Вяч. Шишков.
СПЕКТАКЛЬ В СЕЛЕ ОГРЫЗОВЕ.

Рассказ.

Военная страда окончена, и красноармеец Павел Мохов опять в родном своем селе Огрызове.

Была весенняя пора, все цвело и зеленело, целыми днями тюрликали в выси жаворонки, а по ночам - пели соловьи. Навозница кончилась, до сенокоса еще далече, крестьяне отдыхали, справлялись солнечные праздники: Никола вешний, Троица, Духов день - с молебнами, трезвоном колоколов, крестными ходами, бесшабашной гульбой и мордобоем.

- Вот черти! Живут, как самая отсталая национальность, - возмущался Павел Мохов. - Ежели с птичьего полета поглядеть, то революции-то здесь и не ночевало никакой. Позор!

И недолго думая, образовал театральный кружок-ячейку.

Народ ничего не понимал, в члены записывались очень мало. А когда дьячок пустил для озорства слух, что записавшимся будут селедки выдавать, в ячейку привалило все село, - даже древние старцы и старухи...

Председатель Павел Мохов рассмеялся, и колченогой старушонке Секлетинье задал такой вопрос:

- Хорошо, я тебя, бабушка, зарегистрирую. Вот тебе роль, играй первую любовницу. Можешь?

- Играй сам, толсторожий дурак, - зашамкала бабка, приседая на кривую ногу. - Подай мне селедки, что по закону причитается... Три штуки.

Вообще было много хлопот с кружком. Потом наладилось. Через неделю разыграли в школе веселый фарс, крестьяне хохотали, просили еще сыграть, сулили платить яйцами, молоком, сметаной.

Сам же Павел Мохов к сцене совершенно не пригоден: терял себя, трясся, бормотал глупости, а театр ужасно любил. Поэтому на солдатских спектаклях ему, обычно, поручалось стрелять за кулисами из револьвера. И уже всегда, бывало, грохнет момент в момент. Здесь он точно так же ограничил себя этой, на взгляд малой, но все же ответственной ролью.

Только вот беда: не было пьес. Написали в уездный город. Выслали Юлия Цезаря. Когда подсчитали действующих лиц - 40 человек оказалось: без малого все село должно играть, а кто же смотреть-то будет?

Тогда Павел Мохов и другой красноармеец Степочкин решили состряпать пьесу самолично. Долго ли? Раз плюнуть. На подмогу был приглашен новоиспеченый учитель, Митрий Митрич, из бывших духовных портных.

Все трое, чтобы никто не мешал, после обеда заперлись в прокопченой бане, захватив с собой четверть самогону. К утру пьеса была окончена. В сущности, сочинял-то Мохов, а те двое так себе. Осунувшаяся, словно после изнурительной болезни, вся троица вылезла на воздух и, пошатываясь, поплелась домой в великой радости. Лица у всех были в саже.

- Любящая мамаша, - обратился Павел к своей матери совсем по-благородному, - угостите автора чайком. Я теперь автор, сочинил сильно действующую трагедию под заглавием: "Удар пролетарской революции или несчастная невеста Аннушка". Пьеса со стрельбой, поплачете и посмеетесь.

Красотка Таня ни за что не хотела участвовать в спектакле. Очень надо. Павел Мохов ей даже совсем не нравится. Пусть Павел Мохов много-то, пожалуйста, и не воображает о себе. Но Павел Мохов всячески охаживал Таню со всех сторон. Нет, не поддается.

Ну, ладно. Вот что-то она скажет, когда его пьесу поглядит.

* * *

Репетиция шла за репетицией. Пьеса подверглась коренной переработке и получила новое название "Безвинная смерть Аннушки или буржуй в бутылке".

Всю последнюю неделю село жило под знаком "безвинной смерти Аннушки": девицы воровали у родителей холсты для декораций, парни - конопляное масло для малярных работ, кузнец Филат украл в совхозе белил и красок, даже поповна умудрилась стянуть в церкви бутылочку маслица лампадного.

Неутомимый Павел изготовлял огромную, склеенную из 20 листов, плакат-афишу: он раскинул ее на полу в своей избе и целый день, пыхтя ползал на брюхе, печатал всеми красками, подчеркивал.

Особенно кудряво было выведено: "Сочинил колективно автор Павел Терентьич Мохов, красный пулеметчик". Потом следовало предостережение: "Потому что в трагедии произойдет стрельба холостыми зарядами, то прошу в передних рядах, так и в самых задних рядах никаких паник не подымать, в упреждение ходынки" и в конце: "начало в шесть часов по старому стилю, а по новому стилю на три часа вперед. С почтением автор Мохов". И еще три отдельных плаката: "Прошу на пол не харкать". "Во время действия посторонних разговоров прошу не позволять". "В антрактах матерно прошу не выражаться".

В конце каждого плаката было: "с почтением автор Мохов".

После генеральной репетиции Мохов сказал:

- Успех обеспечен, товарищи. Будет сногсшибательно.

Мимо Таниной избы прошел подбоченившись и лихо заломив с красной звездой картуз.

А на другой день уехал в город, чтобы пригласить члена уездного политпросвета на показательный спектакль.

* * *

В день спектакля публика густо стала подходить из ближних деревень в село Огрызово. С любопытством рассматривали плакат-афишу, укрепленную на воротах школы.

В школе едва-едва могло уместиться двести человек, народу же набралось с полтысячи. Спозаранку, часов с трех, зал был набит битком. Публика плевала на пол, выражалась, плакат же "Прошу не курить, с почтеньем автор Мохов" был сорван и пошел на козьи ножки. В комнате от табачного дыма сизо. День был знойный, душный. С беременной теткой Матреной случился родимчик: заайкала, - и ее унесли.

В пять часов Павел Мохов стал наводить порядки. Весь мокрый, он стоял вместе с милицейским на крыльце и осаживал напиравший народ:

- Нельзя, товарищи, нельзя! Выше комплекта, - взволнованно кричал он. - Ведь ежели б стены были резиновые, можно раздаться, но они, к великому сожалению, деревянные.

- Допусти, Паша... Мы где ни то с краюшку... На яичек... на маслица.

Передние ряды были заняты мальчишками. Павел, с ядреной перебранкой, согнал их и усадил людей почтенных, а принесенное от священника кресло для городского гостя перевернул вверх ножками.

- В антрахту залезем, братцы, не горюй, - утешались мужики, - всех за шиворот повыдергаем! Не век же им смотреть!

* * *

Около шести часов прибыл со станции представитель уездного политпросвета светло-волосый красивый юноша, товарищ Васютин. Павел Мохов был крайне удивлен: ведь, обещался приехать бородатый, а тут - здравствуйте, пожалуйста! Однако Павел дисциплину понимает тонко, рассыпался в любезностях, провел его в свою избу, сдал на попеченье матери, а сам скорей в школу и подал первый звонок. Публика отхаркнулась, высморкалась, смолкла и приготовилась смотреть.

Товарищ Васютин отмывал дорожную пыль, прихорашивался перед зеркалом, прыскал себя духами. Мать Павла усердно помогала ему переодеваться, она очень удивилась, что гость без креста и натягивает белые штаны.

Франтом, с тросточкой, попыхивая сигареткой, краснощекий товарищ Васютин проследовал на спектакль. В кармане его щегольского пиджака лежали две ватрушки, засунутые матерью Павла:

- Промнешься, соколик, дак пожуешь.

Второй звонок подавать медлили. В артистической комнате содом. Павел Мохов рвал и метал. Доставалось молодому кузнецу Филату. Филат должен, между прочим, изображать за сценою крики птиц, животных и плач ребенка - все это Павел ввел "для натуральности". На репетиции выходило бесподобно, а вот вчера кузнец приналег после бани на ледяной квас и охрип, - получается чорт знает что: петух мычит коровой, а ребенок плачет так, что испугается медведь.

- Тьфу! Фефела... - выразительно плюнул Павел и, стрельнув живыми глазами, крикнул: - А где же суфлер? Живо за суфлером! Ну!

Меж тем, стрелка подходила к семи часам. От духоты и нетерпенья зрители взмокли. То здесь, то там приподымались девушки, с любопытством оглядывая городского франта.

- Ну и пригожий... Ах, патретик...

Таня два раза мимо проплыла, наконец, насмелилась:

- Здравствуйте, товарищ! - и протянула ему влажную от пота руку. Очень высокая и полная, она в белом платье, в белых туфлях и чулках.

- Пойдемте, барышня, освежимся! - и Васютин взял ее под руку. Рука у Тани горячая, мясистая.

Девушки завздыхали, завозились, парни стали крякать и подкашливать, кто-то даже свистнул.

Милицейский и шустрый паренек Офимьюшкин Ванятка разыскивали по всему селу суфлера Федотыча.

- Ужасти, в нашем месте скука какая. Одна необразованность, - вздыхала Таня, помахивая веером на себя и на кавалера.

- А вы что же, в городе жили?

- Так точно. В Ярославле. У одной барыни паршивой служила по глупости, у буржуазки. Теперь я буржуев презираю. Подруг хороших здесь тоже нет. Например, все девушки наши боятся гражданских браков. А вы женились когда-нибудь гражданским браком? - и полные малиновые губы Тани чуть раздвинулись в улыбку.

- Как вам сказать. И да, и нет... Случалось, - весело засмеялся Васютин и рука его не стерпела: - этакая вы пышка, Танечка...

- Ах, право... мне стыдно. Какой вы, право, комплементщик. Ах, как вы пахнете хорошо... Ой, вы мне сомнете кофточку...

Гость и Таня торопливо шли по огороду, вдоль цветущих гряд.

Вечер был удивительно тих. Солнце садилось. Кругом ни души, только кошка играла с котятами под березкой. Сквозь маленькое оконце овина, рассекая теплый полумрак, тянулся сноп света. Он золотил пучки сложенной в углу соломы.

В овине пахло хлебной пылью, мышами и гнездами ласточек.

- Товарищи! - появился перед занавесом Павел Мохов. - Внимание, внимание! По независимым от публики обстоятельствам, товарищи, наш суфлер неизвестно где... Так что его невозможно отыскать... То спектакль, товарищи, начнется по новому стилю.

А ему вдогонку:

- По новому, так по новому... Начинай скорей, Пашка... Другие с утра сидят... Животы подвело.

И еще кричали:

- Это мошенство! Подавай мой творог! Подавай мои яйца назад!

Но Павел не слышал. Обложив милицейского и Офимьюшкина Ванятку, он самолично помчался отыскивать суфлера.

Суфлер, старый солдат Федотыч, двоюродный дядя Павла Мохова. Он хороший чтец по покойникам и большой любитель в пьяном виде подраться: все передние зубы у него выбиты. Но, несмотря на это, он суфлер отменный и находчивый: чуть оплошай актер, он сам начинает выкрикивать нужные слова, ловко подделывая голос.

Павел побежал к его избе. Так и есть, замок. Он к соседям, он в сарай, он в баню. И весь яростно затрясся: Федотыч лежал на спине и, высоко задрав ноги, хвостал их веником, голова его густо намылена, он был похож на жирную, в белом чепчике, старуху.

- Зарезал ты меня! Зарезал!.. - затопал, завизжал Павел Мохов.

Веник жарко жихал и шелестел, как шелк.

- Павлуха, ты? Скидавай скорей портки да рубаху! Жару много, брат...

- Спектакль! Старый идиот!.. Спектакль ведь.

- Какой спектакль? Ты чего мелешь-то? У нас какой день-то седни? - и вдруг вскочил: - Ах-ах-ах-ах...

- Запарился?!..

Федотыч нырнул головой в рубаху.

- Башку-то ополосни! В мыле.

- Ах-ах-ах... А я, собачья лапа, в лес по ягоды ходил... Ах-ах-ах-ах...

* * *

Задорно прогремел звонок. Сцена открылась, и вместе с нею открылись все до единого рты зрителей. На сцену вышла высоченная, жирная попадья.

Ни одна девушка не пожелала играть старуху. Взялся кузнец Филат. Лицо у него длинное, как у коня. На голову он взгромоздил шляпищу - впереди сидит, растопырив крылья, ворона, кругом - непролазные кусты цветов, на носу же самодельные очки, как колеса от телеги. Он очень высок и тощ, но там где нужно он столько натолкал здобы, что капот супруги местного торговца, женщины тучной и очень низенькой, трещал по швам и едва хватал Филату до колена, из-под оборок торчали сухие, в обмотках, ноги, которыми очень грациозно, в переплет и с вывертом переступал Филат.

- Африканская свиньища на ходулях, - шепнул товарищ Васютин Тане, жарко дышавшей ему в лицо.

Таня фыркнула, а попадья, виляя задом, мелко засеменила к шкапу, достала четверть и, одну за другой, выпила три рюмки.

- Вот так хлещет! - завистливо кто-то крикнул в задних рядах.

- Угости-ка нас!..

- Мамаша! Мамаша! - выскочила в белом переднике ее дочь Аннушка. - Как вам не стыдно жрать водку?!.

Та откашлялась и сказала сиплым басом:

- Дитя мое, тебе нет никакого дела, что касаемо поведения своей собственной матери.

В публике послышались смешки: вот так благородная госпожа, вот так голосочек... А Павел Мохов за кулисами заткнул уши и весь от злости позеленел.

- Ах, так? - звонко возразила Аннушка. - Нынче, мамаша, равноправие. Я из вашего кутейницкого класса уйду в пролетариат... Я коммунистка. Знайте!

- Что, что?.. Коммунистка?!. А жених? Такой благородный человек... Я тебе дам коммунистку! - загремела басом попадья и забегала по сцене: ворона и кусты тряслись.

Павел Мохов тоже с места на место перебегал за кулисами и желчно, через щели, шипел Филату:

- Что ты, харя, таким быком ревешь. Тоньше, тоньше!..

Этот злобный окрик сразу сбил Филата: слова выскочили из памяти и - что подавал суфлер, летело мимо ушей, в пространство.

Растерялась и Аннушка.

- Уйду, уйду, - повизгивала она, и глаза ее, как магнит в железо, впились в беззубый рот Федотыча.

Попадья крякнула для прочистки глотки и, едва поймав реплику Федотыча, еще пуще ухнула раскатистой октавой:

- Стыдись, о дочь моя! Ничтожество твое имя.

- Позор, позор! Паршивый чорт!.. - змеиное шипенье Павла Мохова секло сцену вдоль и поперек. - Я тебе в морду дам!

- Позор, позор!.. - всплеснула руками Аннушка и вся в слезах шмыгнула за кулисы.

- Позор! Паршивый чорт! Я тебе в морду дам! - загремела попадья-Филат.

Федотыч в будке грохнул кулаком, презрительно плюнул: - Ахтеры!.. и вдруг, к удивленью публики, невидимкой зазвучал со сцены пискливый женский голос:

- О, дочь моя... Я тебя великодушно прощаю, - фистулой выговаривал Федотыч. - Иди ко мне, я прижму тебя к своей собственной груди. Вот так, господь тебя благослови, господь тебя благослови, - и яростно зашипел: - Где Аннушка? Аннушку сюда, черти!

Аннушку выбросили из-за кулис на кулаках. Семеня ножками и горестно восклицая: - Я ж говорю вам, что не знаю роли... Я сбилась, сбилась... - она подбежала к попадье, которая безмолвно стояла ступой, обхватив живот.

- Благословляй, дьявол! - треснул в пол кулаком суфлер.

- Господь тебя благослови! - как протодьякон пробасила попадья.

Павел Мохов метался за кулисами:

- Занавес!.. К чорту Филата!.. Ах, дьяволы... снова!

Но положенье спас буржуй жених, он роль знал на зубок, на сцену вышел игриво, попадья и Аннушка вновь овладели собой, Федотыч суфлировал на весь зал, как сто гусей, и на радостях суетливо глотал самогонку: из суфлерской будки несло сивухой.

Потом вошел маленький бородатый священник в рясе и скуфье на-бекрень, отец Аннушки.

- Поп, поп! - весело зашумели в зале. - Глянь-ка, братцы! Кутью продергивают.

Несчастную Аннушку стали пропивать, жених с попом устраивают кутеж, гармошка, пляс, попадья в присядку чешет трепака, подушки с груди переползают на живот. Аннушка плачет. Зрителям любо: ай люли, хлопают в ладони: биц-биц-биц-браво! Аннушка плачет горше. Но вот врывается в кожаной куртке рабочий-коммунист:

- Я спасу тебя!

- Милый, милый! - бросается ему на шею Аннушка.

Жених лезет драться, но коммунист выхватывает револьвер:

- Она моя. Смерть буржуям!..

Поп с женихом в страхе ползут под кровать. Занавес. Хлопки. Восторженные крики: биц-биц-биц!

* * *

Перерыв длился целый час. Стемнело. Зажгли две керосиновые коптилки. Мрак наполовину поседел.

У актеров как в сумасшедшем доме: кто плачет, кто смеется, кто зубрит роль.

- Глотай сырьем, - лечит Федотыч голос кузнеца. - Видишь, у тебя кадык завалило.

Кузнец яйцо за яйцом вынимает из лукошка, где сложены дары доброхотодателей, целый десяток проглотил, а толку нет.

- К чорту! - волнуется Павел Мохов. - Где это ты видел, чтобы так попадья говорила? Банщик какой-то, а не попадья!

- Знай глотай... Обмякнет, - хрипит Федотыч. Бритое, жирное лицо его красно и мокро, словно обваренное кипятком. Самогонка в бутылке быстро убывает.

Из зала густо выходила публика. Навстречу протискивались новые. Косяки дверей трещали. С треском отрывались пуговицы от рубах, от пиджаков. Иные тащили выше голов приподнятые стулья, чтобы не потерять место. "Налегай, ребята, налегай, жми сок из баб!"

Костомятка была в коридорчике. Удалей всех продирался толстобокий попович в очках. Он яростно тыкал локтями и кулаками в животы, в бока, в спины, деликатно приговаривая: "будьте добры" да "будьте добры". Старому Емеле, до ужасу боявшемуся мышей, подсунули в карман дохлого мыша, а как вышли, попросили на понюшку табаку.

Прозвенел звонок. Народ повалил обратно.

Дядя Антип из соседней деревни постоял в раздумьи и, когда улица обезлюдела, махнул рукой: - А ну их к ляду и с комедью-то... - закинул на загорбок казенный стул и, озираючись на густые сумерки, пошагал, благословясь, домой:

- Ужо в воскресенье еще приду.

- Внимание, товарищи, внимание! - надсадно швырял в шумливый зал Павел Мохов. - По независимым обстоятельствам, товарищи, попадья была высокая, теперь станет маленькой. Поп же, то-есть ее муж, как раз наоборот, сделается очень высокий. Но это не смущайтесь. Это перетрубация в ролях и - больше ничего. Итак, я подаю, товарищи, третий и последний звонок!

* * *

Занавес отдернули, и зал вытаращил полусонные глаза.

Вот выплыла попадья, по одежде точь-в-точь та же, только на коротеньких ножках и пищит, а вслед за нею - высоченный поп, тот же самый - грива, борода, только ряса по колено и ходули-ноги, длинные, в обмотках.

В публике смех, возгласы:

- Пошто попадье ноги обрубили?

- А ну-ка, бабушка, спляши!

- Эй, полтора попа!!

Изрядно наспиртовавшийся Федотыч едва залез в будку, но суфлировал на удивленье ясно и отчетливо: вся публика, даже та, что в коридоре, имела удовольствие слушать зараз две пьесы - одну из будки, другую от действующих лиц.

Жировушка Федотыча - в черепке бараний жир с паклей - чадила ему в самый нос.

Действие на сцене как по маслу шло. Буржуя-жениха прогнали, в доме водворился коммунист. Аннушка родила ребенка, который лежит в люльке и плачет. Люльку качает поп (кузнец Филат).

Он говорит:

- Это ребенок коммунистический, - и поет басом колыбельную:

        Баю-баюшки-баю,
        Коммунистов признаю...

- Достукалась, притащила ребеночка, - злобствует попадья. - А коммунистишку-то твоего опять на войну гонят.

- О, горе мне, горе!.. - восклицает Аннушка и подсаживается к люльке, чтобы произнести над ребенком монолог. Она влипла глазами в будку, там чернохвостый огонек дымит, а Федотыч - что за диво - поморщил нос и весь оскалился.

- О, горе мне, горе!.. Сиротинушка моя...

Вдруг в будке захрипело, зафыркало и на весь зал раздалось: - Чччих! - а огонек погас. Федотыч опять захрипел, опять чихнул и крикнул:

- Эй, Пашка! Дайте-ка скорей огонька... У меня жирову... А-п чих!.. жировушка погасла.

За сценой беготня, шопот, перебранка: все спички вышли, зажигалка не работает.

- О, горе мне, горе!.. - безнадежно стонет Аннушка.

- Погоди ты... Го-о-ре!.. - кряхтит, вылезая из будки Федотыч. - У тебя горе, а у меня вдвое. Видишь, жировушка погасла.

Он подполз к краю сцены и забодался:

- А-п чхи!.. Товарищи... А-п чхи!.. Тьфу, пятнай тя черти!.. Нет ли серянок у кого?

Публика с веселостью и смехом:

- На, дедка! На-на-на!..

И снова, как по маслу.

Аннушка так натурально убивалась над младенцем и так трогательно говорила, что произвела на зрителей впечатление сильнейшее: бабы засморкались, мужики сопели, как верблюды.

Офимьюшкин Ванятка подрядился, вместо Филата, за три яйца плакать по-ребячьи. Он плакал за кулисами с чувством, на все лады. Какой-то дядя даже сердобольно крикнул Аннушке:

- Дай ему титьку!

И баба:

- Поди упакался ребенчишко-т...

Словом, действие закончилось замечательно. Все были довольны, кроме Павла Мохова. Он, скрипя зубами, тряс за грудки пьяного Федотыча:

- Дядя ты мне, или последний сукин сын?! Неужто не мог после-то нажраться! такую, дьявол старый, устроил полемику с своей жировушкой...

* * *

По селу пели третьи петухи.

За Таней и Васютиным, опять шагавшими вдоль цветущих грядок, шли в отдалении парни с гармошкой и орали какую-то частушку, очень для Тани оскорбительную.

- Эй, ахтеры! - кричали в зале. - Работайте поскореича... Которые уж спят давно.

Действительно, на окнах и вдоль стен под окнами сидели и лежали спящие тела.

Когда открыли сцену, наступившую густую тишину толок и встряхивал нечеловечий храп. Это дед Андрон, согнувшись в три погибели, упер лысину в широкую поясницу сидевшей впереди ядреной бабы, пускал слюни и храпел. Другие спящие с усердием подхватывали.

Настроение актеров было приподнято: это действие очень веселое - пляски, песни, хоровод, а кончается убийством Аннушки. Мерзавец буржуй-жених, которого зарезали в прошлом действии, должен внезапно появиться и смертоносной пулей сразить несчастную Аннушку. Это гвоздь пьесы. Это должно потрясти зрителей. Не даром Павел Мохов с такой загадочно-торжествующей улыбкой сыплет в медвежачье ружье здоровенный заряд пороху: грохнет, как из пушки.

Но если б Павел Мохов видел, каким пожаром горят глаза коварной Тани, и с какой страстью стучит в ее груди сердце, его улыбка вмиг уступила бы место бешеной ревности.

Парочка тесно сидела плечо-в-плечо, от товарища Васютина пахло духами и табаком, от красотки Тани - хлебной пылью, мышами и гнездами ласточек.

* * *

Елки и сосны. Берег реки. Аннушка с ребенком сидит на камне:

- Какой хороший вечер, - говорит она. - Спи, мой маленький, спи. Чу, коровушка мычит. Чу, собачка взлаяла. А как птички-то чудесно распевают. Чу, соловей...

Яйца, видимо, подействовали: Филат на все лады заливался за сценой. Появляются девушки, парни. Начинают хоровод. Свистит соловей, крякают утки, квакают лягушки, мычит корова.

- Дайте и мне, подруженьки, посмотреть на вашу веселость... - сквозь слезы говорит Аннушка. - Папаша и мамаша выгнали меня из дому с несчастным дитем. А супруг мой, коммунист, убит белыми злодеями. Которые сутки я голодная иду.

Аннушка горько всхлипывает. Ее утешают, ласкают ребенка. Где-то ржет конь, мяукает кошка, клохчут курицы.

- Ах, ах! Возвратите мне мои счастливые денечки!

Зрители вздыхают. Храпенье во всех концах крепнет. Давно уснувший в будке Федотыч тоже присоединил свой гнусавый храп. Лысина деда Андрона съехала с теткиной поясницы в пышный зад.

Вдруг из-за кустов выскочил буржуй-жених, в руках деревянный пистолет.

Наступила трагическая минута.

Павел Мохов взвел за кулисами курок.

- Ах, вот где моя изменщица! - и жених кинулся к Аннушке. - Вон! Всех перестреляю!

Визготня, топот, гвалт и сцена вмиг пуста.

Лицо буржуя красное, осатанелое. Он схватил ребенка, ударил его головой об пол и швырнул в реку.

Аннушка оцепенела, и весь зал оцепенел.

- Ну-с! - крикнул жених и дернул ее за руку.

Павел Мохов вставил в щель дуло своей фузеи.

- Ведь мы же с папочкой и мамочкой полагали, что вы зарезаны, - вся трепеща, сказала Аннушка.

- Ничего подобного... Ну, паскуда, коммунистка, молись богу. Умри, несчастная! - и жених направил пистолет в грудь Аннушки.

- Ах, прощай, белый свет!.. - закачалась Аннушка и оглянулась назад, куда упасть.

Павел Мохов сладострастно спустил курок, но самопал дал осечку.

Зал разинул рот и перестал дышать.

- Умри, несчастная!! - свирепо крикнул жених.

- Ах, прощай, белый свет!.. - отчаянно простонала Аннушка и закачалась.

Павел Мохов трясущейся рукой всунул новый пистон, но самопал опять дал осечку. Ругаясь и шипя, Павел выбрал из проржавленных пистонов самый свежий.

Жених умоляюще взглянул на кулисы и, покрутив над головой пистолет, вновь направил его в грудь донельзя смутившейся Аннушки:

- Умри, несчастная!!

Кто-то крикнул в зале:

- Чего ж она не умирает-то!

- Ах, прощай, белый свет!.. - третий раз простонала Аннушка, и самопал за кулисами третий раз дал осечку.

Дыбом у Павла Мохова поднялись волосы, он заскорготал зубами. Жених бросил свой деревянный пистолет, крикнул: - Тьфу! - и, ругаясь, удалился.

Аннушка же совершенно не знала, что ей предпринять, - наконец, закачалась и упала.

- Занавес! Занавес давай! - суетились за сценой.

Но в это время, как гром, тарарахнул выстрел.

Весь зал подпрыгнул, ахнул.

Храпевший суфлер Федотыч тоже подпрыгнул, подняв на голове будку. С окон посыпались на пол спящие, а те, что храпели на полу, вскочили, опять упали, - и поползли, ничего не соображая.

Аннушка убежала, и занавес плавно стал задергиваться.

* * *

- Товарищи! - быстро поднялся на стул Васютин. - Я член репертуарной коллегии драматической секции первого сектора уездного культагитпросвета...

Мужики злорадно засмеялись. Раздались выкрики:

- Жалаим!

- Толкуй по-хрещеному!.. По-русски...

- Товарищи! Главный дом соседнего с вами совхоза обращается в народный дом для разумных развлечений. Я имею бумагу. Вот она. Советская власть охотно идет навстречу вашим духовным запросам. А теперь кричите за мной: автора, автора, автора!

И зал загремел за товарищем Васютиным.

Автор же, за кулисами, упав головой на стол, плакал.

Васютин нырнул за сцену и в недоумении остановился.

- Товарищ Мохов! - как вам не стыдно? Вас вызывает публика. Слышите? Ну, пойдемте скорей.

Павел Мохов вытер кулаками глаза и уже ничего не мог понять, что с ним происходило. Куда-то шел, где-то остановился. Из полумрака впились в него сотни горящих глаз.

А Федотыч, меж тем, пошатываясь, совался носом по сцене, душа горела завести скандал.

- Товарищи! Вот пред вами автор, сочинитель пьесы, которой вы только что любовались... Почтим его. Да здравствует талантливый Павел Мохов! Браво! Браво! - захлопал Васютин в ладони, за ним сцена, за ней - весь зал.

- Бра-в-во! Биц-биц-биц. Браво! Молодец, Пашка! Ничего... Желаим... Павел, говори! Чего молчишь?..

- Почтим от всех присутствующих! Ура!!. - надрывался Васютин.

Федотыч плюнул в кулак и, крякнув, стиснул зубы.

Павел взглянул орлом на Таню, взглянул на окно, за которым розовело утро и в каком-то телячьем восторге, захлебываясь, начал речь:

- Товарищи! Да, я действительно есть колективный сочинитель... - Но вдруг от крепкого удара по затылку слетел с ног.

- Я те дам, как дядю за грудки брать! - крутя кулаком, дико хрипел над ним Федотыч. - Я те почту от всех присутствующих!..

* * *

На следующий день товарищ Васютин уехал в город. Вместе с ним исчезла и красотка Таня. В школе же, после "Безвинной смерти Аннушки", не досчитались семи казенных стульев.

* * *

Павел Мохов от превратного удара судьбы долго потягивал горькую совместно со своим двоюродным дядей Федотычем. Пили они в овине, в том самом, за цветущими грядками, за школой.

- Ты, племяш, не серчай, что я те по шее приурезал, - шамкал пьяненький Федотыч. - А вот ежели такие теятеры будем часто представлять, у нас не останется ни мебели, ни девок.