П. Н. МИЛЮКОВ
Низвержение Временного Правительства

(Из "Истории второй русской революции" т. I, вып. 3-й. Мы приводим из этой книги рассказ о борьбе за власть под Петроградом и в Москве.

Описание борьбы под Петроградом основано у Милюкова, главным образом, на документах, печатаемых в настоящем же томе, а именно, на воспоминаниях Керенского и Краснова и на телеграфных переговорах ставки с разными лицами и учреждениями. Поэтому из соответствующей части рассказа Милюкова мы приводим лишь описание событий, вовсе незатронутых в названных документах или иначе в них освещенных. Для связи речи составителем сделаны кое-где вставки, которые заключены в прямые скобки [ ]. Ред.)

Новые данные о борьбе под Петроградом автор сообщает на основании составленных по его просьбе неопубликованных показаний] г.-л. Шиллинга, командира XVII армейского корпуса, который предполагалось направить против большевиков, и комиссара восьмой армии, к которой принадлежал этот корпус, К. М. Вендзягольского, пытавшегося соорганизовать посылку XVII корпуса к Петрограду.

Приехав в ставку 26 октября и сделав доклад Духонину о положении 8-й армии, Вендзягольский узнал в управлении военного комиссара при верх. главнокомандующем, что ставка "предполагает организовать сводный отряд под командой ген. Врангеля для отправки его частью под Петроград, частью для защиты подступов к ставке". Вендзягольский прождал в Могилеве сутки, до полудня 27 октября, но отряд не формировался. Тогда, с разрешения начальства, он решил ехать дальше на север, где" в Витебской и Псковской губ., был расположен XVII корпус, только что переведенный сюда с румынского фронта и прибывший в район Невель-Городок 15--25 октября, в распоряжение главковерха. "Настроение в Невеле и в частях, расквартированных в нем (запасный арт. дивизион, тяжелый дивизион с рижского фронта и Сибирский запасный саперный батальона было большевистское",--свидетельствует ген. Шиллинг, Он вызвал в город надежный "курень смерти", состоявший из 700 солдат украинцев, и 27 октября занял им почту, телеграф и вокзал. Из штаба V армии, где комитет был большевистский, начали уже просачиваться телеграммы с призывом подчиниться большевикам. Прервав телеграфное сообщение с V армией, ген. Шиллинг решил связаться непосредственно со ставкой. В 1 ч. ночи на 28-е к нему приехал Вендзягольский, сообщивший ему о положении. На вопрос Шиллинга, почему ставка не делает никаких распоряжений и ничего не сообщает, он получил от Вендзягольского ответ, что "там не уверены, можно ли надеяться на части корпуса". Чтобы проверить это, ген. Шиллинг собрал в 11 ч. утра 28 октября представителей всех частей корпуса и изложил им свой взгляд на большевизм. Через два часа он получил ответ председателя корпусного комитета, поручика Зотикова, что все с ним согласны и пойдут за ним. Тогда он отправил начальника штаба корпуса, полк. Бронского, на автомобиле в ставку с почтограммой на имя Духонина, составленной Вендзягольским. Ген. Шиллинг ходатайствовал в ней о разрешении погрузить войска корпуса на железную дорогу и немедленно отправить эшелонами по двум направлениям: к Пскову и Луге и к Бологому и Чудову.

Раньше, чем дошла до ставки эта просьба, ген. Шиллинг получил из ставки секретный пакет с приказанием занять узловые станции Дно и Оршу, каждую батальоном с четырьмя пулеметами, чтобы "не допустить продвижения большевиков к ставке". Однако, сделанный Шиллингом наряд (от 140-го Зарайского полка) был задержан, так как "всеми нарядами поездов ведал штаб северного фронта, и, видимо, там приказания ставки не исполнялись".

Около 11 ч. ночи 29 октября ген. Шиллинг получил из ставки ответ и на свою просьбу. Ставка приказывала послать от корпуса к Петрограду бригаду пехоты, мортирный дивизион и дивизион полевой легкой артиллерии. Ген. Шиллинг приказал сосредоточить части, разбросанные на 25 верст в окружности, к станциям посадки: расчет был на аккуратную подачу поездов. Назначены к посадке были 11-й пехотный Псковский и 12-й Великолупкий полки, 17-й мортирный дивизион и три батареи 35-й артилл. бригады. "К великому удивлению начальствующих лиц,--свидетельствует ген. Шиллинг,--полки и части прибывают для посадки, а поездов нет. Солдаты стоят под открытым небом, при отвратительной дождливой погоде. С грехом пополам добились, чтобы через 10 часов подали два состава для посадки

12-го Великол. полка и один состав для штаба 3-й пех. дивизии. Агитация против посадки и отправления в это время велась во всю". В результате э.той агитации, вечером 29 октября Шиллингу пришлось отменить отправку распропагандированных полков 3-й дивизии и заменить их верной ему 35-й. Штабу 3-й дивизии и частям 12-го полка, уже погруженным, ведено было выгрузиться. На их место--уже только 30 и 31 октября--началась посадка 137-уо Нежинского и 140-го Зарайского полков. Повторилась и тут та же история.

"Составы подавались чрезвычайно медленно. Бывало так, что состав подадут, весь эшелон погрузится, но сутки не дают паровозов, и солдаты сидят в вагонах, не приспособленных для отопления и не оборудованных для людей". Однако, на этот раз, "настроение у солдат было бодрое и веселое... все шли охотно, несмотря на то, что кругом все кишело большевиками".

Движение погруженных эшелонов к Петрограду, наконец, началось,--но продолжало встречать на пути всевозможные препятствия. "По докладу командира 137-го Нежинского полка, корпусного комиссара, а также и начальника 35-й дивизии,--говорит ген. Шиллинг,--выяснилось, что везде на станциях эшелонам чинились задержки, не давали паровозов и что в деле захвата власти большевиками весьма подлую роль сыграл Викжель (Эту "подлую роль" вряд ли следует ставить в "вину" самому Викжелю (Всероссийский Исполнительный Комитет железнодорожного Союза). Руководимый эсерами, "народными социалистами" и меньшевиками, он был настроен определенно антибольшевистски. Однако пролетарские "низы" железнодорожников и целый ряд ж.-д. исполкомов были на стороне большевиков. Этим обстоятельством, главным образом, объясняется и викжелевский "нейтралитет", и "подлая роль" железнодорожного союза по отношению к белогвардейцам. Ред.). Только применением насильственных мер первому из эшелонов удалось пробиться через Псков и добраться до Луги, где "весь гарнизон--около 6--7 тысяч человек--немедленно сдался без боя, все караулы были заняты солдатами Нежинского полка, а находящиеся в Луге артиллеристы пришли к командиру батальона и сдали замки от орудий". Погрозив вернуться и расстрелять Псков, этот первый эшелон вытащил вслед за собой мортирную батарею 17-го дивизиона. Депутация большевиков с матросом Дыбенко, приехавшая в Лугу уговаривать пришедшие туда передовые части, не имела успеха. Корпусный комиссар Зотиков решился даже съездить в Петроград, в Смольный, и вернулся оттуда благополучно, погрозив большевикам лужскими войсками. Но, увы, все эти частичные удачи пришли слишком поздно. Цель непрерывных задержек войск железнодорожниками была достигнута. Мы знаем, что уже 30 октября Красновский отряд, лишенный подкреплений, проиграл решительный бой под Пулковым и принужден был отступать. А затем до Луги дошли слухи о переговорах Краснова с большевиками, и 2 ноября получен приказ Духонина -- на этот раз действительный и окончательный--остановить движение эшелонов к Петрограду. Нежинский полк не поверил и послал выборных в ставку. Получив там подтверждение, части "стали возвращаться на свои места... конечно, уже не теми по настроению, какими пошли,--замечает ген. Шиллинг:--яд большевизма начал проникать и в их среду".

Чем вызвано было решение Духонина? Мы увидим это, вернувшись в Гатчину к Красновскому отряду и к Керенскому. Туда направился через Псков и Вендзягольский после соглашения с ген. Шиллингом о наступлении.

Приехав в Гатчину за два дня до Пулковского "боя" и повидавшись с А. Ф. Керенским, Вендзягольский застал картину полной растерянности верховного главнокомандующего и внутренних распрей вокруг его личности. "К ужасу своему я заметил,--пишет он,--что ни верховный главнокомандующий, ни кто-либо из окружавших его (штаба Краснова там не было) не имели ни малейшего представления о дислокации войск северного фронта... Известие о возможности прибытия "целого корпуса" свалилось на всех большим неожиданным счастьем. Оставалось ждать прихода корпуса, не имея возможности, за отсутствием связи, следить за его движением. В штабе верх. главнокомандующего поражала всеобщая суетня, беготня, пулеметы в столовой, консервы на дворе, бесконечное шатанье всех повсюду и полное отсутствие службы связи, почти отрезанность от всей России. Приближенные к А. Ф. Керенскому комиссары Войтинский и Семенов (Эсер, известный своими разоблачениями о "боевой работе партии с.-р." и участник эсеровского процесса 1922 г. В октябрьские дни был комиссаром знаменитого 3-го конного корпуса. Ред.) "назначили" меня комиссаром броневого поезда, имеющего задачу 29 октября занять вокзал". Позднее Войтинский отменил это назначение, когда Вендзягольский сказал ему, что броневой поезд имеет шансы удержать Николаевский вокзал только путем опустошения и террора среди большевиков. "По мнению этого доброго человека, -- замечает Вендзягольский, -- броневой поезд должен был сыграть роль аргумента больше морального свойства... Через некоторое время мне предложили ехать комиссаром к какому-то отряду в Валк или куда-то в другое место, а еще спустя некоторое время назначили меня агитатором в какие-то слабые части с программой: если слишком правы, наступить им на хвост (выражение Войтинского)... "Назначения и поручения сыпались всю ночь и утро 29 октября от метавшихся вокруг А. Ф. Керенского Станкевича, Войтинского, Семенова, трех адъютантов, начальника гражданской канцелярии и многих других лиц разного звания, упомнить которых он не мог. Скоро все эти лица почувствовали в Вендзягольском врага, особенно когда появился в Царском и Гатчине Савинков. Савинков имел несколько неприятных разговоров с Керенским, в которых указывал, что казаки ему не верят, боятся повторения истории 3--5 июля, и что его речи к ним производят неблагоприятное впечатление. Настроение приближенных Керенского выразилось в разговоре Войтинского с Савинковым, в котором комиссар северного фронта "высказывал опасение, что "контрреволюционеры" воспользуются большевистским выступлением для осуществления своих собственных целей". "Мне казалось,--прибавляет Савинков,--что он недоверчиво относится к казакам и ко мне". И действительно, вечером того же 29 октября Семенов снял с Вендзягольского форменный "допрос, по поводу слухов о предполагающемся будто бы перевороте, аресте Керенского и т. д. Дрожащие уста комиссара Семенова произнесли "страшное" слово: "Савинков". "Пугаясь своих защитников, приближенные Керенского и сам он уже задумывали (или, вернее, продолжали обсуждать, см. выше) новую политическую комбинацию". "В кабинете Керенского,--свидетельствует Вендзягольский,--происходила борьба: зарождалась идея соглашательства. Станкевич и остальные комиссары что-то говорили. Показались во дворце Чернов и еще кто-то. Стали носиться слухи о формировании в ставке (в Могилеве) какого-то однородного правительства. Называли Авксентьева, Чернова. Савинков также узнал уже во время Пулковского боя от одного члена комитета спасения, что А. Ф. Керенский собирается уехать в старку. Полагая, что отъезд этот "был бы учтен, как бегство во время боя", Савинков счел нужным снова поехать в Гатчину, чтобы отговорить Керенского. "Станкевич возражал мне,-- вспоминает Савинков,--но А. Ф. Керенский, посоветовавшись с приехавшим со мной есаулом О., согласился с моими соображениями". Вечером того же дня, 30 октября, Савинков имел новый разговор с Керенским по поводу своего назначения комиссаром отряда Краснова."Я заявил Керенскому, что не разделял и не разделяю его политики, что его пребывание у власти уже давно мне кажется губительным для России, что я боролся против него всеми законными средствами и что я готов бороться незаконными, ибо считаю его одним из виновников полного развала России и, в частности... одним из виновников выступления большевиков, против которых им не было своевременно принято никаких мер". После этого откровенного разговора, Керенский "ввиду исключительности положения" утвердил Савинкова в должности, которую просили его занять офицеры Краснова.

Среди руководителей шли распри; среди защитников шла упорная агитация. "Большевики открыто бунтовали солдат и казаков,--свидетельствует Вендзягольский.--Повсюду шныряли агитаторы... Жители Царского Села роптали: какой же это порядок, какая война, если враг беспрепятственно просачивается в войска, на улицах митинги, по городу стрельба, а Керенский все речами, да речами воюет". "Большевистские агитаторы,--подтверждает Савинков,--доказывали казакам, что большевики и казаки--братья и служат одной и той же цели, ибо те и другие, прежде всего, желают, чтобы Керенский сложил с себя полномочия... С этой пропагандой было невозможно бороться: в Царском Селе было несколько тысяч гарнизона; в этой вооруженной толпе тонула горсть казаков ген. Краснова". Плоды агитации сказались и на поле битвы. В то время как большевики "смотрели на нас, как мы смотрели на германцев, дрались жестоко и упорно, увечили трупы,-- говорит ген. Краснов,--казаки не могли отрешиться от навязанного им агитаторами взгляда, что это "свой", что это "братья", что это "братоубийственная" война, и, где только можно, щадили их. От этого часто вовлекались в обман, пропускали лазутчиков и шпионов, приходивших "переговорить" и "столковаться"...

[Переломным моментом в борьбе под Петроградом был бой под Пупковым 30 октября и последовавшее за ним отступление отряда Краснова вечером того же дня от Царского в Гатчину, описанные в воспоминаниях Краснова и Керенского. Безнадежность создавшегося положения быстро выяснилась и для самого Керенского.]

В одиннадцатом часу утра 31 октября А. Ф. Керенский пришел к ген. Краснову и пригласил его на совещание с представителями партий и комиссарами по поводу предложения "Викжеля". Телеграмма "Викжеля", разосланная "всем, всем, всем", выставляла "категорическое требование немедленно остановить гражданскую войну и собраться для образования однородного революционного социалистического правительства". В случае неподчинения этому требованию, железнодорожный союз объявлял "прекращение всякого движения по дорогам" с 12 ч. ночи с 29 на 30 октября. Это было, конечно, безразлично для наступающих из Петрограда большевистских войск, но вовсе не безразлично для движения эшелонов, предназначавшихся на помощь отряду ген. Краснова. Это был тот "строгий нейтралитет", который, по той же телеграмме, "Викжель", "признал для себя обязательным с самого начала междоусобицы". В обсуждении предложения участвовали, кроме Керенского и Краснова, представители союза казачьих войск, Савинков и Аникеев, комиссар Станкевич, капитан Козьмин, подполковник Попов и подъесаул Ажогин. Описание этого заседания мы приводим по первоначальной записке ген. Краснова (Эта записка была напечатана Красновым в Великих Луках в 1917 г., и единственный сохранившийся у автора экземпляр ее был им передан Милюкову в Ростове осенью 1918 г. Записка эта содержит в некоторых деталях существенные отступления от позднейших воспоминаний Краснова, перепечатанных в настоящем томе; будучи составлена непосредственно вслед за событиями, она, по видимому, является в описании этих деталей более достоверным документом. Ред.).

Мы сели в дворцовой гостиной, за круглым столом. А. Ф. Керенский сел несколько поодаль. Он, видимо, был сильно взволнован. Он сообщил о предложении "Викжеля" и просил нас, представителей отряда, высказаться, насколько оно приемлемо в настоящее время.

Я указал Керенскому на создавшееся положение. Обещанная пехота не подходит. Казаки не верят в то, что она придет; среди них сильное брожение. Сегодня они уже вышли из повиновения. Если к нам не подойдут значительные силы пехоты, борьба бесполезна.

-- Что же вы предполагаете делать?

-- Если бы не было предложения "Викжеля", наше положение было бы отчаянным. Пришлось бы пробиваться на юг,--туда, где есть еще верные правительству войска, идти походом, испытывая все муки голода. Теперь, когда это предложение исходит не от нас, после вчерашнего боя, в котором советские войска испытали силу казачьего сопротивления, понесли значительные потери, мы можем выговорить очень приличные условия и прекратить эту гражданскую войну, которая всем одинаково тяжела и противна.

Подполковник Попов и подъесаул Ажогин меня поддержали. На вопрос Савинкова, сколько же казаков осталось таких, на которых вполне можно положиться, подъесаул Ажогин мужественно доложил, что разложение идет быстро,--его усиливает сознание своего одиночества, слабости, покинутости всеми. Борьба при этих условиях невозможна. Мы можем остаться с несколькими офицерами и двумя-тремя десятками казаков,--добавлял я.

-- Что же, значит, приходится сдаваться на милость большевиков?--с горечью заметил Керенский.

-- Нет, воспользоваться предложением "Викжеля" и войти в переговоры,--отвечал я.

Заговорил Савинков. Он говорил с глубокой горечью, с истинным и сильным патриотизмом. Ярко обрисовал он тяжелое, невыносимое положение, в которое попадет Россия, если в правительство попадут большевики. "Я мог бы пойти на соглашение,--говорил он,-- только при том условии, что большевиков в нем не будет. Потому что стоит войти одному большевику в правительство, и он сумеет развалить все министерства. Мы должны бороться до конца и спасти Россию".

Его горячо поддерживал капитан Козьмин. Он все еще считал силы большевиков слабыми, и считал, что победить их можно даже и теперь.

-- Сколько времени можете вы простоять здесь?--спросил он меня.

-- Я считаю свое положение в Гатчине за рекой Ижорой очень выгодным. В это осеннее, холодное время я сильно сомневаюсь, чтобы советские войска стали форсировать реку в брод. Она и летом, вследствие болотистости берегов, трудно проходима. Но мне нужны войска, а их у меня нет. Вместо оборонительных застав--наблюдательные, я не ручаюсь даже за сегодняшнюю ночь, потому что хорошего напора мне не задержать.

Станкевич стал на нашу сторону. Он доказывал, что соглашение с большевиками неизбежно (По воспоминаниям Савинкова, Станкевич заявлял даже, что "на большевиков он не смотрит как на изменников, и что он даже полагал бы возможным назначить прапорщика Крыленко своим помошником-- Государственные интересы требуют немедленного соглашения с большевиками и образования на основе этого соглашения нового министерства. Краснов в "Архиве" тоже передает что "Станкевич полагал, что сговориться с большевиками все-таки можно".). Нельзя же отрицать их сильное влияние, и с ними приходится считаться. Его мнение было таково, что надо выработать условия переговоров и кому-либо поехать в Смольный, послав одновременно парламентеров.

Итак, за переговоры были Станкевич и трое нас, представителей военного отряда; против--Савинков, Аникеев и Козьмин. "Я понимаю переговоры,--говорил Савинков,-- только как военную хитрость, чтобы выиграть время. К нам подойдут войска, отрезвеет русское общество, и мы снова пойдем на Петроград: ведь нас там ждут как избавителей".

Я опять повторил, что если сегодня к вечеру ко мне подойдет хоть один батальон пехоты, то обстановка изменится, и я буду уже против переговоров.

А. Ф. Керенский, после долгого раздумья, полурешил вступить в переговоры, кап. Козьмин и отчасти Аникеев соглашались уже, что борьба невозможна. Один Савинков честно и горячо, и так молодо упорствовал, изыскивая средства помочь горячо любимой им родине.

Все встали. Ходили по комнате, обменивались отрывочными фразами.

-- У нас есть польские войска,--сказал Савинков.-- Поляки поймут, в какую бездну влекут большевики Польшу. Я сейчас поеду в Польский корпус и приведу его сюда...

Но нам казалось это несбыточным. Вряд ли поляки пожелают вмешиваться в наши внутренние дела. Да и когда придет этот корпус? Наконец, прибытие поляков не повлияет на казаков и не заставит их драться.

Шел уже третий час, что мы заседали. Время шло в разговорах. Нужно было действовать. Я напомнил об этом. Было приступлено к выработке текста послания, которое было решено отправить по телефону и с парламентерами как в Смольный, так и в штаб отряда советских войск в Красное Село".

О настроении Керенского после совещания свидетельствует Вендзягольский, которого Керенский вызвал, чтобы еще раз справиться о возможности прихода 17-го корпуса и польских войск, о которых Савинков говорил с его слов на совещании. Вендзягольский получил письменное приглашение "ехать в польский корпус". "Вдруг Керенский схватывается за голову и кричит: "да не пойдут поляки; я знаю, что не пойдут". "Думаю,--замечает Вендзягольский,--за вас, наверное нет. За Польшу, которая связана с будущим России,--пожалуй". И затем прибавляет позднейшую справку: "На этот раз министр был прав. Поляки не пошли. Хороший генерал Довбор-Мусницкий оказался слепым политиком!"--После этого a parte, Вендзягольский продолжает описание. "Керенский ложится, закрывает лицо руками. Чувствуется внутренняя слабость человека. Становится жалко. По углам шепчутся адъютанты и свита. По временам с их стороны падает нерешительный совет: "А может то, а может это".

Савинков согласился с Вендзягольским, что при такой обстановке около Керенского делать нечего. Он предложил Керенскому съездить в Быхов и в Минск. Керенский согласился и подписал приказ о погружении польской дивизии, помеченный 8 часами вечера 31 октября. Правда, тотчас после того он отменил это распоряжение и приказал Савинкову выехать к 17-му корпусу в Невель, затем снова переменил решение и приказал обоим остаться в Гатчине. Савинков и Вендзягольский этому приказанию не подчинились и, "провожаемые насмешками: удирают-мол", в 9 часов вечера 31 октября уехали в Псков.

[Между тем, прибывшие в Гатчину матросы-парламентеры со стороны большевистских войск завязали переговоры непосредственно с казаками и их комитетами, минуя начальство. И раньше не питавшие к Керенскому никаких симпатий, казаки теперь стали требовать от Краснова его выдачи, чтобы обеспечить, таким образом, возможность мира с большевиками.]

Полковой комитет 9-го Донского полка явился к Краснову около 5 часов [31 октября] пополудни с просьбой всего полка--арестовать Керенского, как "изменника и предателя, вовлекшего их в авантюру". Краснов ответил: "не нам дано судить его. Казаки, которым он доверился, не могут унизиться до самосуда и предать своего высшего начальника. Дон никогда не простил бы нам этого. Как глава государства, он если и сделал что неправильно, не уйдет от народного суда". Казаки отвечали, что Керенский может убежать, и Краснов принужден был разрешить им выбрать казака для наблюдения за Керенским. На дворцовом дворе, полном казаками, тотчас начались летучие митинги на эту тему. Керенский узнал об этом и вызвал Краснова, который подтвердил ему, что "положение грозно", но обещал не допустить "выдачи" и поставить надежный караул. Приехавшему из ставки французскому генералу Нисселю Краснов сказал в тот же вечер, что "считает положение безнадежным", хотя один батальон иностранных войск и мог бы его спасти. "Ниссель выслушал, ничего не сказал и поспешно уехал".

[1 ноября утром в Гатчину возвратились посланные туда из Красного Села казачьи парламентеры в сопровождении матросской делегации во главе с Дыбенко. Основным требованием большевиков была выдача Керенского, и казаки готовы были это условие принять. Керенский стал подозревать в измене и самого Краснова и вытребовал его для объяснений.]

Вот как сам ген. Краснов передает этот последний разговор с верховным главнокомандующим:

"Я застал Керенского нервно шагающим по диагонали средней комнаты своей квартиры и в сильном волнении. Когда я вошел к нему, он остановился против меня, почти вплотную ко мне, и сказал взволнованным голосом:

-- Генерал, вы меня предали. Ваши казаки определенно говорят, что они меня арестуют и выдадут матросам.

-- Да,--отвечал я,--разговоры об этом идут, и я знаю, что ни сочувствия, ни веры в вас нигде нет.

-- Но и офицеры говорят то же.

-- Да, офицеры особенно настроены против вас.

-- Что же мне делать? Остается одно: покончить с собой.

-- Если вы честный человек и любите Россию, вы поедете сейчас, днем, на автомобиле с белым флагом в Петроград и явитесь в революционный комитет, где переговорите, как глава правительства.

А. Ф. задумался; потом, пристально глядя мне в глаза, сказал:

-- Да, я это сделаю, генерал.

-- Я дам вам охрану и попрошу, чтобы с вами на автомобиле поехал матрос.

-- Нет, -- быстро возразил Керенский. -- Только не матрос. Вы знаете, что здесь Дыбенко.

Я ответил, что не знаю, кто такой Дыбенко.

-- Это мой политический враг, -- сказал мне А. Ф. Керенский.

-- Что же делать, -- отвечал я. -- У человека, занимающего столь высокое место, естественно есть друзья и враги. Вам приходится теперь дать ответ во многом; но если ваша совесть чиста, Россия, которая так любит вас, поддержит вас, и вы доведете ее до Учредительного Собрания.

-- Хорошо, но я уеду ночью, -- сказал, немного подумавши, А. Ф. Керенский.

-- Я не советую вам делать так, -- возразил я ему. -- Эта будет походить на бегство. Поезжайте спокойно и открыто, как глава правительства.

-- Хорошо, но только дайте мне надежный конвой. Я вышел из его квартиры, потребовал себе казака Руссова (который был выбран для наблюдения за Керенским) для того, чтобы вызвать надежных людей для сопровождения А. Ф. Керенского в Петроград (Цитирую этот разговор по первоначальному изложению Краснова (Как видим, оно значительно отличается в этом пункте от позднейшего текста его воспоминании. Ред.)".

Собраны были дивизионные комитеты, и после шестичасовых переговоров, в два часа пополудни выработаны были следующие условия перемирия:

1) полная амнистия и выпуск на свободу всех юнкеров, офицеров и других лиц, принимавших участие в борьбе, кроме имеющих за собой обоснованное обвинение в государственной измене;

2) выпуск на свободу и выдача надлежащих пропусков всем членам совета союза казачьих войск;

3) прекращение грабежей, насилий и неистовств над мирными жителями, если таковые происходили, и впредь предотвратить;

4) свободный и организованный пропуск всех семейств казаков, находящихся в Петрограде, с правом вывезти необходимое имущество;

5) установление надежной охраны в г. Гатчине и окрестностях после отъезда казаков;

6) полная гарантия спокойствия и нормальной жизни в гатчинской школе прапорщиков и авиационной школе;

7) дать возможность приготовить все для погрузки казаков отряда, не спеша;

8) немедленно по окончании переговоров открыть движение всех железных дорог, чтобы дать возможность подвоза продовольствия и всего необходимого;

9) открыть все заставы и установить свободное сообщение со столицей. Товарищи Ленин и Троцкий, впредь до выяснения их невиновности в государственной измене, не должны входить как в министерство, так и в народные организации. "С другой стороны, было постановлено, по заслушании доклада представителей революционного комитета: передать Керенского в распоряжение революционного комитета для предания гласному народному суду под охраной трех представителей от казаков, трех от партий и трех от матросов, солдат и рабочих Петрограда. Обе стороны дают честное слово, что над ним и вообще ни над кем, ни в коем случае не будут допущены никакие насилия и самосуды".

Керенский, как видим, был прав, что внизу происходил "торг о цене его головы". Понятны, в связи с содержанием этих решений, которые здесь переданы по данным первоначальной брошюры Краснова, и советы Краснова Керенскому--поехать в Петроград добровольно, с надежным эскортом. В некоторых пунктах соглашения видны следы предложений Краснова о перемирии, посланных накануне в Красное Село. Едва ли, конечно, Краснов мог поверить в добросовестность предложений "румяного и веселого красавца-мужчины" Дыбенко поменять Керенского на Ленина, "ухо на ухо" ("Едва ли можно поверить" и тому, что такие предложения делались самим Дыбенко. Ср., например, воспоминания Семенова в №№ 6--9 "Прожектора" за 1923 г. Ред.).

Казаки, однако, этому верили. Вскоре по принятии приведенных решений, в три часа дня к Краснову, по его позднейшим воспоминаниям, "ворвался комитет 9-го Донского полка с войсковым старшиной Лаврухиным. Казаки истерично требовали немедленной выдачи Керенского, которого они под своей охраной отвезут в Смольный. "Ничего ему не будет,--говорили они:--мы волоса на его голове не позволим тронуть".

Дальше в показаниях Краснова и Керенского начинается важное разноречие. Конец разговора своего со станичниками Краснов передает здесь так, как передан выше разговор его с той же делегацией 9-го Донского полка, происшедший (по первоначальной брошюре Краснова) в пять часов вечера накануне 31 октября. Надо думать, что в позднейших воспоминаниях произошло смешение, и тот" же разговор отнесен к 3 часам 1 ноября. Если это так, то и в дальнейшем рассказе Краснова мы можем предполагать путаницу. Краснов рассказывает следующее.

"Когда они (казаки) вышли, я прошел к Керенскому. Я застал его смертельно бледным, в дальней комнате его квартиры. Я рассказал ему, что настало время, когда ему надо уйти. Двор был полон матросами и казаками, но дворец имел и другие выходы. Я указал на то, что часовые стоят только у парадного входа. "Как ни велика вина ваша перед Россией,--сказал я,--не считаю себя в праве судить вас. За полчаса времени я вам ручаюсь". Выйдя от Керенского, я устроил так, что надежный караул (обещанный депутацией 9-го полка) долго не могли собрать. Когда он явился и пошел осматривать помещение, Керенского не было. Он бежал".

Керенский в своих воспоминаниях утверждает, что "все это вздор и вымысел", и что никакого свидания с Красновым непосредственно перед побегом у него не было. Утверждение Керенского подтверждается не только подозрительно-театральным тоном обращения, которым отличаются и части предыдущей беседы, но и тем обстоятельством, что в своем первоначальном рассказе, составленном тогда, когда воспоминания были свежее, Краснов также ничего не говорил о втором разговоре с Керенским. Там он рассказывал о бегстве Керенского, как совершенно неожиданном для него самого. Он описывал, как, после приведенного выше разговора, происходившего около полудня, он едва успел получить сведения о ходе переговоров с казаками, отправить телеграмму в ставку и вызвать к аппарату казачьего комиссара в ставке, как наткнулся в комнате офицеров штаба на растерянных казаков и офицеров, сообщивших ему, что Керенский бежал. "Это известие показалось мне совершенно невероятным,--сообщает Краснов в своем первоначальном "Описании".--Был полный день: коридор дворца (квартира Керенского выходила на два коридора, охранялся же только один вход, другой был заперт), дворцовый двор и площадь перед дворцом кишели казаками и солдатами. Как можно было бежать через всю эту кипень людей такому приметному наружно человеку, каким был А. Ф. Керенский?" Из расспросов Краснов установил, что Керенский "ушел в матросской куртке и синих очках".

По видимому, покрывая себя перед начальством, Краснов телеграфировал в ставку ген. Духонину: "приказал арестовать главковерха: он успел скрыться".

От приказа арестовать до пособничества в побеге-- расстояние, конечно" очень большое, и единственным исходом из этого ряда внутренних противоречий ген. Краснова является признать более правильным изложение Керенского, совпадающее с первоначальным свидетельством самого Краснова (Это утверждение по меньшей мере спорно. Так, например, Н. Авдеев на основании публикуемых им в № 9 "Красного Архива" документов считает, что "Краснов не только сочувствовал побегу Керенского, но и оказал ему некоторое содействие". Приводимая Милюковым первоначальная версия рассказа Краснова о бегстве Керенского является почти буквальным пересказом показания Краснова при аресте. Последнее же вряд ли заслуживает особого доверия, так как Краснов был заинтересован в том, чтобы "обелить" себя перед победителями-большевиками. Ред.).

Адъютанты Керенского тогда же сообщили печати следующее официальное объяснение его исчезновения. "Около 3-х часов дня, когда стала известной вся безнадежность создавшейся обстановки для А. Ф. Керенского,-- решение казаков выдать его большевикам, по его мнению, должно было повлечь за собой самосуд: тем более, что у него не было надежды на то, что его дело будет рассматриваться в условиях нормального политического процесса, -- он решился временно скрыться, с тем, чтобы, когда улягутся страсти, и настроение общества будет более объективным, объяснить стране как обстановку, в которой он действовал в последние дни, так и те причины, которые заставили его решиться сделать этот шаг".

В самый момент обнаружения бегства Керенского комиссар северного фронта Войтинский сообщил ген. Краснову. что "соглашение между отрядом Краснова и представителями Петроградского гарнизона достигнуто на основании низложения Керенского". В Псков и в ставку Войтинский послал следующие телеграммы. В Псков: (после только что приведенной фразы) "предпишите немедленно остановить все двигающиеся к Петрограду эшелоны и прекратить всякие действия, связанные с формированием отряда Керенского". Наштаверху: (после того же сообщения) "все проявления гражданской войны должны быть немедленно ликвидированы. В частности, прекратите движение эшелонов и известите всех о прекращении военных действий между столкнувшимися сторонами". "Всем, всем, всем" была послана третья телеграмма: (после той же вступительной фразы) "вопрос управления Россией этим соглашением не предрешается, но устанавливается безусловное прекращение гражданской войны. Керенский покинул отряд".

Отношение ставки ко всему совершившемуся определилось в самый день исчезновения Керенского, 1 ноября. Это явствует из следующей телеграммы ген. Духонина, разосланной после получения приведенных выше телеграмм Войтинского. "Сегодня, 1 ноября, войсками ген. Краснова, собранными под Гатчиной, было заключено с гарнизоном Петрограда перемирие, дабы остановить кровопролитие гражданской войны. По донесениям ген. Краснова, главковерх Керенский оставил отряд, и местопребывание его не установлено.

Вследствие сего, на основании положения о полевом управлении войск, я вступил во временное исправление должности верховного главнокомандующего и приказал остановить дальнейшую отправку войск на Петроград. В настоящее время между различными политическими партиями происходят переговоры для формирования временного правительства. В ожидании разрешения кризиса, призываю войска фронта спокойно исполнять свой долг перед родиной, дабы не дать противнику возможности воспользоваться смутой, разразившейся внутри страны, и еще более углубиться в пределы родной земли. Духонин".

"Переговоры между политическими партиями", о которых упоминается здесь, очевидно, происходили не в ставке, а в Петрограде. В ожидании их окончания, ген. Духонин встал на единственно возможную формальную точку зрения. Но практически эта позиция равнялась отказу от дальнейшей поддержки правительства Керенского. Все усилия Савинкова и Вендзягольского, выехавших из Гатчины с целью убедить армии фронта продолжать борьбу, были, таким образом, заранее осуждены на неудачу. В Пскове, куда они выехали 1 ноября, они окончательно выяснили, что именно распоряжениями ген. Черемисова, а вовсе не большевистскими настроениями пехотных частей, объяснялось, главным образом, то опоздание, которое стало причиной неудачи похода ген. Краснова (Это неверно уже потому, что самые "распоряжения Черемисова" были обусловлены определенно большевистскими настроениями частей. Ред.). Двусмысленная позиция главнокомандующего северным фронтом заставила и его подчиненных быть крайне уклончивыми. Начальник штаба ген. Лукирский сидел дома и не ходил в штаб. Он признал, что приказы Черемисова обнаруживают его нежелание допустить движение пехотных частей к Петрограду, но от дальнейшего обсуждения причин, побуждений и последствий этой тактики главнокомандующего отказался. Ген. Барановский, родственник Керенского, ответил приезжим: "в моем положений мне неудобно вмешиваться во все это". Ген. Духонин, запрошенный Савинковым по аппарату 3 ноября, ответил только, что приглашает бывшего управляющего военным министерством лично прибыть в ставку. Уже 4 ноября Савинков ответил на это приглашение письмом из Луги, что не может приехать, потому что "его ищут", но что, при безостановочном движении эшелонов, в Луге еще может собраться отряд в 2--5 пехотных дивизий, который "при достаточной артиллерии и хотя бы небольших конных частях" мог бы "без особого труда" предпринять поход на Петроград, который "должен увенчаться успехом". Не дожидаясь ответа, Савинков снова едет в Псков и делает безнадежную попытку убедить дивизионный Комитет и штаб, что Черемисова, который сошелся с большевиками, надо арестовать.

Дивизионный комитет пытался "всячески выпрямлять извилистые пути" эшелонов, разбрасываемых Черемисовым в разные стороны. Действительно, 3 ноября приходит первый эшелон 1-й дивизии. Но за ним не следуют другие. И "дисциплина берет верх". Решено обратиться еще раз к высшей власти, к ген. Духонину. Савинков и Вендзягольский шлют ему 5 ноября телеграмму, в которой просят срочно указать, "сосредоточиваться ли частям 35-й и 3-й финляндской дивизии в районе Луги или отбывать по другим направлениям". Черемисову они телеграфируют одновременно, что "при восстановлении законного Временного Правительства ими будет ему доложено о его противоречивых распоряжениях, кои могут дать повод усмотреть в них нежелание защищать законную власть в столь ответственную минуту". Части 35-й дивизии, получившие накануне приказ Черемисова грузиться обратно, из Луги на Псков, отказываются выполнить этот приказ.

Все это были последние судороги. 5 ноября пришло распоряжение Духонина, подтверждавшее приказ Черемисова. Еще накануне, 4 ноября, Духонин повторил свой приказ от 1 ноября, остановивший дальнейшую отправку войск на Петроград. С каким настроением он это делал, видно из его разговора по аппарату с новым начальством, прапорщиком Крыленко. В эти же дни Крыленко прямо спрашивал Духонина: "Как и чего мы можем ждать с вашей стороны по отношению к создавшемуся положению вещей?" Духонин, который в телеграмме от 27 октября Каледину заверял... "что мы все в тесном сотрудничестве с комиссарами и войсковыми комитетами... до последнего предела будем бороться для восстановления в данное время Временного Правительства и Совета Республики", не мог сразу решиться признать, что наступил "последний предел". Положив фактически сам этот предел своим распоряжением об остановке движения эшелонов и, конечно, не разделяя упорной настойчивости Савинкова и его упрямого оптимизма, Духонин, однако, не мог решиться и на признание новой власти. Он отвечал Крыленко: "ставка не может... принять участие в решении вопроса о законности верховной власти... Я, как временно исполняющий должность р. г., готов войти в деловые сношения с генералом Маниковским". На повторные заявления Крыленко, что речь идет собственно не об этом, а о прекращении передвижения войск, возбуждающего "волнения гарнизона Петрограда", Духонин отвечал односложной справкой: "мой приказ 1 ноября выполняется". Печатая юзограмму этих переговоров, "Известия" прибавили от себя, что "так могут поступать только люди, которые еще пока не знают, чего держаться" и что ген. Духонин, конечно, не может остаться на своем посту, раз в такой критический момент он колеблется безоговорочно признать власть советов". Так готовилась агония ставки и личная трагедия Духонина.

Сопротивление армии перевороту большевиков было, таким образом, остановлено на первых робких попытках. Савинкову и Вендзягольскому оставалось спасаться самим, что они и сделали, вернувшись в Псков с погрузившимися воинскими частями. В момент их отъезда, 6 ноября утром, разведка сообщила, что на вокзале в Луге уже находятся Дыбенко и Рошаль во главе отряда матросов, и что солдаты с ними братаются... В Пскове было получено новое распоряжение ген. Духонина: направлять все части, двигающиеся на Лугу, обратно в Невель и в первоначальные места погрузки.

В Петрограде сопротивление большевикам после 25 октября сосредоточилось в руках "комитета спасения родины и революции", сознанного городской думой. Одновременна борьбой руководила военная комиссия при центральном комитете партии с.-р. Связь между комитетом и комиссией поддерживалась тем, что некоторые члены, как Гоц, участвовали и там, и здесь.

Вероятно, в этой среде существовало убеждение, высказанное Керенским ("Гатчина"), что "в СПБ. гарнизоне, как в полках, так и в специальных войсках, было еще достаточно организованных антибольшевистских элементов, готовых при первом удобном случае выступить против большевиков". Мы видели, что между Петроградом и Гатчиной не прерывались сношения, целью которых, очевидно, была координация борьбы. Известия, получавшиеся в Гатчине, были то оптимистические, то, наоборот, очень пессимистические (см. выше). Можно сказать, что Петроград возлагал надежды на Гатчину, а Гатчина -- на Петроград.

Из показаний Ракитина-Брауна, Краковецкого и Фейта в Московском процессе эсеров в июне 1922 года видно, что военной комиссией эсеров был разработан план восстания целью которого был захват Смольного и удар в тыл стоявшим против отряда Краснова в Гатчине частям Петроградского гарнизона. План этот был утвержден на особом совещании, в котором участвовали Авксентьев, Гоц, Богданов и полк. Полковников (подозрения против последнего, высказывавшиеся Керенским и некоторыми министрами, тем самым оказываются преувеличенными). Успех плана зависел от согласования его с движениями Красновского отряда, а также, разумеется, от численности войск, которые примут участие в выполнении. Но части Петроградского гарнизона, вопреки расчетам эсеров и комитета спасения, уклонились от участия. Единственным надежным элементом оказались юнкера. И как раз тут случилось обстоятельство, которое повело к провалу всего предприятия и к кровавой расправе с юнкерами. В Смольном узнали о плане эсеров.

Получив об этом сведения, рассказывает Ракитин, мы (по смыслу показания--инициаторы плана) решили форсировать события и, не дожидаясь прихода Керенского в Гатчину (очевидно, деталь неточная), поднять восстание.

"Я (Ракитин) составил приказ, в котором говорилось, что власть большевиков свергнута и что все члены военно-революционного комитета должны быть задержаны. Этот приказ должны были подписать Авксентьев, Гоц, я и Синани".

В данном случае инициаторы, очевидно, пошли дальше руководителей. По рассказу Керенского, "в заседании военного совета, происходившем вечером 28 октября, никакой резолюции о немедленном восстании принято не было". Это произошло позже, когда заседание кончилось и большая часть участников его разошлась (Это показание подтвердил и Авксентьев автору этих строк. Он не участвовал в военном совещании, о котором идет речь, но, находясь в качестве председателя совета крестьянских депутатов, в том же здании, в котором происходили эти совещания, по окончании заседания, поздно ночью, вместе с Гоцем вышел из здания, и Гоц сказал ему, что на завтрашний день ничего не решено, и день пройдет спокойно.). В этот момент в помещение заседания совета явилось несколько военных с известием, "которое Керенский называет крайне тревожным, но едва ли верным". Военные заявили, что "большевики, узнав о готовящихся событиях, решили с утра 29-го приступить к разоружению всех военных училищ". Они выводили отсюда, что "больше медлить нельзя, завтра же нужно рисковать".

Этот ход событий объясняет, почему, когда нужно было подписать приказ (составленный Ракитиным), "налицо не оказалось ни Авксентьева, ни Гоца". Гоц заявил на суде, тотчас после показания Ракитина, что он не видал приказа, а потому и не подписывал. Инициаторы восстания, однако, перед этим не остановились. "Мы,--говорит Ракитин,--решились опубликовать приказ, поставив на нем их фамилии" (Через три дня после подавления восстания", добавляет Ракитин, ..в печати появилось письмо Авксентьева, Гоца и Синани с заявлением, что они указанного приказа не подписывали".).

Это едва ли была "провокация", как выражается Керенский. Но это, во всяком случае, была крайняя неосторожность и опрометчивость, повлекшая за собой роковые последствия.

Утром 29 октября началась канонада, "происхождение и смысл которой", по свидетельству Керенского, "оставались совершенно непонятными большинству гражданских и военных руководителей антибольшевистского движения в СПБ". Ракитин показывает, что начало восстания было удачно, и что в этот момент он распространил заготовленный им приказ от имени "комитета спасения". Но, очевидно, сразу же обнаружилось крайнее неравенство сил,--началась расправа.

Так положено было в столице формальное начало гражданской войны, начало той бесконечной цепи страданий неорганизованных масс от вооруженного господства организованных шаек, в которой погибла русская государственность.

Нам остается теперь рассказать о последней попытке спасти гибнущую государственную власть. Взятие Петрограда и центрального правительственного аппарата большевиками еще не решало вопроса, подчинится ли вся Россия захвату власти солдатами петроградского гарнизона. Слово было за Москвой.

Коммунистическая партия в Москве была, конечно, в курсе всего, что происходило в Петрограде. Как и в Петрограде, здесь боролись два течения: за и против восстания и немедленного захвата власти. Бухарин, Осинский, Смирнов стояли за восстание, ссылаясь на мнение Ленина Ногин, Рыков, Скворцов, Норов возражали. За неделю до октябрьского восстания в редакции московского "Социал-Демократа" обсуждалось письмо Ленина, в котором московский комитет партии приглашался взять на себя инициативу восстания, если Ц. К. и Петроградский комитет не захотят взять на себя ответственности. В партийном совещании руководитель военной организации Ярославский доложил, что "огромное большинство солдат на стороне пролетариата". Мешал только совет солдатских депутатов, где продолжали преобладать эсеры. Для окончательного решения собрана была в большой аудитории Политехнического музея общегородская конференция коммунистической партии, которая, после докладов Осинского, Семашко и Смирнова, единогласно вотировала восстание.

Накануне октябрьского восстания в Петрограде московские представители, Рыков и Ломов, участвовали в совещаниях в Смольном, на которые являлся Ленин, бритый и в парике. В день восстания Ломов был отряжен в Москву "брать там вместе с товарищами власть". Партийные организации коммунистов (Московский комитет, Окружный комитет и Областное Бюро) немедленно выделили из себя центр, который занялся объединением работы этих организаций в Москве и мобилизацией, "по условленному конспиративному призыву", всех партийных сил в губернии и в области на помощь Москве (Деятельность коммунистов в московском восстании изложена по воспоминаниям участников, печатавшимся в московских коммунистических газетах 1917 и 1918 г. и переизданным в сборнике: "Москва в октябре 1917 г. Иллюстрированный сборник заметок и воспоминаний участников движения. Под редакцией и со вступительной статьей Н. Овсянникова" Москва 1919.).

Прежде чем перейти к результатам этой деятельности партийных учреждений, посмотрим, что предпринималось в антибольшевистском лагере при первых известиях о петроградских событиях 25 октября. Средоточием московских противников большевиков с самого начала явилась городская дума. Городской голова В. В. Руднев, с.-р., немедленно созвал экстренное заседание думы и предложил ей высказаться по поводу переворота. Лично он высказался отрицательно и даже в случае, если перемена правительства будет признана необходимой, считал возможным только правительство коалиционное, а не чисто социалистическое. В защиту переворота выступил большевик Скворцов, сообщивший собранию, что захват власти советами "хорошо организован и совершается почти безболезненно". Ему возражал Н. И. Астров, представитель партии народной свободы, находивший, что "безболезненность" переворота не исключает насилий и погромов, а хитрая обдуманность плана свидетельствует об участии германцев. Астров предлагал думе создать орган для руководства защитой столицы и охраной жизни и имущества населения. Ораторы - меньшевики разошлись между собой. Эсеры поддерживали Руднева и Временное Правительство. В заключение было принято воззвание к московскому населению--сплотиться вокруг думы для защиты Временного Правительства, и решено было поручить управе создать при городском управлении комитет общественной безопасности с представительством демократических организаций. С утра 26 октября и было приступлено к организации этого комитета.

По идее эсеров, комитет должен был быть составлен не из представителей комитетов политических партий, а из представителей учреждений. Этим устранялись междупартийные споры, этим же, с другой стороны, определился и фактический перевес тех политических групп, которые преобладали в составе объединенных в комитете учреждений. В комитет безопасности вошли, таким образом: президиум городской управы в лице городского головы Руднева и трех его товарищей, представители уездного земства, президиум совета солдатских депутатов (При этом большевики отказались послать своего представителя.), исп. комитет крестьянских депутатов, представители железнодорожного и почтово-телеграфного союзов, представители штаба военного округа. Представители думских фракций, т.-е. политических групп, были допущены лить для осведомления.

Комитет объявлял, что все обязательные распоряжения могут публиковаться только от его имени, и ставил своей задачей "защиту порядка и безопасности" и "уменьшение испытаний, которые грозят населению". Командующий войсками московского округа в своем приказе от 26 октября "призывал не поднимать никакой гражданской войны, охранять национальные ценности и казенные учреждения и не допускать никаких выступлений темных сил и погромов".

Ограничение комитета пассивной задачей охраны безопасности вытекало из тогдашнего настроения. Психологии немедленного призыва к борьбе не было налицо, и даже те, кто с самого начала видел необходимость борьбы, считали необходимым привести население постепенно к сознанию этой необходимости. Городская дума, взявшая на себя руководство защитой, принципиально не хотела призывать к гражданской войне. Она лишь брала на себя своеобразную роль политического прикрытия между армиями и мятежниками. Это была, по выражению одного эсера, видного участника событий, "педантически-государственная концепция". Не признавая переворота, думский комитет взывал к стране и к фронту: решающий голос в борьбе должен был принадлежать, по этой концепции, всей демократии России и действующей армии (Здесь (как и всюду дальше) изложение Милюков а весьма тенденциозно. В действительности "комитет общественной безопасности" вовсе не ограничивался "пассивной охраной". Как несколько ниже проговаривается сам же Милюков, комитет сейчас же принялся за мобилизацию всех контрреволюционных сил "страны и фронта". И если в самой Москве не было "немедленного призыва к борьбе", то главным образом потому, что белым необходимо было выиграть время для мобилизации своих сил. Как только белая гвардия сорганизовалась, "призыв" этот немедленно был сделан. Ред.).

Получив от министра Никитина право пользоваться телеграфом, Комитет апеллировал на решение Петрограда к стране. На тысячи телеграмм он получил сотни ответов. Но они запоздали и пришли после развязки. Ошибочна была и надежда продержаться, пока не выскажется фронт: мы видели, что фронт сам выжидал, пока не явилась возможность перейти на сторону победителя. Вся надежда в Москве возложена была на командование округом; но представитель командования, полк. Рябцов, два первые дня отсутствовал в комитете. Он был в Кремле и... переговаривался с большевиками. Приказаний от Комитета он не получал и в силу упомянутой основной "концепции" Комитета.

Для большевиков, напротив, все было ясно. К своей цели они шли, ни на кого не полагаясь и не оглядываясь направо и налево. Одновременно с заседанием городской думы 25 октября состоялось заседание совета р. и с. д., на котором приняты были решения, желательные большевикам. Правда, этому заседанию предшествовал общий сговор фракций совета, и бюро фракций вынесло выработанную сообща платформу, сообразно которой предполагалось "для охраны порядка и борьбы с натиском контрреволюционных сил образовать временный обще-демократический революционный орган в составе представителей от советов р., с. и крест, депутатов, представителей городского и земского самоуправления, штаба округа и всероссийских железнодорожного и почтово-телеграфного союзов". Но создание такого органа, который по составу совпадал бы с Комитетом Безопасности, организованным думой, вовсе не нравилось большевикам. Они потребовали перерыва и внесли свою формулу: "московские советы р. и с. д. выбирают на сегодняшнем пленарном заседании революционный комитет из 7 лиц. Этому революционному комитету предоставляется право кооптации представителей других революционных демократических групп, с утверждения пленума с. д. Избранный революционный комитет начинает действовать немедленно, ставя себе задачей оказывать всемерную поддержку комитету петроградского с. р. и с. д." Эсеры решительно протестовали против "создания организаций, направленных к захвату власти". "Снимая с себя всякую ответственность за результаты большевистской попытки государственного переворота", они от голосования отказались. Меньшевики голосовали против, но формула большевиков получила большинство 394 против 113, при 26 воздержавшихся, и московский "военно-революционный комитет", предназначенный действовать в "поддержку" петроградскому, был тут же выбран. Большинство в нем (4 из 7) принадлежало к большевикам. Эсеры отказались войти. Меньшевики вошли с оговоркой, что входят не для того, чтобы содействовать захвату власти советами, а для того, чтобы помочь пролетариату и армии возможно безболезненнее изжить все последствия этой попытки авантюризма большевистских вождей и чтобы бороться внутри комитета за замену его обще-демократическим революционным органом". Позиция--довольно своеобразная в органе, который должен был заставить говорить пушки. Нужно прибавить, что и меньшевики, и объединенцы скоро почувствовали невозможность своего пребывания в составе органа, который вовсе не желал с ними считаться. "Ввиду явного нарушения большевиками принципа коллективности и стремления подавить волю меньшинства и действовать за его спиной, они вынуждены были покинуть комитет" (Эта мотивировка приведена в "Вечернем Курьере" 7 ноября 1917 года. в статье "Летопись кровавой недели".).

Немедленно же большевистский штаб восстания начал действовать. В помещении совета р. и с. депутатов работа кипела. Одним из первых его действий было--объявить на следующий день всеобщую забастовку и запретить выход "буржуазных" газет. Товарищ Голенко организовал немедленно нападение на типографии этих газет, начатый набор был разобран, и утром 26-го вышли только "Известия" и "Правда" (Путаница. Московский орган большевиков назывался тогда "Социал-демократом". Только после перехода Советского правительства и Ц. К. партии большевиков в Москву в марте 1918 г. было перенесено туда и издание "Правды", заменившей собою "Социал-демократа". Ред.), Чтобы закрепить за собой московские войска, не знавшие в первую минуту, кого слушаться, и запрашивавшие об этом "контр - революционный" совет солдатских депутатов, была созвана 26 октября конференция представителей всех частей московского гарнизона. Огромным большинством 116 голосов против 18 она постановила выразить доверие большевистскому Военно-Революционному Комитету. Прокламацией, напечатанной 27 октября в "Известиях", Военно-Революционный Комитет брал власть в свои руки. "Революционные рабочие и солдаты г. Петербурга во главе с Петербургским советом рабочих и солдатских депутатов",--говорилось в этой прокламации,--"начали решительную борьбу с изменившим революции Временным Правительством. Долг московских солдат и рабочих поддержать петербургских товарищей в этой борьбе. Для руководства ею московский совет р. и с. депутатов избрал В.-Р. комитет, который и вступил в исполнение своих обязанностей. В.-Р. Комитет объявляет: 1) весь московский гарнизон немедленно должен быть приведен в боевую готовность. Каждая воинская часть должна быть готова выступить по первому приказанию В.-Р. Комитета. 2) Никакие приказы и распоряжения, не исходящие от В.-Р. Комитета или не скрепленные его подписью, исполнению не подлежат".

Немедленно же сделано было употребление из этих полномочий, взятых на себя В. - Р. Комитетом. Занимавшие караулы в Кремле роты 56-го полка были на стороне большевиков, но решено было подкрепить их ротами 193-го полка, и приказ об этом, привезенный в ночь на 27 октября в Хамовнические казармы большевиком Ярославским, был немедленно выполнен. Начальник арсенала в Кремле Лазарев подчинился и требованию В.-Р. Комитета о выдаче оружия. К 10 ч. утра было выдано 1500 винтовок с патронами. Входы и выходы из Кремля были заперты. Прапорщик Берзин назначен начальником гарнизона Кремля.

С другой стороны, центром сопротивления В. - Р. Комитету, заседавшему в губернаторском доме на Скобелевской площади, становились военные училища, в особенности Александровское на Знаменке. Туда стекалось к юнкерам и офицерство, желавшее принять участие в борьбе с большевиками, и горячая студенческая молодежь. Первая стратегическая задача, которая была тут поставлена,--было занятие командующих позиций и важнейших пунктов: Кремля, почты, телеграфа, телефона. Второй задачей являлось окружение Скобелевской (Теперь Советская площадь. Ред.) площади, где заседал Совет. В первые дни восстания выполнение этих задач представлялось не только возможным, но и легким, так как В.-Р. Комитет еще не успел стянуть своих войск. Но и Кремль, и почта были уже заняты ротами 56-го полка, сочувствовавшими восстанию. Начались переговоры между командующим округом полковником Рябцовым и Военно-Революционным Комитетом о предупреждении кровавого столкновения.

Полк. Рябцов очутился в трудном положении между юнкерами, Комитетом Общественной Безопасности и Военно-Революционным Комитетом (В действительности Рябцов (правый эсер) был, разумеется, не "между" борющимися сторонами, а определенно в лагере белых, который он возглавлял вместе с другим правые эсером городским головой Рудневым. "Лавировать" ему приходилось лишь между открыто черносотенными элементами военщины и контрреволюционерами, прикрывавшимися социалистическими и демократическими лозунгами. Ред.). Человек не сильный и колеблющийся, он пытался лавировать среди противоположных требований, предъявлявшихся к нему, и очень скоро потерял всякий авторитет. В течение всего дня 27 октября он вел бесплодные переговоры с большевиками об очищении Кремля и занятии его юнкерами. При этом Рябцов оставался в Кремле среди восставших солдат, а Кремль был окружен юнкерами, не пропускавшими никого из ворот. Большевики требовали, чтобы юнкера очистили манеж, который они занимали, и дали провезти из Кремля оружие, взятое из арсенала для вооружения солдат и рабочих. Взамен этого они соглашались увести из Кремля роту 193-го полка, но настаивали на оставлении там рот 56-го полка. Рябцов настаивал, чтобы охрана Кремля и арсенала была поручена юнкерам, или чтобы, по крайней мере, они были впущены для охраны окружного суда. Солдаты 56-го полка, среди которых велись эти переговоры, волновались, требовали ареста Рябцова и грозили убить его. Рябцов, наконец, обещал отвести юнкеров от ворот Кремля и отдал соответственный приказ, которого, однако, юнкера не хотели исполнять. К вечеру 27-го Рябцову, наконец, удалось выбраться из Кремля и перейти в помещение думы, откуда он вел дальнейшие переговоры.

Попав в район влияния Комитета Общественной Безопасности, Рябцов стал смелее. В 7 часов вечера он протелефонировал в Военно-Рев. Комитет ультиматум: Кремль должен быть очищен, В.-Р. Комитет распущен. Ответ должен быть дан через десять минут, иначе начнутся военные действия. Решение это было мотивировано тем, что В.-Р. Комитет, "несмотря на все уверения, не вывел из Кремля отказавшуюся повиноваться воинскую часть, и было допущено самое широкое расхищение оружия, пулеметов и снарядов из разных мест и снабжение ими большевистских организаций" (К сожалению, оружие было не достаточно широко "расхищено" Военно-Революционным Комитетом. Это сильно отразилось на результате первых дней уличных боев. Ред.). "Мы испытывали большие колебания",-- свидетельствует по поводу ультиматума Рябцова член В.-Р. Комитета Аросев.--"Никогда мое сердце так не трепетало, как в тот раз, когда приходилось решительно голосовать: отвергнуть ультиматум или нет"... "Товарищ председатель сосчитал голоса: за то, чтобы отвергнуть ультиматум Рябцова, большинство. Трезвые, твердые цифры голосов за и против убили колебания".

Действительно, в тот момент В.-Р. Комитет еще не знал, чем он может располагать. Через два часа после принятого решения пролилась первая солдатская кровь на Красной площади. Но это был только небольшой авангард революции: отряд "двинцев", большевистских солдат, арестованных в Двинске еще в августе и переведенных в сентябре в Бутырскую тюрьму, откуда, в количестве 860, они были вылущены 1 сентября "по постановлению московского совета рабочих депутатов". "Двинцы" оказались первыми убежденными сторонниками восстания и его защитниками. Отряд в 300 человек бросился "пролить кровь за идею социализма", и "45 лучших товарищей двинцев легло у стен Кремля, под выстрелами юнкеров". Остальные отбились и добрались до Скобелевской площади, где и составили основное ядро гвардии В.-Р. Комитета.

В течение этого вечера, следующей ночи и утра 28 октября В.-Р. Комитет пережил тревожные часы. Помещение совета опустело: в нем остались только лица, непосредственно связанные с текущей работой. С уходящими в районы прощались, точно навсегда. Настроение оставшихся приближалось с паническому (Сильно преувеличено, чтобы не сказать больше. Большинство показаний, как и приводимое Милюковым показание Виноградской, говорит лишь о тревоге, а не о панике. Ред.). "Начался поток тревожных вестей",--вспоминает большевичка П. Виноградская.-- "Доносили, что наших теснят, юнкера окружают совет. Связь с районами определенно порывается. Как бы в подтверждение этих ошеломляющих донесений, во всех переулках, прилегающих к совету со стороны Б. Никитской, начали показываться юнкера. Неприятельская артиллерия то и дело стала попадать в здание Совета. Нам отвечать было нечем: артиллерия к нам еще не пришла. Приток донесений из районов прекратился, и с часу на час можно было ждать, что мы очутимся в мешке, окруженные со всех сторон и отрезанные от внешнего мира... Этот момент надо считать самым тревожным, самым тяжелым на всем протяжении октябрьских дней".

Утром 28 октября в Кремле были получены сведения, что вся Москва в руках Рябцова, гарнизон сдался и обезоружен, заняты почта, телеграф и все вокзалы. По телефону Рябцов подтвердил эти сведения: "все войска разоружены мной, я требую немедленного, безусловного подчинения" требую немедленной сдачи Кремля". Подавленный этими сообщениями, большевистский комендант Кремля Берзин "решил подчиниться приказу и сдать Кремль, чтобы спасти солдат от расстрела". Солдаты не хотели сдаваться: "нам все равно погибать",--но уступили необходимости и разоружились. Офицеры и юнкера вошли в Кремль, арестовали Берзина и членов большевистского комитета. Последовали расстрелы солдат арсенала.

Юнкера наступали и в других местах Москвы. "Весь центр города,--вспоминает большевик М. Ольминский,-- кроме части Тверской улицы, был в руках юнкеров, в их руках вокзалы, трамвайная электрическая станция, телефон (кроме Замоскворецкого), В.-Р. Комитет сразу оказался почти отрезанным от районов, и районы, плохо связанные между собой, вынесли на своих плечах всю тяжесть борьбы, не зная, что делается в центре. Отрезанность центра от районов (связь кое-как поддерживалась только через Страстную площадь)--подвергала его ежеминутной опасности разгрома. Юнкерские броневики появились на самой Советской площади. Бывали моменты, когда казалось, что центру только и остается, что бежать. Это сильно отражалось на настроении членов В.-Р. Комитета, делало их склонными к переговорам о перемирии и уступкам. Совсем иное настроение наблюдалось в районах".

Однако, и в рядах победителей данной минуты настроение было далеко не радужное. Состав военной молодежи, собравшейся в Александровском училище, юнкеров, прапорщиков, студентов, мобилизованных интеллигентов был отборный и очень твердо настроенный. Но единства настроения и здесь не было. Вначале эта молодежь с ужасом смотрела на перспективу--участвовать в гражданской войне. Иначе настроена была группа правого офицерства, с самого начала примкнувшая к защитникам Москвы. Но этим правым демократически настроенная молодежь не доверяла и побаивалась их влияния на себя. С другой стороны, не удовлетворяла этой молодежи и "педантически-государственная" позиция Комитета Безопасности, не желавшего непосредственно руководить борьбой и ссылавшегося на командующего округом. А командующий округом Рябцов страшно боялся сделать какой-либо шаг, за который его мог бы впоследствии привлечь к ответственности какой-нибудь орган "революционной демократии". Он оказался крайним неврастеником, бесконечно говорившим, когда надо было действовать, абсолютно неспособным распоряжаться, не сумевшим запасти вовремя ни продовольствия, ни снарядов. Молодежь еще менее доверяла Рябцову, чем Комитету Безопасности, обвиняя его в намеренной дезорганизации обороны и в сношениях с большевиками. На Комитет негодовали, что он не хочет сменить Рябцова надежным военные руководителем (в руководители, между прочим, предлагал себя Брусилов). Но Комитет, как мы видели, принципиально избегал распорядительных действий, опасался офицерства правого настроения и, наконец, считал неудобным менять командование в разгар борьбы.

Была еще одна сила, которая при других условиях могла бы сыграть роль в борьбе: это представители низвергнутого в Петрограде правительства. В эти дни противники большевиков не могли не смотреть на них как на единственных представителей законной власти. С. Н. Прокопович был единственным из министров, не арестованным в Зимнем дворце. Он был арестован еще по пути туда, в 10 час. утра, а около пяти часов пополудни освобожден из Смольного. Днем 26 октября под его председательством состоялось совещание товарищей министров, бывших в Петербурге. По словам С. Н. Прокоповича, "на этом совещании он указал на необходимость после потери Петербурга организовать сопротивление в Москве и просил дать соответственные полномочия". Получив эти полномочия, он приехал 27 утром в Москву и прямо с вокзала приехал в городскую думу, где заседал общественный комитет, с ним были его товарищи Хижняков и Кондратьев. В думе они предложили "кооптировать" Комитет во Временное Правительство. Но авторитет Временного Правительства, как мы видели, был невысок, и принять его фирму в Москве--не значило облегчить борьбу. Сам С. Н. Прокопович вспоминает, что в Москве правые открыто тогда говорили: "лишь бы большевики свергли власть Временного Правительства, а там уже справиться с ними будет легко". "В стане правых и левых,--прибавляет С. Н. Прокопович,-- я видел в эти дни чуть не открытое ликование по поводу молодцеватости большевиков".

При таких настроениях предложение Прокоповича "о кооптации" встретило в думе более чем сдержанный прием. Полномочия, данные товарищами министров в Петрограде, в Москве, очевидно, теряли свою силу. Идея Прокоповича и его товарищей--создать в Москве суррогат Временного Правительства--таким образом, не могла осуществиться.

Другой идеей министра и его товарищей было опубликовать воззвание к населению, приняв тем самым на себя руководство борьбой. Текст этого воззвания был спешно составлен при участии членов партии к.-д. На следующий же день воззвание должно было появиться в газетах и показать Москве, что, несмотря на захват правительства в Зимнем дворце, законная власть Временного Правительства не погибла и что в Москве имеются налицо ее представители, готовые возглавить собой сопротивление Москвы вооруженному покушению на власть, созданную революцией. Однако, и этому плану не суждено было осуществиться. Воззвание не было опубликовано, и присутствие в Москве представителей законной власти совершенно не сказалось на ходе событий.

Отстранение представителей Временного Правительства от руководства борьбой произошло как-то автоматически, само собой, как неизбежный результат соотношения сил, вступивших в борьбу. Но вместе с этим терялась конкретная цель борьбы. С. Н. Прокопович рассказывает, что на третий или четвертый день борьбы к нему явились четыре общественных деятеля, которые заявили ему, что поддерживать Временное Правительство они не хотят, но готовы поддержать его, если он объявит себя диктатором. Эта фантастическое предложение характеризует настроение правых кругов. В более влиятельных левых кругах зрела другая мысль--та же самая, которая высказывалась в дни Петроградского восстания среди представителей социалистических партий: образование нового, чисто-социалистического правительства. Но для большинства юнкеров и офицеров, наиболее активных участников борьбы, эта идея делала бесцельной самую борьбу.

Все эти внутренние противоречия в ближайшие дни вышли наружу. Но уже с самого начала они сказались в том, что вместо единства руководства и немедленного приступа к решительным действиям, защитникам государственности пришлось тратить дорогое время на ведение переговоров и на придумывание компромиссов между различными течениями, объединившимися для совместной борьбы (В некотором противоречии с этим выводом стоит заявление самого С. Н. Прокоповича в "письме в редакцию" берлинской газеты "Руль" 1 августа 1922 г. в ответ "Новому Времени". С. Н. Прокопович излагает следующим образом свою роль при взятии Кремля. "Выяснив положение (в общественном комитете, куда он приехал прямо с вокзала утром 27 октября),--пишет С. Н. Прокопович,--я вызвал в городскую думу командующего войсками полковника Рябцова и спросил его, как он мог допустить занятие Кремля. Рябцов ответил мне, что он, как военный, может лишь исполнять приказание гражданской власти. Ни Временное Правительство, ни общественный комитет в Москве прямых приказаний вступить в борьбу с большевиками ему не давали. Тогда я, опираясь на данные мне собранием товарищей министров полномочия, отдал ему приказ занять Кремль. Рябцов исполнил приказ, и Кремль был занят нами". Рассказ С. Н. Прокоповича о заявлении ему Рябцова отчасти совпадает с показанием о "педантически-государственной" позиции комитета, приведенным в тексте со слов влиятельных членов комитета. Он совпадает и с характеристикой личности Рябцова, страшно боявшегося ответственности за самостоятельные решения и готового перестраховаться у кого угодно и переложить ответственность на кого угодно, -- большевиков, думский комитет, Временное Правительство. Но из моего предыдущего изложения видно, что, с одной стороны, борьба за Кремль была уже в ходу, когда приехал Прокопович, и факторы этой борьбы выяснялись постепенно, а с другой стороны, что взятие Кремля явилось нелегкой задачей, которая окончательно была поставлена только вечером 27 октября, когда Рябцову удалось вырваться из большевистского полуплена, а осуществлена она лишь в течение следующего дня, не столько силой, сколько воздействием на паническое настроение большевистского коменданта Кремля. Решение, принятое вечером 27-го, не столько вызвано утренним "приказом" Прокоповича, сколько требованием Комитета Безопасности,--чтобы Рябцов, наконец, сменил свою точку зрения на события.).

Мы видели, что вечером 27-го и утром 28-го большевистский комитет находился в положении, близком к панике, и проявлял готовность пойти на компромисс и на оттяжку решения (Дело здесь, разумеется, не в "панике", которой в действительности не было, а в недостаточной твердости и решительности В.-Р. Комитета, желавшего избежать кровопролития или, по крайней мере, ответственности за него. Большое значение имела здесь и "посредническая" работа меньшевиков и Викжеля, Почтово-Телеграфного Союза и др. Ред.). Правда, положение это несколько изменилось в течение 28 октября. После полудня 28-го вернулся, наконец, посланный на Ходынку за артиллерией член В.-Р. Комитета В. Смирнов и привел три орудия, немедленно расставленные и начавшие стрелять вниз и вверх по Тверской от Скобелевской площади и по Космодемьянскому переулку. "Теперь голыми руками они Совета не возьмут, теперь мы продержимся день-другой, пока не подтянутся районы",-- так формулирует впечатление, произведенное на В.-Р. Комитет появлением этих орудий, большевик В. Соловьев. Затем появились делегации с фронта, чтобы осведомиться о положении. Оживилась деятельность в районах. Тем не менее, склонность к переговорам о перемирии у В.-Р. Комитета еще не прошла; а в посредниках между ним и Комитетом Безопасности не оказалось недостатка.

Первую попытку наладить переговоры между двумя вступившими в борьбу лагерями сделали меньшевики. Они заявили сторонам, что желают "мирной ликвидации гражданской войны" и хотят для этой цели "сплотить третью силу, которая заставила бы считаться с собой обе стороны". Меньшевики предложили для этого превратить самый Комитет Безопасности в "общедемократический орган, независимый ни от думы, ни от советов". Превращение это должно было состояться путем включения в комитет представителей социалистических партий. Эсеры и кадеты, вошедшие в думский комитет, на это не согласились, опираясь на то основное правило, что Комитет Безопасности объединяет не политические партии, а учреждения и организации. После этого отказа меньшевики отозвали из Комитета Безопасности всех членов партии, входивших в него от учреждений. Они, таким образом, остались вне обеих борющихся организаций.

"Третьей силой", несравненно более могущественной и действительно заставившей стороны идти на переговоры, явился знакомый нам "Викжель". "Викжель" заявил, что он только под тем условием допустит подвоз к Москве войск, готовых поддержать Временное Правительство, если "Комитет Безопасности согласится на создание однородного (т.-е. чисто-социалистического) министерства". "Скрепя сердце и идя на тяжелый компромисс,-- свидетельствует прокурор палаты А. Ф. Стааль,--Комитет Безопасности подчинился требованию "Викжеля".

"Что оставалось нам делать?--говорил впоследствии один из видных членов Комитета Безопасности автору этой книги.--Между нами не было ни одного сторонника однородного социалистического министерства. Но что было бы, если бы мы сказали, что не признаем этого лозунга? "Викжель" остановил под Москвой подходившие войска и обещал пропустить их лишь после исполнения его требований. Военные убеждали нас не упорствовать и соглашаться на что угодно. Члены комитета, вызванные в Александровское училище (см. ниже), были спрошены поименно и все поголовно согласились нести ответственность за состоявшееся решение".

С другой стороны, однако, "Викжель" предъявил ряд требований и большевикам. Так как большевики этих требований не удовлетворили, то "Викжель" заявил, что с этого момента ж.-д. союз активно выступает против большевиков и будет пропускать в Москву войска беспрепятственно. При этих условиях Военно-Революционный Комитет решился пойти на перемирие. Оно было заключено на срок с 12 часов 29-го по 12 часов 30 октября на следующих условиях: 1) полное разоружение белой и красной гвардии;

2) возвращение всего разобранного оружия; 3) роспуск обоих Комитетов--Военно-Революционного и Общественной Безопасности; 4) привлечение всех виновных к судебной ответственности; 5) установление нейтральной зоны; б) перемирие на 24 часа для выработки технических условий сдачи оружия и развода по казармам военных частей; 7) весь гарнизон подчиняется командующему войсками московского военного округа. При штабе восстанавливается военный совет; 8) организация общего демократического органа.

Комитет Безопасности, идя на все уступки, какие требовались, руководился уже известным нам соображением, что он составляет только "политическое прикрытие военной борьбы". На уступках, притом немедленных, настаивали военные по стратегическим соображениям. Делегаты комитета являлись в Александровское училище, где и обсуждались эти вопросы перед большой аудиторией военных.

По указаниям военных защитников Москвы было заключено и упомянутое перемирие (Это и некоторые другие данные сообщены мне руководящими членами Комитета Безопасности.).

В течение ночи с 29-го на 30 октября особая "согласительная комиссия" разрабатывала военно-технические вопросы и устанавливала "нейтральную зону", на линии которой уполномоченные "Викжеля" должны были предупреждать столкновения. Кольцо большевистских войск проходило через Крымскую площадь, Остоженку, переулки, идущие от нее (до Еропкинского) к Поварской, продолжение Ржевского пер. к северу от Поварской, Скатертный, Медвежий, Мерзляковский, проезд ц. Вознесения между Б. и М. Никитской, Спиридоновку, Спиридоньевский пер., Большую и Малую Бронную, Богословский пер., ю.-з. часть Градоначальства, выходы переулка на Большую Никитскую, ю.-з. часть Большого театра.

Перемирие осталось на бумаге. Большевики его не соблюдали, а местами о нем даже и не знали. Заключая перемирие, Военно-Революционный Комитет руководился лишь одной целью: выиграть время для подвоза подкреплений (Ту же цель преследовали и белые, ожидавшие присылки помощи с фронта и взятия Питера Керенским. Ред.). Полученные в промежутке сведения о неудачах отряда Краснова укрепили большевиков в решимости продолжать борьбу. На категорический вопрос--хотят ли они идти на соглашение, большевики отвечали уклончиво. В конце концов они поставили требования, заведомо неприемлемые. Они отказались даже от создания "однородного" министерства и вернулись к своему чистому лозунгу "вся власть советам". Далее они требовали своего большинства в совещательном органе, который должен был функционировать до Учредительного Собрания, настаивали на том, чтобы офицеры и юнкера были разоружены, а большевикам было оставлено оружие.

Таким образом, выяснилось, что все до сих пор сделанные уступки были напрасны. Если хитрили военные, то хитрили и большевики, протягивая время из "стратегических" соображений. Но выиграли от затяжки только последние.

После ухода большевистских парламентеров, предъявивших приведенные условия, в помещении думы состоялось последнее заседание Комитета с участием представителей войсковых частей, президиума Совета солдатских депутатов, бежавшего из генерал-губернаторского дома и--на этот раз -- "также всех вольных и невольных обитателей здания" осажденной городской думы, включая к.-д. Юренева и думских служащих. Перед этим собранием городской голова Руднев констатировал "вероломство большевиков, использовавших перемирие для передвижения и подкрепления своих частей", и возложил "всю вину за неизбежное продолжение борьбы исключительно на большевиков". В тоне самооправдания велись и дальнейшие прения, пока потухшее электричество не напомнило присутствующим, кто действительные господа положения.

На другой день, 31 октября, появилось воззвание Комитета Общественной Безопасности к "гражданам и товарищам", в котором констатировались пункты расхождения его с Военно-Революционным Комитетом. Комитет Безопасности считал "единственными условиями прекращения военных действий--ликвидацию большевистского Военно-Революционного Комитета, очищение отрядами В.-Р. Комитета занятых ими пунктов и возвращение Москвы к нормальному порядку". "Победе насилия" Комитет противопоставлял, на основании соглашения с "Викжелем", "организацию временной власти на основах ответственности нового правительства перед органами революционной демократии и социалистического его состава".

Так же, как и условия перемирия, эта формула была принята по соглашению с военными в Александровском училище, куда вызваны были представители Комитета Безопасности, вынужденные согласиться на формулу социалистического министерства и взять за нее на себя ответственность (Руднев, Филатьев, Бурышкин, Студенецкий, представители почтово-телеграфного союза и земской управы). Но, как сказано, большевиков даже и эта уступка уже не удовлетворяла.

Большевики ответили комитету в 4 часа утра категорическим "требованием безусловной сдачи, с угрозой артиллерийского обстрела думы". Комитету оставалось возобновить борьбу при изменившихся к худшему условиях. Приглашая население к проявлению наибольшей самостоятельности для собственной защиты, Комитет ободрял своих единомышленников известием, что "к Москве приближаются части, посланные фронтом для подавления мятежников тыла" и что "войска Керенского вступают в Петроград". Комитет мог лишь повторить тут то, что получил сам. Иорданский и Моисеенко, действительно, слали в Москву сообщения, что с фронта командируются на помощь защитникам Москвы определенные части.

В этой связи следует упомянуть о предложении штабс-капитана Соколова, приехавшего в Москву от Каледина и доложившего в каком-то совещании общественных деятелей под председательством Н. Н. Щепкина о готовности донского атамана послать помощь Москве. Об этом предложении рассказал сам г. Соколов корреспонденту белградского "Нового Времени" ("Новое Время", 1922, № 387, письмо из Парижа г. П-ева..), прибавив, что "товарищи министров от этой помощи отказались". Но даже независимо от того, что предложение г. Соколова дальше совещания не пошло, оно не могло иметь никакого практического значения при быстром ходе событий. С. Н. Прокопович решительно отрицает свое участие в упомянутом заседании.

Ночь с 30-го на 31 октября была моментом перелома в настроении борющихся сторон. Измученная непрерывными усилиями, потерявшая надежду на успех первого быстрого удара и недостаточно снабженная для длительной борьбы, кучка защитников Москвы и России чем дальше, тем больше чувствовала себя изолированной и от остальной России, и от других общественных элементов. Слова "юнкер", "офицер", "студент" сделались бранными словами, и геройский порыв людей, носивших эти звания, бледнел перед пассивным отношением или даже явной враждебностью к ним населения, на защиту которого они выступили и жертвовали жизнью. Поведение командующего войсками чем далее, тем более вызывало все более сильные подозрения. Бесполезная уступка, сделанная идее "однородного" социалистического министерства, поставила перед многими из юнкеров и офицеров вопрос, за кого же, за какую политическую ориентацию они собственно борются, и какая в сущности разница между "передачей всей власти" Советам и "ответственностью" исключительно социалистического партийного правительства перед "органами революционной демократии". В довершение всего, надежда на подход войск к Москве, ради которого была куплена этой уступкой помощь "Викжеля", тоже оказалась призрачной. Никакие войска не подходили, а малочисленные отряды юнкеров терпели серьезные потери или, отрезанные, попадали в плен к большевикам.

В момент наибольшего развития силы этих отрядов, с трудом удерживавших за собой центр Москвы от Кремля до Никитских ворот и от Театральной площади до Зубовского бульвара, доходили тысяч до пяти (Н. Муралов следующим образом определяет численность сил обеих сторон; и у наших врагов были силы, по моим вычислениям, около 10.000 чел., не считая командного состава. Там были: юнкера Александровского и Алексеевского военных училищ, все школы прапорщиков, штаб округа, Комитет Общественной Безопасности, солдатская секция эсеров и меньшевиков, студенты и гимназисты. У нас: все пехотные московские полки, 1-я запасная артиллерийская бригада, самокатный батальон, команда двинцев, полковые части из Павловской Слободы, из Костромы, из Серпухова общей численностью до 15 тысяч вооруженных активных и больше 25 тысяч резервных не активных, около 3.090 вооруженных рабочих, 6 батарей трехдюймовых и несколько тяжелых орудий, без прислуги или с неумелой прислугой. Две казачьих сотни, принявшие за несколько дней перед тем мои резолюции, держались нейтрально". Нейтрально держалась в эти дни также милиция). С удивлением и с беспокойством эта армия замечала, что она изолирована не только топографически, но и социально; что, защищая порядок и законную власть, она в то же время, путем исключения и против своей воли, оказывается представительницей определенных классов. Имя "юнкер" начало с ненавистью произноситься демократическим населением Москвы и противополагаться "народу". В газетах тех дней можно найти следы смущения, испытанного людьми, пошедшими на идейный подвиг и очутившимися в роли, столь непривычной для русской интеллигенции. Представители шести школ прапорщиков, зовя в свои ряды солдат, печатно заявляли, что в их среде почти нет дворян, что в огромном большинстве они -- выслужившиеся солдаты-фронтовики, "истинные представители солдатской массы", и среди них "много истинных и давнишних социалистов", борющихся лишь с "небольшой кучкой безумцев-мечтателей". А, с другой стороны, группа студентов-большевиков в официальных "Известиях" признавала "позорным" и "выражала презрение и протест против бесстыдного, антинародного выступления буржуазной кучки студентов", примкнувших, в числе 600, к защитникам Москвы и проявлявших чудеса геройского самоотвержения.

Пяти тысячам защитников противостояли десятки тысяч московского гарнизона, правда, далеко не относившегося сознательно к борьбе "пролетариата с капиталистами". Солдаты гарнизона начали даже, после нескольких дней борьбы, разбегаться из Москвы. Но на смену этим равнодушным и испуганным подходили из окрестностей другие тысячи-- более сознательных; подвозились орудия, в том числе и тяжелые, и распределялись для бомбардировки центра и Кремля; мобилизовались броневики, которых у юнкеров было всего два, и те сломанные; рылись окопы, заготовлялись запасы снарядов.

После полуночи на 31 октября, с окончанием перемирия, борьба возобновилась с особым ожесточением со стороны большевиков, ободренных приливом новых сил и известиями о поражении защитников Керенского (Большевики обвиняли в нарушении перемирия юнкеров. М. Ольминский говорит по этому поводу: "Контрреволюционеры надеялись выиграть время в ожидании подкреплений. С юга к ним шли казачьи полки, а по Брянской дороге--ударники. Через несколько часов после начала перемирия прибыл на Брянский вокзал первый отряд ударников. Юнкера тотчас осмелели и произвели нападение у Никитских Ворот".).

В течение 31 октября и 1 ноября большевики разрушили дома у концов Никитского и Тверского бульваров, в которых оставались юнкера, захватили после продолжительного обстрела сильно пострадавшую телефонную станцию в Милютинском переулке, где юнкера принуждены были сдаться, заняли "Национальную" гостиницу и сильно поврежденную гостиницу "Метрополь" (Метрополь был занят большевиками лишь утром 2 ноября. Ред.), а затем принялись обстреливать городскую думу, защитники которой, вместе с гласными и членами Комитета Безопасности, принуждены были к трем часам дня 1 ноября уйти в Исторический Музей и Кремль, оставив в Думе раненых и медицинский персонал. Другая часть комитета находилась в Александровском военном училище. Эти два центра сопротивления подверглись ожесточенной орудийной бомбардировке, которая продолжала усиливаться в течение 2 ноября, превратившись, по отзывам офицеров, "из солдатской в офицерскую или немецкую, очень точную". Заняв Исторический Музей, большевики принялись с его вышек обстреливать Красную площадь, сделав выход из Кремля опасным для жизни и превратив, таким образом, Кремль в осажденную крепость. В эти дни самый Кремль с его историческими святынями подвергся усиленному артиллерийскому обстрелу.

Уже вечером 1 ноября представители Комитета Общественной Безопасности Руднев и Коварский были приглашены в Александровское училище. Исполнительный комитет совета офицерских депутатов вместе с советом представителей частей, входивших в состав правительственного отряда, поставили им девять вопросов. Их спрашивали о фактическом положении дел на фронте, об отношении к борьбе московского населения, о причинах не прихода обещанных подкреплений, о шансах успеха борьбы, какие имеются у комитета и т. д. Если по всем этим вопросам Комитет Безопасности не даст удовлетворительных ответов, то ему прямо ставили вопрос: какие меры надо принять для прекращения бесполезной борьбы? Комитет, выдерживая раз принятую линию "политического прикрытия", подчиняющегося условиям стратегической целесообразности, отвечал, что готов принять на себя исполнение тех мер, которые будут решены военными защитниками Москвы.

Тогда Комитету дано было поручение--начать мирные переговоры. Днем 2 ноября делегация Комитета Безопасности отправилась в Военно-Революционный Комитет с предложением начать мирные переговоры. Делегация поставила себе задачей провести только два пункта, которые считала вопросом чести. Во-первых, устранен был вопрос о признании в прямой форме совершившегося переворота. Во-вторых, получена была гарантия свободного вывода войск,--правда, очень скоро нарушенная большевиками.

В S часов дня мирное соглашение на основе разоружения "белой гвардии" было достигнуто. Не желавшие идти на это юнкера приехали из Александровского училища в Кремль, и здесь было решено "не сдаваться, защищать принцип государственности до конца, пробиться сквозь кольцо, выйти за город и добраться до верных правительству войск". В 7 часов вечера с этим решением юнкера вышли из Кремля и направились в Александровское училище в "торжественном и напряженном настроении, хотя сознание того, что надо пройти сквозь ряд улиц, где из окон и с крыш будут стрелять, тяжело действовало на психику" (свидетельство Стааля). Решения своего юнкерам, конечно, не удалось осуществить, ибо никаких "верных правительству" войск вне Москвы не было налицо, и 3 ноября происходило печальное зрелище--разоружения "белой гвардии". "Небольшими отрядами", пишет очевидец, "человек по 10--20 подходили к зданию Александровского училища офицеры, юнкера и студенты. Начальники отрядов среди общей тишины собравшейся публики рапортовали председателю комиссии название отрядов и их количества. Юнкера с винтовками проходили в здание училища, офицеры и студенты складывали оружие тут же на тротуар. К 12 часам на улицах можно было видеть только вооруженных солдат и рабочих".

Победа большевиков была полная и окончательная. Их победой в Москве решился вопрос о их победе в России. В тот момент все еще верили, что победа будет кратковременной, и что захваченной власти большевики удержать не смогут. В тон этому настроению ходили фантастические слухи о приближении к Москве войск Каледина, и начиналась тяга на Дон разбитых в Москве защитников порядка и законного временного правительства.

Господство большевиков начиналось при уверенных предсказаниях партий, что большевистская власть не сможет осуществить ни одного из данных ею обещаний,--не даст обманутому ею народу ни мира, ни земли, ни хлеба, ни "социализации" промышленности, и что разочарованное население не потерпит над собой господства насильников. Партия народной свободы предсказывала при этом, что победа большевиков повлечет за собой проигрыш войны и разделение России на части. Но никто, включая и эту партию, не предвидел, что здесь возникает режим, который будет длиться долгие годы и который доведет Россию до крайней степени разрушения всех ее национальных целей -- государственных, экономических и культурных, которые копились долгими веками.