Игорь Астафьев

Перпендикуляр

VI

Что надо человеку * Три окна * Марсианский

исполнительный лист * Присутствие на собственных

похоронах * Гавайский пикник * Та самая Точка

 

А в это самое время на Гаваях проснулся Семеныч. Его нынешнюю жизнь вполне можно было бы назвать заслуженным отдыхом, которого так и не смогли дождаться многие поколения в России. Заслуги у многих из них были. Отдыха - не было.

На Гаваях же не было понятия "заслуженный отдых". Там это называлось просто обычной жизнью. Понятия "заслуженный отдых" не было, а сам он был. Вот такие дела.

Семеныч, не спеша, встал, выпил бокал мангового сока и ему вдруг стало противно. Не от сока, нет. Сок был чудный. Не слишком холодный, янтарного цвета. Без консервантов.

Противно ему стало от собственного гавайского благополучия, от той статики, в которой он пребывал. От состояния окончательного финиша. Пусть успешного, но финиша.

Ему часто снилась тюремная камера в Черной Дыре. Просыпаясь, он поначалу радовался тому, что это был только сон. А потом почему-то втайне жалел об этом.

На первый взгляд, это было необъяснимо. Казалось бы, что человеку еще надо? А действительно, чего?

Славы, богатства, комфорта, уважения, почета? Любви? Знаний? Искусства, зрелищ? Всего этого вместе и бесплатно?

Работы, власти? Сколько людей, столько и потребностей.

А еще люди делятся на три категории. Нет, не по полу. И не по состоянию расчетных счетов. Они делятся на тех, кто смотрит вперед, назад и вбок.

Это особенно заметно в автобусах, трамваях, электричках. Как известно, в них есть три вида окон. Передние, задние и боковые.

Когда человек смотрит в боковое окно, он просто созерцает. Вид из бокового окна не может дать полного представления ни об окружающей местности в целом, ни о направлении движения. Человек, смотрящий в боковое окно, скорее, наблюдает картину, движущуюся и непрерывно меняющуюся картину в рамке оконной рамы.

Когда человек смотрит в заднее окно, он уже имеет возможность анализировать. Он видит полную картину остающегося позади. Но анализировать при этом он может лишь "постфактум". Лишь то, чего уже не воротишь. Это пассивный анализ.

Человек, смотрящий в переднее окно, предводительствует. Он устремлен вперед, в будущее. Он видит перспективу, то, что перед ним, и не оглядывается назад. Это ему неинтересно.

В детстве все мы смотрим во все виды окон, постигая разницу между ними. А потом начинаем отдавать предпочтение каким-то одним.

Если передним, то вождизм, первопроходство.

Если боковым - созерцание.

Если задним - анализ, систематизация, опыт, полная картина прошедшего, история.

Вожди смотрят вперед. Историки - назад. Люди искусства - вбок. Остальные либо смотрят на билетного контролера, либо читают газеты. Либо спят.

В передние окна Семеныч любил смотреть только в детстве, стоя радом с кабиной водителя в автобусе или троллейбусе. Потом очень долгое время был поклонником тамбура последнего вагона поезда. Имел много ненаучных открытий (см. выше), что было неоднократно документально подтверждено в матерных для ученого ума выражениях типа "никакой научной ценности не представляет".

А в последнее время что-то частенько стал Семеныч вбок посматривать. Да.

Были ли у Семеныча дети? Это почти как вопрос "Есть ли жизнь на Марсе?" Одни утверждают, что нет, другие свято верят, что есть. Очевидцев ни того, ни другого не существует.

Точно так же и с детьми Семеныча. Сам он не отрицает возможность их существования, но научных доказательств не имеет. Не поступало на Гаваи никаких исполнительных листов на его имя.

Вот если бы с Марса пришел бы хоть кому-нибудь хотя бы единственный исполнительный листок (хотя бы и не по установленной форме), тогда бы сразу появился ответ на вопрос про то, есть ли жизнь на Марсе и кто в этом виноват. Но никто на Марс алиментов не платит, поэтому вопрос так и остается пока без ответа.

К чему еще стремится человек? К высокому уровню потребления. Но, заметьте, как это ни странно звучит, не столько ради самого потребления, а ради самоутверждения, престижа, которые из этого непосредственно проистекают.

А ведь это всё очень относительно! Могу подсказать нехитрый рецепт абсолютно незатратного процветания. Для этого надо всего лишь примириться со временн'ым сдвигом и определить для себя его оптимальную величину.

Не поняли? Да все же очень просто. Простейшая теория относительности применительно к потреблению.

Катушечный магнитофон в хорошем состоянии 10-15-летней давности (80-х годов, если угодно), немецкая или югославская пишущая машинка тех же времен, "вареные" джинсы. Всё это не так давно было "последним писком" и стоило очень больших денег. И всё это у вас сейчас есть! (Пускай с небольшим опозданием.) И практически даром. Почему же вы не счастливы?! Ведь вещи-то те же! Ах, мнение окружающих?.. Вот оно-то вам и нужно!

Да что там, любая, абсолютно любая вещь в свое время обязательно являлась предметом роскоши. Вопрос только в том, в какое время.

Даже обыкновенный молоток был бы для первобытного олигарха (который, наверное, потому и первобытный, что первым завел и наладил свой быт) тем же, чем для олигарха нынешнегоявляется, к примеру, энергосистема страны или островок на Канарах.

Вот и весь принцип. Надев обычнейшие сегодняшние кроссовки, вы спокойно можете ощутить себя первейшим русским парнем 80-х годов. Надев часы - средневековым императором. Сев в старенькую "Волгу" - лауреатом Госпремии 60-х годов. И всё это будет правдой! Только они в свое время за это "упирались" неимоверно, а вы то же самое спокойно и практически даром можете испытать сейчас.

Великая штука - время!

Да, вам еще аханье окружающих надобно. Ну тогда через тернии, интриги - вперед! Только имейте в виду, что через каких-нибудь пару десятилетий (возможно, еще при вашей жизни) каждый первоклашка будет ходить с сотовым телефоном и карманным компьютером. А бомжи - с пейджерами. Так что подумайте, стоит ли "рыть землю" только престижа ради?

Да ведь и престиж-то разный бывает. Тоже от времени зависит. Да нет, не времени года, от эпохи. Был когда-то у Семеныча приятель-сослуживец. Служил хорошо. Так потом всю его судьбу Семеныч смог уложить всего лишь в одно четверостишие:

Иваныч был парень не хилый,

Врагов он закона "мочил",

Потом ему дали медальку,

И с нею он в бозе почил.

Да... Между прочим, говорят, что Почетные Грамоты двадцати-сорокалетней давности лет этак через пятьдесят сойдут за какие-то там облигации. Интересно, правда или врут?..

Семеныч вышел на балкон и сделал легкую пробежку трусцой. (Балкон у него тоже был гавайский.) После пробежки он принял душ, облачился в белый махровый халат и поел немного фруктов. Он вдруг снова поймал себя на мысли, что ест фрукты с таким же ощущением, как баклажаны на колхозном поле или баланду в тюремной камере.

Кто-то сразу предположит, что вот, мол, заела Семеныча пресыщенность зажравшегося капиталиста. Да нет же, говорю я вам, не было у него никаких мук праздности, ни терзаний, приписываемых так называемым "акулам капитализма", ни кризиса никакого. Даже расстройства кишечника - и того не было. Была нормальная хорошая жизнь.

Но не было цели, да и смысл жизни просматривался слабовато.

Чего он достиг в жизни? Что сделал для человечества в целом? Глобального. Да хоть бы и не очень глобального. Мыслей, смелых идей - вагон, а результатов...

Тут Семеныч мысленно очутился на своих собственных настоящих похоронах. В его ушах раздалось:

"Сегодня мы прощаемся с выдающимся мыслителем нашей эпохи, писателем, художником, публицистом, естествоиспытателем, фотографом, шахматеристом и, наконец, бизнесменом

Л-Е-О-Н-О-М С-Е-М-Е-Н-О-В-И-Ч-Е-М Б-Л-Я-Х-Е-Р-О-М ! Ура, товари...!" Стоп! Не то.

"... Наша утрата безмерна, горечь - безгранична, память - вечна и бесконечна!"

Семенычу стало смешно.

"А что,- с внезапной грустью подумал он,- ученый-то во мне действительно умер, писатель, художник и поэт - тоже. Так, впрочем, и не больно-то родившись. Так что похороны эти вполне уместны."

И он продолжил своё присутствие на них. Среди присутствующих Семеныч увидел всех своих недругов, недоброжелателей, да и просто врагов. Они шли в первых рядах, горько рыдая, и таща огромный венок с аршинной надписью: "Осознали, да поздновато будет!"

За ними тянулась колонна, выстроенная строго по профессиональному признаку. Ведущие ученые мира, писатели, поэты, художники (авангардисты отдельно). Возглавлял колонну Леонардо Да Винчи со своим другом Джо Кондой. Джо кричал: "Только он, Семеныч, догадывался про меня!"

На подушечках несли разные памятные вещи. Значки, зажигалки, шоколадные медали, добрые дела Семеныча. Старушку, когда-то переведенную им через дорогу (она улыбалась, разметавшись по подушке), несколько машин, вытащенных из грязи с его помощью. Были приложены также справедливые, но не сказанные им нехорошие слова (в мешочке, завязанном черным ботиночным шнурком) и наоборот, незаслуженные, но все-таки сказанные хорошие слова (в открытой банке из-под клубничного варенья).

Процессия прошла мимо запертого окошечка кассы, над которым было написано "Прием и выдача соболезнований" и удалилась в колонный зал.

На трибуну попеременно выходили простые люди из толпы и покаянно, но очень спокойно и как-то даже дежурно удивлялись, как могло случиться, что такая глобальная личность, как Семеныч, оказалась не замеченной ими и не оценена по достоинству широкой публикой. (При этом под "достоинством" имелись в виду духовные ценности.)

В заключение на трибуну взобрался игрушечный заяц из Семенычева детства и строго сказал: "Хватит шалить, а то сейчас маме скажу. Ишь, распомирался!"

И все присутствующие тотчас обернулись и дружно посмотрели на Семеныча.

Семенычу стало стыдно. Он смущенно сказал: "Уж вы простите меня, уважаемые за такую минутную слабость. Признания вот захотелось при жизни, вот и помер я слегка. А у нас не принято при жизни-то. Перерасход почета, да гонораров всяких получается. Понимаю. Извините, больше не повторится. При жизни."

Он огляделся по сторонам. Погруженный в мысли, Семеныч не заметил, как дошел до океанского берега и оказался на пустынном гавайском пляже.

Семеныч присел на скамейку-качели, подвешенную на пластмассовых, экологически чистых цепях, и подумал о том, что, в сущности, нет никакой разницы между им-детсадовцем на качелях и им-нынешним.

Вернее, разница, конечно, есть, но она слишком мала по сравнению с прожитым временем. Точнее сказать, разница в основном (да вся, практически) количественная. Количество килограммов, морщин, долларов. Вот и всё.

Как маленький таракан и большой таракан.

Он опять вспомнил чернодырскую тюремную камеру. Вот где простор-то был! Простор мысли. Обостренность разума.

Чем замкнутее и ограниченнее физическое пространство вокруг человека, тем шире горизонт его мысли. Почему убогая, нищая, гразная, утопающая в воровстве Россия так богата интеллектом? Его откачивают, уничтожают, гнобят, а он всё есть и есть. И почему такая богатая и благополучная Америка так, извините, дебильна? (Относительно своих собственных мозгов, конечно.)

Наверное, потому же, почему и лучше думается в тюрьме. Слишком хорошо, наверное, у них. А у нас наоборот. Потому-то и простор мысли получается.

Семеныч встал и побрел дальше.

Можно отметить, что вот как это так, мол, гавайский Семеныч, а всё о России? Так ведь, наверное, понятно,что глубоко русский человек Леон Семенович Бляхер останется таковым хоть на Марсе. Поживший в России навсегда остается русским.

Тюрьма народов. Заповедник мысли. Страна непуганых чиновников.

Семеныч незлобиво выругался по-гавайски. Он не заметил, как его босая нога задела что-то, слегка выступающее из земли. Семеныч нагнулся и увидел что-то, слегка напоминающее горлышко закопанного в грунт сосуда.

Сначала он подумал, что это, наверное, бутылка с пивом, закопанная каким-нибудь туристом для охлаждения и после забытая. Но потом вспомнил где находится и подумал: "На кой леший закапывать, когда карманных холодильников полнó?"

Семеныч присмотрелся. Горлышко было явно не современного происхождения, потому как было испещрено мельчайшими трещинками, запечатано каким-то воском, да и к тому же безо всякой акцизной марки.

Он, покряхтывая, проверил, нет ли какой минной растяжки (хотя на кой в пустынном гавайском пляже ставить мину?) и принялся осторожно разгребать грунт.

Горлышко оказалось длинным, как почти у всякого древнего сосуда, и Семеныч изрядно расцарапал себе все пальцы, пока вырыл его до половины. Он уже несколько раз порывался сбегать за лопатой, совком или каким-нибудь гавайским слугой, но его охватил какой-то тупой азарт. Он не мог оторваться от своего занятия.

Семеныч не надеялся ни на чудо, ни на какое-нибудь открытие, он просто копал и копал руками. Так собака, повернувшись хвостом к следам своего пребывания, тупо работает задними лапами, как бы закапывая их. Безо всякого, впрочем, эффекта и нимало не интересуясь результатом.

Из гавайского грунта показалась, наконец, ручка сосуда. Он весь был то ли из блестящей глины, то ли из матового стекла. Семеныч осторожно потянул непонятный сосуд вверх и он с неожиданной легкостью подался.

Но в руках Семеныча оказалась только верхняя часть. Та самая, которую он откопал. А под ней не было видно ничего. Один песчаный грунт. Видимо, сосуд раскололся уже давно, и со временем отделился от донышка.

Семеныч осмотрел то, что было в его руках. Обыкновенный полукувшин, запечатанный чем-то вроде окаменевшего воска. Никаких надписей не было видно ни внутри, ни снаружи.

Семеныч поднялся и пошел назад, домой. За лопатой. Ему подумалось, что вторая часть сосуда должна быть тут же в земле, неподалеку от первой.

Дома он, никому ничего не сказав, нашел в гараже небольшую раскладную лопату, захватил с собой термос с кофе и, не спеша, пошел обратно. Но то ли Семеныч был в слишком большой задумчивости, когда он брел на то место в первый раз, то ли мало смотрел по сторонам, когда шел назад, а только найти то место во второй раз ему так и не удалось.

Что было в том сосуде, монеты, вино, древнегавайское послание к потомкам или российские облигации внутреннего безвозмездного займа Юрского периода, так и осталось для всех тайной.

Семеныч даже не стал никому рассказывать об этом, чтобы не огорчать. Этот случай стал для него наглядной моделью несбывшихся надежд, пустых ожиданий, напрасности бытия и даже... В общем, пессимизм один.

А через пару дней он пошел с приятелями на пикник. Надо сказать, что Семеныч относился к пикникам, равно как и к приятелям довольно странно. Примерно как к болезням.

Их, как бы, не жалуешь, но они все равно у тебя есть. Вот и у Семеныча были приятели, которые любили пикники. Без пикников Семеныч чувствовал себя обычно, а на пикниках - отвратно. Потому что он беспрерывно задавал себе вопросы, на которые не мог найти вразумительных положительных ответов. А все такие вопросы сводились, в общем, к одному: "Да на фига мне всё это надо?!.."

Гавайские пикники не очень отличались от русских, турецких, итальянских, французских и многих других. Думаю, если бы нам были бы известны марсианские пикники, то от них гавайские пикники не особо отличались бы тоже.

Разве что от эскимосского или аборигенского чуть-чуть отличались бы. А от других - нет, не очень.

Сначала в большие сумки складывались традиционная еда и питье. Эти сумки навешивались на пикниковских мужиков, и вся группа праздношатающихся, в состав которой (на правах сумок) обязательно входили несколько субретко-гризеток самых различных возрастов, отправлялась в то место дикой или полудикой природы, которое она намеревалась осчастливить своим пребыванием.

Дальнейший сценарий гавайского пикника предусматривал традиционные и неизбежные неудобства и неловкости обжорства в неприспособленных для этого условиях. А также подобие музыки, именуемое "музоном", заменяющее собой неуместный для такого рода пикников природный фон, располагающий вместо традиционных же глупостей в лучшем случае к философическому созерцанию.

Непременными пикниковскими атрибутами являются также костери танца-пляски под девизом "Эх, была тут раньше травка!"

Этот ранний гавайский вечер как всегда не блистал оригинальностью. Своих пикниковских спутников Семеныч про себя уже давно не различал по именам, а воспринимал по типам.

ТИП 1. "Портос Эпикурейский". Смачно пожрав, и наскоро крепко напившись, размазывая вокруг себя сальные шуточки и анекдоты, он, обозначив интерес к женскому полу какими-либо незатейливыми вульгарностями, как правило, скоро засыпает в самых удивительных положениях до конца мероприятия.

ТИП 2. "Сиси Донжуанский". Пьет и умен в меру, непосредственно "в деле", как правило, не силен, но весь состоит из прелюдий и танцев. Такое впечатление, что он слегка потанцовывает, даже находясь на известном санфаянсовом изделии.

Вокруг него постоянно парфюм и это: "Ум-ца, ум-ца, ум-ца-ца!".

ТИП 3. "Фигура". Его роль - заполнение пустого пространства вообще и за столом в частности. Он аморфен и постоянно примыкает то к первому, то ко второму типу, везде играя при этом второстепенные эпизодические роли.

Ну и, наконец, ТИП 4. Женщина. И этим всё сказано.

Очередной пикник начался. Женщины, Фигура и Семеныч разложили снедь. Сиси сразу же включил музон, звучавщий на любом языке как "...Я тебе спою, а ты меня пю-пю!..", и принялся павлином ходить кругами.

Портос сразу же начал жрать, пить и травить сальные анекдоты. А Женщины сразу же начали тихо ненавидеть Семеныча за то, что он при их виде сразу же не распустил слюни с соплями, не терял головы и ну никак не включался в ритуал. Всё было как всегда.

Почему Женщины стали ненавидеть именно Семеныча? Да потому что они на самом деле прекрасно знают, чего им в действительности надо. А когда всё идет не по их плану - это их просто бесит.

В такие моменты пикников Семеныч обычно искал повод куда-нибудь потихонечку смыться. Так, чтобы как бы не насовсем, но всё-таки...

И так каждый пикник.

На этот раз он тоже под каким-то очень уместным предлогом удалился в заросли. И тут он почти сразу увидел Его. Нижнюю полузакопанную часть того самого кувшина.

Семеныч сразу узнал его по характерному сколу. Обуреваемый любопытством, он, даже не думая о всяких предосторожностях, запустил руку внутрь и нащупал нечто твердое, напоминающее кафельную плитку.

Примерно так оно и оказалось на самом деле. Это была квадратная глиняная плиточка, довольно гладкая с одной стороны. На другой её стороне был как бы рисунок. Но это не был в полной мере ни рисунок, ни узор. В середине плиточного квадрата был выпуклый кружочек. Вот и всё.

Если бы это изображение Семеныч увидел на чем-нибудь современном ему или на каком-нибудь соответствующем такому изображению предмете, любой древности (отделочном камне, к примеру), то он бы не удивился и в лучшем случае отнес бы находку в музей, или положил бы на место.

Но плитка лежала в древнем кувшине. Одна, без всякой пояснительной записки или инструкции. Это заставляло Семеныча задуматься о глубоком тайном смысле, заключенном в этом изображении.

Ему сначала интуитивно показалось, что он сразу всё понял, только не может объяснить словами, как-то сформулировать этот слишком глубокий смысл.

Смысл был настолько глубок, насколько простым был символ.

Когда Семеныч попытался выразить словами его впечатление, то у него получился только ряд разрозненных мыслей: "Квадратура круга", "На круги своя", "Окончательная точка".

"Может, это и есть та самая последняя точка, к которой приходит всё и вся?"- думал Семеныч,- А, может быть, это наша планета? Солнце? Луна?"

"А вдруг это изначальная Черная Дыра?- вдруг громко подумал он,- изображение сгустка пространства-времени, из которого всё и возникло."

Семеныч очнулся от раздумий и обнаружил, что уже очень поздно, в лесу тихо и не слышно уже никаких звуков пикника, который, наверное, уже закончился.

Он, не спеша, вышел из леса на берег океана, присел на какой-то бугорок. В одной его руке по-прежнему была плитка, а пальцы другой руки машинально поглаживали границу круга, как бы пытаясь что-нибудь прочитать вслепую.

Что хотел сказать этим предметом неизвестный предок? А может быть, и не наш предок вовсе.

Такие однозначные послания не могут содержать никакой развернутой информации или литературного произведения. В них должен быть заложен какой-нибудь основополагающий принцип. Но чего?

Устройства мира? Принцип построения человеческого (или нечеловеческого) общества? Какой-нибудь технический секрет? Формула строения чего-нибудь?

А вдруг это магнитный или действующий на каком-либо ином принципе носитель большого количества информации? Тогда как его использовать? Да и вообще, Семеныч пришел к выводу, что процесс составления всякого рода посланий к потомкам абсолютно не отлажен. И никак законодательно не отрегулирован.

Давайте-ка разберемся поподробнее. Наверное, страстью к составлению таких безадресных посланий "на деревню правнуку" страдают прежде всего:

И невдомек им, что лучшее послание потомкам - это их собственные потомки, а не их жалкие письмена. Ведь большинство из расшифрованных древних посланий содержат такие особо ценные для нас "мудрости" типа "Дождь оплодотворяет землю!".

Безусловно, на уровне знаний написавшего это было величайшим откровением, вершиной естествознания. Но для нас это звучит всего лишь как "вода мокрая".

Другое дело - исторические летописи. Умный любит учиться, а дурак учить. Это всем известно. (Не к профессиональным преподавателям будет сказано.) Вот исторические летописи и предназначены для того, чтобы на их примере учиться. А послания, как правило, всегда от дураков.

Правда, подумал Семеныч, надо учесть, что всё вышесказанное надо понимать с определенной долей условности. Иначе получается, что умные люди постоянно учатся у дураков на всём протяжении человеческой истории.

А умные, поумнев вопреки своим учителям, уходят в глубокое подполье и там, заткнув все щели тряпочками, продолжают упорно совершенствоваться, не выдавая никому своих знаний.

Однако, применительно к зарплате русских учителей, эта поговорка тоже весьма и весьма правильна - продолжал рассуждать Семеныч - За такую зарплату учить полюбит только дурак...

Он посмотрел в черноту, состоящую из ночного неба и океана и у него создалось впечатление, что он сидит на берегу Вселенной, или верхом на крошечной планетке, подперев голову рукой, и смотрит вдаль, в бесконечность.

Где-то там клубовцы, думал он, что видят, что ищут?

Семеныч встал, подошел ближе к воде и, как в детстве, широко горизонтально размахнувшись, запустил кафельной плиткой в бесконечность.

"Чик, чик, чик ,чик, плюх!"- сказало на прощание послание.

Может быть, это и было его истинным, и довольно мудрым содержанием?