Ил. Вардин
ЛИБЕРАЛИЗМ - ЦАРИЗМ - РЕВОЛЮЦИЯ.

Какова роль русского либерализма в судьбах русского царизма? В каких отношениях находился он с дворянско-бюрократическим самодержавием? С кем, как и во имя чего боролся русский либерализм? Как он относился к революции? В частности, какую позицию занимал либерализм в период, когда революция окончательно ликвидировала российскую монархию?

Необходимо точно установить исторические факты и представить в истинном свете взаимоотношения между либерализмом, царизмом, революцией, - на протяжении 1905 - 1917 г.г. Это нам нужно для того, чтобы мы правильно могли ориентироваться в недавнем прошлом России, это нам необходимо для уяснения себе дальнейших судеб русского либерализма.

I.

Русский либерализм был вызван к политической жизни и деятельности лишь в результате массового революционного движения. Если на Западе либерализм начинал борьбу с царизмом, втягивал в эту борьбу массы, руководил ею и подчинял ее своему влиянию, то в России, наоборот, борьба рабочих и крестьянских масс толкала либерализм на борьбу с абсолютизмом. Чем энергичнее действовали массы, тем громче кричали либералы о необходимости уступить... им, создать единый фронт "правительства и общества", чтобы общими силами утвердить "порядок".

Либерализм оформился в виде политических партий во время первой революции. Он имел две основных партии: 1) "Конституционно-демократическая партия (народной свободы) (кадеты)" и 2) "Союз 17-го октября (октябристы)". Кадетская партия представляла собою левое крыло либерализма, октябристская партия - правое, консервативное крыло либерализма, точнее - национал-либерализм. Другие либеральные партии и группы (мирно-обновленцы, партия правого порядка, прогрессисты, партия демократических реформ и т. д.) не играли в политической жизни страны существенной роли, примыкая в основные моменты то к кадетам, то к октябристам.

На какие социальные слои опирались эти партии?

Начнем с кадетов. Их социальная база это среднее, отчасти крупное землевладение, средняя, отчасти крупная буржуазия. Кадетская партия составилась из группы "земцев-конституционалистов" и "Союза освобождения". Оба эти об'единения вышли по-преимуществу из земско-дворянской среды. Наглядное представление о социальной природе кадетской партии дают данные о составе кадетской фракции 1-й государственной думы. Дворяне в ней составляли более 60%. 73% членов фракции являются землевладельцами, при чем 41% членов фракции имеет более 100 десятин каждый, 32% - более 500 десятин каждый, 7% - от 2.000 до 10.000 дес. каждый. Половина всех крупных землевладельцев, выбранных в думу, вошла в состав кадетской фракции. Городская буржуазия почти целиком отдала свои голоса кадетам.

На-ряду с этим кадетской партии, обладавшей широкой политической прессой, легальным партийным аппаратом и значительными силами для ведения избирательной кампании, удалось привлечь на свою сторону известные круги мелкой буржуазии, верхушки торгово-промышленных служащих и т. д. Но это обстоятельство, разумеется, ни в какой степени не меняло классовой сущности кадетской партии. Она оставалась партией буржуазно-помещичьей коалиции. Эти два слоя в партии постоянно "чувствовались". Помещичьи элементы занимали в ней правое крыло, ими возглавлялись такие столпы либерального дворянства, как Петрункевич, Родичев, Набоков. Буржуазные, городские элементы в партии стояли в центре и на левом фланге. Их вожди - Милюков, Винавер, Колюбакин, Мандельштам, - впоследствии Шингарев, Некрасов.

Присмотримся теперь к партии октябристов. Она, как и кадетская партия, была в социальном отношении коалиционной - одновременно опиралась на элементы помещичьи и буржуазные. Ее основой было крупное землевладение, но видную роль в ней играла и крупная торгово-промышленная, по преимуществу московская, буржуазия. По землевладельческой линии ее вождями были Хомяков, Шипов, Родзянко, по крупно-буржуазной - Гучков и Крестовников.

Во второй Государственной Думе около 80% октябристских депутатов были избраны от землевладельцев, остальные - от городской буржуазии.

Социальный характер русских либеральных партий и определял их отношение к царизму и революции. Как в различные периоды складывались эти отношения?

* * *

В XX век Россия вступила в качестве капиталистической страны. Но развитие капитализма в России встречало на своем пути серьезнейшие препятствия в политическом строе государства, в политическом и социальном положении трудящихся масс, прежде всего крестьянства. Царизм означал сохранение бесчисленных остатков крепостничества в деревне, прежде всего сохранение в руках кучки дворянства огромного количества земель. Крестьянство было связано по рукам и ногам, оно задыхалось от земельной нужды, его разоряла политика царизма. При таких условиях крестьянство не могло создать мощного внутреннего рынка для капитализма, деревня не могла быть вовлечена в полной мере в капиталистический круговорот. Интересы дальнейшего развития России требовали раскрепощения крестьянства, демократического решения вопроса о земле, ликвидации политического и экономического господства дворянства.

Русский либерализм понимал необходимость изменения политического и социального режима в стране. Среднее и отчасти крупное землевладение понимало необходимость постановки помещичьего хозяйства на новые, европейские, аграрно-капиталистические рельсы. Буржуазия понимала, что для развития производительных сил в стране необходимо снять с нее крепостнические путы. Но, понимая все это, либерализм тем не менее не решался на серьезную борьбу с царизмом. В течение десятилетий дальше просьб, ходатайств, всеподданнейших адресов и либеральных резолюций - дело не шло. Если бы судьба самодержавия зависела от либерализма, - трон царя и по сие время был бы не поколеблен.

Бессилие и безволие либерализма об'яснялось, разумеется, его собственной социальной природой. Помещичье крыло либерализма являлось частью российского дворянства. Дворянское землевладение опиралось на монархический строй. Можно и нужно было, с точки зрения либерализма, вносить "поправки" в этот строй, но "подрывать основы", "колебать устои" он считал совершенно невозможным.

Буржуазия также не могла вести более или менее серьезной борьбы с царизмом по целому ряду причин. Во-первых, социально и экономически она была крайне слаба, - господствующей силой в российской промышленности был иностранный капитал. Во-вторых, русская буржуазия в значительной мере экономически зависела от правительства. А затем, - и либеральное дворянство, и буржуазия смертельно боялись "улицы", боялись развязывания революции, решительного выступления на историческую арену рабочего класса. Наши капиталисты и помещики не могли не учитывать опыта революций девятнадцатого века, которые неизменно сопровождались революционным выступлением рабочего класса со своими классовыми требованиями. Наши капиталисты и помещики, конечно, великолепно знали, какую силу из себя представляет российский рабочий класс, уже имевший сравнительно большой опыт массовой революционной борьбы с царизмом и буржуазией.

В пятилетие 1903 - 1907 г.г. буржуазно-помещичья Россия очутилась, - помимо своей воли, разумеется, - между двумя активно действующими силами: революционным рабочим классом, с одной стороны, и царизмом, - с другой. Революционное движение в известных пределах было на руку либерализму постольку, поскольку оно позволяло ему шантажировать царизм, требуя от него уступок для себя, настаивая на разделе власти между ним и реакционным дворянством. Но одновременно царизм был абсолютно необходим либеральной буржуазии и либеральному дворянству, поскольку он охранял их имущественные права и привилегии от посягательств рабоче-крестьянской массы, поскольку царизм являлся наиболее мощным оплотом против слишком широкого размаха революционной волны.

Перед лицом все нараставшего народного движения либерализм ставил себе задачей - добиться осуществления необходимых, с точки зрения буржуазного развития России, реформ, путем парламентарного, легального, "законного" давления на царизм. В 1904 - 1905 г.г. либерализм мобилизует всю земско-городскую, т.-е. высоко-цензовую дворянскую, торгово-промышленную Россию для того, чтобы побудить царизм пойти навстречу требованиям "общества". Вождь либерализма Милюков убеждал имущие классы "высказаться решительно и определенно" за реформы, за конституцию, "чтобы не дать жизни сделать их дело как-нибудь стихийно без них". Иными словами гр. Милюков уговаривал либеральных помещиков и капиталистов добиться от царя уступок без революции, до революции. Он, конечно, понимал, что если вопрос о власти и связанные с ней вопросы будут решены "стихийно", путем революционным, то это неизбежно повлечет за собою покушение на "священную частную собственность", это поставит под вопрос политическое и экономическое господство имущих классов.

И нужно сказать правду, в течение 1904 - 1905 г.г. имущая Россия проявила совершенно несвойственные ей энергию, настойчивость и смелость, - в пределах "законности и порядка", разумеется. На целом ряде с'ездов, на банкетах, в бесчисленных резолюциях, адресах, депутациях, газетных статьях буржуазия и либеральное дворянство убеждают дворянского царя стать "царем всея Руси", дать обществу конституцию, т.-е. допустить к власти буржуазию. Насколько необычайна была эта словесная борьба для либерализма, видно из того, что гр. Милюков свой сборник статей этого периода озаглавил: "Год борьбы"! И здесь, в одной из своих статей, уже в начале 1906 года, он говорил буквально следующее:

"Редкое, героическое время! Скоро, быть может, оно кончится, и тем больше мы должны дорожить его последними минутами".

Либералу удивительным героизмом казалось его собственное верноподданническое выступление перед царизмом с ходатайствами о замене реакционно-зубодробительного режима скромненькой монархической конституцией, - с правами и свободами для социальных верхов! Героического не было ничего в борьбе либерализма, хотя бы потому, что этот "героизм" был вынужденным, подневольным: либералы боролись под непрерывным фактическим давлением революционной "улицы". Стихия по-своему шла к решению основного для России вопроса о царизме, и буржуазии поневоле приходилось торопиться, чтобы до победы революции наладить сделку с царизмом, дать царизму новую, более широкую, чем реакционное дворянство и бюрократия, опору, дабы, в случае продолжения революционного движения, обрушиться на него всей силой "обновленной" власти.

Либерализм готов был помириться на малом, он соглашался на самую куцую конституцию. Летом 1905 года он с восторгом приветствовал законо-совещательную булыгинскую думу и готовился устроиться под ее крышей "в серьез и надолго". В вопросах земельном и рабочем его программа была более чем скромна. Но по мере усиления и расширения революции и программа либерализма постепенно расширялась, принимая все более "приличный вид", все более "демократический вид". Разумеется, правый фланг либерализма менее охотно и с большим опозданием, чем его левый фланг, соглашался на "демократическую" программу, но в конце концов революционное движение и на него производило достаточно сильное впечатление, чтобы заставить его признавать, с теми или иными ограничениями, основные требования трудящихся.

Чем сильнее росла волна революции, тем больше либерализм ощущал в себе потребность разыгрывать из себя приверженца и друга народа. Наиболее энергично политику словесного приспособления к революции проводила кадетская партия. Высшей точки эта приспособляемость достигла в знаменитые октябрьские дни 1905 года. Как раз в эти дни в Москве заседал первый учредительный с'езд кадетской партии. Он прошел под знаком приветствий и сочувствий к рабочему классу за его героическую борьбу. С'езд выразил свое сочувствие октябрьской забастовке, как мирной революционной форме борьбы! Но одновременно с'езд высказался против "детских" лозунгов вооруженного восстания и демократической республики. С'езд принял "радикальную" рабочую программу и высказался за принудительное отчуждение земель. Но отчуждение должно было сопровождаться выкупом по справедливой оценке. Насколько "справедлива" могла быть эта оценка, видно из того, что, согласно внесенного впоследствии в думу кадетского законопроекта, помещики за "свою" землю должны были получить около шести миллиардов рублей, при чем около трех миллиардов из этой суммы должно было достаться 9.500 крупнейшим помещикам! Таким образом, на практике кадетское "принудительное отчуждение" означало бы превращение помещиков в буржуа - за счет крестьянства. В конце концов, помещик от этой операции, разумеется, ничего бы не потерял.

Но вернемся к тактике кадетской партии в октябрьские дни. Продолжая словесное приспособление к революции, гр. Милюков в тот период декламировал:

"Мы не принадлежим к числу тех, которые ставят на одну доску "тиранию революции" с "тиранией самодержавия"... Мы хорошо понимаем и вполне признаем верховное право революции, как фактора, создающего грядущее право в открытой борьбе с историческим правом отжившего уже ныне политического строя".

Но, признавая "верховное право революции", "сочувствуя" "мирной" всеобщей забастовке, кадеты одновременно и неуклонно ведут политику примирения и соглашения с царизмом против революции. Гр. Милюков убеждает главу царского правительства Витте "не упускать дорогое время", не отклонять от себя протянутую руку либерала, итти с ним на соглашение. Уговаривая царское правительство, одновременно либералы уговаривают революционеров не вести вооруженной борьбы с царизмом, не ставить в порядок дня революционного свержения самодержавия, а ждать, пока либералы сторгуются с правительством "его величества". После манифеста 17 октября, т.-е. после того, когда, по мнению либералов, Россия уже стала конституционной и парламентарной страной, революционную борьбу они в особенности считали "безумием" и "преступлением".

За октябрьской забастовкой последовала ноябрьская забастовка, а затем и декабрьское вооруженное восстание в Москве. На местах широко разлились аграрные волнения, в ряде мест вспыхнуло восстание солдат и матросов. Одновременно рабочий класс в Петрограде поставил в порядок дня осуществление 8-часового рабочего дня революционным путем. Либерализм увидел, что начинается новый этап революции, что массы продолжают борьбу за более радикальное разрешение вопросов революции, чем того желают имущие классы. И вот в течение ноября-декабря либерализм поворачивает резко направо. Подавляющее большинство кадетов обещает правительству широкое содействие и поддержку "общества" в деле борьбы с революцией. Московские баррикады вызывают взрыв злобного бешенства в рядах этой дворянско-буржуазной партии. Правый либерализм именно под влиянием ноябрьских событий обособляется в особую политическую партию 17-го октября. Лидер партии Гучков заявляет, что их задача поддержать правительство в борьбе с революцией.

Правый либерализм считал, что манифест 17 октября это именно то, что нужно буржуазно-помещичьей верхушке, что дальше ни шагу не следует сделать вперед. Революция должна быть решительно прекращена, и для этого необходим полный, неразрывный союз с царизмом. Таким образом, правый либерализм перестает быть оппозиционным по отношению к царскому правительству течением и целиком переходит в его лагерь.

Кадетская партия сохранила за собой звание "ответственной" оппозиционной партии. Но она отныне считала своей обязанностью бороться не против царизма, а все свои силы направляла против революции. В эпоху первой думы она надеялась стать у власти. Она считала, что правительство царя сдержит данное в октябре слово, исполнит манифест 17 октября и тем поставит Россию на правильные рельсы буржуазного развития. Кадеты не позволяли себе ни одного резкого жеста, ни одного "грубого" слова в отношении царизма. Они олицетворяли собой преклонение перед "конституционной законностью" и "нарождающимся парламентаризмом". Они оказывали решительное противодействие всякой попытке левых фракций думы опереться на массовое революционное движение в борьбе с царизмом.

В итоге либерализм оказал царизму неоценимую услугу, - можно даже сказать - он спас царизм в революции 1905 - 1906 г.г., - спас тем, что боролся с массовым революционным движением, систематически угашал в народе дух борьбы, сеял конституционные иллюзии, возбуждал совершенно неосновательные парламентские надежды, обелял царизм перед Европой (в России парламент, в России конституция). Не будь такой поддержки со стороны либерализма, оставаясь лицом к лицу с рабочим классом и все более поднимавшимся на борьбу крестьянством, царизм вряд ли избегнул бы своей гибели еще в 1905 - 1906 г.г.

* * *

3 июня 1907 г. царизм разгоном второй думы и изменением избирательного закона, передающего "народное представительство" в руки буржуазно-капиталистической верхушки, закрепил за имущими классами, и прежде всего за дворянством, победу над революционными низами. Победив революцию, царизм поставил себе задачу - разрешить поставленные историей на очередь дня вопросы сверху, по дворянски, по бисмарковски. Среди таких вопросов первое место занимал земельный вопрос. Царизм решил этот вопрос решить двумя путями: разрушением общины, выделением из нее "крепких", зажиточных слоев на отруба и хутора и переселением безземельных и малоземельных крестьян в Сибирь. Таким путем царское правительство думало создать внутренний рынок для капитализма. Одновременно царизм ставил своей задачей расширение внешних рынков путем более энергичной внешней политики прежде всего на Ближнем Востоке, - в Турции и Персии. Не оставляло царское правительство без "внимания" и рабочий класс, для которого была выдвинута система "рабочего законодательства", - прежде всего законы по страхованию от болезней и несчастных случаев.

Программа, выдвинутая и проводимая царизмом под руководством первого министра Столыпина, была весьма далека от программы либерализма. Но либерализм сам охотно отказывался от всей той программы, которую навязала ему революция. Кадетская партия, после того как победа столыпинской реакции стала бесспорной, выкинула вон "принудительное отчуждение" земель, раз'яснив, что этот пункт был принят в свое время партией под давлением "чрезвычайных обстоятельств". В земельном вопросе кадеты в основу приняли столыпинскую программу ставки на "крепкого", хозяйственного мужика, и кадетские публицисты (Изгоев, Струве, Трубецкой) стали мечтать о том, как Столыпин им подготовит новую социальную базу, опираясь на которую, кадетская партия станет могущественной. В области рабочего вопроса кадетская партия фактически отказалась от всей своей "демократической" программы, прежде всего от 8-часового рабочего дня. В области внешней политики кадетская партия целиком стояла на позиции крайнего империализма, - в этом отношении она свою "оппозиционность" проявляла в том смысле, что требовала от царизма возможно более энергичной и последовательной политики захватов.

Позиция правого, октябристского, либерализма за рассматриваемый нами период сливается с позицией столыпинского правительства.

В общем, за период 1907 - 1910 г.г. мы имеем фактически блок Столыпина - Гучкова - Милюкова, т.-е. блок дворянства, бюрократии и буржуазии. Платформа блока: 1) додушение революции, устранение опасности новых революционных взрывов ("предупреждение и пресечение"); 2) разрешение земельного вопроса сверху (созданием хозяйственно-мощной мелкой собственности открыть дорогу капитализму в деревню, одновременно выбрасывая в город необходимые промышленности свободные рабочие руки); 3) расширение внешних рынков (проливы, Персия, Галиция и т. д.).

Однако в течение 1911 - 1914 г.г. блок этот постепенно расстраивается, а перед войной мы среди имущих классов имеем полный раскол. Инициатива в расколе все время принадлежит царизму, - это он фактически постепенно отталкивает от себя хоть сколько-нибудь либерально настроенные слои имущих классов и все более резко поворачивает вправо.

В 1910 г. правительство "создает" в думе партию националистов, во главе с реакционными помещиками Крупенским и Балашовым. Октябристы получают "отставку" - правительственной партией в думе становятся националисты. Политика правительства все более окрашивается в черный цвет, столыпинская программа постепенно отходит на задний план, - руководящая роль постепенно переходит к откровенным крепостникам, "зубрам", "диким помещикам". Для крестьян выдвигается "новая программа": телесное наказание, розги "за хулиганство", т.-е. за малейшее проявление недовольства. Предводители дворянства и земские начальники наделяются "чрезвычайными полномочиями" в деле борьбы с крестьянством. Нажим на земские и городские самоуправления усиливается. Националистическая политика проводится бешеным темпом: царизм набрасывается на Финляндию и ликвидирует ее конституцию, набрасывается на Польшу и выделяет из нее Холмщину. Преследование "инородцев" принимает дикие формы. Евреев обвиняют "в употреблении христианской крови", и в Киеве создается гнуснейший процесс Бейлиса.

Одновременно во внешней политике за весь послеиюньский период царизм терпит ряд крупнейших дипломатических поражений. На мировой арене царская Россия уже не может командовать.

За период 1912 - 1914 г.г. либерализм мог констатировать следующие печальные для себя факты: 1) Революция поднимает голову, - рабочий класс снова появился на историческую сцену, он начинает борьбу, имея за собою богатейший опыт 1905 - 1907 г.г. 2) Земельный вопрос не решен, столыпинская отрубно-хуторская политика ничего существенного не дала, - без помещичьей земли удовлетворить крестьянство не удалось. А оно начинает волноваться и прислушиваться к голосу революционных рабочих. 3) Во внешней политике царизм бессилен, подготовка к войне ведется плохо (данные думской военной комиссии). 4) В стране нет ни конституции, ни парламента, ни свобод, ни прав... Россия как бы вернулась к тому пункту, от которого она отправилась в 1905 - 1906 г.г.

От царизма начинается постепенный отход различных политических течений, раньше целиком его поддерживавших. Прежде всего раскалываются октябристы, - левое буржуазное крыло октябризма во главе с Гучковым переходит в оппозицию. Правительство вместе с националистами некоторое время поддерживает дворянский октябризм, - так наз. "земцы-октябристы" во главе с Родзянко. Но вскоре "в оппозицию ушли" не только земцы-октябристы, но даже часть националистов, так наз. "прогрессивные националисты" во главе с Шульгиным и Савенко, даже часть правых, так наз. "умеренно-правые", во главе с знаменитым Пуришкевичем. С правительством осталась кучка крайних правых во главе с Марковым и Замысловским.

Дума начала решительную... словесную атаку против правительства. Вождем и фактическим руководителем думской оппозиции выступал, разумеется, гр. Милюков. Правительство вместе с кадетами "громили" и октябристы, и "прогрессивные националисты", и "умеренно-правые". Фраза о "министерской чехарде" была пущена в ход накануне войны... Пуришкевичем. Дума дошла до такой степени оппозиционной "смелости", что отклонила бюджет министерства внутренних дел, - вещь, совершенно неслыханная в истории третьеиюньского "парламентаризма"!..

Но "смелость" вновь нашедшего себя русского либерализма об'яснялась, конечно, тем, что рабочий класс вел энергичную борьбу за революционное решение поставленных историей задач. Не желая революции, либерализм, как и в 1905 - 1906 г.г., требовал уступок для себя, выдвигал старый лозунг о "примирении власти с обществом"...

Что дала политика либерализма за 1905 - 1914 г.г.? На этот вопрос гр. Родичев - один из вождей кадетской партии - ответил кратко, но исчерпывающе. В 1913 г. в одной из своих речей он заявил:

- Мы остались в дураках!..

Но и после такого ценного признания кадетская партия, а вместе с ней и все другие право- и лево-либеральные течения, продолжали свою старую "дурацкую" политику уговаривания царизма. Иной политики они, очевидно, вести не могли.

II.

Началась мировая война, и произошло "чудо": либерализм моментально забыл все преступления царизма, забыл об его гнилости и бездарности и единодушно об'единился вокруг него "в борьбе с внешним врагом". В воинственном опьянении он выразил царизму полное и безусловное доверие, прекратил всякую борьбу с ним, установил "священное единение" между "властью и обществом".

В первые недели войны правительство облегчало задачи либерализма тем, что само говорило о "доверии" и "единении". Но вскоре слова об "единении" были забыты, а в стране господствовал чудовищный белый террор. Рабочий класс был совершенно придавлен военно-полицейской машиной. Дабы окончательно обезглавить пролетариат, правительство в ноябре 1914 года арестовало и сослало в Сибирь большевистскую фракцию Государственной Думы...

Либерализм молчал. Он заговорил только тогда, когда начались катастрофические неудачи на фронте. За год с небольшим он проделал следующие этапы:

1) весна 1914 г. - европейский политический горизонт безоблачен; он ведет борьбу за власть; 2) лето 1914 г. - в Европе бушует стихия войны; он отказывается от борьбы за власть, об'единяется с реакционным правительством и дает обет молчания; 3) январь 1915 г. - разгул реакции принимает опасные для внешней борьбы размеры, он начинает волноваться и в думе "по секрету" "убеждает" правительство отказаться от реакционной политики; обет молчания соблюдается настолько свято, что думская левая не может внести запроса по поводу ареста рабочих депутатов: либералы не дают своих подписей; 4) весна 1915 года - под влиянием внешних неудач он нарушает обет молчания и начинает "говорить". Мало-по-малу в движение приходит вся буржуазная Россия; 5) лето 1915 года - все аграрно-буржуазные фракции об'единяются на требовании министерства аграрно-буржуазного - сиречь - "облеченного доверием народа"... Буржуазия силой вещей возвращается к той тактике, которую проводила до войны...

Наибольший интерес представляет последний этап, явившийся преддверием февральской революции.

События шли с головокружительной быстротой. Падали крепости, оставлялись целые провинции, терпели страшные поражения армии, победоносно двигался неприятель все вперед и вперед... Правительство растерялось. Правительство испугалось результата своей преступной деятельности. Была созвана дума. Министры заговорили в немножко ласковом и благожелательном тоне, печать получила небольшое облегчение, "обществу" обещали "доверие", его "содействие" признали нужным и полезным.

Государственная Дума выставила следующие требования: "внутренний мир", "благожелательное внимание власти к интересам всех верных России граждан", "примирение и забвение старой политической борьбы", "тесное единение со всей страной правительства, пользующегося полным ее доверием".

Правительство выслушало требование думы и... "перешло к очередным делам". В России все осталось по старому. Вместо нового правительства, вместо полного обновления власти, на посты товарищей министров получили назначение члены думы октябрист Мусин-Пушкин и националист Волконский. Однако даже этот незначительный факт привел в восторг наших либералов. 2-го августа в честь ново-назначенных товарищей министров был дан банкет. Гр. Милюков на банкете радовался тому, что "мы приближаемся" к ответственности министров! Это приближение гр. Милюков увидел в назначении чиновниками октябриста и правого депутата!

Однако буржуазии в целом положение представлялось не в таких светлых красках, как гр. Милюкову и его друзьям. Она волновалась, выносила резолюции, произносила горячие речи, просила и умоляла отдать власть в ее руки. Но правительство оставалось глухо к ее голосу. Между тем, либерализм был убежден, что достаточно вотума думы, чтобы правительство сдало все свои позиции. Он и мысли не допускал о том, что правительство может и не считаться с думой 3-го июня, с думой, не имеющей за собой никакой реальной силы, чуждой и враждебной народным массам, бессильной предпринять что-либо решительное, смелое, опасное для старой власти. "Страна, - писала кадетская "Речь" в номере от 10 августа 1915 года, - страна ожидала, что с созывом гос. думы, как-то само собой изменится решительно и политика кабинета".

Конечно, так наивна была не страна, а господа либералы. Страна прекрасно понимала, что дума не сможет заставить правительство уйти. Впоследствии это стало ясно и для г.г. либералов. Но тогда они считали думу органом, безусловно способным дать России обновление. Они возмущались и негодовали на деятельность левых партий. В только что цитированной статье "Речь" горько жаловалась на то, что думская "левая обращается к стране и смотрит на гос. думу не как фактор положения, а только как на средство воздействовать на страну". Кадет Маклаков заклинал "вести борьбу не только с верхами, но и с низами, так как пробудились уже темные духи в этих низах". Гр. Алферов, представитель кадетов в городском союзе, восставал против "возможных эксцессов черни и усиления крайних левых тенденций"... Третьеиюньский "фактор положения" они противопоставляли стране, демократии, народным массам, - единственно страшным старой России.

В борьбе с вооруженной от головы до пяток старой властью они опирались на... силу слов прогрессивно-октябрьско-националистических депутатов. Но, борясь с демократией, выступая против пробуждавшегося революционного духа, ослабляя силу революции, либерализм ослаблял и свою силу в борьбе со старой властью. При отсутствии массового революционного движения, правительству ничего не стоило либеральный "фактор положения" превратить в фактор либерального поражения.

В средних числах августа в Москве состоялось совещание либерально-консервативных депутатов, промышленников, купцов, профессоров, земских и городских деятелей. Результатом совещания явился приговор московской городской думы о правительстве, пользующемся доверием страны. Приговор встретил единодушный отклик во всей буржуазной России... "По русской земле началась взаимная перекличка живых центров народной силы", - писали по этому поводу кадетские "Русские Ведомости". "Заговорила не Москва, а в Москве заговорила вся Россия", - вторило общему хору суворинско-меньшиковское "Новое Время".

Увы! - то была не подлинная народная Россия, то был не пролетариат, не крестьянство, - в Москве шумела цензовая Россия...

В гос. думе либерализм трудился над осуществлением буржуазно-аграрных лозунгов дня. Как трудился? Лейб-орган либерализма "Речь" 21 августа об этом сообщала следующее:

"Идет столь непривычная для нас работа парламентских соглашений. Будут ли результаты ее в полном соответствии с ожиданиями общества, в частности с ожиданиями Москвы? Мы не знаем, но этот опыт должен быть сделан. В нем госуд. дума даст все, на что она в данную минуту способна".

Вы видите, 21 августа 1915 г. либеральный орган полон сомнений, он не знает, удастся ли наладить удовлетворительный "прогрессивный блок", и если удастся, то выйдет ли что из этого. "Фактор положения" уже не дает ему уверенности в победе. Но во всяком случае он считает необходимым сделать опыт".

Но у реакции не было никакой охоты ждать результата либеральных "опытов". Она призывала к действиям смелым, решительным, энергичным. Того же 21 августа издающаяся на казенные деньги черносотенная "Земщина" писала:

"Настала минута, когда нужно бросить бредни либерализма. Настала пора, когда насилие должно быть подавляемо силой, террор - террором". - "Раздать патроны солдатам!" - делала газета "практическое предложение".

И знаете, как на это заявление официозной газеты ответила "Речь"? Она не нашла ничего лучше, как поплакать о том, что против думы восстала "черная и красная анархия". А через несколько дней гр. Милюков с думской трибуны стал распространяться о "черно-красном блоке"...

В момент, когда реакция апеллирует к силе штыка, либерализм клевещет на народ.

23 августа был окончательно сформирован "прогрессивный блок", и либерализм снова окрылился надеждой. Правительство, заявив, что не может взять на себя проведение в жизни программы блока, за разрешением вопроса о дальнейшей политике власти решила обратиться к царю.

"Совершая этот шаг (т.-е. обращение к царю), министерство, несомненно, оказывает стране величайшую патриотическую услугу", - писала "Речь" по этому поводу в N от 29 августа. Газета не сомневается, что царь согласится на образование нового кабинета министров и что, таким образом, "величайшая патриотическая услуга" царских министров принесет России обновление. Она заботится теперь о другом, ее тревожит "вопрос о выборе лица". Газета понимает, какой это важный вопрос, как здесь нужно остерегаться всякого "риска"... В длинных и туманных выражениях она намекает, что блокистский кандидат в премьер-министры - председатель обще-земского союза Г. Е. Львов.

Однако вся эта история кончилась тем, что 3-го сентября дума была распущена, кабинет Горемыкина остался у власти. "Величайшая патриотическая услуга" оказалась бесплодной.

На с'ездах обще-земского и обще-городского союзов 7 - 9 сентября была сделана последняя попытка "об'единения царя с народом": было решено послать к нему депутацию. Известный либеральный земец Е. Н. Трубецкой, горячо настаивая на обращении к монарху, заявлял:

"Пусть весь мир увидит, что не порвалась связь народа с царем в это тяжелое время. Мы будем лойяльны и не пойдем мимо верховной власти, не станем на путь революции, когда страна в опасности".

А Г. Е. Львов, говоря о том единении, которое, по его словам, существует в стране, указывал, что "это - единение не только общественных сил, но и единение царя с народом. Царь ждет этого единения, и мы идем с этим единением к нему".

Земско-городская депутация не была принята. Царь этим показал, что он совсем не желает того "единения", о котором говорили господа либералы.

Таким образом "фактор положения" - дума, - а с ней вместе вся буржуазная и земская Россия потерпели в борьбе с реакцией жестокое поражение. Черносотенное дворянство и бюрократия одержали полную победу над либералами по всей линии. Власть осталась в "твердых" руках. Либерализм еще раз остался в дураках.

* * *

6-го июня 1905 года русский царь любезно разговаривал с земско-городской депутацией, требовавшей конституции. В сентябре 1915 года царь уже не желал слышать либеральных речей о конституции - земско-городская депутация не была им принята. А 2-го марта своим последним указом царь "назначил" премьер-министром главу земского союза кн. Львова. Ясно для всякого, что различное отношение царя к либералам в различные моменты находилось в зависимости от того, угрожала ли монархии опасность со стороны революции? В 1905 году свистели ветры революции, и поэтому с либералами считали небезвыгодным разговаривать. В 1915 году масса революционной борьбы не вела, и царизму не было необходимости торговаться с либералами. В феврале 1917 года, в разгар революции, царь с величайшим бы удовольствием об'единился с либералами, да было уже поздно...

Однако, когда в сентябре 1915 года "протянутую руку отклонили", - что же предпринял либерализм? В августе 1914 года было установлено "священное единение". Но вот Набоков в своих воспоминаниях пишет буквально следующее:

"К весне 1915 года обнаружилось, что поддерживать Сухомлинова, Маклакова и Щегловитова - значит вести Россию сознательно к поражению и катастрофе. И началась борьба".

Мы видели и начало, и конец - позорнейший конец - этой "борьбы". Ну, а после того, как царизм отверг "единение с народом", как же все-таки либералы думали спасти Россию от катастрофы? В данное время мы располагаем достаточным количеством данных, чтобы дать точный ответ на этот вопрос.

В течение зимы и лета 1916 года либерализм, можно сказать, находился в состоянии прострации. Он растерялся, но не знал, что делать, куда итти. Но к осени почувствовалось горячее дыхание революции. "Низы", возможное пробуждение которых приводило в ужас господ либералов, угрожающе подняли голову. Наметилась фактическая, настоящая ликвидация царизма со всеми его гнусными привесками, союзниками и защитниками. И вот, с отчаяния, в противовес революции снизу, либерализм выдвигает идею "революции сверху", попросту дворцовый переворот. На этот счет к настоящему моменту накопилось уже значительное количество материала. Начнем с "Истории" г. Милюкова. Он пишет:

"Испытав безрезультатно все мирные пути, общественная мысль получила толчок в ином направлении. В начале тайно, а потом все более открыто начала обсуждаться мысль о необходимости и неизбежности революционного исхода".

Но какие конкретно планы намечались? Гр. Милюков дает следующие сообщения:

"В обществе широко распространилось убеждение, что следующим (после убийства Распутина, И. В.) шагом, который предстоит в ближайшем будущем, будет дворцовый переворот при содействии офицеров и войска. Мало-по-малу сложилось представление и о том, в чью пользу будет произведен этот переворот. Наследником Николая II называли его сына Алексея, а регентом, на время его малолетства - в. к. Михаила Александровича. Из сообщения М. И. Терещенко после самоубийства ген. Крымова стало известно, что этот "сподвижник Корнилова" был самоотверженным патриотом, который в начале 1917 г. обсуждал в тесном кружке подробности предстоящего переворота. В феврале уже намечалось его осуществление. В то же время другой кружок, ядро которого составили некоторые члены бюро прогрессивного блока с участием некоторых земских и городских деятелей, ввиду очевидной возможности переворота, хотя и не будучи точно осведомлен о приготовлениях к нему, обсуждал вопрос о том, какую роль должна сыграть после переворота гос. дума. Обсудив различные возможности, этот кружок также остановился на регентстве в. к. Михаила Александровича, как на лучшем способе осуществить в России конституционную монархию. Значительная часть членов первого состава временного правительства участвовала в совещаниях этого второго кружка; некоторые, как сказано выше, знали и о существовании первого"...

Сообщение о кружке Крымова подтверждает в своих воспоминаниях и Родзянко (см. "Архив революции", кн. VI). Деникин в своих "Очерках русской смуты" удостоверяет, что "в Севастополь к больному Алексееву (тогда нач. штаба верховн. главнокомандующего, И. В.) приехали представители некоторых думских и общественных кругов и совершенно откровенно заявили ему, что назревает переворот". Далее Деникин указывает, что "думские и общественные круги подготовлены были к перевороту, а не к революции".

Но в каком виде предполагалось провести самый переворот? Целый ряд данных свидетельствует о том, что наиболее вероятным было убийство Николая II. Во всяком случае планы цареубийства у господ либеральных заговорщиков были. Милюков ничего не говорит о способе устранения Николая. Но вот другие данные. В N 1 "Научных Известий" наркомпроса В. Сторожев в статье о февральской революции, составленной по архивным материалам, пишет:

"Еще 16 января сэр Дж. Бьюкенен "лично и секретно" телеграфировал А. Бальфуру из Петербурга о том, что "генералы открыто говорят, что они более не желают государя", что "в течение ближайших недель что-нибудь произойдет или в форме дворцового переворота, или в форме убийства", и что "последнее считается более вероятным". Около 11 февраля Петербург был полон слухов о беспорядках".

Наконец, сообщение Набокова. В своих воспоминаниях, напечатанных в N 1 "Архива революции", покойный лидер кадетской партии писал:

"Милюков... боролся за министерство общественного доверия, за изолирование и обессиление царя (раз выяснилось, что ни в каком случае и ни при каких условиях царь не может стать положительным фактором в управлении страною и в деле ведения войны), за возможность активного и ответственного участия творческих сил в государственной работе. Думаю, что в течение зимы 1916 - 1917 г.г. для него выяснилась необходимость более решительного переворота собственно в отношении Николая II. Но я полагаю, что он, как и многие другие, представлял себе скорее нечто вроде наших дворцовых переворотов XVIII века и не отдавал себе отчета в глубине будущих потрясений".

Мы, разумеется, ни в малейшей степени не огорчены тем обстоятельством, что "его величество" хотели "вывести в расход" люди, еще вчера клявшиеся ему в "лойяльности". Мы хотим тут обратить внимание читателя на другой момент. Летом 1918 года, окруженная со всех сторон врагами, революция ликвидировала Николая Романова и все его гнездо. И какой взрыв негодования пронесся по всему миру! Как возмущались все сторонники "права и справедливости", - от истеричного ханжи Мартова до черносотенных погромщиков включительно! Какими только словами ни клеймили "большевистских варваров"! А теперь выясняется, что "культурнейшие", "корректнейшие" господа либералы сами собирались уничтожить "помазанника божия", чтобы заменить его другим более подходящим "помазанником", исправив таким образом совершенно очевидные с точки зрения либералов ошибки божества...

Но вернемся к вопросу о перевороте. Николай не мог стать "положительным фактором", говорит Набоков. Николай, в сущности, мешал успешному ведению войны. Заменить его Михаилом, - и все пойдет хорошо. Произвести наверху незначительную передвижку фигур, но так, чтобы система, чтобы "основы" и "устои" не поколебались, чтобы рабоче-крестьянская масса не сдвинулась с места, чтобы только экономически господствующий класс усилился и политически.

Заговор либералов был направлен против данного негодного монарха, но за монархию, за царизм. Другой, более широкой своей стороной заговор направлялся против трудящихся. Ведь переворот должен был снять гнилую верхушку с монархии, заменив ее новой, - следовательно, более сильной и прочной. По векселю истории либерализм хотел расплатиться такой мелкой монетой, как голова Николая II... Либеральная хитрость не удалась даже в самом узком смысле слова: они просто не успели предупредить революцию снизу. Но если б даже заговор против Николая удался, то неужели умницы либерализма серьезно думали, что дело могло ограничиться передвижкой пары фигур на верхах? Милюков, - свидетельствует Набоков, - "не отдавал себе отчета в глубине будущих потрясений". Милюков - бесспорно самый выдающийся человек буржуазной России - оказался таким ограниченным в политике, Милюков-историк - оказался таким не историчным. Орудиями XVIII века думал он разрубить сложнейший узел в двадцатом веке...

III.

Накануне революции либерализм сделал все возможное, чтобы предотвратить ее. В этом отношении об'единились целых три вида либерализма: дворянский, буржуазный и... рабочий. Ведь с призывами к "спокойствию", с предостережениями против "провокаторов" выступали не только Родзянко, Гучков, Милюков, но и меньшевик Гвоздев - в то время вождь "рабочего либерализма"...

Но революция все же произошла. Как к ней отнесся либерализм? Он до последней возможности цеплялся за самый последний обломок престола. Он сделал все возможное и даже, казалось, невозможное в дни революции, для того, чтобы спасти царизм, хотя бы в сильно ущербленном виде. Начиная с 26-го февраля до 2-го марта включительно, либерализм, в лице Родзянко, Шульгина, Гучкова, находился в сношениях с Николаем, сначала "умоляя" его "даровать" стране ответственное министерство, а затем, когда старое правительство было ликвидировано, продиктовав ему отречение в пользу Михаила, назначение верховным главнокомандующим Николая Николаевича и председателем совета министров - кн. Львова! Ведь это же замечательно - первый премьер "революционного правительства" имел в кармане мандат от "его величества"!..

Торгуясь с уже низложенным царем, выдумывая с ним всяческие комбинации, имевшие основной целью спасение династии, одновременно вожди либерализма - тот же Родзянко, Милюков, Гучков - ведут переговоры с Советом рабочих и солдатских депутатов об образовании первого революционного правительства. Но все же, принимая продиктованную советом революционно-демократическую программу, соглашаясь на всяческие свободы, вождь либерализма Милюков не хотел уступить в одном пункте: он во что бы то ни стало и после революции хотел сохранить монархию, правда, конституционную, парламентарную... 2-го марта Милюков на громадном митинге в Таврическом дворце об'являет, что наследником будет Алексей, регентом Михаил. Его заявление вызывает бурю негодования во всем революционном Петрограде. Милюков вынужден взять свое заявление обратно: это, мол, не мнение правительства, а мое личное мнение. Михаил отрекается. Монархия ликвидирована. Но она была ликвидирована не так просто, как это кажется широкой публике. Либерализм хотел сделать последнюю отчаянную попытку сохранить трон силою штыка, уже после того, как революция разломала его на куски. Остановимся на этом моменте несколько подробнее.

Родзянко в своих воспоминаниях сообщает любопытный факт. Осенью 1916 года, накануне открытия думской сессии, Родзянко собрал представителей блокистских партий и предложил им -

"Испросить коллективный доклад у верховной власти, в составе собравшихся представителей партий, в присутствии которых я бы вновь повторил все свои доводы и указания на необходимость уступок... Но этому воспротивились представители кадетской партии в лице ее лидера, члена думы Милюкова, который находил, что такое действие было бы актом неконституционным".

Обратите внимание, Милюков не хочет акта "неконституционного", и одновременно подготовляет убийство "конституционного" монарха. В чем тут дело? Коллективный доклад - это акт публичный, здесь "конституция" нарушается на виду у всех. Следовательно, подрывается авторитет "закона". Убийство царя - это, очевидно, акт непубличный, оно производится за кулисами, его можно соответственно об'яснить, а на сцене будет уже новая коронованная фигура... Толпе остается только поражаться ловкости господ Милюковых и награждать бурными аплодисментами их патриотизм. "Народу" нужен символ, - вот главный мотив либерализма. Нельзя публично посягать на этот символ, массы его должны почитать священным и неприкосновенным. Ибо за символом прячутся реальнейшие интересы имущих классов...

Н. Суханов, в своих "Записках о революции" сообщает, будто в ночь на 27 февраля на "указ о роспуске Госуд. Думы", сама "дума ответила отказом разойтись, избрав временный "комитет". Это было бы актом явно "неконституционным", даже, если хотите, революционным". Но на деле ничего подобного не было. Вот показания авторитетнейших свидетелей. Милюков сообщает:

"Вместо зала заседаний Таврического дворца, члены госуд. думы перешли в соседнюю полуциркульную залу (за председательской трибуной) и там обсудили создавшееся положение. Там было вынесено, после ряда горячих речей, постановление не раз'езжаться из Петрограда (а не постановление "не расходиться" гос. думе, как учреждению, как о том сложилась легенда). Частное совещание членов думы поручило вместе с тем своему совету старейшин выбрать временный комитет членов думы и определить дальнейшую роль Гос. Думы в начавшихся событиях".

Родзянко в своих воспоминаниях пишет:

"В ночь с 26 на 27-ое февраля мною был получен указ о перерыве занятий Государственной Думы, и, таким образом, возможности мирного улажения возникающего конфликта был положен решительный предел, и тем не менее дума подчинилась закону, все же надеясь найти выход из запутанного положения, и никаких постановлений о том, чтобы не расходиться и насильно собираться в заседании, не делала".

Какой выход надеялись найти Родзянки и Милюковы? С одной стороны, они всем вынужденным актам последнего царя придавали форму "добровольного волеиз'явления" монарха. Об этом особенно заботились в Пскове Шульгин и Гучков, когда они в вагоне Николая давали ему на подпись различные документы (об отречении, назначениях и пр.). Все должно было носить такой внешний вид, будто просто у "помазанника божия" настроение переменилось, и он решил осчастливить "свой" народ. С другой стороны, планы о перевороте сверху не оставлялись до последней возможности. Вот сообщение Родзянко:

"25 февраля я по телефону в Гатчину дал знать великому князю Михаилу Александровичу о происходившем и о том, что ему сейчас же нужно приехать в столицу, ввиду нарастающих событий.

27 февраля великий князь Михаил Александрович прибыл в Петроград, и мы имели с ним совещание в составе председателя государственной думы, его товарища Некрасова, секретаря государственной думы Дмитрюкова и члена думы Савича. Великому князю было во всей подробности доложено положение дел в столице и было указано, что еще возможно спасти положение: он должен был явочным порядком принять на себя диктатуру над городом Петроградом, понудить личный состав правительства подать в отставку и потребовать по телеграфу, по прямому проводу, манифеста государя императора о даровании ответственного министерства.

Нерешительность великого князя Михаила Александровича способствовала тому, что благоприятный момент был упущен".

Таким образом, 27 февраля, в самый разгар революции, либерализм подготовляет "новую" романовскую диктатуру над Россией. Опираясь на "ответственное министерство" буржуазии, Михаил Романов должен был потопить в крови рабоче-солдатское восстание... Но либерализму и тут не повезло. После этой неудачи и после того, как к движению присоединился ряд полков, и Петропавловская крепость, лишь после всего этого, в ночь на 28-ое февраля, либералы заявили представителям совета, что они "берут власть в свои руки". Между советом и думским комитетом начинаются переговоры о составе правительства. Но подготовка военной диктатуры продолжается.

28-го февраля Родзянко делает попытку фактически обезоружить солдат и снова отдать их в руки старого офицерства. И здесь неудача: на попытки либералов революция отвечает знаменитым приказом N 1-ый, закрепляющим за солдатами победу первых дней революции...

Николай отрекся "в пользу" Михаила. Мы знаем, что это именно то, о чем мечтали либералы. Но мечта осуществилась слишком поздно - трона уже нет. Его нужно еще воссоздать, собрав отдельные кусочки и склеив их народной кровью. Михаилу предстоит "принять" корону, которой нет, которую нужно еще раздобывать. Народ и слышать не хочет о монархии. Она может утвердиться лишь против воли всего восставшего народа, после того, как этот восставший народ будет вооруженной рукой раздавлен.

Два руководителя либерализма - Милюков и Гучков - решительно высказались за гражданскую войну в пользу монархии. На совещании у Михаила Романова, где представители думы, в том числе и гр. Керенский, решали вопрос о том, садиться Михаилу на престол или нет, Милюков говорил:

"Сильная власть, необходимая для укрепления народного порядка, нуждается в опоре привычного для масс символа власти. Временное Правительство одно, без монарха, является "утлой ладьей", которая может потонуть в океане народных волнений, стране при этих условиях может грозить потеря всякого сознания государственности и полная анархия, раньше чем соберется Учредительное Собрание; Временное Правительство одно до него не доживет".

Люди менее решительные, чем гр. Милюков, указывали ему на опасности. Храбрый вождь либерализма отвечал:

"Хотя и правы утверждающие, что принятие власти (Михаилом) грозит риском для личной безопасности князя и самих министров, но на риск этот надо итти в интересах родины... К тому же вне Петрограда есть полная возможность собрать военную силу, необходимую для защиты в. князя".

И историк Милюков грустно добавляет: "Поддержал П. Н. Милюкова один А. И. Гучков". У буржуазии не хватило смелости броситься в отчаянную схватку с народом, в которой им почти наверняка была обеспечена гибель. Ни "великий князь", ни "сами министры" не хотели подвергать риску свою "личную безопасность". О, у этих людей, у этого класса были самые кровавые мечты, самые подлые желания, но не было отваги, не было решимости жертвовать собою ради хотя бы своего общеклассового дела. Буржуазия всегда чужими руками делала свое классовое дело. На этот раз эти "чужие руки" взялись за свое дело, и потому "собрать военную силу" для защиты князей было уже невозможно.

Очень много внимания этой последней попытке либерализма спасти царизм уделяет в своих воспоминаниях покойный Набоков. Его сообщения и размышления на этот предмет весьма ценны. Набоков пишет:

"Была ли возможность предотвратить катастрофу, если бы и в самом начале Вр. Правительство поставило вопрос о власти ребром, оперлось на госуд. думу, не допустило бы политической роли Совета и Исполнительного комитета и, в случае сопротивления, арестовало бы главарей?.. Милюков утверждал, что в первые дни переворота гарнизон был в руках гос. думы, и если бы этот первый момент не был упущен, положение могло быть спасено... Если бы династия удержалась на троне, власть и ее престиж были бы сохранены".

Да, все было бы хорошо, но - одна беда:

"Вр. правительство не чувствовало реальной силы. Ибо с первых же дней его существования началась та борьба, в которой на одной стороне стояли все благоразумные и умеренные, но - увы! - робкие, неорганизованные, привыкшие лишь повиноваться, неспособные властвовать элементы общества, а на другой - организованные ракальи со своими тупыми, фанатическими, а порою бесчестными вожаками".

В другом месте своих воспоминаний Набоков пишет:

"Несомненно, для укрепления Михаила потребовались бы очень решительные действия, не останавливающиеся перед кровопролитием, перед арестом Исполнительного Комитета Совета Рабочих и Солдатских депутатов, перед провозглашением, в случае попытки сопротивления, осадного положения. Через неделю, вероятно, все вошло бы в надлежащие рамки. Но для этой цели недели надо было располагать реальными силами, на которые можно было бы безоглядно рассчитывать и безусловно опереться. Таких сил не было".

К этим ценнейшим признаниям прибавить нечего. Картина совершенно ясна. Скрепя сердце, Милюковы, Набоковы и Гучковы манифест о восшествии на престол переделали на манифест об отказе от престола, но средактировали его так, чтобы можно было в любую минуту самым конституционным путем посадить на шею народа нового "помазанника божия"...

А гр. Милюков в своей "Истории" по поводу "отречения" Михаила еще более грустным тоном пишет:

"Так совершилась первая капитуляция русской революции. Представители "думы третьего июня", в сущности, решили вопрос о судьбе монархии".

И опять же ужасно не исторично рассуждает историк Милюков! "Отречение" Михаила - это именно капитуляция перед революцией, перед настоящей, народной, исторической революцией. "Отречение" Михаила это крах нелепейшей идеи "дворцового переворота"... "Дума 3-го июня" ничего не решала, - все было предрешено рабоче-солдатским восстанием. Вообще, основной вопрос о власти решался не тогда, когда Романовы бумажки подписывали, а тогда, когда рабочие и солдаты на улицу выходили, когда окружный суд и охранка горели, когда над Петропавловской крепостью красное знамя поднимали. 3-го марта - день "отречения" Михаила - ничего особенного не произошло. Просто лишний раз либерализм остался... в дураках.

* * *

Какова действительная роль госуд. думы, т.-е. русского либерализма, в февральском перевороте? Милюков уверяет, что до вмешательства думы "движение продолжало быть бесформенным и беспредметным (?!), что только дума дала ему "знамя и лозунг", что только дума "превратила восстание в революцию". Все это, разумеется, сплошные пустяки. Движение было революционным восстанием против царизма, оно имело и "знамя и лозунг", и когда гр. Милюков попытался навязать ему свой лозунг о регентстве, встретил решительный отпор. Думский либерализм вынужден был свои лозунги несколько отодвинуть в сторону и принять лозунги "беспредметного" движения.

Но когда и как вмешалась дума в ход революции? Вот несколько ценнейших сообщений фактического свойства. 2-го марта Гучков говорил Николаю перед подписанием бумаги об отречении:

"Движение вырвалось из самой почвы и сразу получило анархический отпечаток, власти стушевались. Я отправился к замещавшему генерала Хабалова генералу Занкевичу и спрашивал его, есть ли у него какая-нибудь надежная часть или хотя бы отдельные нижние чины, на которые можно было бы расчитывать? Он мне ответил, что таких нет и все прибывшие части тотчас переходят на сторону восставших. Так как было страшно, что мятеж примет анархический характер, мы образовали так называемый временный комитет государственной думы и начали принимать меры, пытаясь вернуть офицеров к командованию нижними чинами; я сам лично об'ехал многие части и убеждал нижних чинов сохранять спокойствие. Кроме нас, заседает в думе еще комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурой" (См. В. Сторожев, "Научные Изв." наркомпроса N 1).

Кажется, ясно? И роль Гучкова достаточно определенная? А Милюков довольно ловко дурачил меньшевиков 27 - 28 февраля, уверяя их, что Гучков на улицах Петрограда организует оборону революции! И меньшевики, развесив уши, верили кадетскому соловью-разбойнику! Ох, если б от Гучкова с Милюковым зависела оборона революции, - она живо была бы с'едена волками царистской реакции! А меньшевики даже не догадались бы, как это случилось... Но революцию обороняла восставшая масса, "улица", "стихия". И обороняла превосходно.

Послушаем теперь другого достоверного свидетеля, по иронии судьбы попавшего в либералы и чуть не в революционеры - Шульгина. Обращаясь к "его величеству", он говорил:

"26-го вошла толпа в думу и вместе с вооруженными солдатами заняла всю правую сторону, левая сторона занята публикой, а мы сохранили всего две комнаты, где ютится так называемый комитет. Сюда тащат всех арестованных, и еще счастье для них, что их сюда тащат, так как это избавляет их от самосуда толпы; некоторых арестованных мы тотчас же освобождаем. Мы сохраняем символ управления страной, и только благодаря этому еще некоторый порядок мог сохраниться; не прерывалось движение железных дорог. Вот при каких условиях мы работаем; в думе ад, это сумасшедший дом. Нам придется вступить в решительный бой с левыми элементами, а для этого нужна какая-нибудь почва" (В. Сторожев, там же).

Опять-таки, все ясно: революция бурным потоком ворвалась в думу, оттеснила в дальний угол вчерашних господ положения ("мы сохранили всего две комнаты"), цитадель либерализма превратила в сборный пункт восстания. Когда говорится, что "дума" в эти дни была центром революции, то это верно только в том смысле, что здание Таврического дворца, где раньше заседала госуд. дума, стало центральным местом восстания. Здесь, в этом бывшем думском здании утвердился новый хозяин: Петроградский Совет. Это он стал фактическим и формальным, политическим и техническим центром восстания. Это он представлял собою первую фактическую власть революции. На этот счет довольно любопытные признания делает А. Пешехонов в своих недавно опубликованных за границей воспоминаниях (см. сборник "На чужой стороне"). А. Пешехонов, между прочим пишет:

"В думском комитете вопрос об организации власти на местах даже не поднимался... Для меня все яснее становилось, что Совет рабочих депутатов решительно опережает думский комитет... Когда последний еще обсуждал вопрос, принимать или не принимать власть, Совет уже распоряжался, у него был организован ряд комиссий, были назначены некоторые комиссары и т. д.".

Но вернемся к роли думы в революции. Весьма характерны рассуждения Родзянко. В своих воспоминаниях он пишет:

"Государственной думе ничего не оставалось другого, как взять власть в свои руки и попытаться хотя бы этим путем обуздать нарождавшуюся анархию и создать такую власть, которую бы послушались все, и которая способна была прекратить нарождающуюся беду.

Конечно, можно было бы государственной думе отказаться от возглавления революции, но нельзя забывать создавшегося полного отсутствия власти и того, что при самоустранении думы сразу наступила бы полная анархия и отечество погибло бы немедленно.

Дума была бы арестована и перебита в полном составе бунтующими войсками, и власть сразу очутилась бы у большевиков, а между тем, думу надо было беречь, хотя бы как фетиш власти, который все же сыграл бы свою роль в трудную минуту".

Пешехонов сообщает, что Родзянко окончательно решил "взять власть" после того, как по телефону позвонили в думу из Павловского полка и Петропавловской крепости и донесли о присоединении этих весьма крупных боевых единиц к революции. Конечно, Родзянко прав, когда говорит, что только "возглавление революции", т.-е. фактически только признание революции и словесное присоединение к ним спасло господ либеральных контр-революционеров от заслуженной ими расправы со стороны восставшего народа. Родзянко имел все основания получить пулю за свои изменнические сношения с Николаем и Михаилом, за все попытки революционному восстанию противопоставить белую диктатуру. Известно, что февральская революция была весьма "добродушной" революцией. Высшей точкой ее "добродушие" достигло тогда, когда господа Милюковы вместо "стенки" поставлены были во главе первого "революционного" правительства России.

И каким это издевательством над историческими фактами звучат слова о "возглавлении" либералами революции! Странное дело: неужели перед революцией только и было выбора - либо быть задушенной, либо быть "возглавленной" всеми этими буржуазно-помещичьими холопами монархии? Господа Родзянки и Милюковы не возглавили, а попали в плен к революции. А наивные "вожди" революции, вместо того, чтобы, по крайней мере, посадить достойных смерти пленников в революционную Петропавловку, - наградили их министерскими портфелями, т.-е. позволили им в результате народной революции получить то, чего они хотели получить путем соглашения с царизмом!

Либерализм был пленником революции! Это подтверждают все без исключения факты и прежде всего "показания" Гучкова, Шульгина и Родзянко. Этот последний в другом месте своих воспоминаний пишет:

"Даже зданием и помещением государственной думы сразу же в первый день овладели вооруженные рабочие, чему воспротивиться было уже невозможно".

Кажется, ясно? А между тем, первая глава "Истории" гражданина Милюкова носит такое замечательное название: "Четвертая гос. дума низлагает монархию!". Чувство смешного потерял кадетский историк! Дума ведь пыталась спасти монархию. Это не удалось ей сделать потому, что монархия была низложена революцией, - низовой, рабоче-солдатской, "стихийной", "уличной" революцией, той самой, которой либерализм всегда боялся больше всего на свете, против которой боролся он и в годы первой революции, и в годы реакции, и в дни могучего народного взрыва в феврале-марте 1917 года...

Чтобы покончить с вопросом о роли думского либерализма в революции, остановимся еще на одном ценнейшем документе, характеризующем состояние думы в решающий день 27-го февраля. Документ этот - протоколы частного совещания членов думы 27 февраля 1917 г. Они напечатаны в эс-эровской газете "Воля России", от 15 марта 1921 года. Вот картина, рисующаяся протоколами.

Совещание открывает Родзянко в 2 ч. 30 мин. дня. Он указывает на необходимость принятия какого-либо решения, но тут же замечает, что "нам нельзя еще высказаться определенно, так как мы еще не знаем соотношения сил".

Слово получает кадет Некрасов. Он говорит:

"У нас теперь власти нет, а потому ее необходимо создать. По моему, было бы правильно передать эту власть какому-либо пользующемуся большим доверием человеку вместе с несколькими представителями гос. думы. Таким лицом, по его мнению, был бы генерал Маниковский".

Прогрессист Ржевский указывает, что "медлить нельзя, народ ждет. Окружной суд уже взят, нужно скорее действовать". Он предлагает организовать комитет для сношения с армией и народом.

Трудовик Дзюбинский предлагает взять власть думскому сеньорен-конвенту.

Керенский просит собравшихся уполномочить его вместе с Чхеидзе об'явить восставшим войскам, что дума с ними солидарна и готова их поддержать.

Чхеидзе, поддерживая предложение Керенского, настаивает на необходимости уничтожения старой власти и замены ее новой.

Кадет Шингарев, отвечая Чхеидзе, замечает:

"Неизвестно, признает ли народ новую власть".

Выступает Милюков. В протоколах его речь записана следующим образом:

- "У нас здесь три предложения о власти: 1) Комитет из 10-ти лиц, но я не могу признать, что такой комитет мог бы диктаторствовать над всеми, в том числе и над нами; 2) Некрасовское - тоже признаю неудобным. Чхеидзе и Дзюбинского - создание новой власти невозможно, так как для этого еще не настал момент. Лично я не предлагаю ничего конкретного. Что же нам остается делать? Поехать, как предлагает Керенский, и успокоить войска, но вряд ли это их успокоит, надо искать что-нибудь реальное".

Что именно? На заседании об этом лидер кадетов, судя по протоколам, ничего не говорил. Он был очень, очень осторожен, он отвергал все предложения, в том числе предложение о поездке к войскам. Он, как и Родзянко, считал еще лишним "высказываться определенно".

Проходит 40 минут. Заседание, повидимому, с небольшими перерывами, продолжается. Дзюбинский предлагает об'явить думу учредительным собранием.

Октябрист Савич возражает:

"Толпа дать власти нам не может. Дума для народа представляет последнее убежище, и если она сделает какой-либо незаконный шаг, то она не может быть законодательным учреждением, тогда она больше не дума".

Шульгин подчеркивает, что

"Мы не можем быть солидарны во всем с восставшей частью населения. Представьте, что восставшие пожелают окончить войну. Мы на это согласиться не можем"...

Родзянко просит торопиться. Он считает, что "промедление времени - смерти подобно". Совещание кончается тем, что думскому сеньорен-конвенту поручается образовать Особый Комитет. Для чего, с какими целями? Этого не знал никто...

Вот она, четвертая дума, "низложившая" монархию! Разве что-либо более жалкое, бессильное, безвольное можно представить? Дух смерти реял над русским либерализмом в день, когда погибала от ударов революции монархия! Только обреченный класс мог иметь такое трусливое и ограниченно-тупое "народное представительство"! Ни одной живой мысли, ни одного живого слова! Полная неспособность разобраться, понять, осмыслить происходящее... Как хорошо, что сохранился документ, дающий фотографический снимок русского либерализма в день, когда умирала навеки старая и рождалась новая Россия!..

IV.

Временное правительство было типичным буржуазно-помещичьим правительством. Такое правительство - справедливо рассуждал гр. Милюков - существовать без монарха не может. Монарх - глава дворянства. Русская буржуазия без дворянства, без старого бюрократического аппарата, без поддержки со стороны - как говорили в 1905 году - "исторической власти" сохранить за собою господство не сможет. С другой стороны, либерализм должен был отстаивать необходимость сохранения монархии еще и потому, что, как мы видели выше, помещики-дворяне играли в русском либерализме, особенно в его правом крыле, преобладающую роль.

Гр. Милюков оказался пророком: правительство буржуазии "потонуло в океане народных волнений", до учредилки оно "не дожило". Бесспорно, с точки зрения интересов буржуазии и дворянства, Милюков был прав, когда готов был итти на любой риск во имя сохранения монархии. Но бесспорно и то, что трудящиеся России с точки зрения собственных интересов так же были правы, когда уничтожили царизм - оплот векового рабства.

После укрепления февральской победы трудящихся либерализм "забыл" о монархии и поспешно встал под знамя республики. В конце марта кадетская партия на своем с'езде пересмотрела программу и внесла в нее требование республики. Около того же времени партия октябристов перекрасилась в "национально-демократическую республиканскую партию". Излишне говорить, что здесь мы имели просто перемену тактики, грубую попытку словесного приспособления к революции. На практике "республиканский" либерализм в течение весны и лета 1917 г. цеплялся за госуд. думу - этот жалкий обломок третьеиюньского режима - и всеми силами противился провозглашению в России республики. Русские меньшевики и эс-эры лишь под давлением событий 3 - 5 июля решились на "героический" шаг и уничтожившую царизм Россию об'явили республикой!

Да, написав на своем знамени "республику", либерализм все же ни на минуту не оставлял мечту о монархии. Впоследствии, уйдя в стан Колчака, Деникина, Врангеля, Юденича, - либерализм уже откровенно работал на монархию, переходной ступенью к которой должна была послужить единоличная военная диктатура. Программа либерализма была в этот период ясна: восстановление полного экономического и политического господства дворянства и буржуазии посредством беспощадного подавления трудящихся масс, фактическая, а затем, при монархии, и формальная отмена основных завоеваний масс в революции.

Крушение белого движения вызвало раскол в либерализме. Поражение белых означало окончательную ликвидацию дворянского землевладения, - следовательно, и самого дворянского сословия. Чисто буржуазные элементы либерализма (группа Милюкова - Винавера - Коновалова), отсюда сделали вывод о необходимости разрыва с крахнувшим дворянством и "ориентации" в сторону того "крепкого" мужика, который должен народиться на очищенной от дворянства земле. Правый фланг либерализма - от Гессена до Гучкова - остался на старой позиции буржуазно-дворянской монархии. Здесь "барон фон-Грюнвальдус, известный в Германии", прочно сидит на "историческом" "камне" и ждет "Амальи". Он будет ждать годы и годы, ибо ведь другого пути все равно нет у него!

Не ждать, а активно хочет жить и действовать "левый", милюковский либерализм, "окончательно", "бесповоротно", "честно" ставший на позиции "демократии", "республики", "народовластия". С гражданином Милюковым - вечным, казалось, хранителем знамени монархизма - этот замечательный поворот случился лишь после того, как на русской земле не осталось почти ни одного белого солдата. Теперь он готов молиться богу республики, как молился всю жизнь богу монархии.

Для либерализма - это целая революция! Но для России вся эта "новая" и "новейшая" тактика г.г. Милюковых - разговоры вчерашнего исторического дня. Со своим "республиканизмом" либерализм находится на таком же расстоянии от революции, на каком находился он в свое время со своим монархизмом. Буржуазная республика реакционна для современной России так же, как была реакционной буржуазная монархия для России вчерашнего дня...

Но каковы перспективы "левого" либерализма на его "новой", республиканской основе? Удастся ли ему распространить свое влияние на крестьянские верхи, к чему так горячо стремится он и для каковой цели фактически об'единяется с правыми эс-эрами? Нет, не удастся, ибо ведь всякому известно, что поворот Милюковых не программный, а тактический. Знамя республики они выкинули во имя монархизма, во имя реакции. Во всем мире буржуазия находится в союзе со всеми реакционными слоями, ибо иначе она власти не удержит. Тем более буржуазной республике Милюкова, потребуется возобновление прочного союза с дворянством и закрепление этого союза под знаменем монархии.

"Республиканизму" "левых" кадетов никто, кроме вечно жаждущих "возвышающего обмана" правых эс-эров, не поверит. И не имеет права поверить, ибо совсем еще недавно гр. Милюков очень вразумительно в своей "Истории" писал:

"Суть правильной политики, приспособленной к действительному уровню массы, должна, пользуясь выражением Гладстона, заключаться в "доверии к народу, ограниченном благоразумием". Эта формула, разумеется, не мирится с формулой полного и неограниченного народовластия. Это надо ясно усвоить, определенно сказать себе и сделать отсюда надлежащие политические выводы. В политике не существует абсолютных рецептов, годных для всех времен и при всех обстоятельствах. Пора понять, что и демократическая политика не составляет исключения из этого правила. Пора усвоить себе мысль, что и в ее лозунгах не заключается панацей и лекарств от всех болезней".

Надо полагать, гр. Милюков целиком сохранил "благоразумие". И если он теперь поет хвалы "неограниченному народовластию", то всякий понимает, что это тоже своеобразное проявление... "благоразумия". Ибо ведь "в политике не существует абсолютных рецептов, годных для всех времен". Политика для гр. Милюкова - это дипломатия, т.-е. прежде всего обман. Цель обмана ясна. Тут уж господа либералы никого не... обманут...

Монархия и дворянство, старый либерализм и старая буржуазия неразрывно были связаны друг с другом. В основе это был единый фронт против народа. Под обломками старой России революция их всех похоронила вместе. Кончено! История сказала свое решающее слово. "Приговор окончательный, обжалованью не подлежит".