Осип Мандельштам


                СЫНОВЬЯ АЙМОНА*

/* В основу положен отрывок из старо-французского
эпоса geste de "Doon de Mayence".

	Пришли четыре брата
	Несхожие лицом
	В большой дворец-скворешник
	С высоким потолком.
	Так сухи и поджары,
	Что ворон им каркнет: "брысь!",
	От удивленья брови
	У дамы поднялись...

	"Вы, господа бароны,
	Рыцари-друзья,
	Из кающейся братьи,
	Предполагаю я.
	Возьмите, что хотите
	Из наших кладовых,
	Из мяса или рыбы,
	Иль платьев шерстяных.
	На радостях устрою
	Для вас большой прием, -
	Мы милостыню богу,
	Не людям подаем.
	Да хранит он детей моих
	От капканов и ям.
	В феврале будет десять лет,
	Как я томлюсь по сыновьям!"
	Как это могло случиться? -
	Сказал Ричард с крутым лбом.
	"Я сама не знаю, сударь,
	Как я затмилась умом.
	Я отправила их в Париж,
	Где льется вежливая молвь,
	Им обрадовался Карл,
	Почуяв рыцарскую кровь.
	Королевский племянник
	Сам по себе хорош,
	Но бледнеет от злости,
	Когда хвалят молодежь.
	Должно-быть, просто зависть
	К нему закралась в грудь -
	Затеял с ними в шахматы
	Нечистую игру.
	Они погорячились,
	И беда стряслась,
	Учили его, учили,
	Пока не умер князь.
	Потом коней пришпорили
	И скрылись в зеленях,
	И с ними семьсот рыцарей,
	Что толпились в сенях,
	Спаслись через Меузу
	В Арденской земле,
	Выстроили замок,
	Укрепленный на скале.
	На все четыре стороны
	Их выгнал из Франции Карл,
	Аймон от них отрекся -
	Сам себя обкарнал.
	Он присягнул так твердо,
	Как алмаз режет стекло,
	Что у него останется
	Одно ремесло:
	Пока дням его жизни
	Господь позволит течь,
	Четырем негодяям
	Головы отсечь".
	Когда Рено услышал,
	Он вздрогнул и поник,
	Княгиня прикусила
	Свой розовый язык.
	И вся в лицо ей бросилась,
	Как муравейник, кровь.
	Княгиня слышит крови
	Старинный переплеск,
	Лицо Рено меняется,
	Как растопленный воск.
	Тавро, что им получено
	В потешный турнир,
	Ребяческая метка
	От молодых рапир.
	У матери от радости
	В боку колотье:
	"Ты - Рено,
	Если не обманывает
	Меня чутье.
	Заклинаю тебя Искупителем
	По числу гвоздильных ран,
	Если ты - Рено,
	Не скрывай от меня,
	Иль продлить дай обман..."
	Когда Рено услышал,
	Он стал совсем горбат,
	Княгиня его узнала
	От головы до пят.
	Узнала его голос,
	Как пенье соловья,
	И остальные трое
	С ним - тоже сыновья.
	Ждут словно три березки,
	Чтоб ветер поднялся, -
	Она заговорила,
	Забормотала вся:
	"Дети, вы обнищали,
	До рубища дошли,
	Вряд ли есть у вас слуги,
	Чтобы вам помогли.
	У нас четыре друга,
	Горячие в делах,
	Все в яблоках железных
	На четырех ногах".
	Княгиня понимает
	По своему чутью, -
	И зовет к себе конюха
	Мальчика Илью:
	"Там стреножена лошадь
	Рено и три других,
	Поставьте их в конюшнях,
	Светлых и больших,
	И дайте им отборных,
	Овсов золотых".
	Как ласковая лайка
	На слепых щенят,
	Глядит княгиня Айя
	На четырех княжат.
	Хрустит душистый рябчик
	И голубиный хрящ.
	Рвут крылышки на части,
	Так что трещит в ушах.
	Пьют мед дремучих пасек
	И яблочный кларет,
	И темное густое вино,
	Ублюдок старых лет.
	Тем временем Аймона
	Надвинулась гроза,
	И стянутых ремнями
	Борзых ведут назад,
	Прокушенных оленей
	На кухню снесли,
	И слезящихся лосей
	В крови и пыли.
	Гремя дубовой палкой,
	Аймон вернулся в дом, -
	И видит у себя
	Своих детей за столом.
	Плоть нищих золотится,
	Как золото святых,
	Бог выдубил их кожу,
	И в мир пустил нагих.
	Каленые орехи
	Не так смуглы на вид,
	Сукно, как паутина,
	На плечах у них висит,
	Где пятнышко, где родинка
	Мережит и сквозит.


	ДЕКАБРИСТ.

	Тому свидетельство языческий сенат -
	Сии дела не умирают.
	Он раскурил чубук и запахнул халат,
	А рядом в шахматы играют.

	Честолюбивый сон он променял на сруб
	В глухом урочище Сибири,
	И вычурный чубук у ядовитых губ,
	Сказавших правду в скорбном мире.

	Шумели в первый раз германские дубы,
	Европа плакала в тенетах,
	Квадриги черные вставали на дыбы
	На триумфальных поворотах.

	Бывало, голубой в стаканах пунш горит,
	С широким шумом самовара,
	Подруга рейнская тихонько говорит,
	Вольнолюбивая гитара.

	Еще волнуются живые голоса
	О сладкой вольности гражданства,
	Но жертвы не хотят слепые небеса,
	Вернее труд и постоянство.

	Все перепуталось, и некому сказать,
	Что, постепенно холодея,
	Все перепуталось, и сладко повторять:
	Россия, Лета, Лорелея.


	* * *

	Уничтожает пламень
	Сухую жизнь мою,
	И ныне я не камень,
	А дерево пою:
	Оно легко и грубо -
	Из одного куска -
	И сердцевина дуба,
	И весла рыбака.
	Вбивайте крепче сваи,
	Стучите молотки
	О деревянном рае,
	Где вещи так легки.


	ВЕК.

	Век мой, зверь мой - кто сумеет
	Заглянуть в твои зрачки
	И своею кровью склеит
	Двух столетий позвонки?
	Кровь - строительница - хлещет
	Горлом из земных вещей,
	Захребетник лишь трепещет
	На пороге новых дней.

	Тварь, покуда жизнь хватает,
	Донести хребет должна,
	И невидимым играет
	Позвоночником волна.
	Словно нежный хрящ ребенка,
	Век младенческий земли
	Снова в жертву, как ягненка,
	Темя жизни принесли.

	Чтобы вырвать век из плена,
	Чтобы новый мир начать,
	Узловатых дней колена
	Нужно флейтою связать.
	Словно нежный хрящ ребенка,
	Век младенческий земли
	Снова в жертву, как ягненка,
	Темя жизни принесли.

	И еще набухнут почки.
	Брызнет зелени побег,
	Но разбит твой позвоночник,
	Мой прекрасный жалкий век.
	И с бессмысленной улыбкой
	Вспять глядишь жесток и слаб,
	Словно зверь, когда-то гибкой,
	На следы своих же лап.


	ФЕОДОСИЯ.

	Окружена высокими холмами,
	Овечьим стадом ты с горы сбегаешь
	И розовыми, белыми камнями
	В сухом прозрачном воздухе сверкаешь.
	Качаются разбойничьи фелюги,
	Горят в порту турецких флагов маки,
	Тростинки мачт, хрусталь волны упругий
	И на канатах лодочки-гамаки.

	На все лады, оплаканное всеми,
	С утра до ночи "яблочко" поется.
	Уносит ветер золотое семя -
	Оно пропало - больше не вернется.
	А в переулочках чуть свечерело,
	Пиликают согнувшись музыканты,
	По двое и по трое, неумело,
	Невероятные свои варьянты.

	О, горбоносых странников фигурки!
	О, средиземный радостный зверинец!
	Расхаживают в полотенцах турки,
	Как петухи у маленьких гостиниц.
	Везут собак в тюрьмоподобной фуре,
	Сухая пыль по улице несется,
	И хладнокровен средь базарных фурий
	Монументальный повар с броненосца.

	Идем туда, где разные науки
	И ремесло - шашлык и чебуреки,
	Где вывеска, изображая брюки,
	Дает понятье нам о человеке.
	Мужской сюртук без головы - стремленье,
	Цырюльника летающая скрипка
	И месмерический утюг - явленье
	Небесных прачек - тяжести улыбка.

	Здесь девушки стареющие, в чолках,
	Обдумывают странные наряды,
	И адмиралы в твердых треуголках
	Припоминают сон Шехерезады.
	Прозрачна даль. Немного винограда,
	И неизменно дует ветер свежий.
	Недалеко от Смирны и Багдада,
	Но трудно плыть, а звезды всюду те же.


	* * *

	Чуть мерцает призрачная сцена,
	Хоры слабые теней,
	Захлестнула шелком Мельпомена
	Окна храмины своей.
	Черным табором стоят кареты,
	На дворе мороз трещит;
	Все космато - люди и предметы,
	И горячий снег хрустит.

	Понемногу челядь разбирает
	Шуб медвежьих вороха;
	В суматохе бабочка летает,
	Розу кутают в меха.
	Модной пестряди кружки и мошки,
	Театральный легкий жар,
	А на улице мигают плошки,
	И тяжелый валит пар.

	Кучера измаялись от крика,
	И храпит и дышит тьма.
	Ничего, голубка Эвредика,
	Что у нас студеная зима.
	Слаще пенья итальянской речи
	Для меня родной язык,
	И румяные затопленные печи
	Словно розы римских базилик.

	Пахнет дымом бедная овчина,
	От сугроба улица черна.
	Из блаженного певучего притина
	К нам летит бессмертная весна.
	Чтобы вечно ария звучала
	- Ты вернешься на зеленые луга,
	И живая ласточка упала
	На горячие снега.


	* * *

	Что поют часы-кузнечик,
	Лихорадка шелестит,
	И шуршит сухая печка -
	Это красный шелк горит.

	Что зубами мыши точат
	Жизни тоненькое дно -
	Это ласточка и дочка
	Отвязала мой челнок.

	Что на крыше дождь бормочет -
	Это черный шелк горит,
	Но черемуха услышит
	И на дне морском простит.

	Потому, что смерть невинна
	И ничем нельзя помочь,
	Что в горячке соловьиной
	Сердце теплое еще.


	НАШЕДШИЙ ПОДКОВУ.

	(Пиндарический отрывок.)

	Глядим на лес и говорим:
	Вот лес корабельный (мачтовый,
	Розовые сосны,
	До самой верхушки свободные от мохнатой ноши,
	Им бы поскрипывать в бурю).
	Одинокими пиниями
	В раз'яренном безлесном воздухе
	Под соленою пятою ветра (устоит отвес) пригнанный в пляшущей палубе.
	И мореплаватель
	(В необузданной жажде пространства),
	Влача через влажные рытвины хрупкий прибор геометра,
	Сличит с притяженьем земного лона
	Шероховатую поверхность морей.

	И вдыхая запах
	Смолистых слез (проступивших сквозь обшивку корабля,
	Любуясь на доски)
	Заклепанные, слаженные переборки
	Не вифлеемским мирным плотником, а другим
	Отцом путешествий, другом морехода.
	Говорим.
	И они стояли на земле
	Неудобной, как хребет осла,
	Забывая верхушками о корнях,
	На знаменитом горном кряже
	И шумели под пресным ливнем,
	Безуспешно предлагая небу (выменять на щепотку соли)
	Свой благородный груз.

	С чего начать?
	Все трещит и качается.
	Воздух дрожит от сравнений.
	Ни одно слово не лучше другого,
	Земля гудит метафорой
	И легкие двуколки
	(В броской упряжи), густых от натуги птичьих стай,
	Разрываются на части,
	Соперничая с храпящими любимцами ристалищ.
	Трижды блажен, кто введет в песнь имя:
	Украшенная названием песнь
	Дольше живет среди других -
	Она отмечена среди подруг повязкой на лбу,
	Исцеляющей от беспамятства, слишком сильного одуряющего запаха
	Будто близость мужчины
	(Или запах шерсти сильного зверя)
	Или просто дух чобра растертого между ладоней.

	Воздух бывает темным, как вода, и все живое в нем плавает, как рыба,
	Плавниками расталкивая сферу,
	Плотную, упругую, чуть нагретую.
	Хрусталь, в котором двигаются колеса и шарахаются лошади,
	Влажный чернозем Нееры (каждую ночь распаханный заново
	Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами),
	Воздух замешан так же густо, как земля, -
	Из него нельзя выйти, в него трудно войти.
	Шорох пробегает по деревьям зеленой лаптой;
	Дети играют в бабки позвонками умерших животных.
	Хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу.
	Спасибо за то, что было,
	Я сам ошибся (я сбился), запутался в счете.
	Эра звенела, как шар золотой,
	Полая, литая, никем не поддерживаемая.
	На всякое прикосновение отвечала "да" и "нет".
	Так ребенок отвечает:
	"Я дам тебе яблоко" (или: "Я не дам тебе яблоко").
	И лицо его точный слепок с голоса, которым он произносит эти слова.
	Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.
	Конь лежит в пыли и храпит в мыле,
	Но крутой поворот его шеи
	Еще сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами,
	Когда их было не четыре,
	А по числу камней дороги,
	Обновляемых в четыре смены
	По числу отталкиваний от земли пышущего жаром иноходца.

	Так,
	Нашедший подкову
	Сдувает с нее пыль
	И растирает ее шерстью, пока она не заблестит,
	Тогда
	Он вешает ее на пороге,
	Чтобы она отдохнула,
	И больше уж ей не придется высекать искры из кремня.

	Человеческие губы,
					 Которым больше нечего сказать,
	Сохраняют форму последнего сказанного слова.
	И в руке остается ощущенье тяжести,
	Хотя кувшин
			Наполовину расплескался,
						   пока его несли домой.
	То, что я сейчас говорю, говорю не я
	А вырыто из земли, подобно зернам окаменелой пшеницы.
	Одни
		на монетах изображают льва,
	Другие -
		   голову,
	Разнообразные, медные, золотые и бронзовые лепешки
	С одинаковой почестью лежат в земле,
	Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы.
	Время срезает меня, как монету,
	И мне уж не хватает меня самого.


	Феодосия.

	Окружена высокими холмами,
	Овечьим стадом ты с горы сбегаешь
	И розовыми, белыми камнями
	В сухом прозрачном воздухе сверкаешь.
	Качаются разбойничьи фелюги,
	Горят в порту турецких флагов маки,
	Тростинки мачт, хрусталь волны упругий
	И на канатах лодочки-гамаки.

	На все лады, оплаканное всеми,
	С утра до ночи "яблочко" поется.
	Уносит ветер золотое семя -
	Оно пропало - больше не вернется.
	А в переулочках, чуть свечерело,
	Пиликают согнувшись музыканты,
	По двое и по трое, неумело,
	Невероятные свои варьянты.

	О, горбоносых странников фигурки!
	О, средиземный радостный зверинец!
	Расхаживают в полотенцах турки,
	Как петухи у маленьких гостиниц.
	Везут собак в тюрьмоподобной фуре,
	Сухая пыль по улице несется,
	И хладнокровен средь базарных фурий
	Монументальный повар с броненосца.

	Идем туда, где разные науки
	И ремесло - шашлык и чебуреки,
	Где вывеска, изображая брюки,
	Дает понятье нам о человеке.
	Мужской сюртук - без головы стремленье,
	Цырюльника летающая скрипка
	И месмерический утюг - явленье
	Небесных прачек - тяжести улыбка.

	Здесь девушки стареющие, в чолках,
	Обдумывают странные наряды,
	И адмиралы в твердых треуголках
	Припоминают сон Шехеризады.
	Прозрачна даль. Немного винограда.
	И неизменно дует ветер свежий.
	Недалеко до Смирны и Багдада,
	Но трудно плыть, а звезды всюду те же.

1920 - 22.


	ЗВЕРИНЕЦ.

	1.

	Отверженное слово "мир"
	В начале оскорбленной эры;
	Светильник в глубине пещеры
	И воздух горных стран - эфир;
	Эфир, которым не сумели,
	Не захотели мы дышать.
	Козлиным голосом, опять,
	Поют косматые свирели.

	2.

	Пока ягнята и волы
	На тучных пастбищах водились
	И дружелюбные садились
	На плечи сонных скал орлы, -
	Германец выкормил орла
	И лев британцу покорился,
	И галльский гребень появился
	Из петушиного хохла.

	3.

	А ныне завладел дикарь
	Священной палицей Геракла,
	И черная земля иссякла
	Неблагодарная, как встарь.
	Я палочку возьму сухую,
	Огонь добуду из нее.
	Пускай уходит в ночь глухую
	Мной всполошенное зверье.

	4.

	Петух и лев и темно-бурый
	Орел и ласковый медведь -
	Мы для войны построим клеть,
	Звериные пригреем шкуры.
	А я пою вино времен,
	Источник речи италийской,
	И, в колыбели пра-арийской,
	Славянский и германский лен.

	5.

	Италия, тебе не лень
	Тревожить Рима колесницы,
	С кудахтаньем домашней птицы
	Перелетев через плетень?
	И ты, соседка, не взыщи:
	Орел топорщится и злится,
	Что, если для твоей пращи
	Тяжелый камень не годится.

	6.

	В зверинце заперев зверей,
	Мы успокоимся надолго,
	И станет полноводней Волга
	И рейнская струя светлей.
	И умудренный человек
	Почтит невольно чужестранца,
	Как полубога, буйством танца,
	На берегах великих рек.


	* * *

	1.

	Золотистого меду струя из бутылки текла
	Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
	Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
	Мы совсем не скучаем, - и через плечо поглядела.

	2.

	Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
	Сторожа и собаки. Идешь - никого не заметишь.
	Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни,
	Далеко в шалаше голоса: не поймешь, не ответишь.

	3.

	После чаю мы вышли в огромный, коричневый сад,
	Как ресницы, на окнах опущены темные шторы,
	Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
	Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

	4.

	Я сказал: виноград как старинная битва живет,
	Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке.
	В каменистой Тавриде наука Эллады - и вот
	Золотых десятин благородные ржавые грядки.

	5.

	Ну, а в комнате белой как прялка стоит тишина,
	Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
	Помнишь, в греческом доме любимая всеми жена,
	Не Елена - другая, - как долго она вышивала!

	6.

	Золотое руно, где же ты, золотое руно?
	Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
	И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
	Одиссей возвратился пространством и временем полный.


	* * *

	Когда на площадях и в тишине келейной
	Мы сходим медленно с ума,
	Холодного и чистого рейнвейна
	Предложит нам жестокая зима.
	В серебряном ведре нам предлагает стужа
	Валгаллы белое вино,
	И светлый образ северного мужа
	Напоминает нам оно.
	Но северные скальды грубы,
	Не знают радостей игры,
	И северным дружинам любы
	Янтарь, пожары и пиры.
	Им только снится воздух юга,
	Чужого неба волшебство.
	И все-таки упрямая подруга
	Откажется попробовать его.


	1793 (Из БАРБЬЕ).

	Когда корабль столетний государства
	Устал греметь горохом недовольства,
	Открытый всем, как решето, дырявый,
	В кромешный мрак, в барашковое море -
	Террора ветер в парусах раздутых -
	Он на удачу вышел за свободой.

	И со своих гранитных побережий
	Следили жадно короли Европы
	За оползаньем медленным империй.
	Как будто горбоносые пираты,
	Как чайки трупоядные, монархи
	Наметили плавучий гроб французов.

	А он, худой, гигант с прозрачной кожей,
	На удивленье выпрямился килем,
	Народ героев нанизал на реи,
	Поднес фитиль к давно оглохшим пушкам
	И выстрелил четырнадцатью армий, -
	И в берега свои вошла Европа.

	О, мрачный год, о, девяносто третий,
	Большая тень в крови и темных лаврах,
	Не поднимайся с сумрачного ложа:
	Тебе нельзя глядеть на наши войны,
	В семье отцов мы - жалкие пигмеи, -
	Ты посмеешься нашей тощей битве.
	Твое старинное погасло пламя,
	Кулак разжался, и душа заглохла, -
	Нет к побежденным мужественной ласки,
	А если в сердце иногда проснется
	Запальчивость, - короткое дыханье
	Не более чем на три дня хватает.