Оружейную палату для починки. Еще пред выездом, мая 3, был прислан для починки потешный большой барабан, у которого верхняя кожа во многих местах была пробита и струны изорваны. Мая 7 присланы для починки три [103] потешные барабана; мая 9 два пробитых барабана возобновлены и расписаны красками; мая 20 присланы два барабана, один большой, другой маленький; кожи у них все проломаны. Потом дошло дело и до пушек, но уже не деревянных, а медных и железных. 4 июля стольник Гаврила Иванов Головкин выдал от государя из хором «шестнадцать пушек малых,[104] и в том числе пушка большая без станку, две пушки большие на полковых станках, две пушки поменши тех на полковых же станках, три пушки верховые с станками, две пушки без станков большие, пушка малая без станку, три пушки на волоковых станках медные, две пушки железные без станков, а приказал к первой пушке сделать два станка один полковой, другой волоковой; а которые пушки без станков, к тем пушкам приделать станки полковые и росписать красками цветными, а старые станки починить и колеса приделать новые». В июле же, вероятно, полковым музыкантам, сиповщикам, сделано 25 сипошь (дудок) деревянных точеных, кленовых. Известие о приведении в порядок медных и железных пушек дает понятие, что пушки эти были уже в деле. Действительно, в этом Воробьевском походе к обыкновенным экзерцициям и потехам присоединились и потехи огнестрельные. В мае на Воробьеве Пушкарского приказа гранатного и огнестрельного дела русскими мастерами и учениками произведена была потешная огнестрельная стрельба под руководством огнестрельного мастера Симона Зомера,[105] выехавшего в 1682 году и служившего капитаном в Выборном полку думного генерала Агея Алексеевича Шепелева. 27 мая выдано этим мастерам по портищу сукна. В другой раз они награждены августа 17, причем вообще сказано, что «государь пожаловал за их многие огнестрельные потешные стрельбы, что они стрельбы делали в походе в селе Воробьеве пред великим государем, мая 30 дня стреляли».

       Таким образом, 1683 год был, кажется, первым годом, когда Петр перенес свои потехи в поле. События 1682 года, когда он сделался царем и, следовательно, получил большую свободу и больший простор в своих забавах, не позволили воспользоваться в то же лето приобретенною властию вполне распоряжать [sic] необходимыми средствами для расширения круга любимых забав: тому мешала стрелецкая смута.

       К этому же 1683 году, еще к началу кампании, как можно выразиться, относится, без сомнения, и тот анекдот по поводу псовой охоты, который рассказывает Крекшин. «Любомудрый и трудолюбивый монарх и в детских летах не детскими и не псовыми и птичьими охотами забаву имел, но отдетска любил военные науки, для чего набрал невзрослых и малых и с ними упражнялся, созидая грады, ведя апроши, штурмуя, полевые конные и пешие полки уча экзерциции, и даже имя свое написал в список с рядовыми солдатами».[106] Но такие потехи и труды, естественно, не могли нравиться царедворцам, стольникам, детям бояр и других сановников, обязанных быть при нем по наряду, по службе. «Бывшие в летах и жившие в леностях, продолжает Крекшин,[107] возомнили себе в великий труд и неспокойство эти полевые потехи и выхваляли государю охоту со псы и птицы, себе в облегчение». Петр согласился потешиться этою охотою, назначил день. Когда все было готово, прибыв на место, он предложил собранию, что желает охотиться только с самими царедворцами, а не с их холопями, и велел служителям ехать по домам, а псов отдать их господам. Таким образом, псарня очутилась на руках у самих бояр, которые своры привязали к седлам или вздели на руки. Но по непривычке к делу новых псарей, псарня вскоре замешалась, а с нею замешались и кони, и освирепев, скакали по полю, влача псов и выбивая из седла наездников, из которых многие едва живы остались. Это доставило большое увеселенье государю. На другой день Петр назначил охоту с птицами и спросил царедворцев, желают ли еще веселиться? Поняли царедворцы, что не лежит сердце у государя к этим забавам, и отреклись. Тогда Петр спросил их: псарями ли лучше быть или светлыми воинами; в шнурах псовых лучше ли находить забаву или в оружии? Нет, в оружии слава всесветлая, отвечали царедворцы. «А когда всесветлая слава в оружии, так зачем же к охоте от дел царских меня отвлекаете и от славы к бесславью. Я царь, и подобает мне быть воину, а псы приличны пастухам и тем подобным».[108] Можно было бы усомниться в справедливости этого рассказа или по крайней мере в речах, произнесенных одиннадцатилетним царем, тем более что Крекшин вообще любит влагать в уста своего героя красноречивые и разумные не по летам речи; но, имея в виду весь ход детских забав Петра, можно с полною верою допустить, что он так именно мыслил о своем призвании и, следовательно, мог так именно повести рассказанное событие и так выразить царедворцам свое мнение о назначении царя, как первого в царстве воина. Что же касается до того обстоятельства, что случай этот относится к Воробьевскому походу 1683 года, то на это указывают расходные записки, в которых, между прочим, находим, что 21 апреля для царя были приготовлены трои нитяные своры и три ременные ошейника, а 2 мая куплена живая лисица с детьми за два рубли, которая, вероятно, в конце мая и была отвезена в село Воробьево, ибо за провоз ее туда выдано 2 июня постельному сторожу Тимошке Федорову четыре алтына (№ 353).

       В то время как одиннадцатилетний царь Петр забавлялся на Воробьевых горах воинскими потехами, в Москву в июле прибыл секретарь шведского посольства и известный путешественник по Азии Кемпфер. Он видел обоих царей, Петра и слабого брата его Ивана, которые принимали посольство в Грановитой палате. Рассказ Кемпфера об этой аудиенции особенно любопытен в отношении того впечатления, какое произвел на путешественника младший царь Петр. Оба их величества, пишет он, сидели на двух серебряных креслах, на возвышении в несколько ступеней. Над каждым креслом висела икона. Одежда царей блистала золотом и дорогими камнями. Вместо скипетров они держали в руках длинные золотые жезлы. «Старший сидел почти неподвижно с потупленными, совсем почти закрытыми глазами, на которые низко была опущена шапка; младший, напротив того, взирал на всех с открытым прелестным лицом, в коем, при обращении к нему речи, беспрестанно играла кровь юношества; дивная его красота пленяла всех предстоящих, так что если б это была простого состояния девица, а не царская особа, то, без сомнения, все бы должны влюбиться в него». Кемпфер дает Петру даже 16 лет, если это не описка или не опечатка издателей его сочинения. Когда посланник, произнеся речь, подал королевские грамоты, старший царь Иван Алексеевич, протянув внезапно и преждевременно руку свою (для целования), привел посольство в немалое замешательство. «После того оба царя встали и, приподняв несколько шапки, спросили о здравии короля. При сем молодой наставник старшего царя поднял его руку и, так сказать, взял оною его шапку. Младший же царь по живости своей поспешил встать и сделать вопрос,[109] так что его старый наставник принужден был удержать его, дабы дать старшему брату время встать и вместе с ним вопросить».[110]

       Другой случай, характеризующий живость Петра, еще трехлетнего ребенка, рассказывает в своих записках Лизек. Австрийское посольство, которого он был также секретарем, прибывшее в Москву в начале сентября 1675 г., было принято царем в Коломенском дворце, потому что царица желала видеть церемонию въезда и приема послов, не быв, разумеется, видимою сама; загородный же дворец представлял к тому все удобства. Во время аудиенции царица с семейством находилась в смежной комнате и смотрела на церемонию чрез отверстие не совсем притворенной двери. Но по окончании приема маленький князь, младший сын, замечает Лизек, открыл потаенное убежище матери, отворив дверь прежде, нежели послы вышли из аудиенц-залы.[111]

       К сожалению, о подобных случаях, о делах его детства мы имеем самые скудные сведения. Крекшин рассказывает еще о том, как маленький Петр жаловался брату Федору на нового Годунова, боярина Языкова, который предлагал и даже дерзновенно будто бы выговаривал царице Наталии Кирилловне, жаловавшейся на утеснение в покоях, выехать в другой дворец, может быть один из загородных. Видя печаль матери по поводу этого предложения, царевич однажды сказал Зотову: «идем, да поклонюся брату моему, царю Федору Алексеевичу». Ни Зотов, ни царица не знали будто бы о его намерении. Пришед к царю, он держал, при всем синклите, следующую речь: «Жалобу приношу на Годунова, нарицаемого Языкова, который хочет меня нечестно и с матерью моею выслать из дома моего отца и от тебя, любезного моего брата, как древний Годунов царевича Димитрия. Если он (Языков) тебе и угоден, то я все таки хочу жить вместе с тобою в одних чертогах, чтоб спасти жизнь свою от этого убийцы».[112] Облившись слезами и обратясь к предстоявшему синклиту, он заключил: «или я не сын державного царя Алексея, что мне уже и в доме отца моего и угла нет?» Царь Федор облобызал ребенка, посадил возле себя на троне и, оправдывая Языкова, сказал, что повелел в прибавку дать царице новое помещение во дворце. Это было в 1679 году. Около этого времени действительно построены были для царицы Наталии с сыном новые хоромы, примыкавшие к патриаршему двору.[113] Языков, думая, что царевич жаловался по научению Зотова, употребил все свое влияние, чтоб удалить его от царевича. В 1680 г. Зотов был послан с послом Тяпкиным в Крым для заключения мира; но по возвращении по-прежнему оставался при Петре учителем.

       Припомним также несколько указаний о кормилице Неониле Ерофеевой, которую ребенок, как видно, любил и очень заботился об устройстве ее домашних дел. В сентябре 1683 года она погорела. Петр пожаловал ей, для пожарного разоренья, сто рублей, и когда она снова построилась, в конце октября, послал к ней на новоселье хлеб-соль, то есть хлеб, купленый за 6 денег и оловянную солонку с солью, купленную за три алтына две деньги.

       В 1684 году кормилица Ненила задумала выйти замуж. Государь дал ей на приданое тысячу рублей: 500 рублей 1 мая и 500 рублей 30 августа, сумма по тому времени весьма значительная. Она вышла замуж за князя Михаила Никитича Львова и с той поры именовалась уже княгинею Ненилою Ерофеевною, состоя в чиновных списках придворного царицына штата первою под дворовыми или придворными боярынями, с именем боярыни, где она упоминается еще и в 1695 году.[114] В 1692 г. марта 24 государь пожаловал ей, вероятно также на новоселье, четыре пары соболей, одну в 20 руб., другую в 15 р. и две по 10 p. (№№ 258, 295 и 567).

       В этой попытке собрать мелкие указания о детстве Петра мы останавливаемся на 1683 годе, отлагая до другого времени и новых поисков описание последующих потех, перенесенных в 1684 году в Преображенское, где с потехами почти незаметно слилось и великое дело преобразования.[115]

 

 



[1] Кроме имеющегося в печатном оригинале 1872 года заголовка: «Детские годы Петра Великого», прочее все добавляется. — Ред.

[2] Часы делились в то время на денные и ночные; денные считались сл. солнечного восхода, а ночные с заката. [Ср. Дом. быт русских царей, ч. I, с. 90. — Ред.] С 25 мая по тогдашнему счету было 17 часов денных и 7 ночных. 30 мая солнце восходит в 3 ч. 18 м., заходит в 8 ч. 40 м. — следовательно, тогдашний первый час ночи соответствовал половине десятого пополудни, а первый час дня — половине четвертого пополуночи. Если принимать, что начало дня считали в то время с трех с половиною часов, то выражение за полтретья часа до дня будет означать час по полуночи. [На поле оригинала автором помечено: «все переправить по Разряд. Доп. III, 470», что означает: исправить по разрядной (Дворцовой) записке, изд. в «Дополнениях к тому III-му Дворц. Разр...». СПб., 1854, с. 469—484. По этой записке Петр родился «в отдачу нощных часов», между тем ниже, на с. 659, прим. 1, и выше, на с. 517, автор, по-видимому, принимает за более достоверное — иное время рождения Петра, — «за полтретья часа до дня», но последняя дата приведена в другой разрядной записке, изд. в тех же «Дополнениях» на стр. 463—470. Что же касается остальных сведений о рождении и крещении Петра, приводимых в настоящей главе, то заимствованы они из разных источников, и между прочим из двух помянутых разрядных записок, следовательно, и из «Дворцовой», которую автор имел в виду для исправлений; этой же запиской автор пользуется и ниже, в главе VI, при описании родинного стола Петра. Об обеих записках см. в гл. VII «Критических заметок по истории Петра Великого» Е. Ф. Шмурло, Журн. Мин. Нар. Просв., 1900, № 8, с. 202—209; издания записок указаны на стр. 202, прим. 2 и 4. — Ред.]

[3] Нельзя не остановиться на том обстоятельстве, что весь этот торжественный выход был наряжен в такое короткое время. В течение четырех часов с минуты родин все были уведомлены, и все парадно собрались к торжеству. Это, кроме многих других данных, может служить весьма убедительным доказательством, что Петр родился в Кремле, а не в Измайлове и не в Коломенском, как утверждают даже до сих пор некоторые изыскатели. Миллер еще в 1787 [Первоначально статьи Г. Ф. Миллера была напечатана в 1780 году в части пятой «Опыта трудов Вольного Росс. Собр. при Имп. Моск. Унив.», см. стр. 88. На эту статью Миллера ссылается и автор на поле оригинала. — Ред.] почитал эти мнения неосновательными, по самым простым и здравым соображениям. «Весьма неимоверно, говорит он, чтоб государыня царица, на последних днях своей беременности, изволила ездить в Коломенское или в Измайлово и ожидать там своего от бремени разрешения; чего без многих затруднений учиниться не могло. Разрядная записка того ж числа свидетельствует, что государь царь Алексей Михайлович во втором часу дня присутствовал при благодарственном молебствии в московском Успенском соборе, для сего благополучного рождения отправленном. Могло ли сие сделаться, если из Коломенского или Измайлова о том в городе повестить, духовенство собрать, и государю самому оттуда к молебствию приехать надлежало?» Собр. равн. записок... о жизни... Петра Великого, Туманского. Ч. V. СПб., 1787, с. 118. [На поле оригинала автор ссылается на Сборник Есипова, т. II, с. 403, где издателем приводятся данные в подтверждение того, что Петр родился в Кремле, а не в Коломенском или Преображенском. — Ред.]

[4] См. выше, с. 518 прим. 1. — Ред.

[5] На поле оригинала автором отмечено: «путано стр. 13 статьи род. крест.». Делая такое замечание, автор имел в виду печатный оригинал 1854 г., где говорится о столе 2 июня, как о родинном, а стол 29 июня показан крестинным; впрочем на поле того же оригинала 1854 г. последнее число исправлено на 30 и сделана ссылка на стр. 466 Дополнений к тому III-му Дворцовых Разрядов (СПб., 1854), где под 30 июня значится стол родинный; см. также Дворц. Разр., т. III, с. 890. В Дворцовой записке родинный стол помечен, однако, 29 июня. Подробности о нем см. ниже, в главе VI. — Ред.

[6] В Дворцовой записке показан один орел. — Ред.

[7] Дополнения к III т. Дворц. Разрядов, с. 463. [Выше, с. 523, указывается, что крестинный стол справлен был в Грановитой палате. — Ред.]

[8] См. выше, с. 552 и 553. — Ред.

[9] Книга Кроильная 7181 г., № 524, в Арх. Оруж. Пол.

[10] Есипов. Сборник..., т. I, с. 201.

[11] На поле оригинала автором добавлено: «№ 524. Есть 1672. бумажн. дек. 23 одеяло нояб. 21 кресла дек. 19 взголов. Дек. 19 бумажн. генв. 9 73 г.». Впрочем об одеяле см. с. 662, о креслах ниже, с. 666, о бумажниках ниже в Материалах IV, 1. Ред.

[12] Ниже, в Материалах IV, 1, материя указана иная — камка. — Ред.

[13] Выше, на с. 558, указывается, что хоругви деланы в 1674 г. авг. 28; см. также ниже, в Материалах IV, 1. — Ред.

[14] Есипов. Сборник..., т. I, с. 199. [В печатном оригинале 1872 г. было добавлено: «везде пущено с большим запасом», но эти слова автором зачеркнуты, а против них поставлен вопросительный знак. — Ред.]

[15] На поле оригинала автором добавлено: «Марта 29. Апр. 19, 26 и далее. Е. Сб. 201—203». Указываемые автором места из Сборника Есипова (с. 199 и сл.) приводятся ниже в Материалах IV, 1. — Ред.

[16] На поле оригинала автором добавлено: «еще июля 20». О нагрудниках царевича см. выше, на с. 568, и ниже в Материалах IV, 1. — Ред.

[17] Книга Кроильная 7181 г., № 524. [Выше, на с. 569, говорится и о других суднах царевича. — Ред.]

[18] Книга Кроильная 7185 г., № 528 Арх. Оруж. пал.

[19] Есипов. Сборник..., т. I, с. 205. [Сведения о новых хоромах до слов: «Кроме лавок и скамей» печатаются по рукописному листку, вложенному в оригинал; первоначально они автором предназначались к помещению в главе II, где идет речь о новых избушках государевых детей (выше, с. 550—551), но затем карандашом надписано: «К Дет. Годам Петра». В печатн. оригинале 1872 г. вместо этой вставки было следующее: «Полавочники на лавках были сшиты из багрецу с каймами из белого сукна, по которому нашиты травы из сукна желтого и лазоревого. Между передних окон стена обита хлопчатою бумагою и по полотну тафтою червчатою, вероятно для того, чтоб от стены не дуло. В июле 1674 года в эти же хоромы сделан суконный миндерь, т. е. тюфяк, который клали на лавки». — Ред.]

[20] 1677 г. июня 29 стол покрыт таким же сукном. Есипов. Сборник..., т. I, с. 214.

[21] Есипов. Сборник..., т. I, с. 208.

[22] О месте и креслах см. выше, с. 569, где говорится, что в 1674 г. 28 авг. какое-то место вновь было позолочено, а в 1677 г. 28 июня кресла были обиты бархатом. — Ред.

[23] Далее в печатном оригинале 1872 г. говорится о столе царевича: «В 1675 году [10 февр.] ему сделали столик [на поле добавлено карандашом: «ученье»], расписанный красками, золотом и серебром». В примечании — ссылка: «Книги Арх. Opуж. пал. № 524, 528, 539 и др.». Об этом столике см. также Материалы IV, 1. Об учительном налое см. ниже, с. 683. — Ред.

[24] Ниже, Материалы IV, 1, чит.: «сквозе»; в Сборн. Есипова т. I, с. 16 — «в сквозье». — Ред.

[25] Ср. однако выше, с. 551 и 552. — Ред.

[26] «Записки русских людей», изд. И. П. Сахаровым. СПб., 1841. Записки Крекшина, с. 13. — Ред.

[27] 19 декабря, см. ниже, Материалы IV, 1, и выше, с. 568; на той же стр. и след. приведены и другие подробности о креслах ц-ча. — Ред.

[28] В царском быту дети учились ходить также посредством водильного нагрудника. Сын Михаила, царевич Иван (род. 1 июня 1633 г.) начал ходить двух лет, в 1635 г. В это время ему сшили нагрудник с водилами. См. выше, с. 568. [На указанной стр. возраст ц-ча обозначен точнее — год и 8 месяцев. Выше же, на с. 595, приведено и другое число его рождения — 2 июня. О нагрудниках ц-ча Петра см. выше, на с. 568. Другие подробности, касающиеся первых забот и распоряжений относительно царевича, см. в Материалах IV, 1. — Ред.]

[29] Есипов. Сборник..., т. I, с. 5—8.

[30] Подробности о потешном коне печатаются по рукописному листку, найденному в бумагах автора, в печатн. оригинале 1872 г. — значительно короче: «Через год, к именинам, царевичу сделали деревянного коня или потешную лошадку, во всем уборе. Конь был обтянут жеребячьею выделанною кожею; седло с стремянами, пряжами и запряжниками было вызолочено и высеребрено сусальным золотом и серебром». Ср. ссылку автора выше, с. 576. — Ред.

[31] Ср. Сборник Есипова. т. I, с. 6, где указывается «девять» мест мелочи. — Ред.

[32] См. Материалы IV, 2, где, впрочем, других зверей, кроме львов, не упоминается. — Ред.

[33] См. выше, с. 568—569; на первой из этих страниц говорится и о двух стульцах, сделанных царевичу 16 генваря 1673 г.; ср. также ниже в Материалах IV, 2. — Ред.

[34] Подробнее см. выше, с. 569, причем под 9 июля сказано, что у каретки обшиты ремни сукном багрецом. — Ред.

[35] Дворц. Разр., т. III. СПб., 1852, с. 1419.

[36] См. «Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора римского Леопольда к великому царю московскому Алексею Михайловичу, в 1675 году». Перев. с латин. И. Тарнава-Боричевский. Журн. Мин. Нар. Просв., 1837, № XI, с. 366. — Ред.

[37] Дела приказные Моск. Г. Архива М. И. Д. Сообщено Н. В. Калачовым.

[38] См. ниже, в Материалах IV, 2, где работа помечена 18 апреля. — Ред.

[39] На поле оригинала автором добавлено: «1673. июн. 26 два барабана», см. выше, с. 584 прим. 6. — Ред.

[40] На поле оригинала автором замечено: «Июня 2. Есб. 10». В указанном месте Сборника Есипова (т. I, с. 10) говорится о той же покупке. — Ред.

[41] Точнее — около восьми лет. — Ред.

[42] Есипов. Сборник..., т. I, с. 10.

[43] Есипов. Сборник..., т. I, с. 11.

[44] Есипов. Сборник..., т. I, с. 11.

[45] В Сборнике Есипова, т. I, с. 14—15, эта работа показана под 11 июня; ср. в Словаре А. И. Успенского, стр. 86, — живописец назван: «Золотарев Дорофей Ермолаев», месяц работы указан — июнь. — Ред.

[46] Выше, на с. 579, сказано подробнее, но под 23 апреля; ср. Материалы IV, 3, где число показано — 24 апреля. — Ред.

[47] Ср. в Сборнике Есипова, т. I, с. 17; в Словаре А. И. Успенского, с. 86, число не указано, вм. «игры» — «трубы». — Ред.

[48] В печатн. оригинале 1872 г.: «он же», но менаду 11 июля и 31 августа автором вставлены сведения за 5 и 29 августа. — Ред.

[49] На поле оригинала автором добавлено: «Викт. II, 444 сабля 1676 сент. 29 дек. 20 барабанцы 23 пистоли». См. у Викторова в Описании..., с. 444, где о пистолях и пр. говорится следующее: «Декаб. 23 Станочный мастер Андрюшка Васильев делал у живописца у Ивана Безмина г. ц. Иоанну Алексеевичу, да г. ц. Петру Алексеевичу потешные пистоли, карабины, пищали с замками, деревянные, — “и сделав поданы в хоромы”». О сабле же и сабельном поясе у автора говорится ниже, под 30 сентября, а сведения о барабанцах приводятся в следующем примечании. — Ред.

[50] На поле оригинала автором добавлено: «185. дек. 20 пять барабанцов потешных поданы в хоромы ц-чей Ивана и Петра. А. О. П. № 234». Выше (см. предыд. прим.) указано, что автор ссылается на Викторова, Описание..., с. 444, где, между прочим, отмечается: «Стрельцу Проньке Еремееву от пяти барабанцев потешных 10 алт.». — Ред.

[51] Есипов. Сборник..., т. I, с. 226—227. [У Есипова, впрочем, под 8 сентября указано: «две пары соболей по 5-ти руб. пара, да соболь рублевой пары, да половина полы хребтов бельих», а далее: «пола хребтов робятам же к шапкам на тульи». — Ред.]

[52] Есипов. Сборник..., т. I, с. 20—21.

[53] См. в Словаре А. И. Успенского стр. 226; год — 1680, месяц и число не указаны. — Ред.

[54] См. в Сборнике Есипова, т. I, с. 21; в Словаре А. И. Успенского, с. 88, месяц и число не указаны, вм. «топорка» чит. «прапорка». — Ред.

[55] О пушках см. ниже, с. 687. [В Материалах IV, 2—3 приводятся и другие сведения об игрушках и играх царевича Петра. — Ред.]

[56] См. Записки Крекшина, изд. Сахаровым, с. 13. — Ред.

[57] На поле оригинала автором добавлено карандашом: «См. 1674 5 знам., 4 прапора 6 барабан. 40 древок 12 берды 2 знамя все это свидетельствует о целой рати». Выше, с. 669; ср. также с. 585, прим. 1. — Ред.

[58] См. выше, с. 584.

[59] См. Опыт трудов Вольного Росс. Собрания при Импер. Моск. Унив., ч. 5. М., 1780, с. 116. — Ред.

[60] Автор пользуется русским переводом «Любопытных и новых известий о Московии, 1689 года» — см. Рус. Вестн., 1841, № 9, с. 605. — Ред.

[61] См. исследование Н. В. Чарыкова: «Посольство в Рим и служба в Москве Павла Менезия (1637—1694)». СПб., 1906, с. 692, прим. 297, где указывается, что Менезий назначен был в Смоленск в 1680 г. 12 янв. и отбыл туда 12 мая того же года. — Ред.

[62] См. выше, с. 563 и сл.

[63] На поле оригинала автором замечено: «куклы немки». См. выше, с. 606, 607, 609. — Ред.

[64] Русский Вестник, 1841 г., № 9, с. 604—605.

[65] См. Рус. Вестн., 1841 г., № 9, с. 604 и Журн. Мин. Нар. Просв., 1837, № XI, с. 392. — Ред.

[66] Памятники дипл. снош., т. IV. СПб., 1856, с. 753 и др.

[67] Там же, с. 946, но в печатн. оригинале — 16 октября. — Ред.

[68] Там же, с. 800. [В печатном оригинале указана с. 796. — Ред.]

[69] См. Журн. Мин. Нар. Просв., 1837, № XI, с. 391—392. — Ред.

[70] Ср. выше, с. 674 прим. 3. — Ред.

[71] Книги Разрядные, том II. СПб., 1855, с. 1159 и др. [с. 1193, 1216, 1301, 1383, 1385, см. помянутое выше (с. 674 прим. 3) исследование H. B. Чарыкова, с. 563, прим. 8. — Ред.].

[72] Барон Мейерберг, изд. Аделунгом. СПб., 1827, с. 343.

[73] Лефорт и потехи Петра Великого до 1689 года, Устрялова, в Журн. Мин. Нар. Просв., [1851], ч. LXIX. Отд. II, с. 41. [То же в его «Истории царствования Петра Великого», т. II. СПб., 1858, с. 17. Но Устрялов к показаниям Невиля относится без всякого доверия. — Ред.]

[74] Ср. однако Е. Ф. Шмурло: «Критические заметки по истории Петра Великого», XII. Журн. Мин. Нар. Просв. 1901, № 12, с. 244. — Ред.

[75] Так в печатном оригинале 1872 г. — Ред.

[76] Против этой фразы на поле оригинала автором поставлен вопросительный знак. — Ред.

[77] «О воинском деле», соч. Адама Вейде, 1698 г., рукопись [из собрания автора под № 123; поступила вместе с другими его рукописями в Исторический музей. Ср. Воинский устав, составленный и посвященный Петру Великому генералом Вейде в 1698 году. СПб., 1841, с. 17. — Ред.].

[78] См. Ив. Голиков. Деяния Петра Великого. Ч. I. М., 1788, с. 179. Голиков ссылается на летопись Крекшина. — Ред.

[79] Так в печатном оригинале 1872 г. — Ред.

[80] См. Записки Крекшина, изд. Сахаровым, с. 20. — Ред.

[81] См. выше, с. 630 и сл. — Ред.

[82] На поле печатного оригинала против этого слова автором поставлен вопросительный знак. — Ред.

[83] См. «Дела Тайного приказа», кн. 3 (Рус. Истор. Библ., т. 23). СПб., 1904, с. 1392. — Ред.

[84] На поле автором добавлено: «Если потешная книга была заготовлена 1673 г., когда шел 12-й месяц, то очень вероятно, что азбука и часослов могли появиться и на 4-м с половиною году». К значительно более позднему сроку, именно к концу 1679 г., относит начало учения Петра Е. Ф. Шмурло, см. его «Критические заметки по истории Петра Великого», XIII. Журн. Мин. Нар. Просв. 1902, № 4, с. 427. — Ред.

[85] См. Записки Крекшина, изд. Сахаровым, с. 19 и сл. — Ред.

[86] Соковнин в 1676 г. был думным дворянином, а в 1678 г. окольничим. См. Дворц. Разр. т. IV [с. 20, где Федор Прокофьевич Соковнин под 7 дек. 1676 г. показан в числе думных дворян, и с. 42, где он же под 13 апреля 1678 г. показан уже в числе окольничих. — Ред.]. За 1677 год Разрядов не сохранилось и потому неизвестно, когда именно Соковнин пожалован в окольничие.

[87] В Записках Крекшина, изд. Сахаровым, с. 20: «того». — Ред.

[88] См. однако выше, с. 639. — Ред.

[89] Есипов. Сборник..., т. I, с. 5. Когда ему приближался только год возраста, в мае 1673 с 10 по 13 число целых три дня костромские иконописцы 6 человек писали потешную книгу в хоромы царевичу. 16 мая эту книгу переплетал переплетчик Вас. Иванов, причем упомянуто, что переплетал 2 книги, т. е. в двух переплетах. Судя по числу иконописцев и числу дней работы, книга составляла обширный сборник рисунков. 18 дней работы вероятно доставили листов 90. [См. выше, с. 581 и 640. — Ред.]

[90] См. Собрание разн. запис... о жизни... Петра Великого, изд. трудами... Феод. Туманского, ч. I. СПб., 1787, с. 256. — Ред.

[91] См. Записки Крекшина, изд. Сахаровым, с. 21. — Ред.

[92] См. выше, с. 642 и сл.

[93] См. ниже, прим. 4 на этой стр. — Ред.

[94] См. выше, с. 642 прим. 3. — Ред.

[95] См. выше, с. 642. — Ред.

[96] В Полн. Собр. Рус. Лет., т. 13 втор. полов. СПб., 1906, с. 409—532, переиздана «Так называемая Царственная книга по списку Московской Синодальной Библиотеки № 149». О ней см. исследов. А. Е. Преснякова: «Царственная книга, ее состав и происхождение». СПб., 1893 (из XXXI т. «Запис. Ист.-фил. фак. Имп. Спб. Унив.»). Обо всем лицевом своде XVI в. — его же исследов.: «Московская историческая энциклопедия XVII-го века». СПб., 1900 (из «Изв. Отд. Рус. яз. и слов. Импер. Ак. Наук, т. V, кн. 3), и ранее — в труде H. П. Лихачева «Палеограф. значение бумажн. водяных знаков». Ч. I. СПб., 1899, с. CLIV — CLXXXI. Кн. Щербатовым из этого свода изданы — Царственный летописец и Царственная книга; Древний летописец издан Глебовским и Козицким, см. A. Е. Пресняков. Царств. книга..., с. 21. См. также выше, с. 642—643, и Е. Ф. Шмурло. Критич. заметки по истории Петра Великого, ХШ. Журн. Мин. Нар. Просв. 1902, № 4, с. 428, прим. 4. — Ред.

[97] См. Записки Крекшина, изд. Сахаровым, с. 21. — Ред.

[98] На поле оригинала автором добавлено: «Есипов стр. 5. 1673 г. Мая 15». См. Сборник Есипова, т. I, с. 4—5; ср. выше, с. 684 прим. 1. — Ред.

[99] См. выше, с. 650. — Ред.

[100] См. выше, с. 590 и 616. — Ред.

[101] См. выше, с. 650 прим. 5. Другие подробности, касающиеся учения Петра, см. в Материалах IV, 4. — Ред.

[102] Ср. изд. Туманским «Собрание разн. записок... о жизни... Петра Великого». Ч. I. СПб., 1787, с. 257. — Ред.

[103] В Сборнике Есипова, т. I, с. 37, под этим числом указано о присылке одного большого барабана. — Ред.

[104] На поле оригинала автором замечено: «дерев.?» См. выше, с. 687. — Ред.

[105] На поле оригинала автором отмечено: «Расх. 170 № 1082. Зомер лекарь». На особом же листке, найденном в бумагах автора, чит.: «Доктор Симон Зоммер выехал в 1685 году дек. 13. На приезде получил 200 р. подписался Sigmundt Sommer. Доп. А. И. XI, 245». См. Дополн. к Актам Историч... Т. XI. СПб., 1869, с. 245. — Ред.

[106] См. Собрание разн. запис... о жизни... Петра Великого, изд. трудами... Феод. Туманского, ч. I. СПб., 1787, с. 299. — Ред.

[107] Там же, с. 300. — Ред.

[108] Там же, с. 301. — Ред.

[109] По обычной формуле: Его королевское величество брат наш и пр. по здорову ль.

[110] Барон Мейерберг, изд. Аделунгом. СПб., 1827, с. 337 и сл.

[111] Журн. Мин. Нар. Просв., 1837. Ноябрь, с. 356.

[112] См. Записки Крекшина, изд. Сахаровым, с. 22—23. На поле оригинала автор замечает: «Если и не так говорил, то самое дело все-таки было». — Ред.

[113] См. однако с. 59 наст. изд., где говорится лишь о царском указе (но и то от 26 октября 1677 г.) строить хоромы, о самой же постройке речи нет. Ниже же, на с. 62, говорится и о постройке хором, но уже в 1683 году. См. также Историю города Москвы, ч. I, изд. 2, с. 404—405. — Ред.

[114] Впрочем, и позже, в 1701 г., в штате Государевой Мастерской палаты значится: «Великого Государя кормилица, боярыня князь Михаила Никитича Львова жена, княгиня Ненила Ерофеева; жал. ей 20 руб.». См. А. Е. Викторов. Описание..., с. 287. Ссылка добавлена по указанию автора. — Ред.

[115] См. сочинение автора: «Преображенское или Преображенск. Московская столица достославных преобразований первого императора Петра Великого». М., 1883; посвящено оно автором «представителям Российских Императорских войск, имеющих участвовать в праздновании 200-летнего юбилея нашей регулярной армии». Напечатана была эта брошюра не для продажи, а для бесплатной раздачи среди собранных в 1883 г. под Москвою войск.

Впрочем автор на поле оригинала добавляет сведение, относящееся к 1686 году: «195 г. окт. 23 — Двадцать мест снастей токарных железных. К ним выточены ручки», а в другом месте указывает статью Миллера в 4-й части «Опыта трудов Вольн. Росс. Собрания», вероятно: «Известие о начале Преображенского и Семеновского полков Гвардии», с. 107—144, где говорится о потехах Петра в Преображенском. Некоторые сведения об этих потехах автором даны были в первоначальной редакции II главы настоящего сочинения, см. Отеч. Зап., 1854, т. XCIV, июнь, с. 77. См. также ниже, Материалы IV, 5. — Ред.