П. Н. МИЛЮКОВ.
Ликвидация выступления Корнилова

(Из "Истории второй русской революции", т. I, вып. 2, София 1921 г.).

Остановка и разложение корниловских войск. -- Судьба ген. Крымова. -- Меры Совета Р.иС.Д. и "комитетов спасения революции". -- Конфликт с донским правительством. -- Керенский -- верховный главнокомандующий. -- Миссия ген. Алексеева в ставке. -- Уход ген. Алексеева и политика ген. Верховского.

Корнилов решил бороться, т. е. осуществил то свое решение, на которое намекал Керенскому еще 10 августа. Он не подчинился отставке. Вместе с тем, он -- на этот раз впервые уже в смысле открытой борьбы против правительства, подчинившегося большевизму, -- приказал ген. Крымову немедленно отправить свои войска со станции Дно на Петроград. Но связь с ген. Крымовым была уже прервана. Этим ген. Корнилов объясняет "невыполнение Крымовым возложенной на него задачи". Этим же, по всей вероятности, объясняется и расстройство сношений между приближавшимися войсками Корнилова и элементами, приготовившимися действовать в самом Петрограде.

Г. Винберг в своих воспоминаниях ("В плену у обезьян", стр. 104-107.), однако, объясняет дело иначе.

"Несмотря на неумелость в ведении заговора, -- говорит он, -- на многие неблагоприятные обстоятельства, сыгравшие роковую роль, заговор до последнего момента мог бы увенчаться успехом, если бы не трусость и нечестность петроградских руководителей... Все в те первые два дня приближения корпуса Крьмова (очевидно, 27 и 28 августа) было подготовлено так, что можно было без большого риска начать действовать. Но Гейман самую решительную ночь провел в Вилла-Роде, а Сидорин и дю-Симетьер, -- именно тогда, когда от них все ждали решительного сигнала, последних распоряжение -- исчезли бесследно и нигде их нельзя было найти".

Это показание Винберга вполне подтверждается заявлением полк. Дутова В. Н. Львову в Оренбурге, в январе 1918 года. После слов: "между 28 августа и 2 сентября под видом большевиков должен был выступить я", -- Дутов продолжал: "но я бегал в экономический клуб (Известная правая организация под председательством члена F. Думы П. Н. Крупенского.) звать выйти на улицу, да за мною никто не пошел".

Дальнейшим объяснением провала всей той части предприятия, которая организована была в Петрограде офицерами, может служить еще одно показание Вннберга. Автор интересных записок указывает именно на то, что предназначенные на организацию суммы были "некоторыми крупными участниками злосчастного дела" попросту присвоены или прокучены.

В. Н. Львов по поводу этой подробности вспомнил в мае 1921 г. в беседе со мной про один эпизод, рассказанный ему лицом, участвовавшим в передаче денег офицерским организациям. Лицо это должно было передать офицерам очень значительную сумму. Но, приехав в назначенное место, оно застало "заговорщиков" в таком состоянии опьянения, что передать им денег не решилось.

Можно, таким образом, сделать вероятный вывод, что петроградские руководители в надлежащий момент не оказались на высоте положения и не проявили достаточной решимости. Объяснялось ли это, помимо указанных причин, чисто личными побуждениями, или неуверенностью в прочности постановки всего дела, или, наконец, сведениями о мерах, которые успел уже принять Керенский после беседы с Львовым, или, наконец, всеми этими мотивами вместе, -- все равно: в результате благоприятный момент в Петрограде был упущен.

Что оставалось при этих обстоятельствах делать ген. Крымову? Его положение глубоко изменилось в течение тех двух-трех дней, пока он был в походе. Из подчиненного начальника отряда, посланного на помощь правительству, он становился с утра 28 августа ответственным вождем инсургентов, двигавшихся на столицу с целью низложения этого правительства. Так завязался узел глубокой трагической коллизии, разрешившейся двумя днями позже самоубийством ген. Крымова. По убеждению, так же, как и по долгу дисциплины, он не мог ослушаться своего непосредственного начальника, ген. Корнилова. Еще 29 августа он получил от него подтверждение приказания -- продолжать движение на Петроград и, "в случае дальнейшего перерыва связи, действовать сообразно с обстановкой, в духе моих первоначальных указаний".

Утром того же 29 августа приехал на ст. Дно из Могилева ген. Краснов, только что видевшийся с ген. Корниловым в ставке и назначенный командиром 3-го корпуса вместо Крымова, который получал теперь командование армией, в которую развертывался (на походе!) 3-й корпус вместе с кавказской туземной дивизией. На станции был получен ночью другой приказ Крымова, заключавший в себе диспозицию и план Петрограда.

По словам ген. Краснова, уже накануне, в ставке, ознакомившись с положением, он высказывал свои сомнения начальнику штаба походного атамана ген. Смагину и чинам его штаба, которые были тогда "уверены в полном успехе дела". Сомнения Краснова касались прежде всего военной стороны дела, но он указывал тут же на связь этой стороны с моральным состоянием войск. Впоследствии французский корреспондент Клод Ане поставил Корнилову прямой вопрос: "Как могло случиться, что, разорвав с Керенским, он сам не пошел на Петроград? Ведь если бы был он во главе войск, то пришел бы в Зимний дворец без выстрела". По словам Ане, ответ ген. Корнилова был следующий (La revolution russe, par Claude Aner, II, 154.):

"Мелкие причины ведут к большим последствиям. Если бы я был тем заговорщиком, каким рисовал меня Керенский, если бы я составил заговор для низвержения правительства, я, конечно, принял бы соответствующие меры. В назначенный час я был бы во главе своих войск и, подобно вам, я не сомневаюсь, что вошел бы в Петроград почти без боя. Но в действительности я не составлял заговора и ничего не подготовил. Поэтому, получив непонятную телеграмму Керенского, я потерял двадцать четыре часа. Как вы знаете, я предполагал, или что телеграф перепутал, или что в Петрограде восстание, или что большевики овладели телеграфом. Я ждал или подтверждения, или опровержения. Таким образом, я пропустил день и ночь: я позволил Керенскому и Некрасову опередить себя... Железнодорожники получили приказы: я не мог получить поезда, чтобы приехать в окрестности столицы. В Могилеве мне бы дали поезд, но в Витебске меня бы арестовал и. Я мог бы взять автомобиль: но до Петрограда 600 верст по дурным дорогам. Как бы то ни было, в понедельник, несмотря на все трудности, я еще мог бы начать действовать, наверстать потерянное время и исправить сделанные ошибки. Но я был болен, у меня был сильный приступ лихорадки и не было моей обычной энергии".

Бала, очевидно, за "мелкими причинами" какая-то одна, "большая", которая одинаково отражалась во всех них. Ген. Краснов недаром заметил общее чувство неуверенности в ставке. "Горячо желали мне успеха, но сами волновались, сами боялись даже Могилева. Я хотел идти на станцию пешком. Меня не пустили". Сознание риска, в случае неудачи, "тюрьмой, полевым судом, смертной казнью" было нечуждо и самому ген. Краснову. Притом он знал солдат и знал, что репутация ген. Корнилова, вернувшего армию "от свобод" к смертной казни, уже пошатнулась в этой среде.

29 августа днем, в ожидании поезда в Псков, ген. Краснов поговорил с солдатами только что прибывших на ст. Дно двух эшелонов приморского драгунского полка. Они уже собрались на митинг и горячо обсуждали, кто "изменник" Корнилов или Керенский. На замечание ген. Краснова, что они должны исполнять приказ верховного главнокомандующего без рассуждения, они возразили, что, по слухам, Корнилов уже арестован: приказ они исполнят, но не иначе, как послав предварительно разведчиков -- "узнать, где правда".

Вопрос был решен, действительно, не столько передвижениями войск, стратегическими или тактическими успехами правительственных или Корниловских отрядов, сколько настроением войск. Вопрос решили здесь, -- как и на фронте, -- не полководцы, а солдаты... Уже в течение ночи на 29 августа в Зимнем дворце начали получаться сведения, которые показывали, что войска ген. Корнилова не представляют исключения из Общего настроения в русской армии и больны той же болезнью, как и вся эта армия. "Кровопролития" не состоялось по той простой причине, что никто не хотел проливать кровь и жертвовать для этого собой -- ни с той, ни с другой стороны. Военные части передвигались послушно, пока эти передвижения имели стратегическую или вообще непонятную для солдат, но военную цель. Часть этих солдат, вероятно, не очень большая, услыхала в последнюю минуту, что ее ведут против большевиков. Официальное объяснение, правда, дано было только в приказах Корнилова после окончательного разрыва. Но и раньше это объяснение распространялось, вероятно лишь среди более интеллигентных солдат, которые могли отнестись к этой цели похода сознательно и сочувственно. Депутаты мусульманского союза, прибывшие вечером 28 августа на ст. "Семрино" для антибольшевистской контр-агитации среди "дикой дивизии", услышали следующее объяснение, вероятно, от офицеров этой дивизии: "Контр революционных замыслов они не питают, идут в Петроград для защиты революции и страны от Временного Правительства. Ген. Корнилов -- единственный революционный вождь, способный вывести страну и революцию из того тяжелого положения, в котором она сейчас находится". Это было самое сознательное из объяснений (Сознательным оно, разумеется, было лишь постольку, поскольку господа офицеры сознательно вводили в обман солдат, не желавших идти против революции. Ред.). Но, очевидно, это было мнение меньшинства. Солдатская масса заявляла чаще всего, что она не знает, зачем ее ведут на Петроград. Это открывало возможность влияния на корниловские войска излюбленным способом "демократических организаций": путем посылки делегаций для переговоров. Этот способ был тем удобнее, что в сущности и воинские части, находившиеся в распоряжении совета, также не хотели проливать собственную кровь и предпочитали мирную беседу всяким ружейным и орудийным разговорам. При этих условиях достаточно было солдатам двух противоположных сторон оказаться друг против друга, чтобы проявилось то же братанье, которое стало привычным на фронте. Если даже там, против настоящего врага, армия оказалась в параличе, то как же можно было ожидать, что она станет стрелять в "своих"? Здесь, более чем где-либо и когда-либо, были уместны и могли подействовать обычные советские аргументы, что "буржуи" заставляют народ насильно расстреливать друг друга, на потеху себе "пьют нашу кровь" и для каких-то чужих народу интересов. Этот привычный довод, уже испробованный и оказавший неоднократно свое действие в предвыборной борьбе, теперь должен был помочь -- и помог -- предупредить борьбу вооруженную.

На пути в Псков, в ночь на 30 августа, ген. Краснов наблюдал процесс этой обработки эшелонов, медленно двигавшихся против Керенского.

29 августа это положение дела было ясно вполне только посвященным. 30 августа оно стало ясно всем, и томительные ожидания пребывавшей в неизвестности публики сразу были прекращены. В этот день читатели прочли оптимистическое интервью вполне уже оправившегося от вчерашних страхов Некрасова. "Положение благоприятное: все начальники фронтов, за исключением Деникина, на стороне правительства; войска Корнилова введены в заблуждение, что идут в Петроград по приглашению Временного Правительства для освобождения столицы от большевиков; мы принимаем все меры, чтобы осведомить эти войска о действительном положении дела, и надеемся, что до кровопролития не дойдет; в отряде ген. Крымова происходят нелады".

Действительно, Совет Р. и С. Д. города Луги, где стоял отряд Крымова, вошел в сношения с казаками отряда и сговорился с ними, что Крымов будет немедленно арестован, как только получится об этом приказ правительства. Военная комиссия совета тотчас же телеграфировала в Петроград, откуда вечером 30 августа приказ об аресте был прислан. Ген. Крымов был арестован казаками тотчас же, в 11ч. вечера, и отправлен в Петроград в сопровождении членов лужского Совета Р. и С. Д. 31 августа он был принят Керенским, который рассказал свой разговор с ним в своих показаниях, -- надо думать, в очень смягченном виде. Вот это показание Керенского, которое должны будут проверить свидетели последних минут Крымова (Дело Корнилова, стр. 90 -- 92.).

"Мы послали к нему в Лугу офицера, который когда-то у него служил, для того, чтобы разъяснить ему обстановку (об аресте Керенский не упоминает) (Краснов в своих воспоминаниях тоже не упоминает об аресте. Ред.). Это мы сделали уже тогда, когда наши телеграммы о приостановке движения оставались у него без исполнения. Миссия эта удалась (мы только что видели, при какой обстановке). С этим офицером (ген, Самариным) ген. Крымов сюда приехал. Когда мне было доложено, что явился Крымов, я вышел к нему, просил его войти в кабинет, и здесь у нас был разговор. Насколько я помню, тут присутствовал еще ген. Якубович, тов. военного министра. Вначале ген. Крымов говорил, что они шли отнюдь не для каких-либо особых целей, что они были направлены сюда в распоряжение Времени. Правительства, что, по их сведениям, они должны были оказать здесь правительству содействие, что никто никогда не думал идти против правительства, что как только выяснилась вся обстановка, то все недоразумение разъяснилось ион остановил дальнейшее продвижение (это как мы видели, произошло помимо его воли). Потом он добавил, что имеет с собою по этому поводу приказ. Сначала этот приказ он не показал мне, а я никаких оснований сомневаться в том, что он был введен в заблуждение, не имел. Видимо, у него было некоторое колебание". Но, преодолев это "минутное колебание", ген. Крымов "со спокойной решимостью" передал Керенскому "изобличающий его" документ. После этого Керенский разыграл одну из своих наполеоновских сцен. "Я прочел приказ. Я знал Крымова и относился всегда к нему с очень большим уважением, как к человеку с определенно очень умеренными убеждениями, но очень честного и порядочного". "Ему, я думаю, невыносимо было сознание, что он, Крымов, уклонился от истины" и "не сказал откровенно о своей роли"... "Я встал и медленно стал подходить к нему. Он тоже встал. Он увидел, что на меня приказ произвел особенное впечатление. Он подошел сюда, к этому столу. Я приблизился к нему вплотную и тихо (Слышавшие эту сцену извне говорили о криках Керенского но это, может быть, относится к последующему моменту разговора.) сказал:

"Да, я вижу, генерал, вы, действительно, очень умный человек. Благодарю вас" (Кто знает Керенского и его интонации в подобных случаях, с подчеркиванием каждого слова, с задыхающимися остановками, с желанием быть ядовито-саркастическим, тот не усомнится в подлинности этих выражений.).

Крымов увидел, -- продолжает Керенский, -- что для меня ясна уже его роль в этом деле. Сейчас же я вас (председателя следственной комиссии Шабловского) вызвал и передал вам (приказ)... После этого, во время разговора Крымов мне сказал, что он находился в ставке, что они там выработали дислокацию и положение о введении осадного положения в Петрограде; затем говорил, что предполагалось Петроград, по этому плану, разделить на военные комендатуры... Я его спросил, какие же основания он имел от своего личного имени объявлять о "бунтах". Он принужден был сослаться на неизвестно откуда, неизвестно куда, прибывшего офицера (вероятно, Крымов не назвал его по той же причине, по которой хранил "благородное молчание" о телеграммах Корнилова от 27 -- 29 авг.) и вообще, он никакого объяснения этому не мог дать". Кроме того, Крымов, по сообщению того же Керенского, "мужественно исповедал свою веру в диктатуру", т. е. ... значит, в действительности, говорил о намерениях Корнилова по существу. "Тогда я расстался с ним, т. е. отпустил его, не подав ему руки"...

Оскорбленный и взволнованный, ген. Крымов, вернувшись из Зимнего дворца в помещение военного министра, покончил с собой выстрелом из револьвера. "Демократия" негодовала по этому поводу... на то, что у мятежного генерала не было отобрано оружие. Керенский великодушно прибавляет в своих комментариях к показаниям: "Пусть никто не подумает, что я перестал уважать его, отказывая ему в рукопожатии. О, совсем нет... Но я был официальнейшим лицом, в официальной обстановке, среди официальных лиц. Передо мной, министром-председателем и военным министром, стоял генерал, государственный преступник, и я не мог и не имел права поступить иначе"...

По смерти ген. Крымова М. И. Терещенко рассказал в одной газете, что Крымов был "государственным преступником" не впервые. Он был одним из трех (Двумя другими были Терещенко и А. И. Гучков.) участников в заговоре для низвержения Николая Второго, -- заговоре, который лишь потому не был приведен в исполнение, что революция 27 февраля предупредила его на несколько дней. Но то, по выражению Керенского, был "переворот, подготовлявшийся частью цензовиков". Правда, .и сам А. Ф. Керенский не мог не иметь сведений о том, о чем имел сведения М. И. Терещенко. Но тогда еще не было органов "революционной демократии"... Мы сейчас увидим, что поведение Керенского в его борьбе против Корнилова было продиктовано этими органами.

Первыми оправились от смущения и растерянности вожди Совета Р. и С. Д., которым первым грозила опасность в случае победы Корнилова. Вот как характеризовал роль Совета и комитета народной борьбы с контрреволюцией Богданов в заседании Петроградского Совета в Смольном 31 августа. "Когда Временное Правительство заколебалось, и не было ясно, чем кончится корниловская авантюра, появились посредники вроде Милюкова и ген. Алексеева, которые могли испортить все дело. Но выступил политический отдел (комитета борьбы, только что организованный) и со всей энергией воспрепятствовал какому бы то ни было соглашению правительства с Корниловым. Мы заявили, что не может быть никаких колебаний, что перед властью один путь -- беспощадной борьбы с Корниловым. Под нашим влиянием правительство прекратило все переговоры (это было, очевидно, после вечернего совещания министров 28 августа, см. выше) и отказалось от всяких предложений Корнилова... Что касается охраны Петрограда, то и в этом направлении нами приняты все меры... Мы имели основание предполагать, что петроградские контрреволюцнонеры могут предпринять шаги в пользу Корнилова (см. выше). У нас есть сведения, что отдельные группы и организации сочувствуют этому генералу, и, чтобы предотвратить возможность контрреволюционных выступлений, мы произвели в течение трех дней много самочинных действий. Временное Правительство не могло уследить за всем, оно и просило нас сообщать ему факты, имеющиеся в нашем распоряжении. Но для добывания этих фактов зачастую требовались решительные действия. В этом случае, как и в других, мы сочли своим долгом помочь правительству, не считаясь с формальной стороной дела На этот раз Керенский не протестовал, как видно.). Мы постановили закрыть четыре газеты, мы произвели аресты и обыски в гостинице "Астория", где, как оказалось, находился главный штаб Корнилова в Петрограде. Там было задержано сорок человек, с корнетом Сумароковым во главе. (Это было с 28-го на 29-е, ночью. П. М) Мы произвели арест председателя военной лиги Федорова, в лице которого лига оказалась непосредственно причастна к заговору ген. Корнилова. Вчера (с 30-го на 31-е), с 11 ч. веч. до 9 утра, нами производились аресты и обыски. Аресты и обыски продолжались и сегодня. Обыск произведен в квартире Гучкова. Сам Гучков, вместе с арестованными одновременно с ним Филатовым и Егоровым (сотрудник "Нового Времени"), находится в Пскове, откуда будет препровожден в Петроград (Гучков был отпущен за бездоказательностью обвинений и произвольностью ареста.) Вчера ночью (30-го -- 31-го) в гостинице "Астория" нами снова был произведен обыск. Имелось в виду задержать тех контрреволюционеров, которым удалось скрыться в прошлый раз, которые демонстративно тогда оставили пустыми открытые ящики своих письменных столов. Неожиданно для нас самих мы вынуждены были сделать обыск в комитете польских войск. Части польских войск расположены близ ставки: это обстоятельство побудило нас обратить внимание на польский комитет. В комитете мы ничего не нашли, но в помещении его обнаружены 300 винтовок... Мы оружие конфисковали.

Этот интересный отчет чрезвычайно ярко рисует момент, когда руководство борьбой выпало из рук правительства. Правда, чересчур откровенные признания Богданова смутили правительство и вызвали (3 сентября) разъяснение политического отдела военного министерства: "Закрытие газет "Слово" и "Новое Время" состоялось по распоряжению Петроградского ген. губернатора, а не комитета народной борьбы с контрреволюцией. Что же касается арестов в "Астории", то и тут целый ряд лиц был арестован по приказанию генерала-губернатора, совершенно независимо от действий комитета народной борьбы с контрреволюцией". Самых "действий", как видим, официальное опровержение не решается отвергать, невольно придавая, таким образом, докладу Богданова характер полной достоверности.

Доклад этот бросает свет и на многие другие действия правительства в эти дни. Немедленно, "по телефону", был уволен 30 августа от всех должностей Б. В. Савинков. Это произошло уже после того, как Савинкову днем раньше удалось объяснить и защитить перед Керенским свою солидарность с подозрительными разговорами Филоненко в ставке, за которые тот был отставлен, и ему предлагались Керенским на выбор посты военного министра или министра внутренних дел. "На моем увольнении", -- поясняет сам Савинков, -- "настаивал Совет Рабочих и Солдатских Депутатов". Через несколько дней Савинкова исключили из партии. Его заместителем в должности военного губернатора был назначен Пальчинский. Но стоило Пальчинскому закрыть две большевистские газеты ("Новую Жизнь" и "Рабочий" (Н. Ж.", издававшаяся М. Горьким, Сухановым, и другими "интернационалистами", большевистской никогда не была. "Рабочий" выходил вместо закрытой Вр. Правительством "Правды". Ред.), как в "Известиях Совета Р. и С. Д." появилась грозная статья. "Революционная демократия, конечно" не может допустить, чтобы человек, виновный в провокационных действиях (закрытие этих газет), оставался во главе столицы. Временное Правительство, которое в первые же дни Корниловского мятежа заявило точно и определенно, что оно готово сделать все для защиты от контрреволюционной опасности, должно немедленно убрать Пальчинского". И хотя политический отдел военного министерства поспешил напечатать, что Пальчинский "никогда не принадлежал к кадетской партий", тем не менее, Пальчинского пришлось через три дня по назначении немедленно убрать. Эти эпизоды наглядно поясняли, в чьи руки попал Керенский, не желавший попасть в руки Корнилова.

На фронтах и в провинции также в первые моменты дело усмирения "мятежа" велось "демократическими организациями". Они образовали для этой цели повсеместно в России особые "комитеты спасения революции", которые действовали по образцу петроградского. Тамбовский комитет постановил, напр., что "всякая устная и печатная пропаганда, клонящаяся к оправданию действий изменников революции, Корнилова, Каледина и других, считается государственной изменой", и потребовал, "чтобы население само помогало правосудию, путем доставления в комитет всех лиц, замеченных в противогосударственной измене". Прежде всего, конечно, эта практика была применена к главным обвиняемым.

Судьбу генерала Крымова мы уже знаем. Единственный присоединившийся к Крымову главнокомандующий, Деникин, со своим штабом в Бердичеве был окружен в своей квартире (28 августа) и арестован войсками, распропагандированными исполнительным комитетом юго-западного фронта. В Киеве арестами "контрреволюционеров" занимается местный "комитет по охране революции". Он производит самочинный осмотр в частных домах и гостиницах и арестует членов Г. Думы: Шульгина, Савенко, Чихачева. В Одессе, Екатеринославле, в Тифлисе происходило то же самое.

В Москве эти дни выдвинули нового любимца "революционной демократии", командующего войсками округа, полковника Верховского. Четыре месяца перед тем, в Севастополе, Верховский преклонялся пред "доблестным Корниловым" и "борцом за свободу" Гучковым, находил, что Россия не может жить без Босфора, и оплакивал грядущую анархию. 27 августа он был у Корнилова в ставке, но резко разошелся с ним и, по его словам, едва не был арестован. Вернувшись в Москву, 28-го Верховский получил приказ Корнилова "подчиниться и исполнять его приказания". Он ответил: "с ужасом прочитал ваш приказ не подчиняться законному правительству. Начало междоусобной войны положено вами. Это, как я вам говорил, гибель России. Можно и должно было менять политику, но не подрывать последних сил народа во время прорыва фронта. Офицерство, солдаты, Дума Москвы присоединились к Временному Правительству. Иного ответа и я дать не могу, так как присягу не меняю, как перчатки". Действительно, в Москве Корнилов не получил поддержки, но зато созданный в первопрестольной "орган действия", объединивший большинство Советов с "буржуазными" партиями, удержал Москву и от эксцессов в левую сторону. Советам Солдатских Депутатов Верховский телеграфировал, что лишь в том случае может выполнить задачу борьбы с Корниловым, если ему не помешают сохранить опытных боевых офицеров. Он заявил, что не допустит никаких самочинных выступлений и смещений командного состава. Исполнительный комитет петроградского Совета уже на следующий день, 29-го, просил Верховского немедленно выехать в Петроград и послать помощь "чрезвычайному комитету", организовавшемуся в Бологом для борьбы с Корниловым. Через день полковник Верховский был назначен военным министром, заместителем Савинкова.

Оставались два фокуса "мятежа", овладеть которыми правительству было не так легко: Дон и Могилев. И правительство и Совет были убеждены, что на Дону ген. Каледин уже объявил себя открыто сторонником Корнилова и поднял восстание. Так объяснялась его поездка по северным округам Донской области, во время которой захватили его события 31 августа (Несравненно более сложная натура, чем ген. Корнилов, Каледин, вероятно, и снимал отрицательные стороны корниловского предприятия и был в состоянии оценить по достоинству непосредственное окружение Корнилова. Я допускаю, что под влиянием этих соображений он мог оставаться в нерешительности и до самого конца.). Керенский вызвал к себе в Зимний дворец весь президиум Совета союза казачьих войск и в резких выражениях потребовал, чтобы они "заклеймили ген. Корнилова и ген. Каледина, как изменников и бунтовщиков" не довольствуясь тем воззванием к станичникам, в котором Совет просто требовал повиновения Временному Правительству. Это новое требование переполнило чашу терпения казаков, и они ответили Керенскому длинным письмом, в котором исчислялись все обиды, нанесенные союзу и казачеству Временным Правительством в лице его председателя. Совет казачьего союза опять возвращался к своей мысли о посредничестве, возможном "даже при наличии военных действий между сторонами", отказывался осуждать Каледина и Корнилова, значащихся в списках всех 12-ти казачьих войск, "не узнав подробностей", и твердо заявлял, что они не "узники" и не "заложники казачества"; что " Совет не может работать под давлением и угрозой" и "дав резолюцию о подчинении Временному Правительству, другую вынести не представляет для себя возможным".

Получив этот отказ, Керенский уже лично в тот же день объявил ген. Каледина мятежником и отрешил его от должности атамана, с назначением суда над ним. Поднималась речь в правительстве и о запрещении войскового круга, назначенного на 3 сентября. Тогда Совет казачьих войск собрал экстренное заседание, которое решило, что ни отрешать атамана, -- выбранного кругом, а не назначенного правительством, -- ни запрещать круга Керенский не имеет права. Керенский стоял на своем. Он имеет право увольнять атамана, так как он его утверждал в должности. Спор должен был решиться на месте столкновением войскового правительства с местными демократическими организациями.

На этот раз верх одержала не "революционная демократия". Революционные организации сначала решили и здесь прибегнуть к самочинному аресту. Члены Донского областного военного комитета гонялись за Калединым по станицам. Воронежский Совет Рабочих Депутатов издал приказ по всей линии задержать Каледина во время поездки по области. Узнав о корниловском движении, Каледин поспешил вернуться в Новочеркасск кратчайшим путем, минуя Царицын и сделав часть пути на лошадях. Этим он избежал ареста. Выехавший для его ареста из Царицына поезд с солдатами и с комиссаром Каппорой ждал его на станции Чир, тогда как Каледин приехал на соседнюю станцию "Обливская", вызвал туда сотню казаков, ждал комиссара два часа и, наконец, уехал. Царицынские солдаты с комиссаром могли арестовать лишь два автомобиля и восемь казаков, поджидавших атамана на разъезде "Ковылкино".

В чем именно обвиняли Каледина в эти дни, видно из телеграммы к нему от полк. Верховского из Москвы 30 августа: "1) С фронта идут через московский округ в область войска Донского эшелоны казачьих частей в ту минуту, когда враг прорывает фронт и идет на Петроград. 2) Мною получены сведения о том, что ст. Поворино занята казаками. Я не знаю, как это понимать. Если это означает объявление казачеством войны России, то я должен предупредить, что братоубийственная борьба, которую начал ген. Корнилов, встретила единодушное сопротивление всей армии и всей России... Поэтому появление в пределах московского округа казачьих частей без моего разрешения я буду рассматривать, как восстание против Временного Правительства. Немедленно издам приказ о полном уничтожении всех идущих на вооруженное восстание, а сил к тому, как всем известно, у меня достаточно". В Новочеркасске демократическая городская дума, очевидно, на основании подобных же сведений, объявила Каледина мятежником и потребовала от прокуратуры начатия судебного преследования.

Возвращение Каледина положило конец всем этим толкам. Он категорически заявил, что вовсе не требовал возвращения казаков с фронта на Дон и не думал грозить правительству перерывом сообщений Москвы с югом. Тогда войсковое правительство телеграфировало правительству, что усматривает провокацию в обвинении ген. Каледина и требует отмены распоряжений военного министра об его аресте. "Отсутствие исчерпывающего ответа на настоящую телеграмму", -- прибавило войсковое правительство, -- "будет принято казачеством за полную необоснованность обвинения Каледина, и казачество будет считать это обвинение происками безответственных организаций".

3 сентября открылся войсковой круг и заседал целую неделю. В конце этой недели приехали представители петроградского Совета и бывший министр Скобелев. Настроение круга было вполне определенное. В первой же речи товарищ атамана Богаевский, которому Каледин передал свою должность, категорически заявил: "Каледина казачество не выдаст не только Временному Правительству, но и никому в мире". "Я говорил с представителями рабочих и солдатских депутатов в Петрограде по прямому проводу и услышал от них, что они ничего не знают, что делается на Дону. Защиту атамана от ареста безответственными лицами они называют контр-революцией". Бурной овацией был встречен сам Каледин, заявивший съезду, что "подчиняется отрешению его от должности и потому отказывается от звания почетного председателя съезда". Так же горячо встречена была и большая речь Каледина, представлявшая его апологию перед казачеством. "Честным словом гражданина-донца" Каледин заверял круг, что никакой телеграммыультиматума с объявлением войны всей России он не посылал правительству, о передвижениях казачьих частей не знал и сообщений правительству о занятии казаками ст. "Поворино" не делал. Но Каледин в то же время открыто заявил, что его взгляды "на нужды армии, на необходимость твердой, не однобокой власти из людей, знающих дело, вполне сошлись" со взглядами Корнилова, и что "заявление министра Авксентьева об (якобы) истинных причинах выступления Корнилова есть ложь". Корнилова он рекомендовал, "как стойкого и честного солдата долга, ставящего выше всего интересы, честь и достоинство родины", как "сторонника республиканского образа правления", который, "желая блага родине, не ищет ничего для себя". "О возврате к прошлому", -- заявлял он в ответ на обвинение в контрреволюционерстве", -- нечего и думать: "разговоры об этом -- злостная выдумка". "Клевету специально на него, Каледина, создали безответственные общественные организации". Он -- "противник федерации", и уже поэтому нелепо обвинять его в отделении Дона. Но он, действительно, просил и получил от Корнилова разрешение оставить на Дону войсковые казачьи части, случайно остававшиеся или формировавшиеся здесь. Он сделал это, чтобы дать Дону защиту от засилья "16 тысяч солдатских штыков", "которыми нас непрестанно запугивают", -- засилья, уже "породившего на Дону негодование среди казаков, права и хозяйство которых попраны".

Верхом торжества для Каледина было появление на круге бывшего члена правительства М. И. Скобелева. Скобелев не сумел дать ответ ни на один из вопросов, в упор поставленных ему Калединым, и принужден был сознаться, что сведения о "мятеже" Каледина правительство имеет только от общественных организаций и из газет. На вопрос, на каком же основании он сам и Авксентьев говорили о "мятеже" Каледина на заседании Совета, Скобелев мог только добродушно ответить: "не знаю", "не помню". Тогда Каледин спросил его: "как могло правительство, питаясь лживыми слухами и сплетнями, отдать приказ о моем аресте, зная, что приказ может вызвать самосуд толпы надо мною?". При напряженном внимании круга Скобелев сконфуженно бормотал что-то о прерогативах правительственной власти. "Теперь вы видите, каково правительство", закончил Каледин. свой вопрос, обращаясь к кругу, который отвечал на этот вопрос новой бурной овацией атаману (Поучительная картина столкновения прекраснодушного меньшевика с знающим чего он хочет реакционером. Ред.).

Резолюция войскового круга, принятая после этого (10 сентября), гласила, что "Донскому войску, а вместе с ним и всему казачеству нанесено тяжкое оскорбление". Правительство, имевшее возможность по прямому проводу проверить нелепые слухи о Каледине, вместо этого предъявило ему обвинение в мятеже, мобилизовало два военных округа, московский и казанский, объявило на военном положении города, отстоящие на сотни верст от Дона, отрешило от должности и приказало арестовать избранника войска на его собственной территории, при посредстве вооруженных солдатских команд. Несмотря на требование войскового правительства, оно, однако, не представило никаких доказательств своих обвинений и не послало своего представителя на круг. Ввиду всего этого круг объявил "дело о мятеже" -- "провокацией или плодом расстроенного воображения трусов". Признавая "устранение народного избранника -- грубым нарушением начал народоправства", "оскорбленное казачество" "требовало удовлетворения": "немедленного восстановления атамана во всех правах, немедленной отмены распоряжения об отрешении от должности", "срочного опровержения всех сообщений о мятеже на Дону" и "немедленного расследования, при участии представителей войска Донского", -- виновников ложных сообщений и поспешных мероприятий, на них основанных. "Каледину, еще не вступившему в должность по возвращении из служебной поездки в области", круг решил "предложить немедленно вступить в исправление своих обязанностей войскового атамана".

На следующий день, 11 сентября, военный министр Верховский отправил войсковому кругу следующую телеграмму: "от имени Временного Правительства счастлив засвидетельствовать, что недоразумения первых дней рассеяны. Казачество, в его целом, не дало втянуть себя в безумную попытку Корнилова... Клеветнические наветы на казачество должны умолкнуть, виновность же отдельных лиц может быть установлена точно судебным разбирательством. Ген. Каледин, во исполнение своего гражданского долга, должен безотлагательно явиться в Могилев к председателю следственной комиссии для дачи показаний".

Хотя правительство и обещало при этом "внимать лишь голосу бесстрастного закона", но войсковой круг вовсе не был склонен удовлетворять его нового требования. Он уже судил Каледина, оправдал его, и никакого другого суда над выборным атаманом признавать не желал. Для допроса же следственная комиссия могла пожаловать в Новочеркасск сама. 12 сентября круг вынес соответственную резолюцию: поездка Каледина в Могилев "небезопасна"; показание он может дать на месте. Правительству пришлось примириться и с этим. Дело о "мятеже" Каледина было, таким образом, ликвидировано не так, как того требовала непримиримая позиция Керенского, внушенная и поддерживающаяся Советом Р. и С. Д., а как то указывало наличное "соотношение сил". В беседе с представителем кубанского войска Бардижем Керенский высказал глубокое сожаление "о создавшемся недоразумении между ним и казачеством".

Гораздо успешнее для Керенского и Советов пошла ликвидация корниловского дела в ставке. Но это произошло главным образом потому, что в данном случае он занял с самого начала -- правда не надолго -- компромиссную позицию.

Корнилов и преданные ему генералы должны были, правда, быть покараны "по всей строгости законов". Правительство не думало само о смертной казни, но в эти дни, для успокоения советской публики, очень громко о ней говорило, как о неизбежном исходе. 30 августа газеты вышли с указами Временного Правительства об отчислении от должности и о предании суду за мятеж генералов Корнилова, Лукомского, Деникина, Маркова и товарища министра путей сообщения Кислякова. Затем, однако же, нужно было подумать о судьбе армии. Кандидатура ген. Алексеева, которому два дня назад Керенский сам предлагал занять пост верховного главнокомандующего, естественно, выдвигалась снова. Но в промежутке, как мы видели, явился новый господин положения: Совет Р. и С. Д., для которого, после примирительных попыток Алексеева, его кандидатура была неприемлема. В то же время совершенно отказаться от ген. Алексеева -- значило обострить вопрос о ликвидации ставки. В Могилеве все-таки еще сидел Корнилов, окруженный преданными ему частями войск. Мысль о том, что Алексеев незаменим, как человек, способный убедить Корнилова прекратить дальнейшее сопротивление, сохранилась и после того, как посреднические услуги Алексеева были отвергнуты ("После некоторых колебаний", -- вспоминает об этом А. Ф. Керенский, -- "я настаивал на принятии ген. Алексеевым должности начальника штаба верх. главн. Несмотря на все раздражение против него в широких демократических кругах, несмотря на его личные упорные отказы, -- я в течение двух дней (пока не выяснилось реальное соотношение сил) отстаивал все время, как только понял, что лишь Алексеев, благодаря своей близости к ставке и огромному влиянию своему в высших военных кругах, мог успешно выполнить задачу безболезненной передачи командования из рук Корнилова в новые руки" (самого Керенского)). Теперь эта форма посредничества оказалась не только приемлемой, но и в высшей степени желательной.

Эта цель достигалась, однако же, и в том случае, если бы Алексеев ограничился должностью начальника штаба при главнокомандующем. А кто же будет верховным главнокомандующим? Кто другой, кроме... Керенского? Побывав министром юстиции, военным и морским министром, министром-председателем, фактическим и формальным диктатором, Керенский все же чувствовал, что, по мере усиления формальной власти, фактическая власть от него ускользала. Он должен был понять, что действительная власть давалась лишь обладанием военной силой. Если из политических соображений можно было быть военным министром без всякого знакомства с военными вопросами, то отчего из тех же соображений не сделаться верховным главнокомандующим? Взять самую большую власть в государстве, взять всю власть казалось естественным логическим выводом из всего предыдущего для человека, который отождествлял себя с революцией и говорил: "я им революции не отдам". С другой стороны, это дразнило воображение, уже успевшее пресытиться. Занять последний, еще не испробованный пост, видимо, привлекало Керенского по тем же психологическим основаниям, по каким в первые дни революции привлекали демонстрации власти над Щегловитовым и над другими слугами старого режима, потом проявление власти над царем и царицей, наконец, пребывание в комнатах Зимнего дворца.

Кроме того, имелись и вполне защитимые аргументы в пользу такого решения. Если Алексеев был единственным человеком, которому мог верить Корнилов, то не оставался ли Керенский, при всех оговорках, единственным из видных политиков, которому еще верила армия? И если Алексееву предстояло посредничать между правительством и Корниловым, то Керенскому необходимо было сыграть ту же роль посредника между солдатами и офицерством. Можно было заранее предвидеть, что с таким трудом налаживавшиеся отношения между офицерством и солдатскими массами снова и, быть может, окончательно испортятся после неудачной попытки провести корниловскую программу. И, действительно, тотчас по получении сведений о корниловском восстании произошли ужасные сцены самосуда над офицерами в Выборге, в Гельсингфорсе и в Або. Военный отдел центрального исполнительного комитета изображает события в Выборге следующим образом: "Картина самосуда была ужасна. Сначала были вытащены толпой с гауптвахты, брошены с моста и убиты в воде три генерала и полковник, арестованные перед тем соединенным исполнительным комитетом и армейским комитетом корпуса. После этого сейчас же начался самосуд в полках. Оттуда выводили командиров и некоторых других офицеров и, избив их, бросали в воду и избивали в воде. Всего таким образом в полках было убито около 15 офицеров. Точное число еще не установлено, так как часть офицеров разбежалась. Убийства продолжались до ночи. "В Гельсингфорсе матросы требовали от офицеров подписки, что они окажут поддержку Врем. Правительству. Не получив ее, они расстреляли 4 флотских офицеров. В Або убит один флотский офицер. Эти случаи были, конечно, далеко не единственными. Адмирал Максимов, опасаясь повторения этих волнений "в связи с выступлением союза офицеров", спешил опубликовать, что офицеры балтийского флота не имели никогда представителей в главном комитете офицеров при ставке, а черноморский флот отозвал из ставки своих представителей после ухода ген. Колчака.

Вспоминая эти данные, мы поймем, почему в приказе нового верховного главнокомандующего Керенского, опубликованном 31 августа, так подчеркивался "великий разум" не только по отношению к солдатам и матросам, но и по отношению к "генералам, адмиралам и офицерам". При этом восстановлялся прежний иерархический порядок и эти категории офицерства перечислялись впереди солдат и матросов. Когда в тот же день представилась Керенскому депутация от дикой дивизии, во главе с командиром кн. Багратионом, засвидетельствовавшим о подчинении дивизии Временному Правительству, Керенский особенно подчеркнул любезное отношение к командиру и резко оборвал солдата, который заявил в своей речи, что все изменники-командиры должны быть смещены и их должна постигнуть беспощадная кара. "Не говорите в таком тоне", -- остановил солдата новый главнокомандующий, -- "ваше дело теперь -- повиноваться высшему начальству, а все, что нужно, мы сделаем сами". В приказе армии и флоту, изданном через день (1 сентября), Керенский определенно требовал возвращения армии к "нормальной жизни", а именно: прекращения политической борьбы в войсках, невмешательства комиссаров в стратегическую и оперативную работу, прекращения арестов начальников, отказа от смещения и устранения от командных должностей начальствующих лиц, прекращения самовольного формирования отрядов под предлогом борьбы с контрреволюционными выступлениями, снятия контроля телеграфных аппаратов и восстановления беспрепятственной перевозки войск. Через три дня, 4 сентября, упразднены были (по крайней мере, на бумаге) и образовавшиеся "в городах, деревнях и на железнодорожных станциях как в тылу, так и в районе действующей армии, по почину самих граждан, особые комитеты спасения и охраны революции". "Свидетельствуя о чрезвычайных заслугах" этих комитетов в корниловские дни, правительство запрещало впредь "самочинные действия", как "самоуправные и вредные" в нормальное время. Во всех этих распоряжениях уже сказалось вступление в должность ген. Алексеева, подписавшего приказ 1 сентября вместе с Керенским.

С новым назначением Керенского освобождались, наконец, должности военного и морского министров, номинально занимавшиеся министром-председателем. Теперь не было препятствия исполнить давнишнее требование партии народной свободы и назначить на оба поста специалистов. Правда, назначен был специалист, находившийся под особым покровительством демократических организаций, полковник -- теперь генерал -- Верховский и адмирал Вердеревский. Первым шагом Верховского было заявить журналистам, что "мы должны организовать армию на тех началах, на которых армия существует у всех народов и во все времена", и в первую очередь организовать корпус офицеров, который бы пользовался всем авторитетом и мог бы фактически командовать". Морской министр начал свою деятельность телеграммой центральному комитету балтийского флота с требованием "во имя бывшего у нас единения и взаимного доверия... удержать массы от дальнейших эксцессов" и "прекратить аресты без достаточных оснований" (В своих комментариях к показаниям (стр. 169 -- 170) Керенский вспоминает что Савинков протестовал против назначения обоих министров, и признается, что отрицательное отношение к этим назначениям Савинкова объективно оправдалось: тех результатов, которые ожидались от назначения на мое место "настоящих" военных, совсем не получилось. В особенности ген. Верховский не только не мог совершенно овладеть положением, но даже не смог и понять его... Был подхвачен политическими игроками слева, и помчался без руля и без ветрил прямо навстречу катастрофе". "Не в оправдание себе, а просто для объективности", Керенский лишь напоминает, что не только до корниловского движения, но даже после своего назначения Верховский в Петербурге "всем представлялся, как корниловец". Мы увидим сейчас, что отнюдь не эта репутация, а именно левые устремления Верховского сыграли главную роль в его назначении. Вместе с ним "помчался без руля и без ветрил навстречу катастрофе" и сам Керенский: и это есть лучшая характеристика положения, которую он создал своей борьбой с Корниловым.).

Новый верховный главнокомандующий не решался прямо отправиться к месту своего нового служения, в ставку. Вперед себя он послал генерала Алексеева, который, вступив в должность с утра 30 августа, подготовил свой приезд в ставку переговорами с ген. Корниловым по прямому проводу в ночь на 31-е.

Перед самыми этими переговорами ген. Лукомский в ставке заготовил министру-председателю телеграмму, тон и содержание которой свидетельствовали о самочувствии Корнилова тотчас после выяснившейся неудачи его попытки. Генерал Корнилов в категорическом тоне диктовал правительству пять условий своей капитуляции: "1) Если будет объявлено России, что создается сильное правительство, которое поведет страну по пути спасения и порядка и на его решения не будут влиять различные безответственные организации (Речь идет прежде всего о Советах. Ред.), то он немедленно примет, с своей стороны, меры к тому, чтобы успокоить те круги, которые шли за ним. Ген. Корнилов еще раз заверяет, что лично для себя он ничего не искал и не ищет, а добивается лишь установления в стране могучей власти, способной вывести Россию и армию из того позора, в который они ввергнуты нынешним правительством. Никаких контрреволюционных замыслов ни ген. Корнилов, ни другие не питали и не питают. 2) Приостановить немедленно предание суду ген. Деникина и подчиненных ему лиц. 3) Считает, вообще, недопустимыми аресты генералов, офицеров и других лиц, необходимых армии в эту ужасную минуту. 4) Генерал Корнилов считает безусловно необходимым немедленный приезд в ставку ген. Алексеева, который, с одной стороны, мог бы принять на себя руководство по оперативной части, а с другой -- явился бы лицом, могущим всесторонне осветить обстановку. 5) Ген. Корнилов требует, чтобы правительство прекратило немедленно дальнейшую рассылку приказов и телеграмм, порочащих его, Корнилова, еще не сдавшего верховного командования, и вносящих смуту в стране и в войсках. С своей стороны ген. Корнилов обязуется не выпускать приказов к войскам и воззваний к народу, кроме уже выпущенных". "Ответ по содержанию вышеприведенной телеграммы, -- прибавлял Корнилов Алексееву по прямому проводу, -- я прошу мне дать в возможно скорейший срок, так как от ответа будет зависеть дальнейший ход событий".

Это -- совсем не тон побежденного; если угодно, это даже опять новый "ультиматум". Керенский еще 3 августа жаловался Корнилову на него самого, что новый тогда главнокомандующий взял привычку говорить с правительством ультиматумами. Это был стиль Корнилова, вытекавший из его характера. Как бы то ни было, в эту минуту, когда Корнилов уже не мог влиять на "дальнейший ход событий", подобный стиль, очевидно, был меньше, чем когда-нибудь, кстати. Он был еще менее уместен с ген. Алексеевым, которому Корнилов тут же объявил: "Если ваш приезд будет отложен до второго сентября, я слагаю с себя всякую ответственность за дальнейшие события". Ген. Алексеев со всей возможной мягкостью и осторожностью отвечал:

"Подчиняясь сложившейся обстановке... после тяжкой внутренней борьбы" он готов подчиниться решению Врем. Правительства и взять на себя труд начальника штаба, но "с тем, чтобы переход к новому управлению совершился преемственно и безболезненно". "Высказанные мною сегодня (очевидно, Керенскому) условия по оздоровлению армии исходят из начал, вами заявленных" (см. выше)... "Если вы считаете, что минута для перехода управления созрела и требуется обстановкой, я могу приехать первого или второго сентября, если нужно, ускорю, хотя нахожусь в Петрограде без всяких вещей. Но убедительно прошу держать в своих руках управление, чтобы устранить безвластие, в котором находится сейчас армия, и делать распоряжения, которые подсказываются угрожающим положением неприятеля".

Как известно, объявив Корнилова мятежником, Керенский, тем не менее, оставил за ним руководство военными операциями. Из переговоров 30 августа мы узнаем, что это произошло потому, что именно Алексеев "настаивал на необходимости полнейшей преемственности в управлении войсками". Он настаивает на ней и теперь, хотя Корнилов этим пользуется, чтобы предъявить еще один маленький ультиматум. "Чтобы я мог продолжать свою оперативную работу, необходимо, чтобы правительство отменило распоряжения, в силу которых прекратились намеченные мною стратегические перевозки войск". "Постараюсь добиться этой отмены", примирительно отвечает Алексеев. Действительно, он добился этого, за исключением перевозок к Петрограду, Москве, на Дон и к Могилеву (соответствующий пункт мы видели в приказе 1 сентября, см. выше), "От правительства зависит ответ на вашу телеграмму; мольба о сильной, крепкой власти есть общая мольба всех, любящих родину... Вы можете быть уверены в самой горячей поддержке вашего призыва". Но, разумеется, за результат Алексеев не ручается: "я совершенно не ориентирован в общей внутренней обстановке управления".

Конечно "ультиматум" Корнилова удовлетворен не будет. Деникин, его генералы и сам он уже утром этого дня преданы суду за мятеж. Вообще, никаких "требований" и "условий" от ген. Корнилова не примут, -- и это предстоит ген. Алексееву выяснить Корнилову по приезде в ставку. Но уже по пути туда он наталкивается на распоряжения самого Керенского и Верховского, которые совершенно грозят сорвать его примирительную миссию. Выехав 31 августа в Могилев, он в Витебске узнает, что по распоряжению Керенского в гор. Орше собирается отряд подполковника Короткова "для действий против Могилева и для арестов ген. Корнилова и других лиц". "Пришлось", -- сообщает ген. Алексеев в своих показаниях, -- "остановиться в Витебске и Орше, чтобы предотвратить возможность столкновения". Только что, в три часа дня 1 сентября, Алексеев прибывает в Могилев, как тотчас же по аппарату получает новое извещение от Верховского из Москвы, где тоже готовится экспедиция. "Сегодня выезжаю в ставку с крупным вооруженным отрядом для того, чтобы покончить то издевательство над здравым смыслом, которое до сих пор имеет место. Корнилов, Лукомский, Романовский, Плющик-Плющевский, Пронин и Сахаров должны быть немедленно арестованы и препровождены, -- это является целью моей поездки, которую считаю совершенно необходимой. Вызвав вас к аппарату, надеялся услышать, что эти аресты уже произведены". "В то же время, -- продолжает ген. Алексеев, -- из Петрограда по другому аппарату говорит Керенский, что в его отсутствие получен ряд сообщений, устных и письменных, что ставка имеет гарнизон из всех родов оружия, что она объявлена на осадном положении, что на десять верст в окружности поставлена сторожевая охрана, произведены фортификационные работы, размещены пулеметы и орудия". "Я, -- сообщает Керенский Алексееву, -- принимая во внимание всю обстановку, не считал возможным подвергнуть вас и следственную комиссию возможному риску и предложил Короткову двигаться". Ген. Алексеев утверждает, что за исключением факта, что Могилев и окрестности на 10 верст были объявлены в осадном положении, все остальное было вымыслом, подсказанным тем, что "у страха глаза велики".

С этим, в сущности, соглашается и Керенский в своих показаниях. "В то время, -- говорит он, -- мы были осаждены целым рядом..., потом оказавшихся фантастическими, сведений, вроде окружения Могилева фортификационными сооружениями, установки пулеметов и орудий на склонах губернаторской горки и в губернаторском саду... Кроме того, всюду начали возникать отряды войск, которые стремились к Могилеву для задержания Корнилова". И Керенский признает, что он поощрял эти отряды. Узнав, что отряд Короткова "самочинно появился в Орше", он телеграфирует Короткову, "чтобы он подготовил, организовал наступление, но чтобы он действовал только по соглашению с Алексеевым". В то же время Алексееву, как мы только что видели, он сообщает, что "предложил Короткову двигаться". Объясняя эти противоречия, Керенский говорит, что, с одной стороны, подобными распоряжениями "все вводилось в известные рамки", а с другой -- "на всякий случай, нужно было считаться со всеми этими слухами". Хотя он лично и "не особенно доверял им", но боялся в случае бездействия "оказаться уже окончательно предателем и контрреволюционером" в глазах левых. Едва ли, однако, Керенский прав, что тут с его стороны была только двойная игра. Он, очевидно, еще сохранил по отношению к заговору Корнилова то чувство, которое они с Некрасовым испытали вечером 26 августа, после заявления В. Н. Львова.

Даже и потерпевший неудачу Корнилов оставался для него "опасным врагом", с которым борьба может быть "серьезной". Нужно было, как можно скорее, добить Корнилова, нужно "для собственного успокоения", как выразился сам Керенский при другом случае, давая иное назначение ген. Крымову, чтобы не видеть его во главе третьего корпуса. Ведь все-таки "террор довольно серьезный был в Могилеве", и "Корнилов так прямо и объявил, что те, кто против него, будут расстреливаться". "Вопрос о верховном командовании оставался невыясненным; в ставке, в самом сердце армии, все оставался Корнилов, продолжая отдавать технические приказания".

Это прежде всего нервировало самого Керенского. Но в своих показаниях он старается переместить центр тяжести на то, что это нервирует и массы, "которые еще и без того не пришли в себя от охватившей их паники". "На этой почве", -- заявляет он, -- "с каждым часом все быстрее росло настроение -- "самим" идти "покончить" с Корниловым, раз начальство -- не то не может его "убрать" из ставки, не то само с ним "стакнулось", и медлительность, с одной стороны (Алексеева), и нервная настойчивость, -- с другой (Всрховского), говорит Керенский, делались прямо невыносимыми. Тогда мне пришлось прибегнуть к ультимативным воздействиям по отношению к медлившим. "Если через два часа, -- гласил этот ультиматум, -- не будет выполнено приказание об аресте Корнилова и Лукомского, правительство будет считать ген. Алексеева пленником Корнилова и примет все меры для очистки Могилева от контрреволюционных элементов". В Петрограде утверждали, что Корнилов упорствует, что за него большая часть войск в ставке; эти силы высчитывались в 5 000 человек, 12 бронированных автомобилей и 4 аэроплана.

Двухчасовой срок истек в 7 ч. 10 м. вечера. Не получив ответа, Керенский приказывает своему начальнику кабинета ген. Барановскому послать новую юзограмму в ставку. Документ этот, продиктованный страхом, отражает настроение паники, возросшее до крайних пределов. "Главковерх требует, -- телеграфирует Барановский, -- чтобы ген. Корнилов и его соучастники были арестованы немедленно, ибо дальнейшее промедление грозит неисчислимыми бедствиями. Демократия взволнована свыше меры, и все грозит разразиться взрывом, последствия которого трудно предвидеть. Этот взрыв, в форме выступления Советов и большевиков, ожидается не только в Петербурге, но и в Москве и в других городах. В Омске арестован командующий войсками, и власть перешла к Советам. Обстановка такова, что медлить больше нельзя. Или промедление -- и гибель всего дела спасения родины, или немедленные и решительные действия и аресты указанных вам лиц. Тогда возможна еще борьба. Выбора нет. А. Ф. Керенский ожидает, что государственный разум подскажет ген. Алексееву решение, и он примет его немедленно арестуйте Корнилова и его соучастников, Я жду у аппарата вполне определенного ответа, единственно возможного, что лица, участвующие в восстании, будут арестованы... Для вас должны быть понятны те политические движения, которые возникли и возникают на почве обвинения власти в бездействии и попустительстве. Нельзя дальше так разговаривать. Надо решиться и действовать".

Это был постоянный припев с вечера 26 августа. Была только одна существенная разница: Керенский, очевидно, уже не чувствовал себя теперь свободным в своих решениях. Только что пережив панику 28 августа, созданную страхами опасности справа, из лагеря Корнилова, он два дня спустя уже переживал новую панику, чувствуя, что не может справиться с духами, вызванными его собственными действиями против корниловского "мятежа". Можно наверное сказать, что тогда, 1 сентября, страхи эти были чрезмерно преувеличены. Но опасность, грозившая Керенскому в "форме выступления Советов и большевиков", -- та самая опасность, от которой хотел спасти его и Россию Корнилов, -- теперь, несомненно, становилась реальной и серьезной опасностью. И вопрос, когда она сделается непреодолимой, становился только вопросом времени.

"Невыносимое" для Керенского напряжение, наконец, разрешилось лаконическим ответом Алексеева. "Около 10 часов вечера ген. Корнилов и т. д. арестованы". По печатному заявлению Алексеева, Корнилов никакого упорства не обнаружил, добровольно отдавшись под арест. Отряду Короткова Алексеев запретил вступать в город. В 12 ч. ночи приехала следственная комиссия и начала свою работу. Следом за ней уже мог спокойно приехать в Могилев и новый верховный главнокомандующий.

Керенский приехал в ставку вечером, 5 сентября, с очень определенными намерениями. После докладов Алексеева и председателя следственной комиссии Шабловского, в вагоне Керенского состоялось совещание министров и Алексеева. "Решено произвести полную чистку ставки от контрреволюционных элементов, с одной стороны, с другой -- привлечь новые, более молодые силы. Решено также произвести перемены в командном составе, для чего в ставку вызваны некоторые наиболее выдвинувшиеся за последнее время генералы. Это, -- именно, начальник штаба западного фронта Духонин и ген. Черемисов".

В тот же вечер ген. Алексеев, видимо, чувствуя кругом себя новую, невыносимую для себя атмосферу, подал в отставку без объяснения мотивов. Точно так же без объяснения мотивов обходит этот щекотливый для него вопрос и Керенский в комментарии к своим показаниям. Он ограничивается коротким замечанием, звучащим при этих обстоятельствах откровенным цинизмом. "Как бы то ни было, задачу, возложенную на него по ликвидации ставки, ген. Алексеев выполнил". Ступеньку, по которой Керенский поднялся на свою новую должность, теперь можно было откинуть. "Длительное сотрудничество для нас обоих было невозможно... Я без возражений принял отставку"...

Ген. Алексеев объяснил свои мотивы позднее. Это были: во-первых, вся постановка вопроса о суде над Корниловым; во-вторых, "непоправимое" положение армии; в-третьих, тяжелое положение офицерства. Ген. Алексеев не легко признавал положение безнадежным и, казалось, всегда имел какие-то надежды. Если этих надежд у него на этот раз не оказалось, если, как он выразился, он "не только не мог спокойно работать, но не мог спокойно дышать", то, значит, он пришел к заключению, что ни в том, ни в другом, ни в третьем вопросе он лично ничего сделать не может. Правда, мы только что видели, что его вступление в должность начальника штаба сопровождалось такого рода распоряжениями, в которых нельзя не видеть его руку. Но в несколько дней, как только справились с Корниловым, это положение уже успело измениться. Алексеев больше не был нужен. На его место явились новые господа положения, которые более не считали нужным скрывать, -- напротив, сочли даже необходимым подчеркнуть свои особенные цели. Цели эти были те самые, которые оправдывали их назначения в глазах "революционной демократии". Ставка -- "последнее гнездо крамолы". Это гнездо надо разорить. Вот сущность их задачи. И об этом вслед за Керенским -- но еще определеннее его -- заговорил новый фаворит Верховский. Что за дело, что еще недавно они высказывались за основные начала корниловской программы? Если Советы были против нее, а Алексеев был за нее, то этим определялась позиция Керенского и Верховского, и надо было демонстрировать эту позицию, как можно скорее

6 сентября Верховский вернулся из ставки в Петроград, 7-го он сделал доклад во Временном Правительстве, а на следующий день обнародовал положения своего доклада через "Известия Совета Р. и С. Д.". Из доклада явствовало, что, ознакомившись с положением дела на месте, Керенский и Верховский решили восстановлять дисциплину и поднимать боеспособность армии, -- эти задачи они продолжали признавать, -- но не теми методами, которые признаны целесообразными при Корнилове. Та прежняя программа внедрения дисциплины, "выработанная Временным Правительством до корниловского мятежа, в настоящий момент должна быть отвергнута". Она была "построена на принципе усиления строгости и ставила во главу угла карательные меры". Это "при данном психологическом состоянии армии привело бы лишь к еще большему разложению ее, а может быть, и к открытому возбуждению и самосуду". 8 сентября Верховский повторил свои новые открытия перед той аудиторией, для которой они собственной предназначались, -- перед исполнительным Советом Р. и С. Д. и перед солдатской секцией Совета. "Мощная армия" может быть воссоздана "путем обновления командного состава". Такова новая исходная аксиома.

В самом деле, ведь "до сего времени в армии держались лица ради их знаний", пример тому -- ген. Алексеев,. этот выдающихся знаний честный человек. Но он -- человек иных взглядов, и он уйдет. Вместе с ним уйдут все, кто так или иначе примыкал к корниловскому восстанию. Но в армии есть люди, которые разделяют мою (ген. Верховского) веру в сердце русского солдата... Керенский наметил целый ряд лиц офицерского состава, технически подготовленных, которые пойдут вместе с демократией (это его вторая чистка). Лично у Верховского есть тоже люди, которых он "выбирал после того, как убедился, что они пойдут вместе с демократией". Они беспрекословно исполняли приказания Верховского в Москве", "в тревожные корниловские дни". Негодных -- в отставку. Здоровые начала в армии нужно внушать "не пулеметами и нагайками, а путем внушения широким солдатским массам идей права, справедливости и... (все-таки) строгой дисциплины". Суть дела в том, что "старый режим оставил нам армию, неправильно построенную. Девять десятых армии занимались тем, что ее обслуживали". Пусть из тыла идут в окопы: что может быть популярнее этого лозунга? Правда, лозунг будет приложен прежде всего не к торгующим в городах солдатам, а к общественным учреждениям, обслуживавшим армию с самого начала войны...

Нужно было теперь, в соответствии с новыми взглядами,издать новый приказ армии и флоту. Этот приказ, подписанный Керенским, Верховским и Вердеревским, появился

9 сентября. От прежнего приказа (1 сентября) остались "требования" правительства, чтобы армия и флот вернулись к нормальной строевой жизни и предоставили следствие и суд над подозрительными элементами законным властям. На для того, чтобы получить возможность предъявить эти требования, приказ предпосылает им четыре обязательства. 1) Врем. Правительство производит смену всех начальников, которые, по его мнению, неспособны вести войска к отражению врага и к дружной работе по укреплению республиканского строя в России. 2) Врем. Правительство заменяет весь руководящий состав в ставке верховного главнокомандующего, поскольку он замешан в мятеже ген. Корнилова, новыми, преданными республике, опытными офицерами. 3) Врем. Правительство выводит из ставки войска, принимавшие участие в мятеже, заменив их безусловно верными республике частями. 4) Врем. Правительство предает суду всех, чья преступная воля выявилась во время мятежа. Этим последним обстоятельством отменялось устное указание обратного характера, данное Керенским председателю следственной комиссии: "ограничить свою деятельность в военной среде по возможности только обследованием виновности главных участников". Вместе с тем, терял свое значение и принцип, усвоенный Керенским при назначении ген. Алексеева: "в кратчайший срок парализовать влияние в армии самого страшного, может быть, последствия корниловщины -- возрождения в армии недоверия ко всему офицерству со стороны солдатских масс" (Дело Корнилова. Здесь Керенский ставит себе в личную заслугу это указание и это положение.).

Вот почему, следовательно, ушел ген. Алексеев. Вот почему он потерял окончательно веру в возможность сохранения строевого офицерства и восстановления боеспособности армии. "Мятеж" Корнилова армии еще не разрушил до конца. Покончили с ней меры, принятые после крушения корниловского движения для ликвидации "корниловщины".

Подача отставки всеми министрами в ночь на 27 августа и окончательный уход некоторых министров в ближайшие дни положили конец существованию второго коалиционного правительства и начали собой новый кризис власти; еще более затяжной и болезненный, чем предыдущий. Отношение Керенского к движению Корнилова и добровольная сдача Корнилова Алексееву вечером 1 сентября глубоко изменили положение в этом кризисе самого Керенского и тех "соглашательских" элементов, на которых держалась самая идея коалиции. Третья коалиция, после целого месяца переговоров, кое-как наладилась. Но все понимали, что это будет уже последняя попытка сохранить государственность на той позиции "буржуазной революции", которую все считали необходимой, но слишком немногие проявили готовность защищать последовательно и серьезно.

Начиналась агония власти...