Революционер-демократ

Проф. Н.Устрялов

"Известия", 6/IV-37.

 

1

 

- У тебя страшно много ума, так много, что я и не знаю, зачем его столько одному человеку...

Читая Герцена, всякий раз невольно вспоминаешь эти обращенные к нему слова Белинского. Нельзя, кажется, более точно и метко выразить впечатление от всего духовного облика, от всей индивидуальности Герцена, от каждой страницы его писаний.

Да, дыхание, цветение, прометеевская поэзия ума - вот чем пронизаны эти страницы. Да, аромат ума - вот что прежде всего ощущается и пленяет в их авторе. "Герцен все понимал" (Шелгунов).

Ум широкий и вместе с тем конкретный. Бесстрашный, "беспощадный, как Конвент", - и вместе с тем живой, взволнованный, "осердеченный" (по определению того же Белинского). Глубокий - и вместе с тем на редкость блестящий, сверкающий, вопреки известному афоризму Ницше "все, что золото, не блестит". Иронический - и одновременно романтический. Владеющий одинаково и лиризмом, и сарказмом, и парадоксом. Среди мировых писателей подобного же склада ум был у Гейне.

Читаешь - и переживаешь какой-то стремительный интеллектуальный и эстетический штурм, от которого подчас захватывает дыхание. Какой-то вдохновенный вихрь мыслей, претворяемых в образы, и образов, раскрывающих мысли. Читаешь - и словно погружаешься в студеный кипяток: язык горячей крови и холодной головы.

Герцен был мыслителем, общественным деятелем, философом истории, художником-беллетристом, мемуаристом и т.д. Но прежде всего и главным образом он, разумеется, публицист. Публицистика - его стихия, его страсть и слава, его подлинное и коренное призвание. Он публицист везде: и в философских очерках, и в письмах туриста, и в мемуарах. Ему суждено было стать первым русским политическим публицистом большого стиля.

Публицистика - сложное и нелегкое ремесло: в нем наука переплетается с искусством. Публицистика широкого полета требует и зоркого ума, и литературного вкуса, и работы над формой, и немалых знаний, - исторических, экономических, философских, - и живого непрерывного интереса к злобам текущих дней. Публицист обязан неотступно следить, можно сказать, и за часовой, и за минутной, и за секундной стрелками истории. Вместе с тем надлежит ему крепко знать свою аудиторию, своего читателя, свою среду.

Этими данными публициста Герцен обладал в высокой мере: всепостигающий ум, несравненная литературная одаренность, энциклопедическая образованность, темперамент борца, политический интерес и политическая память, - все эти качества сочетались в нем богато и прекрасно. Разве лишь последнее требование - живая связь со средой, на которую опираешься, - было для него труднее выполнимо, чем недосягаемей возвышались его взгляды над уровнем социально близкого ему круга людей, и чем дольше длилась его разлука с родиной.

Печатью Герцена, горящей и жгучей, отмечены три десятилетия нашей общественной мысли, из коих одно - годы лондонской типографии - называли даже периодом его "литературной диктатуры". Своей "школы", обособленной и завершенной, он, правда, не создал. Для школы, доктрины, для партии он был слишком индивидуален, утончен, адогматичен, даже противоречив. Он называл Прудона "автономным мыслителем революции". Эта кличка очень подходит к нему самому. - "Я не учитель, я попутчик", - говорил он про себя. Он оплодотворил своими идеями различные течения русской прогрессивной мысли, но целиком не уместился ни в одном из них. Вместе с тем "скептическое посасывание под ложечкой" лишало его той волевой одержимости, которая бывает характерна для больших исторических деятелей в решающие исторические моменты. Постоянно тосковал он по "практическому действию", но единственной доступной ему формой дела оказывалось слово, и притом слово больше обличения, чем системы и программы. На то были причины не только объективные, но и субъективные, в свою очередь, конечно, связанные с его эпохой и его средой. Историческая репрезентативность его огромной фигуры бесспорна.

Его уподобляли Фаусту. Действительно, фаустовское начало жило в его натуре, деятельной и беспокойной. Но позволительно прибавить, что это был Фауст, еще более, чем у Гете, не преодолевший в себе Мефистофеля. Его аналитическая мысль, строптивая и настойчивая, направлялась на все и на вся, подтачивая и разъедая подчас и собственные свои основы. "Медузины взгляды скептицизма" скользили за ним по пятам. Эту сторону его духовного облика выразительно подчеркнул после смерти его Достоевский:

"Рефлексия, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собой, поклониться ему и сейчас же, пожалуй, и посмеяться над ним, была в нем развита в высокой степени".

Чтобы ближе понять Герцена, нужно вспомнить его эпоху, исторические корни его общественного бытия.

 

2

 

Герцен - человек сороковых годов, но с терпкой гражданской закваской людей двадцатых и в исторической обстановке, по преимуществу, пятидесятых и шестидесятых. Его колыбелью было дворянское помещичье гнездо с легким запахом барского вольтерьянства и едкими впечатлениями крепостных "передней" и девичьей, где его прозвали "доброй ветвью испорченного дерева". Маем жизни его выдался декабрь 1825 года. Дух воли и будущего бродил тогда по России: "казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила сон души моей". Свобода, революция, Шиллер, Плутарх, "Думы" Рылеева, "полубог Пушкин" - такова гвардия его отрочества и ранней юности, таковы его "первые мечты, пестрые, как райские птицы, и чистые, как детский лепет". Заря пленительного счастья, ватага Карла Моора и богемские леса романтизма, дерзанье ошибаться и мечтать. Заповедь - себе: "будь горяч или холоден". Дружба с Огаревым до смерти, восторженная клятва на Воробьевых горах: пожертвовать жизнь на дело свободы. Героические дети. Незабываемые минуты. Неистребимый жизненный фундамент.

Дальше - школа французского просвещения и немецкого идеализма. Тридцатые годы. Удушье николаевской реакции, моровая полоса, эра казарм и канцелярий - и общий горький удел:

    ...изнывать кипящею душой
    Под тяжким игом самовластья.

Арест. Годы ссылки, годы дум одинокого роста, кружения сердца и жизненных опытов. Пермь, Вятка, Владимир, Новгород. Затем - Москва сороковых годов. Раздраженье пленной мысли, ночные споры в салонах и кружках, Белинский, славянофилы, Грановский, Чаадаев. Лучи с запада, зори революций, диалектика Гегеля, гуманизм Фейербаха, романтический социализм утопистов. Ум зрелеет, талант креплет, и жарко распаляется жажда "обнаружиться". Тянет на дело, на борьбу, а на губах - замок...

Пограничный столб, и на нем - одноглавый худой орел с растопыренными крыльями. Россия позади. Впереди независимая речь, человеческое достоинство. "Утешение - в будущем... Жизнь раскидывалась перед нами лучезарно... Мы верили во все".

Герцен в Европе. Канун 48 года. Вера в демократию, в близкую революцию, в универсальный и спасительный социальный переворот, "93 год социализма". "Будущее" переходит на миг в настоящее... и становится прошлым. Чем горячее вера, тем тягостней разочарование. Крушение революции 1848 г. во Франции и торжество буржуазного порядка на Западе отзываются в Герцене жестким духовным кризисом. Он чувствует погибшими свои лучшие надежды. Он видит все реки истории текущими в болота мещанства, цивилизованного одичания. Он отталкивается от Европы с неистовой ненавистью влюбленного и всеми силами своей критической мысли обрушивается на ее буржуазное общество, на "формальную республику", на "картофельное тесто парламентаризма", на "либеральных кастратов" всех форм и мастей. Его перо достигает здесь необычайных высот обличительского пафоса и предметной проницательности. Его анализ режима буржуазной демократии исключительно ярок, глубок и прозорлив: многие страницы его так и просятся в хрестоматию. Доселе не утратил он боевой злободневности.

Но сильный в критике, Герцен лишен был миросозерцательного противоядия против пессимизма, его донимавшего. Он ясно видел всю порочность и обреченность буржуазного мира и "физиологически" предощущал неизбежность грядущей революции, которая с ним покончит. Но конкретных путей этой революции, ее реального облика и человеческого материала он себе не представлял. Революционное настроение оставалось при нем. Но ему недоставало революционной теории.

В своей известной статье о Герцене В.И. Ленин дал историческое объяснение этой истины. "Духовная драма Герцена, - читаем в этой статье, - была порождением и отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела".

Своеобразное историческое интермеццо. "Великое покамест". Оно ставило в тупик революционеров, воспитанных буржуазными революциями и сохранивших верность революционно-гуманитарной идее. Герцен принадлежал к числу именно таких революционеров. Он понимал, что буржуазия перестает быть силой подлинного, человечного прогресса, что у дверей старого мира - не Катилина, а смерть". Ему было ясно, что новый мир, мир социализма, уже стучится в ворота истории, что "современная революционная мысль - это социализм" и "без социализма нет революции". Больше того. В своих занятиях Гегелем и Фейербахом он, говоря словами Ленина, "вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед - историческим материализмом".

Для того времени этого была немало. Но все же недостаточно для преодоления политической растерянности и историософского пессимизма, охватывающих его в годы буржуазной реакции. Он подошел к новой эпохе, но не вошел в ее разум. Он слышал "стон человеческих трясин", но не улавливал лейтмотива его вещей музыки. Его концепция социализма оставалась до конца неясной, расплывчатой, "скифской" - более прекрасной мечтой, нежели трезвой программой. И не случайно велись у нас в литературе долгие споры на тему "был ли Герцен социалистом". Простирая руки к царству социализма, он не нащупывал явственно ни его исторической плоти, ни человеческого его средоточия, рабочего класса, народных масс. И руки его ловили пустоту...

"Страшно то, что отходящий мир оставляет не наследника, а беременную вдову. Между смертью одного и рождением другого утечет много воды, пройдет длинная ночь хаоса и запустения. Мы не доживем до того, до чего дожил Симеон богоприимец". Он понимал природу своей эпохи. Он понимал и свою собственную драму. Его горизонт обрывался на грани нового дня.

Но противоядие все же было найдено - в ином плане, за пределами Запада. "Начавши с крика радости при переезде через границу, я окончил своим возвращением на родину. Вера в Россию спасла меня накануне нравственной гибели... Вера в будущее России одна пережила все другие!"

 

3

 

Покинув родину ради свободы, он унес с собой за границу родную землю. В.Гюго называл его "патриотом и космополитом". Он умел не изменять ни человечеству, ни родине.

В России был он европейцем, западником, и нашу "лапотную и сермяжную действительность" стремился просветить и переделать при помощи западных идей свободы и личности.

На Западе он стал олицетворением молодой России, вестником грядущего русского освобождения. Для передовых европейцев его пламенная речь светилась "лучезарным северным сиянием в нашей западной ночи" (Кинэ). Он открыл западным людям новую, великую и сложную, неофициальную Россию. В среду элиты международной эмиграции он явился послом революционного русского мессианства.

Эту свою посредническую роль выполнял он вполне сознательно и не раз подчеркивал ее важность. "Мы, русские, - писал он, - прошедшие через западную цивилизацию, мы не больше, как средство, как закваска, как посредники между русским народом и революционной Европой". Россия должна стать свободной. Должна не только для себя, но и для других. "Европа никогда не станет свободной иначе, как через освобождение России".

Свобода России необходима для всемирного освобождения. Мещанский Запад предал социализм - Россия его оправдает. Россия поздно пришла в историю - тем лучше: ее путь не загроможден дорогими развалинами памятников, и вместе с варварством младенчества она наделена старшинством опытности. Она пройдет ускоренным путем все фазы европейского развития и, опираясь на своего мужика, не испорченного собственническим индивидуализмом, на этого своего "таборита", общинного человека, - она первая в мире осуществит социалистический строй. "Социализмом революционная идея станет у нас народною. В социализме встретится Русь с революцией".

"Полярная звезда". Знаменитый цикл статей о России и социализме. В этих статьях, полных блужданий и блеска, иллюзий, почти наивных, и прозрений, едва ли не гениальных, с исключительной яркостью сказались обе основоположные черты мировоззрения Герцена: его прогрессивный демократический гуманизм и его неукротимая вера в будущее России.

Славные годы "Колокола". Похмелье Крымской кампании, новое царствование, общее возбуждение, "воздух реформ". Герцен стремится войти вплотную в русскую жизнь, влиять на общественные настроения, даже на политику правительства. Он считает себя криком русского освобождения, бесцензурной русской речью, знаменем русской освободительной борьбы. И в самом деле, его крылатое слово перелетает запретные рубежи, зовет живых, бичует тьму, будит мысль и волнует сердца.

О тактике "Колокола" много писалось и спорилось. Герцен, видимо, считал целесообразным создать возможно более широкую освободительную платформу и для этого оставлял под вуалью революционные и социалистические элементы своего миросозерцания. Он приспособлялся к среде, к своей читательской массе, все возраставшей, стараясь расширить ее "направо" - вплоть до окрестностей дворца и даже вплоть до царского кабинета.

Позиция "Колокола" выдерживалась в тонах либерализма и умеренного демократизма по преимуществу. Подчас даже казалось, что она исчерпывается программными чаяниями прогрессивной части дворянства той поры. Это решительно отталкивало от нее внутрироссийскую революционно-демократическую разночинную среду, искавшую выход не в компромиссах с верхами, а в пробуждении самодеятельности широких народных масс. Логика намеченной цели увлекала Герцена, успех ободрял и возбуждал его, желание подсказывало мысль. "Колокол" звенел в России прекрасной музыкой освобождения. Моцартом русской публицистики заслушивались повсюду.

Но времена меняются и музыка вместе с ними. Веяния контрреформы - Герцен их обличает, тон статей его становится суше, жестче, непримиримее. "Либералы" тянут его дальше вправо - в нем оживают радикал и демократ. Польское восстание, Герцен на стороне свободной Польши, либералы в объятиях реакции, революционно-демократическая молодая интеллигенция идет уже своей дорогой, имеет своих вождей. Влияние на ущербе, близится одиночество, покинутость. Трагедия изгнания и трагедия сознания. Конец "Колокола", конец очередного этапа борьбы, начало конца и всей этой замечательной человеческой жизни, одной из самых ярких в истории нашей интеллигенции.

Последние годы. Опять искания, опять раздумья. Усилия разгадать закономерную поступь истории, понять "шаг людской в былом и настоящем, чтобы знать, как идти с ними в ногу". Защита эволюционизма, мирного развития... и настороженное прислушивание: "вокруг буря, все растущая буря - вот это утешает... мы еще кое-что снова увидим!" До "кое-чего" - до Коммуны - он не дожил года.

Он умер с ясным знанием, что "теперь, наконец, я - прошедшее", с обломками многих надежд и чувств в груди, но с прежней, всегдашней, упрямой верой в свободу, родину, человеческое достоинство.

Писатель великой тревоги и великой любви. Став прошедшим, он остается вечным настоящим в живом пантеоне свободы и культуры. Его могила цветет иммортелями.

Уходя, он знал, что его сменяют "молодые штурманы будущей бури", способные учиться на его опыте, на его победах и на его ошибках. В наши дни, когда эта желанная буря пришла и смела на родине вековые бастионы рабства и всяческого угнетения, которое он так умел ненавидеть, его большое слово о человеке, о вольной мысли и вольной речи, о достоинстве личности звучит с новой силой, в новом и высшем плане. Звучит уже не как укор, протест и обличение, а как напоминание, как заповедь, как призыв. Призыв к обществу - ценить и воспитывать личность, заботиться о человеке, и призыв к личности - искать и найти себя.

В этом смысле Герцен не только наше прошлое. В этом смысле он всегда с нами.

 

"Правда", 15 июня 1936, с.2