А. ДЕМЬЯНОВ.
ЗАПИСКИ О ПОДПОЛЬНОМ ВРЕМЕННОМ ПРАВИТЕЛЬСТВЕ

["Архив Русской Революции", т. VII, Берлин, 1922]

История существования подпольного Временного Правительства обнимает собою время приблизительно около месяца. История этих дней по-своему характерна: в этот короткий промежуток времени не случилось никаких особых событий, которые явились бы результатом действий или существования подпольного правительства; но происходили события, вне правительства стоявшие. К этим событиям Временное Правительство проявляло свое отношение, которое и является показательным.

Для меня было ясно, что все лица из состава подпольного Временного Правительства были люди честные, одушевленные самыми лучшими намерениями, хорошо настроенные и, по-своему, умные, то есть такие, которые все свои действия, все свои стремления основывали на том или ином понимании общего блага. Эгоистических стремлений никто между ними не преследовал. Но все же эти "призванные" ничего не сделали, и не потому, что им это не удалось, а потому, что в этом отношении они оказались неспособными. Почему?! Только потому, что это были все люди, удел которых был критиковать и писать свои критики, а не действовать. Действенных между ними не оказалось. Они, если можно так выразиться, не обладали надлежащим духом сопротивляемости, были людьми не волевыми, и как последствие всего этого, были очень скоро побеждены, ибо борьба была неравная.

Все министры, заседавшие в Зимнем дворце, были арестованы, за исключением А. Ф. Керенского, которому судьба помогла избежать ареста, и С. Н. Прокоповича. Торжество большевиков было, однако, не полным. Никто их торжеству всерьез не верил, да и сами большевики не были уверены, что властью они завладели по-настоящему [это по меньшей мере "преувеличено". Конечно, овладение аппаратом власти еще не было закончено. Но в прочности сделанных завоеваний большевики были в достаточной степени уверены]. Это сказывалось между прочим в том, что на ту отрасль правления, которая выражалась в государственной деятельности министерств, они в первое время почти совсем не обращали внимания. Прошло достаточно времени, пока, например, в министерство юстиции не явился большевистский комиссар, а заявившись, вновь не стушевался. То же было и в других министерствах.

В дни перехода власти к большевикам жизнь в министерствах шла своим чередом, хотя и замерла. Министерства, как учреждения, продолжали существовать, а вместе с ними продолжали существовать и чиновники. Естественно, перед последними немедленно и остро встал вопрос об отношении их к новой большевистской власти. В каждом министерстве самостоятельно возник такой вопрос. Чиновники стали собираться в кружки, обсуждать создавшееся положение. Они выделили из себя особые комитеты для выработки общих директив, как вести себя с большевистским начальством. Комитеты отдельных министерств снеслись между собою, и в конце концов создался единый центральный орган, руководивший деятельностью чиновников в этом отношении. Этот центральный комитет объединил в себе почти все ведомства, он действовал почти открыто. В секрете не могли держаться его заседания, и большевики отлично знали о его существовании. Но до поры, до времени смотрели на это сквозь пальцы. Все прежнее главное министерское начальство, которое перестало посещать министерства, имело с комитетом ближайшие и постоянные сношения. Чиновники решили применить на службе саботаж; и это было проведено ими умно, то есть так, чтобы не вредить насущным интересам родины. Чиновники решили, например, что министерство продовольствия, на котором лежала обязанность снабжать армию продовольствием, должно продолжать свою работу; то же было решено и в отношение отдельных частей министерства военного, путей сообщения и проч. Этот саботаж чиновников на первое время много крови испортил большевистским комиссарам. Но, конечно, долго чиновники продержаться не могли. И это само собою понятно -- жили они на жалование, а не на скопленные капиталы [на самом деле, однако, не единым жалованьем был жив чиновник-саботажник, но и щедротами иностранных посольств, русской буржуазии и, как увидим дальше, фальшивомонетными операциями подпольного "правительства"].

В последний период существования Временного Правительства я состоял председателем малого совета министров. Естественно, что когда члены Временного Правительства -- министры были большевиками арестованы, малый совет министров сделался единственным представителем законной российской власти, хотя и низвергнутой. В качестве председателя малого совета я пригласил к себе на частную квартиру всех товарищей министров всех министерств для обсуждения политического положения. Это было в ближайшие дни после ареста министров. С этого дня заседания совета министров, сначала в составе одних товарищей министров, а затем тех же товарищей министров и министров, выпущенных большевиками из Петропавловской крепости на волю, происходили у меня на квартире ежедневно с 1 часа дня до 4-х часов, квартире -- по Бассейной улице, по которой шло все движение из центральных частей города к Смольному монастырю, где находилась штаб-квартира большевиков. Но большевики, как я сказал, не проявляли особой заботливости к тому, что делала старая власть. Большевики не интересовались тогда овладением всем аппаратом власти. Их задача в то время была одна -- окончательно развалить власть. Такова была их прямая цель [автор немного путает. Разрушение старого государственного аппарата нисколько не исключает возможности и необходимости овладения властью. Большевики одновременно делали и то и другое]. Собирались члены совета, не соблюдая строгой тайны, но, конечно, и не болтая об этом. Продолжались эти заседания у меня на квартире довольно долго, пока из предосторожности не решили переменить место заседаний совета, чтобы кто-либо из посторонних не приметил ежедневного сборища определенных лиц и все в одной и той же квартире. Стали заседать в доме гр. Паниной по Сергиевской улице. И никто в продолжении месяца не потревожил этих заседаний.

Но, боже мой, что это были за заседания, в особенности вначале! Они были сравнительно многолюдны, хотя не все товарищи министров их посещали. Приходило все же, как мне помнится, в первое время не менее 15 человек. Я и теперь не могу вспоминать хладнокровно эти сборища: они показали, как неудачно были приглашаемы некоторые лица на высшие правительственные, административные должности. Многих товарищей министров я знал по малому совету министров, встречал их и в совете министров, когда их брали с собой на заседания совета их министры. В совете они вели себя очень скромно и рта там зря не открывали. А тут некоторых из них, как будто, прорвало. Стали говорить бесконечные речи и буквально митингового характера. Помню такой случай: я заявил собравшимся товарищам министров, что просил зайти в совет и принять участие в обсуждении вопроса, имевшего широкое общественное значение, при условии, конечно, что совет найдет это нужным, Авксентьева, Гоца и какое-то еще третье лицо и тоже, к несчастию, эсера. При приглашении их я преследовал следующую цель. В то время в Петербурге образовался Комитет спасения родины и революции. Эта общественная организация сама по себе не имела никакой силы, ибо ей не было на кого опереться, не было другой силы, которая могла бы ее поддержать. Она действовала открыто против большевиков и, следовательно, имела моральный вес и в этом отношении весьма значительный. Председателем этого Комитета был Гоц. Авксентьев был председателем разогнанного большевиками предпарламента или "Совета Республики". Следовательно, тоже был политической фигурой. Мне казалось нужным объединить все три организации, как выразительниц русской общественности, т. е., совет министров, комитет спасения родины и революции и Совет Республики, и я считал, что это объединение должно произойти около Временного Правительства. Вот почему я пригласил на заседание совета министров указанных лиц. Кроме того, был мною приглашен туда и бывший министр Н. В. Некрасов. Был на заседании один раз и В. Д. Набоков. Авксентьев обещал прийти, однако не пришел. Гоц, как я узнал потом, даже и не обещал прийти; вероятно, счел это излишним. Я нисколько не удивлюсь, если и Авксентьев, и Гоц нашли предложение поддержать Временное Правительство в эту критическую минуту ничего нестоящей затеей.

Когда я сообщил в совете о сделанном мною шаге, товарищ министра труда Колокольников прочитал длиннейшую речь на тему, что я не имел права, без прямого поручения совета, самостоятельно кого-либо приглашать на заседание совета, что я поступил тем более неправильно, что в ущерб партии социал-демократов (слава богу -- "меньшевиков") пригласил на заседание только одних эсеров. Не понял тогда человек, что железо куют, пока оно горячо, что никто не обязывал совет министров выслушивать того, кого он слушать не хотел, и что глупо говорить о партийных интересах там, где вопросы партийные вовсе не были затронуты. Колокольников в своем выступлении успеха не имел. Другой случай был такой. Заговорили о Б. В. Савинкове (кажется в том же заседании) и о том, что была бы полезным его участие в работах совета. О Савинкове речь зашла вот почему. Он был причислен к воинской казачьей части, кажется, ради почета [он был членом "Совета Союза Казачьих войск"]. В Петербурге в дни борьбы Временного Правительства с большевиками верными правительству были только юнкера. Казаки были в колеблющемся состоянии. Они колебались даже тогда, когда к Петербургу подступали Керенский и ген. Краснов. Какой-то их штаб заседал на Знаменской ул. в д. Павловского института. Я однажды туда отправился для переговоров с казаками, мне сказали, что пройти к казакам можно, и говорить с ними безопасно. Но в воротах меня остановили, и стоявший на страже казак объяснил мне, что положение казаков не твердо и что идти к ним опасно.

Савинкова в то время, насколько я помню, не было в Петербурге. Упоминание о Савинкове опять возбудило прения. Опять длиннейшее возражение такого же митингового характера со стороны товарища министра труда, молодого Дюбуа, кажется, он был до службы в министерстве даже не присяжным поверенным, а помощников присяжного поверенного. Дюбуа закончил свою речь призывом -- "имя Савинкова в заседании совета никогда не произносить как одиозное". А одиозное оно было для одного только Дюбуа, который считал, что Савинков не выдерживает

строго в своем политическом поведении социалистической линии. Г. Дюбуа и Колокольников вскоре перестали посещать заседания совета. Нужно заметить, что кратко никто не любил говорить в совете, а говорили, между прочим, все. Это было тем более удивительно, что, казалось, особых тем для прений вовсе не было. Любил говорить появившийся впоследствии в совете К. А. Гвоздев и злоупотреблял своим правом. Чистое несчастье, если человек неглупый обладает некоторым умением говорить и сознает, что прямой глупости никогда не скажет. В первые дни заседаний совета допекал словом заседавших в совете

товарищ министра торговли и промышленности, милейший Масальский. Он поставил себе целью убедить совет, -- а доказывал он это под ряд в продолжение нескольких заседаний, -- что "так как мы -- малый совет, то и не вправе решать спорных и принципиального характера вопросов, что это -- прерогатива совета министров, и что никто не может иметь больше прав, чем по статуту ему полагается. Я поставил, чтобы прекратить окончательно такого рода выступления Масальского, на баллотировку вопрос, ясный и без того, признает ли себя совещание товарищей министров -- малым советом министров, или советом, в котором заседают товарищи министров, в качестве- управляющих министерствами за отсутствием министров. Так и решили; иначе, впрочем, не имело решительно никакого смысла собираться на заседания совета.

Вообще, бесполезных разговоров в совете было множество и тогда, когда в совете стали участвовать сами министры.

Само собою разумеется, что занятия в совете не были систематичны, и они на первое время не требовали по существу своему, чтобы о них составлялись какие-либо журналы. Но были и такого рода постановления, как, например, постановление о выпуске новых денежных знаков, которые требовали зафиксирования их в письменную форму. Посему стала необходима в иных случаях и канцелярская работа. В этом совету помогали бывшие служащие старого совета министров. Однажды я встретил на улице нескольких чиновников совета. Поздоровались очень дружелюбно. Я им рассказал, что у меня инкогнито собирается совет министров. Они тотчас же предложили свои услуги в работах совета и сказали за себя и за отсутствующих, что с величайшей охотой станут посещать эти собрания. Услугами их я воспользовался.

Одним из первых вопросов в совете был вопрос об отношении чинов министерств к новому большевистскому начальству. В заседание совета явились депутаты от комитета чиновников, которые доложили свою программу действий. Она была одобрена (о ней сказано выше). Первый месяц чиновникам сравнительно легко было проводить свой саботаж, так как появление большевиков совпало с моментом, когда чиновники только что получили свое жалование. Острый момент в продолжение начатого ими саботажа наступал впоследствии, во втором месяце. Как я уже упомянул, главные чины министерств решили не посещать министерств, чтобы не входить в сношения с большевиками, хотя, конечно, в иных случаях проведение этого принципа во всей строгости было крайне затруднительно. Было решено большевикам не давать ключей ни от дел, ни от денежных ящиков. Кажется, кое-где из-за этого шкафы и столы были большевиками взломаны; в некоторых же случаях, как это было в министерстве иностранных дел, ключи были выданы, когда за ними пришли в квартиру товарища министра А. А. Нератова. Министерства продовольствия, путей сообщения должны были продолжать свои занятия, хотя и не во всех своих департаментах. Военное министерство во всех этих вопросах стояло совершенно особняком. От военного министерства в качестве представителя на одно из первых заседаний совета пришел какой-то генерал (фамилии его не помню), вероятно, alter ego [двойник, заместитель (лат.)] Маниковского, который все заседание сурово промолчал. В военном министерстве, вероятно было решено затем на заседания совета больше никому не являться. Сношения с советом продолжались вне заседаний совета. Следует заметить, что к описываемому мною моменту в Петербурге, как мне помнится, главные военные посты занимали лица старорежимные и, следовательно, несколько враждебные новым влияниям, то есть далекие Временному Правительству. А ставленники последних, большею частью не заслуживавшие доверия, куда-то скрылись или не находились на месте. В совете было все же известно по сообщению военного ведомства, что министерство не прекращает своей работы, так как армия без нее обойтись не может, даже такая армия, которая покидает фронт, так как прекращение забот о солдате грозит неисчислимыми бедствиями не только самим солдатам, но и мирному населению тех местностей, где проходит этот уже недисциплинированный солдат.

Военное министерство нуждалось тогда в средствах. Для нужд армии необходим был новый выпуск бумажных денег. К удивлению, случилось так, что старая власть в лице подпольного совета министров имела еще возможность распорядиться эмиссией денежных знаков, чем она тогда и воспользовалась. Эмиссия была проведена, и проведена без ведома большевиков. Министерством финансов в то время заведывал товарищ министра финансов Фридман, очень толковый, но и очень осторожный человек. Последняя его черта мешала иногда там, где нужна была смелость или даже дерзость. Но дерзких в смысле храбрости между нами никого не было. Ведь только подумать, каким еще мощным средством для борьбы с большевиками обладало Временное Правительство, владея деньгами! И этим средством оно не только не воспользовалось, но даже, казалось, и не хотело сделать этого.

Первые заседания совета министров происходили в то время, когда Москва была в состоянии войны с большевиками [воевала, разумеется, не Москва, а всего-навсего лишь московская буржуазия в лице своих детей: юнкеров и офицеров]. Нечего и говорить, как мы следили за исходом этой борьбы в Петербурге. С. Н. Прокопович, единственный тогда министр на свободе, находился в Москве. Решено было снестись с ним и устроить в Москве при нем нечто вроде филиального отделения правительства, а при удаче борьбы с большевиками перевести в Москву и все правительство. На первое время было решено, чтобы от каждого министерства в Москве находился один из товарищей министров. Кто тогда поехал из товарищей министров в Москву, я не помню. Но от министерства юстиции этим лицом был Г. Д. Скарятин. Г. Д. Скарятину пришлось жить в Москве в доме, расположенном почти на линии, разделявшей кремлевцев от большевиков, в сфере влияния большевиков. Группы последних неоднократно врывались в квартиру Скарятина и проверяли, конечно, угрожая при этом, не давалась ли какая сигнализация оттуда кремлевцам.

С. Н. Прокопович приехал в Петербург вместе с товарищами министров, которые ездили в Москву. С появлением его в совете, к нему перешло и председательствование в нем. Я продолжал иметь голос в совете, так как Малянтович еще сидел в Петропавловской крепости. Вскоре в совете появился и последний. Прокопович сразу взял "твердый курс". Он заявил, что так как он -- единственный министр из всего совета министров, оставшийся на воле, то и возьмет все бразды правления в свои руки; "будет издавать, -- как он выразился, -- приказы". Такое заявление не имело в существе своем юридического обоснования, ибо ровно ничего не обозначало -- взять на себя одного все управление или издавать какие-то приказы, не установив ни порядка издания их, ни определяя заранее их силы. Ни один в этом отношении старый закон не отменялся. Но на это никто тогда не хотел обращать внимания, и поступили правильно. Самый факт такого заявления носил характер, который всем пришелся по душе. Показалось -- явился наконец человек, по праву занявший первое место в совете и стремившийся к твердому проявлению власти. Минута была действительно такая, где решительность имела первостепенное значение, и это всеми чувствовалось.

К несчастью, слова Прокоповича оказались только звуками, потрясшими воздух.

Вскоре появились в совете выпущенные большевиками из Петропавловской крепости министры-социалисты -- Никитин, Гвоздев, Маслов, Ливеровский. Во время их прихода председательствовал в совете, не помню по какой причине, я. Министры познакомили собрание с тем, как происходило их освобождение из крепости. Рассказ был невеселый. Обер-прокурору Синода Карташеву, Бернадскому и москвичу Смирнову тоже обещали освобождение, но при условии, чтобы они о том подали прошение. Подать прошение они отказались, и их оставили в тюрьме. Просидели они затем довольно долго и были выпущены уже после разгона большевиками Учредительного Собрания. Конечно, выпущенных из крепости министров-социалистов угнетала мысль о том, что они получили свободу по какому то привилегированному своему партийному положению. Особенно сильно сказывалось это на министре внутренних дел Никитине. Я не знаю, потребовали ли большевики от министров, когда давали им свободу, обещания политикой больше не заниматься, или нет. Какая-то игра с их стороны в этом отношении была. В памяти у меня сохранилось такое впечатление (может быть, ошибочное), что от министра путей сообщения Ливеровского такое обещание было взято. Помню, что после первых посещений заседаний совета, Ливеровский затем прекратил свое хождение в совет. До выхода своего из крепости министр Гвоздев посетил там, с разрешения большевиков, М. И. Терещенко. По-видимому, освобождаемым надо было знать, как отнесутся их товарищи к выходу их из заключения. Министры-кадеты, естественно, сказали, что их заключение в тюрьме не должно служить препятствием к выходу из тюрьмы остальных. Все это было вполне естественно, но от этого настроение вышедших не делалось легче. Результатом всего этого было то, что Никитин заявил в совете, что факт задержания министров-кадет в крепости нетерпим, что нужно принять все меры воздействия на большевиков, чтобы последних освободили. Никитин предложил тогда же, чтобы освобожденные от заключения министры отправились в Смольный монастырь и заявили требование большевикам, чтобы все арестованные были освобождены или чтобы вновь засадили в тюрьму освобожденных. Предложение это по существу было вредным, да и запоздалым. Если была необходима антибольшевистская демонстрация, -- а она могла бы быть очень полезной для создания общественного настроения, -- то надо было поступить так, как поступил Карташев и другие, или уж примириться с совершившимся фактом и нести все его последствия, то есть некоторый стыд совершенного. А вредно такое предложение было тем, что без практической надобности разрушало совет министров, а кроме того самый факт хождения к большевикам явился бы признанием их силы. Удалось, хотя и не без труда, уговорить Никитина не делать бесполезного шага.

Министр юстиции П. Н. Малянтович был выпущен из тюрьмы через несколько дней после выпуска первых. О том, что он на свободе, я узнал от прис. пов. С. Е. Кальмановича, у которого Малянтович остановился. Малянтович просил меня посетить его. По-видимому, Малянтович не знал еще о том, что мы собираемся.

Я не узнал Малянтовича, когда увидел его. Он был всегда очень деятельным, живым, а тут я встретил человека, как-то особенно настороженного. Он потерял себя не внешне, а внутренне. Он уверял: бесполезно бороться с большевиками, с ними не справиться. Это было его основной точкой зрения. И это было, пожалуй, -- даже не его настроением, а новым, вынесенным из заточения, его мировоззрением. И это-то свое мировоззрение Малянтович стал внедрять в других. Это было -- не апатия, а нечто деятельное с его стороны и весьма вредное в общественном смысле. Когда Малянтович стал являться в совет, я, как товарищ министра, стал на второй план, то есть перестал голосовать при принятии решений, предоставив это право Малянтовичу. Кажется, не было вопроса, в котором наши мнения сходились бы. Все сколько-нибудь решительное, все сколько-нибудь действенное находило в нем себе противника. Я был всем происходившим в совете не только угнетен, но ощущал в себе иногда чувство гнева.

К этому периоду относятся мои сношения с первоприсутствующим сенатором первого департамента правительствующего сената Врасским по вопросу о формальном непризнании сенатом большевистской власти, как таковой. С сенатом дело прошло гладко. Единственно чего сенаторы боялись -- это выхода при обсуждении вопроса и рамок законности и перехода в политическую демонстрацию. Обошлись без демонстрации, а большевикам показали свое место. Эти мои переговоры происходили при ближайшем участии обер-прокурора первого департамента Старицкого, который всецело стоял за поддержание Временного Правительства.

С. Н. Прокопович был признан председателем совета министров. Кажется, не было даже избрания его. Формально председателем числился А. Ф. Керенский, находившийся где-то по близости от Петербурга. С ним удалось снестись. Кажется, сделал это Никитин. Популярность и авторитет Керенского после неудачи его наступления на Петербург катастрофически падали. Керенский сам, по-видимому, это сознавал и, не желая мешать деятельности подпольного правительства, послал ему свой отказ от звания председателя совета. Это известие было принято советом с чувством заметного удовлетворения. Однако, в то время среди членов совета еще не замечалось того отрицательного отношения к имени Керенского, которое стало считаться впоследствии ярлыком или показателем здравого понимания политики России. Тем не менее, отказ Керенского породил через некоторое время недоразумения в совете. Совет понял, что Керенский окончательно вышел из состава правительства; в таком направлении было истолковано всеми членами совета его письменное извещение об отказе от звания председателя Совета, а Керенский, как это выяснилось потом, продолжал себя считать членом правительства, хотя и не председателем совета. Не помню по какому случаю, но такое свое отношение к правительству Керенский выразил в том, что post factum [задним числом] подтвердил от себя какой-то правительственный акт, принятый подпольным правительством. Но этим все дело и ограничилось. Фактически никакого своего участия в отправлении власти Керенский проявить не мог.

Много времени занял в совете вопрос о том, проявить ли себя правительству в Петербурге, или же продолжать действовать подпольно. Всем было ясно, что сама по себе подпольная власть не есть уже власть, что это какая-то логическая бессмыслица. Поэтому многие члены Совета говорили: "надо заявить о себе". Так как в то время сенат, как учреждение, не был ликвидирован большевиками, то кто-то предложил перенести заседания совета туда и сделать их, следовательно, открытыми. Это было, конечно, очень наивно. Однако, предложение было встречено некоторыми с одобрением. Лично я не понимал, чего можно было достичь переходом совета в сенат. Для меня переход совета в сенат казался простым извещением Смольного, что Временное Правительство все еще существует. Власть не сделается властью, если она только перейдет из частной квартиры в казенную, или из подполья выйдет на белый свет. Задача совета была -- быть до поры до времени носителем государственной власти; он должен заявить о себе, но в месте, где он может действовать именно как власть. Для этого он должен был создать соответствующую для себя обстановку и прежде всего создать около себя физическую силу и защиту. А заявить о себе в той форме, как это предложили, было лишь поводом для большевиков еще раз разогнать совет министров, да еще насмеяться над ними, арестовать министров уже как явных мятежников, и больше ничего. Предложение провалилось. Но, конечно, вопрос этот заглохнуть не мог и вскоре он был вновь поднят.

Однажды в совет пришел один из видных служащих в военном ведомстве, из действовавших на фронте, и объяснил, что Временное Правительство имеет полную возможность сноситься с тогдашним верховным главнокомандующим ген. Духониным телеграфно по прямому проводу. Было известно, что ген. Духонин сочувственно относился к идее признания Временного Правительства, как власти несмещенной. Надо было дать знать Духонину, что эта власть существует и что она от борьбы с большевиками не отказывается, что в его помощи нуждаются, и далее, что он должен, насколько возможно, держаться против большевиков. Мне было поручено с видным чиновником военного ведомства составить текст телеграммы и снестись уже помимо совета с ген. Духониным. Эта телеграмма за моею подписью и была отправлена по назначению. Подлинная телеграмма теперь у меня не сохранилась. Помню, что телеграмма была очень длинной. Осталось у меня еще следующее впечатление от тех времен. Сношению моему с генералом Духониным большинство совета не придавало значения. Было такое отношение -- "отчего же и не попробовать снестись". Это начало сношений с Духониным прекратилось смертью Духонина, убитого большевиками [в действительности Духонин был убит не большевиками, а возмущенной его поведением толпой солдат, несмотря на все усилия большевика Крыленко не допустить самосуда], когда он говорил речь солдатам с площадки вагона.

Почему именно мне тогда было поручено снестись с ген. Духониным, а не кому другому? К этому времени еще до появления в совете чиновника военного министерства относится мое предложение, чтобы совет "объявил себя", переехав в ставку к Духонину, под защиту его и его войска, в котором большевики фактически еще не доминировали. Вопрос не был решен сразу; пришлось посвятить ему не одно заседание. С этим вопросом как-то, по русскому выражению, "мямлили". За мое предложение вполне определенно высказался только один член совета. В ближайшем же заседании совета, когда меня в совете не было (я исполнял какое-то поручение совета), мое предложение было отвергнуто, притом с мотивировкой. Совет подыскал мотивы для оправдания своей боязни "действовать". Было признано, что положение совета в ставке будет крайне трудным, так как при армии в то время уже были организованы различные военные революционные организации, комитеты и проч., которые могут, якобы, своим влиянием давить на волю и совесть членов совета. Из сказанного усматривается, что у совета все же не было боязни, что войска или революционные военные организации пойдут против правительства. Боялись одного -- "будут давить". А, в самом деле, как можно давить на свободную волю членов совета, если они ее будут иметь! Необходима была в данном случае только самая обыкновенная воля, понимание и... совесть! Не вышло бы дело на фронте, пришлось бы уехать или стушеваться. Может быть, пришлось бы претерпеть! Но к чести членов совета надо сказать, что вопрос о риске ни у кого не возникал, и не потому, что они его замалчивали. Члены совета и раньше рисковали, собираясь на совещания, рисковали тем, что, так или иначе, боролись с большевиками; рисковали, наконец, когда думали заседать открыто в сенате. Конечно, есть риск и риск. Один носит идею самопожертвования, нечто вроде самосожжения, а другой -- то, что я неоднократно называл, -- идею действенности. Последнее не было уделом членов совета. У членов совета была чисто русская психика интеллигенции, психика кабинетных людей. Они останавливались каждый раз, как только нужно было идею претворять в действие. Указанное мотивированное заключение сопровождалось, однако, предложением мне и Никитину ехать в ставку к Духонину в качестве представителей от правительства. Я категорически отклонил это предложение, тоже с мотивировкой: ставка отрезана от совета, что я в таком случае могу там делать? Однако, я оговорился, что если бы совет дал мне право действовать его именем во всех случаях, когда я это найду нужным, то тогда я готов ехать. "Но ведь я такого представительства от вас не получу?". На этом вопрос и кончился; я даже не помню, получил ли я какой-либо ответ на мое заявление или нет. Вслед за этим, хотя, может быть, и не в том же заседании, я сделал другое предложение. Я сказал: "Ставка Духонина отвергнута. Что же остается делать? К кому ехать? Имеется еще одно лицо, имя которого у всех на устах, но которого назвать никто не хочет, боясь обвинения в контрреволюционности, однако, это -- единственное лицо, у которого правительство может искать защиты и опоры. Я говорю о генерале Каледине". Мои слова не вызвали ни замечания ни реплики. Все промолчали. Только С. Н. Прокопович, как-то в сторону, мельком, пустил фразу, что имеется у правительства еще преданный ему генерал Дутов. А мои слова по существу своему были вызывающими, даже дерзкими. Но и дерзость моя оказалась напрасной. У меня тогда же создалось убеждение, что подвинуть этих неподвижных, книжных людей на дело ничем нельзя, что единственный способ достичь какого либо успеха -- посадить их на готовое уже место. Я решил тогда, про себя, лично отправиться на Дон и там выяснить вопрос о согласии Дона и всего казачества признать и поддержать Временное Правительство, как всероссийскую власть.

Население Петербурга в лице его интеллигенции не мирилось с торжеством большевиков. Около городской думы, как я упомянул, организовался комитет спасения родины и революции, в состав которого вошли много городских гласных некоторые литераторы, общественные и политические деятели и представители тех политических партий, которые не признавали большевиков. Иначе говоря, в комитете отсутствовали из политических партий только представители левых эсеров. Большое участие в делах этого комитета принимал, по-видимому, городской голова Шрейдер. По крайней мере в его кабинете в здании городской думы постоянно заседали представители этого комитета или самый кабинет (не помню его организации). В числе гласных, вошедших в комитет, были некоторые товарищи министров, посещавших совет, в числе их графиня Панина [весьма известная "общественная деятельница". Один из лидеров кадетской партии], В. Я. Гуревич; кажется, были еще и другие. Комитет этот, как выразитель общественного мнения г. Петербурга, играл в нем значительную роль. К его голосу прислушивались; на него надеялись, что он что-то сделает. Этот комитет, несмотря на то, что в составе его имелись члены совета министров, однако, ничего не знал о существовании правительства, хотя и подпольного. Этому незнанию можно было только удивляться. Это показывало, что те члены совета, которые вошли в комитет, очевидно, не придавали значения тому, что делалось в самом совете министров. Иначе трудно было объяснить cебе такое явление. Для меня было непостижимо, как товарищи министров, заседавшие в совете и комитете, не сумели (ведь нельзя же предположить, что они этого не хотели) дойти до мысли, что работа обоих учреждений, хотя бы и параллельная, должна быть координирована. Для меня ясно было, что комитет по своему изолированному положению в России сделать сам ничего не сможет, ибо какое мог иметь значение "Петербургский" комитет для Москвы или для других городов России и, наконец, для всей России? А между тем, как общественная организация, как моральная сила, ставшая на сторону Временного Правительства, комитет в деле борьбы с большевиками мог оказать правительству помощь весьма даже существенную. Между прочим, одним из влиятельных членов комитета был бывший член первой Государственной Думы и игравший очень заметную роль в трудовой народно-социалистической партии прис. повер. Брамсон. Брамсон -- человек, который в основу политической деятельности всегда ставит честное отношение к делу. Он -- не любитель компромиссов, слово "мораль" для него не пустой звук. Я стал видеться с Брамсоном чуть не ежедневно, по утрам, беседовал с ним и обсуждал вопрос о взаимных отношениях означенных двух учреждений. Мысль моя была та же, которую я уже и раньше высказывал относительно Совета рабочих депутатов. Комитет не может действовать на всю Россию, он только для Петербурга; нужна же власть всероссийская; таковая имелась в лице Временного Правительства, которое вовсе не умерло и которое действует. Я скрыл от Брамсона, что в распоряжении совета министров находится еще государственный фонд. "Надо признать Временное Правительство". Брамсон вполне разделил мою точку зрения. К той же точке зрения на значение Временного Правительства пришли и другие члены комитета. Когда признание Временного Правительства состоялось (об этом там даже и не спорили), я доложил об этом в совете. Решено было пригласить делегатов комитета в заседание совета и обменяться мнениями по поводу политического момента. Заседание это и знакомство членов совета и комитета друг с другом состоялось в квартире гр. Паниной; но все подробности беседы их между собою у меня улетучились из памяти. Знаю наверное только то, что денежного вопроса в заседании совета не подымалось. У меня лишь сохранилось впечатление от этой беседы не в пользу совета. Мне очень не нравилось то, что члены совета говорили с представителями комитета как-то свысока, то есть как люди, больше понимающие в политике, чем их собеседники. А было как раз наоборот. Всякие разногласия, какие возникали между советом и комитетом, члены комитета старались по возможности сгладить. Они шли на все уступки, добиваясь -- идти вместе. Для дальнейших сношений с комитетом совет избрал меня и Никитина.

Совместные заседания в городской думе мои с Никитиным и членами комитета были иной раз в достаточной мере интересны. В них участвовал в качестве представителя от социал-демократов-меньшевиков Дан (Гурвич) -- соглашатель. Его роль и в Совете Республики была такой же и столь же противной. Дан стоял за возможность общих действий с большевиками, каковую политику он проводил в предпарламенте. Тут он настойчиво продолжал отстаивать свою точку зрения.

Для меня его фигура была отвратительной. Я его считал нечестным политическим деятелем. Для меня не было разницы между Даном меньшевиком и Даном большевиком. По-видимому, и Брамсон относился к Дану крайне отрицательно. У них произошла какая-то стычка в заседании. Брамсон выразился о взглядах Дана, как о безнравственных, хотя этого слова и не произносил. Это, конечно, Дану не могло понравиться.

Посетил как-то заседание совета министров и бывший министр внутренних дел, пользовавшийся моей большой симпатией и уважением, -- Г. Церетели. Был ли он тогда в совете один или с другими лицами, я не помню. Если бы мне сказали, что он был вместе с членами комитета спасения родины и революции, я бы не стал спорить. С. Н. Прокопович очень любезно его принял. Очевидно, он высоко ценил Церетели как политика и, конечно, как видного социал-демократа. Он спрашивал о его политическом прогнозе. Церетели весьма, как мне помнится, мрачно высказался по поводу ближайшего будущего России.

У комитета спасения родины революции не было абсолютно никаких средств на ведение какой бы то ни было борьбы с большевиками. Слабость комитета была очевидной, и это вполне явствовало из того, что большевики весьма мало обращали на него внимания. Такое же отношение их было и к министрам свергнутого ими правительства. В сущности, большевики не могли не предполагать, что делают же что-нибудь находящиеся на свободе министры и их товарищи. Они остро чувствовали на себе саботаж чиновников в министерствах. Дела в министерствах у них не ладились. Наконец, открыто действовал комитет спасения родины и революции. Но, повторяю, они на это не обращали пока внимания; они просто его не боялись. Но и самим им еще не пришло время развернуться. Сами они держались только тем, что их поддерживал распропагандированный ими солдат. Главари большевиков сидели в Смольном, как в бесте, или как в защищенной цитадели. Особенно сильно большевикам беспокоиться, впрочем, не приходилось. На их стороне была воинская сила, а обыватель на рожон не лез. Он только не признавал большевиков. Лишь в этом была его оппозиция.

Комитет задумал издать ряд антибольшевистских брошюр, прокламаций и т. п. для раздачи их среди войска. Эта задача тогда могла иметь некоторый успех. В войсках все же царила какая-то двойственность настроения и некоторая отсюда нерешительность. Но для изданий комитету нужны были деньги, а их у него не было. Он решился обратиться за средствами к совету министров. По его исчислению ему нужно было не меньше 300--400,000 рублей. Это было приблизительно около 10--13 ноября. Тогда же чиновники заявили о желании своем досрочно получить свое жалование, выдаваемое, как известно, 20 числа каждого месяца. Очи объяснили, что саботаж с их стороны возможен лишь при условии, если у них будет на что существовать с семьями, что они боялись, что если им теперь не выдадут вперед жалования, то совет к 20 числу легко может оказаться бессильным в его выдаче, а большевики при выдаче жалования могут поставить им такие условия дальнейшего их служения, что о саботаже нечего будет и думать. Соображения чиновников были вполне резонны. Таким образом, перед советом было поставлено два вопроса денежного свойства. На первую очередь нужно было решить вопрос о жаловании чиновникам. Это, как мне казалось, был один из самых простых, несложных вопросов, на разрешении которого не стоило даже долго останавливаться. Деньги нужно было выдать, и выдать без всяких замедлений. Не тут-то было! Вышло совершенно иначе. Поднялись бесконечные споры, принципиального якобы свойства, -- можно ли допускать нарушение закона о порядке выдачи жалования. Спорили бесконечно. С. Н. Прокопович самым решительным образом высказался против досрочной выдачи чиновникам жалования -- "не имеем, дескать, права". А право это было в руках совета, обладавшего и законодательной, и исполнительной властью. После нескончаемых прений вопрос все же был решен в пользу немедленной выдачи жалования. Но вслед за этим произошел уже решительный скандал. С. Н. Прокопович, чуть не скандируя каждое слово, заявил, что, так как совет допустил столь явное нарушение закона (это выдача-то жалования раньше срока всего на одну неделю), нарушил якобы какой-то принцип, то он снимает с себя звание председателя совета и, помнится мне, что даже вовсе покидает совет. На очередь стал -- кабинетный вопрос! Было от чего впасть в тоску. Мне казалось тогда, что произошло что-то решительно недопустимое. Мне казалось невозможным, чтобы в среде совета произошел такой раскол, который грозил распадом власти. Теперь я бы иначе отнесся к событию и сказал бы: "если Прокопович хочет уйти, то выберем на его место другого председателя". Все стали убеждать С. Н. Прокоповича, и я в том числе, взять свой отказ обратно. Уговоры были бесконечные, но Прокопович твердо стоял на своем. Помню, говорил и я; говорил о том, что ради того, чтобы он остался и кабинете, я готов, хотя считаю это "моральным давлением", изменить свое отношение по вопросу о досрочной выдаче чиновникам жалования. Прокопович обиделся на выражение "моральное давление", и вновь возникли нескончаемые разговоры и уговоры около этого выражения. Между прочим С. Н. Прокопович, когда он начал постепенно сдавать, выразился о себе так: "Это на меня иногда такое находит". С. Н. Прокопович помирился на следующем компромиссе: он готов согласиться на то, чтобы из казначейства деньги на жалование чиновникам были выписаны немедленно и переданы в министерство, но чтобы самая выдача жалования была произведена в установленный законом срок.

Как на самом деле прошла выдача жалования, я так и не знаю, так как через несколько дней после рассказанного события уехал из Петербурга.

После таких тяжелых дебатов о жаловании чиновникам никто уже не смел настаивать на выдаче комитету спасения родины и революции -- 300 или 400 тысяч рублей на пропаганду против большевиков. Однако, вопрос на обсуждение был поставлен. Что вопрос будет провален, было заранее всем ясно. Помню, что гр. Панина, которая баллотировала за досрочную выдачу чиновникам жалования, заявила, что будет голосовать против выдачи денег комитету. Я не ошибаюсь, если скажу, что в основу такого ее решения легло стремление не доводить С. Н. Прокоповича до нового заявления с его стороны о выходе из состава правительства или же до новой его истерики. Настроение гр. Паниной разделяли многие из тех, что голосовали вместе с ней, С. Н. Прокопович и тут нашелся. Он утверждал, что "мы не имеем права тратить народные деньги на партийную борьбу". Нужны ли здесь комментарии?! Враги народа, притом внутренние враги народа, на юридическом языке называемые преступниками, квалифицируются партийными противниками; с ними бороться, выходит, нельзя; нет средств! Мне кажется -- дальше идти некуда. Вопрос, как мне помнится, даже не голосовался. Провалили без голосования. Мне неизвестно, как встретил этот отказ в помощи ему комитет и как с своей стороны квалифицировал его.

История по поводу выдачи чиновникам досрочного жалования и отказ совета в выдаче комитету денег на антибольшевистскую пропаганду среди войск, а ранее -- отношение к ставке Духонина "переполнили чашу моего терпения". Я видел, что подпольное Временное Правительство из тусклого своего прозябания на свет божий не выйдет и ничего не совершит. Я решил тогда, что настало время ехать на юг России, повидаться с генералом Калединым, выяснить настроение казачества и, если удастся, уговорить генерала Каледина принять на себя "под высокую руку" Временное Правительство. А если он на последнее согласится, то оповестить о сем совет министров и поставить его перед совершившимся фактом -- приглашения прибыть в Новочеркасск. Мне казалось, что тогда правительству трудно уже будет не пойти на переезд, что уже явится исторической необходимостью это сделать, что члены правительства испугаются нравственной ответственности, если не примут приглашения генерала Каледина, ибо что они ответят нa вопрос, почему они не сохранили власть, когда это было возможно?

Я заявил в совете, что устал и что решил уехать на отдых на юг России. Меня стали уговаривать остаться, говорили даже, что уезжать в такое время по политическим соображениям недопустимо и т. п., но я категорически отстранил всякие уговоры остаться. В то время выезд из Петербурга был уже сопряжен с некоторыми стеснениями. Я решил разрешения на выезд у большевиков не брать и лично ехать по удостоверению, выданному мне из министерства, в котором значилось, что я -- товарищ министра юстиции и имею право ездить по железным дорогам даром. Все прошло благополучно; мы сели в вагон прямого сообщения до Ростова на Дону. Дальше прямое сообщение прерывалось. За билет я денег не платил, потому что билета не брал. Я ехал по своему удостоверению, которое не только не возбуждало никаких и ни в ком сомнений, а напротив очень помогало мне. Все железнодорожное поездное начальство, то есть кондуктора и обер-кондуктора, все наперерыв были со мною "предупредительны". Это "начальство" не верило в долгодневность большевистской власти и, по всем видимостям, не симпатизировало ей. Власть большевиков тогда не была еще повсеместной. Путь до Ростова был совершенно свободен за Москвой. Большевики находились еще тогда в процессе сжимания себя в кулак, и где сил у них не было, там они стушевывались и вперед не лезли. В Ростове в то время царил уже внешний беспорядок. Поездов на дальнейшее следование уже не хватало, то есть не хватало паровозов; вагоны брались с бою, публика влезала в них через окна; в купе на шесть человек набивалось до 12--15 пассажиров. Словом, было очень нехорошо. От Ростова я один поехал в Новочеркасск.

Каледин ясно сознавал, как важно было сохранить для России единую и бесспорную власть. Он сказал, что не желает ничего лучшего, как переезда Временного Правительства в Новочеркасск, что он будет защищать правительство, как самого себя, но, -- прибавил он, -- временно я сам не могу стать в подчиненное к нему положение, так как казачество фактически ведет свою отдельную от России политику, и я в настоящее время, как представитель независимого донского казачества, веду переговоры с казаками Кубани и Терека о взаимных отношениях казаков. Вопрос о подчинении казачества Временному Правительству может возникнуть только по окончании этих переговоров. Необходимо для этого установить еще, что Временное Правительство не пало, а существует реально. Словом, вопрос о власти был поставлен в достаточной мере простои ясно. Я написал подробное письмо в Петербург С. Н. Прокоповичу с отчетом о моей беседе с генералом Калединым. Чтобы не было никаких сомнений, как толковать слова Каледина, я всю беседу с Калединым изложил по абзацам и занумеровал таковые. В письме своем, кроме того, я извещал Прокоповича, что для Временного Правительства и части сената отводится помещение в Новочеркасске. Дошло ли мое письмо к Прокоповичу, или не дошло, успеха оно уже не могло иметь. Вскоре после моего отъезда, как мне сообщили впоследствии, совет решил заявить о себе. Он обратился к народу с воззванием, призывая его сплотиться около Учредительного Собрания [вслед за этим, как известно, "подпольное Временное Правительство" было ликвидировано мерами, предпринятыми Советской властью].