Акт восьмой. (О рассказе Антонова “И последнее…”)

Когда-то члена-корреспондента АН Раушенбаха, механика, написавшего исследование по… средневековому изобразительному искусству, интервьюировали перед телекамерой, и он сказал приблизительно следующее: “Ну что они себе позволяют, искусствоведы! Эмоции: ах, как это прекрасно! Перечитайте. Разве это наука?”

Лично я вообще запретил себе (и обычно выдерживаю) оценивать художника. Мое дело – открыть, зачем,- с точки зрения идеи целого произведения, уточняющейся в моем сознании в процессе открывания,- открыть, зачем художник применил (сознательно или бессознательно) любую – на выбор – деталь. И лучше, если я обнаружу, что та деталь обязательно противоречит другой. Так их равнодействующая,- как в механике,- и будет художественным смыслом произведения в целом. Единственным, пусть и не открываемым до конца художественным смыслом. И такой неокончательный результат стоит записать и обнародовать.

Я, конечно, радуюсь, если подобное удается (это довольно редко, признаюсь, происходит). И радость, наверно, как-то заметна моему читателю. Но я не стремлюсь его ЗАРАЖАТЬ своей эмоцией.

После такого предварения мне хочется все же восхититься, как Антонов – на пустяках – рисует счастье одухотворенной любви. Смотрите – четвертое и пятое предложения начала рассказа “И последнее…”:

Иногда она спрашивала его о чем-то, указывая то на самолет, летящий высоко-высоко и едва видный в промежутках между электропроводами, то на появившуюся над кронами деревьев яркую звезду, но он лишь отрицательно качал головой и виновато улыбался. Единственным, что он смог разглядеть в темнеющем небе, была выползающая из-за крыш луна”.

Это конец первого абзаца.

Оторванные от первых трех предложений, последние два – четвертое и пятое - даже и не намекают на влюбленность. Конфликт нормально зрячего со страдающим куриной слепотой в сумерки.

А в контексте всего абзаца – чудится, что у них аномалии зоркости – физиология – случились от аномалии психологии - любви. Смотрите – опущенное начало:

Им казалось, что они перестали ориентироваться во времени и что мир, немного накренившись, стал сползать в плоскость нереального. Они бродили по улицам, взявшись за руки, и негромко пели песни. Им было все равно какую петь, лишь бы слова были известны им обоим”.

Трансцендентность какая! Иррациональность. И почти мистика.

Может, у Булгакова и лучше:

<<Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас обоих!

Так поражает молния, так поражает финский нож!>>

Но и у Антонова неплохо.

И в контексте всего произведения – тоже.

Как у Булгакова, этого маньериста ХХ века (т. е. ТАК изверившегося в достижимости гармонии в настоящем, в будущем, в историческом будущем, что он ударился в веру в несколько мистическое сверхбудущее), - как у Булгакова, любовь с первого взгляда введена как фатум, а не социальная сила притяжения разнополых единомышленников, так – мистика сквозит - и у антоновской якобы женщины, обрамившей своими словами (набранными курсивом) рукопись своего партнера (набранную прямым шрифтом). Булгаков разлучает Мастера с Маргаритой, и антоновская женщина разлучает себя с Капитаном Белый Снег. Булгаков,- когда героев своих опять сводит,- лишает их жизни обычной. И антоновская женщина – тоже – сводит мистически. Вот последние строки рассказа:

И если ей сказали, что его больше нет, то значит его нет именно для ЭТИХ людей [она не из ЭТИХ], которые практически не способны осознать всю сложность мироздания.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И теперь, в круговороте повседневной жизни, он помнил о ней и жаждал узнать, что же случилось с нею дальше…

Кто умеет сопереживать ирреальному – оценит.

Но правильно пишут в учебниках по редактированию, что к упору на эмоции прибегают, когда слабо с мыслью. Мое произведение – не художественное. И потому я перехожу к более глубокому разбору.

О различении у Антонова автора и “авторов” повествования я говорил в предыдущем своем опусе. Но, чувствую, мало кого убедил, что тут сквозит национальная идея России.

Как ни слаб я в английском, как ни мал словарик, находящийся в моем распоряжении, чувствую, что надо хотя бы попробовать перевести английскую часть рукописи Капитана Белый Снег.

“…определенно я знаю: есть что-то большое внутри меня, но я не могу освоить его.

И я уверен, что пространство внутри моего ума гораздо больше, чем наружный мир,

Но я не могу проникнуть в этот океан, в эту вселенную.

Я не могу даже взглянуть внутрь этого.

Я не могу разрушить его невидимую границу.

Я не могу…

Они пытаются положить красную селедку на дорогу к моему уму.

Они пытаются сделать меня делающим то, что другие люди делают.

Они пытаются внушить мысль, что мое существование полностью выделено.

Они пытаются отвлечь меня от изумления, от поисков Смысла Жизни.

Они пытаются…

Теперь я именно трачу свое время и продолжаю убивать себя

медленно,

но

наверняка”.

Так вот, перечитав написанное в рассказе прямым шрифтом, что я замечаю? – Что английский отрывок отличается какой-то агрессивностью индивидуалиста-сверхчеловека. Тогда как русские отрывки, тоже выражающие мироотношение индивидуалиста-сверхчеловека, отличаются пассивностью.

Ну правда. В части первой, русской, вы разве почувствуете агрессивность в чудаке, видящем из разных окон одной комнаты разные времена года за окнами? Разные времена суток… Просто переходя от окна к окну. - Ну видит и видит. Ни к кому претензий не имеет.

В части второй странность поменьше. Укорачивающаяся тень сигареты. Укорачивание самой сигареты своей от ее сгорания не увидишь – слишком она близка. А на тени – видно. Только надо необычно пристально и долго смотреть. Ну и что? – Есть враг из-за этого? – Экзистенциальность смерти – в лице времени – враг? – Но не люди ж, большинство, о смерти, будучи в добром здравии, не задумывающиеся!

В пятой части русскоязычный “я” вообще ТАК ЖЕ испуган начавшимся, похоже, концом света, как и множество людей вокруг.

А в третьей он и вовсе радеет, ей-богу, больше за человечество, чем за себя, в предвидении глобальной экологической катастрофы. Он тут видит себя, если и сверхчеловеком (ибо ВИДИТ очень уж далеко вперед), то не индивидуалистом, а наоборот - Спасателем землян.

Часть четвертая. Он и она. Интимная сцена. Какие уж тут враги?! – Любовники.

И так далее.

Даже в восьмой, где есть слова, обращенные к врагу: Я бы убил того, кто спроецировал весь этот бардак в МОЕ небо,- даже и здесь враждебность, похоже, не столько между Мое и того, сколько между своими и чужими. Летчик, от которого и следа не осталось при взрыве сбитого самолета, - свой. “Я” бежит к месту взрыва по территории чужих, раз с нее по самолету стреляли и на нее тот и рухнул. (Тот факт, что для этого всплеска активности применен курсив, соотносящийся с женщиной, публикующей рукопись Капитана Белый Снег, мне представляется простительным недосмотром.)

Капитан Белый Снег тут, в этих своих записках, явно колеблющийся человек. Он колеблется от крайнего коллективизма до крайнего же индивидуализма. Но и этот последний – пассивный. И лишь в английском тексте “я”, единственное и неповторимое, активно по отношению к серой массе. Бунтарски не приемлет ее.

Вы помните схему диалектического изменения искусства во времени, схему изменения идеалов, порождающих искусство? – Если забыли, вернитесь к статье 4-й.

Но теперь эту схему нужно усложнить.

Вылет субвниз с Синусоиды идеалов нужно расщепить на трек изменения идеалов активных и на трек изменения идеалов пассивных сверхчеловеков. Расщепить, впрочем, можно и всю Синусоиду. Враждуют коллективы против коллективов, индивидуумы против индивидуумов. Просто не на вылетах – НЕЭКСТРЕМАЛЫ.

Как сбитый летчик и бегущий к нему повествователь “я”.

Так идеал активных ЭКСТРЕМАЛОВ есть вседозволенность. Ярчайшая черта современного Запада. Они глобальную экологическую катастрофу даже и приветствовать будут. Некрофилы. Демонисты. Но серые мещане потребительского общества (их большинство) сыграют тут решающую роль. Их миллиарды. И россияне, десятки лет принудительно удерживаемые в идеологии антипотребительства, вряд ли поведут себя лучше. Скорее – наоборот. Еще не нахватались.

Но в рассказах Антонова об этом ни намека. России предназначен не материальный застой Востока и не материальный прогресс Запада. - Третье. Сдержанность в материальной жизни и безграничность – в духовной. Неэкстремальность. И мир пойдет за Россией. Чтоб не погибнуть.

Я, конечно, в последнем абзаце позволил себе вычитать у Антонова, то, с чем он, пожалуй, и не согласится. Но, может, и не совсем уж…

Во всяком случае, логика применения им английского текста выстраивается довольно четко. И она такова.

Он переводчик, но он из г. Коряжма. Ему естественно применять язык, являющийся главным языком международного общения и главным иностранным, которому учатся в России. Но ему естественен и протест против американизации всего мира. Притом ему свойственна и знаменитая русская восприимчивость к иностранному, умение русских чужое сделать глубоко своим, от себя не отказываясь совсем уж.

Написав название своего первого на сайте рассказа по-английски, он тут же его перевел. И это могло оказаться приемом завлекания иностранщиной, настолько модной теперь, что она входит в норму, которой почти невозможно противиться. (Таких периодов много было в истории русского языка.)

Во втором (на сайте) рассказе написать эпиграф без перевода (приблизительно тот значит: “Что он тут делает?”) было Антонову естественно, потому что такой эпиграф ничего ж и не проясняет: переводи – не переводи.

Когда Капитан Белый Снег, странствовавший и по Западу, “стал” озаглавливать части своей рукописи по-английски: PART 1, PART 2 и т. д. - было совершенно ясно, что это всем россиянам абсолютно понятно. Еще совсем недавно страна сотрясалась от доводов против 6-й статьи Конституции СССР: “Партия ж – это от слова part, часть! Как же часть может главенствовать над целым?”

И вот Капитан, от части к части колеблющийся от индивидуализма к коллективизму и обратно, поймав себя на повторе цикла на индивидуализме (“Я перестал любить четные числа…”), возмущенный этим и, желая цикличность прекратить (“поэтому PART 6 никогда не будет мною написана”.), казнящий себя Капитан не только больше ничего в этой части не пишет, но и не называет ее. Потом и другие не называет. Английский пропадает. Но…

Вдруг прорывается. Прорывается как реакция против чуждого, по большому счету чуждого Западу коллективизма “наши против ваших”. И является, является не только в виде воинствующего супериндивидуализма по содержанию, но и в виде английского текста без перевода. ЧУЖОЕ пусть и будет совсем чужим!

И дальнейший отказ от английского тоже симптоматичен. Ибо при этом Капитан Белый Снег отказывается от ценностей супериндивидуализма. И – активного, и пассивного.

Смотрите. Следующая часть “я” страдает, пребывая в одиночестве. Ему грезится доброжелательный КТО-ТО рядом, и он жалеет лишь о том, что “ОСОЗНАЛ ВСЕ ЭТО ТОЛЬКО НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ”. Понимай, за стертость пережитого “вместе” жалко. И дело происходит – где-то в российской глубинке: “а там по боровинке…” Боровинка – Харламовское, старинный русский сорт яблони (http://encycl.yandex.ru).

В следующую часть английский мельком вернулся. В название. “ANTICLIMAX”. “Антикульминация”. Так зато – с приставкой, всем россиянам известной как отрицательная. Да и климакс, вроде, понятен. Здесь вышучивается абсолютная ценность внутреннего мира, снов. И - в случае с водобегающими коровами, и – в случае с опозданием к боевому вылету.

Наконец, неким образом иностранщина возвращается в последнюю часть, в нечто, выглядящее, как подстрочный перевод иноязычных стихов. И – пожалуйста - там возвращается ценность внутренней жизни. И заявлена она некрасиво (как и бывает в подстрочниках), грубо, “в лоб”. – Соглашается ли с этой ценностью Капитан Белый Снег? – По-моему, достаточно поставить этот вопрос, как ясен становится и ответ: “Нет”. Капитан уходит от индивидуалистического странничества.

И женщине, собравшей и обнародовавшей эти рукописи открылась та бездна, которая была скрыта за оболочкой его [Капитана] тела”. Антонов тут опять пишет в <<зоне сознания и речи>> псевдособирателя рукописей, некой женщины.

А она изменилась тоже вслед за Капитаном. И к ней относящийся курсив “произошел” после “смерти” Капитана как индивидуалиста.

Спустя месяц после чего: после Капитановой “смерти” или после их встречи и влюбленности,- пишет Антонов в ее <<зоне сознания и речи>> ее курсив? И сколько времени прошло между их встречей и его “смертью”? – Не важно. Важно, что женщина изменилась.

Она раньше была странницей-индивидуалиской, как и он. Странники в антоновском мире знают друг про друга. Потому ему казалось, что они… просто шли по разным сторонам очень длинной улицы, замечая друг друга лишь краем глаза и не придавая особого значения тому факту, что они движутся в одинаковом направлении и с одинаковой скоростью.

Но это уже в его <<зоне сознания и речи>> написано. Просто она это ТЕПЕРЬ понимает, понимает сквозь призму открывшегося ей изменения Капитана от супериндивидуализма прочь. – Куда?

Здесь надо опять вернуться к моей схеме изменения идеалов. И – опять усложнить ее.

Перечитайте в статье 4-й. Инерционные вылеты с Синусоиды при повороте ветвей Синусоиды призваны символизировать мироотношение негибких людей, не способных приспособиться к новому в мире.

И вдруг, теперь вот, я веду речь о том, что Капитан Белый Снег разочаровался в супериндивидуализме и куда-то устремился.

Так он с субнизкого вылета вон с Синусоиды устремиться должен на сверхверхний вылет с нее. По принципу: крайности – сходятся. Он устремиться должен в ингуманистический коллективизм: все – слишком плохи, погрязнув в земном, и лишь чистые спасутся в грядущем конце света. Так думают христианские (и, кажется, исламские) фундаменталисты-ингуманисты. Убивать нужно врагов народа, множащихся по мере приближения к коммунизму, перерождающихся из прокоммунистов во врагов коммунизма. Так думают сталинисты. И все – во имя лучшего сверхбудущего. Воистину: дорога в рай вымощена костями шедших в ад!

Но это – если додумывать до конца.

А если нет – есть симпатичные черты у сверхверхних и субнизких экстремалов. Они – не толпа. Они, похоже, более одухотворены. Они в меньшей степени животные. У сатанистов даже вседозволенность – не как у животных, уходит в противоестественные извращения, невозможные для животных. У коллективистских ингуманистов – аскетизм, удаление от плотской жизни. Не менее невозможное для животных.

Вот в аскетизм свою подругу и тянул покидающий супериндивидуализм Капитан Белый Снег.

Они бродили по улицам, взявшись за руки, и негромко пели песни. Им было все равно, какую петь, лишь бы слова были известны им обоим”.

Хоровое пение – коллективистское, конечно же, деяние.

Они начинали с индивидуалистической вседозволенности: вино, выпитое ими на лавочке в каком-то старом дворике… Все-таки – внешне - еще бомжи, индивидуалистические странники…

Прелесть экстремы обеих идейных крайностей была в их распоряжении. Иррациональность. Нереальность. Необычность.

И если платонические отношения этих двоих могли-таки ее, низкую индивидуалистку, ввергнуть в тот хаос, то приятие “смерти” Капитана, приятие его неиндивидуализма и мистической связи в разлуке вполне могли ее умиротворить:

Она вдруг почувствовала, как все прочитанное [в рукописи Капитана] открыло ей нечто, что сбалансировало и упорядочило тот хаос, что творился в ее душе”.

Так если опять вдуматься, почему Антонов явственно отделил себя от этих обоих, так сказать, литературных деятелей, то становится ясно, что он против них. Не на экстремальных путях лежит дорога России. И уж меньше всего – на путях западных экстремалов.

30 августа 2003 г.

Натания. Израиль.