Роберт Мак-Каммон. Кусака

Мотоцикл с ревом вырвался за пределы Окраины, унося светловолосого паренька и темноволосую девушку прочь от оставшегося позади ужаса.

В лицо пареньку, крутясь, летели дым и пыль; он чувствовал запах крови и собственного взмокшего от страха тела. Девушка, дрожа, прижималась к нему. Они мчались к мосту, но фара мотоцикла была разбита, и парнишка правил, ориентируясь в сочившемся сквозь облака дыма тусклом фиолетовом сиянии. В горячем тяжелом воздухе пахло гарью: запах поля боя.

Колеса подпрыгнули. Мальчик понял: они въехали на мост. Бетонные обочины моста сузились, он сбавил скорость и вильнул, чтобы разминуться с колпаком, потерянным, должно быть, одной из тех машин, что недавно промчались на другой берег, в Инферно. То, чему ребята стали свидетелями несколько минут назад, не шло из головы, и девочка со слезами на глазах то и дело оглядывалась, повторяя имя брата.

"Почти проскочили, -- подумал парнишка. -- Прорвемся! Про..."

Прямо перед ними в дыму что-то выросло.

Парнишка тормознул и начал выруливать вбок, но понял: времени слишком мало. Мотоцикл столкнулся с возникшей на дороге фигурой, и мальчик потерял управление. Он выпустил руль, почувствовал, что девушка тоже слетела с мотоцикла, а потом перекувырнулся в воздухе и заскользил, немилосердно обжигаемый трением.

Он лежал, свернувшись клубком, хватая ртом воздух, и, с трудом удерживаясь в сознании, думал: "Точно, Бормотун. Бормотун... заполз на мост... и устроил нам бенц".

Мальчик попытался сесть, однако он был еще слишком слаб. Левая рука болела, но пальцы двигались -- хороший признак. Ребра казались осколками бритвы, а еще ему хотелось спать, закрыть глаза и будь что будет... но мальчик не сомневался: тогда он больше уже не проснется.

Пахло бензином. Мальчик сообразил, что у мотоцикла пробит бак. Через пару секунд раздалось БА-БАХ!, замерцало оранжевое пламя. На землю с грохотом посыпались куски металла. Задыхаясь, парнишка встал на колени и в отсветах огня увидел, что девушка лежит на спине примерно в шести футах от него, разбросав руки и ноги, как сломанная кукла. Рот был в крови, натекшей из нижней разбитой губы, на щеке -- багровый синяк. Но она дышала, и когда он окликнул ее по имени, ее веки затрепетали. Мальчик попытался приподнять ей голову, но нащупал какой-то желвак и решил, что лучше ее не трогать.

А потом услышал шаги, два башмака: один цокал, второй шаркал.

С бешено колотящимся сердцем мальчик поднял голову. Со стороны Окраины к ним кто-то ковылял. На мосту горели ручейки бензина, но это существо шагало сквозь огненные потоки, не останавливаясь, поджигая отвороты джинсов. Оно было горбатое -- нелепая, злая пародия на человека, -- а когда подошло поближе, мальчик увидел, что полный зубов-иголок рот кривит ухмылка.

Он загородил девушку своим телом. Шаги приблизились: цок-шарк, цок-шарк. Мальчик привстал, чтобы дать отпор, но боль прострелила ребра, не давая вздохнуть, стреножила его, и он опять повалился на бок, сипло дыша.

Добравшись до них, горбатое ухмыляющееся существо остановилось и уставилось себе под ноги. Потом оно пригнулось, и над лицом девушки скользнула рука с металлическими, зазубренными по краям ногтями.

Силы оставили мальчика. Металлические когти вот-вот должны были размозжить девушке голову, содрать мясо с костей -- он и глазом не успел бы моргнуть -- и мальчик понял, что в этой долгой страшной ночи спасти ей жизнь можно только одним способом...

 

  1
РАССВЕТ

Вставало солнце. В призрачных дрожащих волнах жаркого марева ночные твари расползались по норам.

Пурпурный свет приобрел оранжевый отлив. Тускло-серый и уныло-коричневый отступили под натиском густо-малинового и жженого янтаря. От печных труб кактусов и высокой, до колен, полыни протянулись лиловые тени, а грубо обтесанные глыбы валунов засветились алой боевой раскраской апачей. Краски утра смешались и растеклись по канавам и трещинам в неровной шероховатой земле, заискрились румяной бронзой в узкой извилистой ленте Змеиной реки.

Когда свет начал набирать силу и от песков пустыни вверх поплыл едкий запах зноя, мальчик, спавший под открытым небом, открыл глаза. Тело одеревенело, и пару минут паренек лежал, глядя, как безоблачное небо затопляет золотом и вспоминая свой сон -- что-то про отца, который пьяным голосом безостановочно выкрикивал его имя, с каждым разом коверкая его все сильнее, пока оно по звучанию не начало походить на ругательство, -- но, может быть, ему это только казалось. Как правило, сны мальчика нельзя было назвать хорошими или добрыми, а уж те, в которых куражился его отец, и подавно.

Мальчик сел, подтянул колени к груди, опустил на них острый подбородок и стал смотреть, как над цепями зазубренных кряжей, далеко на востоке, за Инферно и Окраиной, взрывается солнце. Восход всегда ассоциировался у него с музыкой, и сегодня парнишка услышал неистовый грохот воющей на полную катушку гитары-соло из "Айрон мэйден". Ему нравилось здесь спать, пусть даже затекали мышцы, ведь он любил одиночество, а еще -- краски пустыни ранним утром. Через пару часов, когда солнце действительно начнет припекать, пустыня станет пепельной и, ей-ей, можно будет услышать, как шипит воздух. Если в середине дня не найти тени, Великая Жареная Пустота испечет твои мозги, превратив их во вздрагивающую золу.

Но пока было хорошо: воздух оставался мягким, и все (пусть ненадолго) сохраняло иллюзорную красоту. В такие моменты мальчику удавалось представить себе, будто он проснулся за тридевять земель от Инферно.

Он сидел среди тесно нагроможденных камней, на плоской верхушке большого, как грузовик, валуна, за округлую форму прозванного в здешних местах Качалкой. Качалку густо покрывала нанесенная краской из распылителя граффити: непристойности, рисунки и лозунги вроде "ХРЕН В ЗУБЫ ГРЕМУЧКАМ". Все это скрывало от глаз остатки индейских пиктограмм трехсотлетней давности. Валун стоял на вершине бугра, заросшего жесткой щетиной кактусов, мескито и полыни, примерно в сотне футов над землей. Обычно мальчик спал именно здесь -- с этой выгодной позиции были видны границы его мира.

На севере чернела резкая прямая полоска: это шоссе N 67, появившись из техасских равнин, подрезало бок Инферно, на две мили становилось Республиканской дорогой, пересекало мост через Змеиную реку и, миновав убогую Окраину, снова превращалось в шоссе N 67 и исчезало на юге, где среди раскаленной пустыни высились горы Чинати. Насколько хватал глаз мальчика, дорога была пустынной, только над валявшейся у обочины какой-то падалью -- броненосцем, песчаным зайцем или змеей -- кружили стервятники. Птицы устремились вниз попировать, и паренек пожелал им приятного аппетита.

К востоку от Качалки лежали плоские, перекрещивающиеся улочки Инферно. Среди приземистых кирпичных зданий центрального, "делового", района лежал маленький прямоугольник Престон-парка с маленькой белой эстрадой, коллекцией кактусов, высаженной городским советом по благоустройству, и белым мраморным ишаком в натуральную величину. Парнишка тряхнул головой, вытащил из внутреннего кармана выгоревшей джинсовой куртки пачку "Уинстона" и прикурил от зажигалки "Зиппо" первую за день сигарету. "Мое вечное идиотское везение, -- подумал он. -- Прожить жизнь в городе, названном в честь осла". Опять-таки, скульптура обнаруживала изрядное сходство с мамашей шерифа Вэнса.

Выстроившиеся вдоль улиц Инферно деревянные и каменные дома отбросили на песчаные дворы и растрескавшийся от жары бетон лиловые тени. На Селеста-стрит, над стоянкой подержанных автомашин Мэка Кейда, обвисли многоцветные пластиковые флажки. Стоянка была обнесена восьмифутовой изгородью из проволочной сетки, поверх которой шла колючая проволока. Большой красный плакат призывал: "ВЕДИТЕ ДЕЛА С КЕЙДОМ, ДРУГОМ РАБОЧЕГО ЛЮДА!" Парнишка догадывался, что все эти машины до единой собраны из частей краденых автомобилей; самая приличная колымага на стоянке не могла проехать и пятисот миль. Еще Кейд активно снабжал мексиканцев наркотиками. Впрочем, продажа подержанных машин давала Кейду деньги лишь на карманные расходы -- свой настоящий бизнес Мэк делал в иной области.

Еще восточнее, там, где Селеста-стрит пересекалась с Брасос, на краю парка, отражая огненный шар солнца, оранжево сияли окна Первого техасского банка Инферно. Три этажа делали его самой высокой постройкой в Инферно, если не считать видневшегося на северо-востоке серого экрана "Старлайта" -- кинотеатра под открытым небом. Бывало, усевшись здесь, на Качалке, Коди бесплатно смотрел фильм, выдумывая свои диалоги, ерничал, валял дурака -- словом, проводил время в свое полное удовольствие. "Да, времена и впрямь меняются", -- подумал мальчик. Он затянулся и выпустил пару колечек дыма. Прошлым летом кинотеатр закрылся, обеспечив пристанищем змей и скорпионов. Примерно милей севернее "Старлайта" стояло небольшое блочное здание с крышей, похожей на коричневый струп. Парнишка видел, что засыпанная гравием стоянка пуста, но около полудня она должна была начать заполняться. Клуб "Колючая проволока" был единственным заведением в городе, какое еще получало доход. Пиво и виски мощно утоляли боль и обиды.

Световое табло на фасаде банка написало электрическими лампочками: 5:57. В следующий миг надпись изменилась и сообщила температуру воздуха -- 78 градусов по Фаренгейту. На четырех светофорах Инферно замигал желтый предупредительный огонь, но все они моргали вразнобой.

Мальчик не знал, пойдет сегодня в школу или нет. Возможно, он просто прокатится по пустыне туда, где дорога сходит на нет, или, может быть, наведается в зал игровых автоматов и попытается побить собственные рекорды на "Метком стрелке" и "Пришельцах из галактики". Он посмотрел туда, где за Республиканской дорогой виднелись Средняя школа имени У.Т.Престона и Инфернская бесплатная начальная школа -- два низких, длинных кирпичных здания, напоминавших парнишке тюрьму, какой ее изображают в кино. Школы, обращенные фасадами друг к другу, выходили на общую стоянку. За средней школой было футбольное поле, на котором давным-давно выгорела скудная осенняя трава. Ни новой травы, ни новых матчей этому полю было не видать. "Все равно, -- подумал мальчик, -- престонские "Истинные патриоты" выиграли только два матча за сезон и заняли в округе Презайдио самое последнее место. Так кого это колышет?"

Вчера он прогулял, а завтра, в пятницу 25 мая, старшеклассники учились последний день. Пытка выпускными экзаменами была позади, и мальчика вместе со всем классом ожидало прощание со школой... если он сдаст задание по труду. Значит, на сегодня, пожалуй, стоило сделаться паинькой и отсидеть последние уроки, или хотя бы заглянуть в школу, узнать, что делается. Может, Танку, Бобби Клэю Клеммонсу или еще кому захочется свалить куда-нибудь порычать моторами, а может, требуется вложить ума кому-нибудь из сволочных мексикашек. Если так, он будет счастлив пойти поганцам навстречу, честное слово.

Светло-серые глаза мальчика за завесой дыма сузились. Когда он смотрел на Инферно вот так, сверху вниз, ему становилось тревожно, его охватывали злость и раздражение, словно зудела болячка, которую невозможно почесать. Он решил, что причина в том, как много в Инферно тупиков. В Кобре-роуд, пересекавшейся с Республиканской дорогой и убегавшей на запад мимо оврага, по дну которого текла Змеиная река, было почти восемь миль, но и за городской чертой улица шла мимо все новых и новых свидетельств провалов и неудач: медного рудника, ранчо Престона, немногочисленных старых, доживающих свои последние дни ферм. Набирающий силу солнечный свет не делал Инферно симпатичнее, лишь выявлял рубцы и шрамы. Выжженный пыльный город умирал, и Коди Локетт понимал, что на будущий год к этому времени здесь не останется ни души. Инферно ожидали запустение и забвение -- многие дома уже опустели. Их обитатели собрали вещички и отправились на поиски лучшей доли.

С севера на юг, деля Инферно на восточную и западную части, шла Трэвис-стрит. Восточная часть города почти сплошь состояла из деревянных обшарпанных, сколько ни крась, домиков, которые в середине лета превращались в пыточные печи. В западной, где жили владельцы лавчонок и "сливки общества", преобладали дома из белого камня и кирпича-сырца, а кое-где во дворах пускали ростки дикие цветы. Но и этот район быстро пустел: каждую неделю еще кто-нибудь сворачивал дела, а среди чахлых бутонов расцветали объявления "ПРОДАЕТСЯ". В северном конце Трэвис-стрит, на другой стороне заросшей повиликой стоянки, стояло двухэтажное общежитие из красного кирпича. Окна первого этажа были закрыты металлическими листами. Дом этот построили в конце пятидесятых, в годы городского расцвета, но теперь он превратился в лабиринт пустых комнат и коридоров, которые заняли и превратили в свою крепость "Отщепенцы" -- компания, где верховодил Коди Локетт. Если после захода солнца на территории "Отщепенцев" ловили кого-нибудь из "Эль куэбра де каскабель" -- "Гремучих змей", шайки подростков-мексиканцев -- ему или ей можно было только посочувствовать. А территорией "Отщепенцев" считалось все к северу от моста через Змеиную реку.

Так и должно было быть. Коди знал, что мексиканцы затопчут кого угодно, дай только волю. Они перехватят твою работу и деньги, да при этом еще и наплюют тебе же в рожу. А значит, они должны знать свое место и получать по рогам, если переступят границы. Вот что день за днем, год за годом вбивал Коди в голову его папаша. "Эти моченые, -- говорил отец Коди, -- все равно что псы, которым надо то и дело давать пинка, -- пусть знают, кто хозяин".

Но иногда Коди задумывался -- и тогда не понимал, какой от мексиканцев вред. Они сидели без работы так же, как все остальные. Однако отец Коди говорил, что именно мексиканцы доконали медный рудник. Что они портят все, к чему прикоснутся. Что они погубили Техас и не успокоятся, пока не погубят всю страну. "Еще немного, и они начнут трахать белых женщин прямо на улицах, -- предостерегал Локетт-старший. -- Напинать им по первое число, пусть попробуют на вкус пылищу!"

Иногда Коди верил отцу, иногда -- нет. Это зависело от его настроения. Дела в Инферно обстояли плохо, и парнишка понимал: у него в душе тоже неладно. "Может, легче дать под зад коленом мексиканцу, чем позволить себе слишком много думать", -- рассуждал он. Так или иначе, все это свелось к задаче не пускать "Гремучек" в Инферно после захода солнца -- эта обязанность перешла к Коди от шести предыдущих президентов "Отщепенцев".

Коди встал и расправил плечи. Солнце освещало его кудрявые русые волосы, коротко подстриженные на висках и лохматые на макушке. В левом ухе блестела сережка -- маленький серебряный череп. Юноша отбрасывал длинную косую тень. В нем было шесть футов роста. Долговязый и крепкий, он казался недружелюбным, как ржавая колючая проволока. Лицо парнишки складывалось из жестких углов и рубцов, мягкость отсутствовала полностью -- острый нос, острый подбородок. Даже густые светлые брови сердито щетинились. Он мог переиграть в гляделки гремучую змею и поспорить в беге с зайцем, а ходил таким широким шагом, словно хотел перемахнуть границы Инферно.

Пятого марта ему исполнилось восемнадцать, и он понятия не имел, что делать с остатком своей жизни. Думать о будущем мальчик избегал. Мир за пределами ближайшей недели (считая с воскресенья, когда он закончит школу вместе с еще шестьюдесятью тремя старшеклассниками) представлялся нагромождением теней. Поступить в колледж не позволяли отметки, а на техническую школу не хватало денег. Старик пропивал все, что зарабатывал в пекарне, и большую часть того, что Коди приносил домой со станции "Тексако". Но Коди знал, что заливка бензина и возня с машинами от него никуда не уйдут, если ему самому не надоест. Мистер Мендоса, хозяин заправочной станции, был единственным хорошим мексиканцем, какого он знал -- или дал себе труд узнать.

Взгляд Коди скользнул к югу, за реку, к маленьким домишкам Окраины, мексиканского района. У четырех ее узких пыльных улочек не было названий, только номера, и все они, за исключением Четвертой, заканчивались тупиками. Самой высокой точкой Окраины был шпиль католической церкви Жертвы Христовой, увенчанный крестом, блестевшим в оранжевом солнечном свете.

Четвертая улица вела на запад, к автомобильной свалке Мэка Кейда -- двухакровому лабиринту автомобильных корпусов, сваленных грудами отдельных частей машин, выброшенных покрышек, обнесенных оградой мастерских и бетонных ремонтных ям. Все это окружал девятифутовый глухой забор из листового железа, а поверху тянулся еще фут страшной гармошки колючей проволоки. Коди видно было, как за окнами мастерских вспыхивают факелы электросварки; визжал пневматический гаечный ключ. На территории автодвора в ожидании погрузки стояли три гусеничных трейлера. У Кейда работали круглосуточно, в несколько смен, и благодаря своему предприятию он уже обзавелся громадными крипичными хоромами в стиле "модерн" с бассейном и теннисным кортом. Резиденция Мэка находилась примерно двумя милями южнее Окраины, то есть значительно ближе к мексиканской границе, чем к городку. Кейд предлагал Коди поработать на автодворе, но Коди кое-что знал о Мэковых делишках, а к такому тупику мальчик еще не был готов.

Коди повернулся спиной к солнцу (тень легла ему под ноги) и скользнул взглядом вдоль темной полоски Кобре-роуд. В трех милях от Качалки рыжел огромный, похожий на рану с омертвевшими, изъязвленными краями кратер медного рудника "Горнодобывающей компании Престона". Кратер окружали пустые конторские здания, очистной корпус с алюминиевой крышей, заброшенное оборудование. Коди пришло в голову, что оно напоминает останки динозавров с сожженой солнцем пустыни шкурой. Минуя кратер, Кобре-роуд уходила в сторону ранчо Престона, следуя за вышками высоковольтной линии на запад.

Мальчик опять посмотрел вниз на тихий город (население около тысячи девятисот человек, быстро сокращается), и ему почудилось, будто он слышит, как в домах тикают часы. Солнце заползало за ставни и занавески, чтобы огнем располосовать стены. Скоро зазвонят будильники, вытряхивая спящих в новый день. Те, у кого есть работа, оденутся и, спасаясь от подталкивающего в спину времени, отправятся к трудам праведным либо в последние магазины Инферно, либо на север, в Форт-Стоктон и Пекос. А в конце дня, подумал Коди, все они вернутся в свои домишки, вопьются глазами в моргающие экраны и станут, как умеют, заполнять пустоту, пока часы, будь они неладны, не шепнут: пора на боковую. И так -- день за днем, ныне, и присно, и до той минуты, когда закроется последняя дверь и уедет последняя машина... а потом здесь некому будет жить кроме пустыни, которая, разрастаясь, двинется по улицам.

-- Ну, а мне-то что? -- Коди выпустил из ноздрей сигаретный дым. Он знал: тут для него ничего нет и никогда не было. Если бы не телефонные столбы, кретинские американские и еще более кретинские мексиканские телепередачи да наплывающая из приемников двуязычная болтовня, можно было бы подумать, что от этого проклятого города до цивилизации тысячи миль, сказал он себе и окинул взглядом Брасос с ее домами и белой баптистской молельней. Узорчатые кованые ворота в самом конце Брасос вели на местное кладбище, Юкковый Холм. Его действительно затеняли чахлые юкки, над которыми поработал скульптор-ветер, но это скорее был бугор, чем холм. Мальчик ненадолго задержал взгляд на надгробиях и старых памятниках, потом вновь внимательно присмотрелся к домам. Большой разницы он не заметил.

-- Эй, чертовы зомби! -- крикнул он, повинуясь внезапному порыву. -- _Подъем!_ -- Голос Коди раскатился над Инферно. Ему вторило эхо собачьего лая.

-- Таким, как ты, я не буду, -- твердо сказал мальчик, зажав сигарету в углу рта. -- Клянусь Богом, нет.

Он знал, к кому обращается, поскольку, произнося эти слова, не сводил глаз с серого деревянного дома у пересечения Брасос с улицей, называвшейся Сомбра. Коди догадывался: старик знать не знает, что он вчера не пришел домой ночевать -- впрочем, папаше все равно было наплевать на это. Отцу Коди требовалась только бутылка и место для спанья.

Коди взглянул на школу имени Престона. Если задание не будет сегодня сдано, Одил может устроить ему веселую жизнь, даже сорвать к чертям выпуск. Коди терпеть не мог, когда какой-нибудь сукин сын в галстуке-бабочке заглядывал ему через плечо и распоряжался, что делать, поэтому нарочно работал с проворством улитки. Однако сегодня работу нужно было закончить. Коди понимал: за те шесть недель, что ушли у него на паршивую вешалку для галстуков, можно было намастерить полную комнату мебели.

Солнце сверкало ослепительно и немилосердно. Яркие краски пустыни начинали блекнуть. По шоссе N 67 в сторону города ехал грузовик с непогашенными фарами. Он вез утренние газеты из Одессы. На Боуден-стрит с подъездной аллеи задним ходом выбрался темно-синий "шевроле", и какая-то женщина в халате помахала мужу с парадного крыльца. Кто-то открыл дверь черного хода и выпустил бледно-рыжего кота, который немедленно погнал кролика в заросли кактусов. На обочине Республиканской дороги ныряли за своим завтраком канюки, а другие хищные птицы неспешно кружили над ними в медленно струящемся воздухе.

Затянувшись в последний раз, Коди выбросил сигарету. Он решил перед школой перекусить. В доме обычно водились черствые пончики; это его устраивало.

Повернувшись к Инферно спиной, парнишка стал осторожно спускаться по камням к красной "Хонде-250". Ее он два года назад своими руками собрал из утильсырья, купленного на свалке Кейда. Кейд много чего продал тогда Коди, а у того хватило ума не задавать вопросов. Регистрационные номера с мотора "хонды" оказались стерты, как исчезали почти со всех моторов и частей корпусов, какими торговал Мэк Кейд.

Внимание мальчика привлекло еле уловимое движение у его обутой в ковбойский сапог правой ноги. Коди остановился.

Тень паренька упала на небольшого коричневого скорпиона, припавшего к плоскому камню. На глазах у Коди членистый хвост изогнулся кверху, и жало пронзило воздух -- скорпион защищал свою территорию. Коди занес ногу, чтобы отправить гаденыша в вечность.

И на миг замер, не опуская ноги. От усиков до хвоста в скорпионе было всего около трех дюймов, и Коди понимал, что раздавит его в два счета, но храбрость этого создания восхитила его. Оно сражалось с великанской тенью за кусок камня в выжженной пустыне. "Глупо, -- размышлял Коди, -- но смело". Сегодня в воздухе слишком сильно пахло смертью, и Коди решил не добавлять.

"Все твое, _aмигo_", -- сказал он и прошел мимо. Скорпион вонзил жало в его удаляющуюся тень.

Коди устроился в заплатанном кожаном седле. Хромированные выхлопные трубки "Хонды" пестрели тусклыми пятнами, красная краска облетела и полиняла, мотор порой пережигал масло и капризничал, но мотоцикл уносил Коди, куда тому было угодно. Далеко за пределами Инферно, на шоссе N 67, мальчик выжимал из "Хонды" семьдесят миль в час, и мало что доставляло ему большее наслаждение, чем хриплое урчание мотора и свист ветра в ушах. Именно в такие минуты, в минуты полной независимости и одиночества, Коди чувствовал себя свободнее всего. Потому что знал: зависеть от людей -- губить собственные мозги. В этой жизни ты одинок, так лучше научиться находить в этом удовольствие.

Он снял с руля и натянул защитные очки-"консервы", сунул ключ в зажигание и с силой нажал на стартер. Мотор выстрелил сгустком жирного дыма. Мотоцикл задрожал, словно не желая пробуждаться. Потом машина под Коди ожила, точно верный, хоть подчас и упрямый конь, и Коди покатил вниз по крутому склону в сторону Аврора-стрит; за ним тянулся шлейф поднятой колесами желтой пыли. Не зная, в каком состоянии найдет сегодня отца, Коди начал ожесточаться. Может быть, удастся прийти и уйти так, что старик и не узнает.

Коди взглянул на прямое как стрела шоссе N 67 и поклялся, что очень скоро, может быть, сразу после выпускного вечера, выведет "Хонду" на эту проклятую дорогу, помчится на север, куда уходят телефонные столбы, и ни разу не оглянется на то, что покидает.

"_Я не буду таким, как ты_", -- присягнул мальчик.

Но в глубине души он боялся, что видит в зеркале лицо, с каждым днем чуть больше похожее на отцовское.

Он прибавил газ и так рванул по Аврора-стрит, что заднее колесо оставило на мостовой черный след.

На востоке висело жаркое красное солнце. В Инферно начинался новый день.

 

  2
ВЕЛИКАЯ ЖАРЕНАЯ ПУСТОТА

Джесси Хэммонд по привычке проснулась примерно за три секунды до того, как на столике у кровати зазвенел будильник. Когда он замолчал, Джесси, не открывая глаз, потянулась и ладонью пришлепнула кнопку звонка. Принюхавшись, она уловила манящий аромат бекона и свежесваренного кофе. "Завтрак готов, Джесс!" -- позвал из кухни Том.

-- Еще две минутки, -- она зарылась головой в подушку.

-- Две большие минутки или две маленькие?

-- Крохотные. Малюсенькие. -- Джесси заворочалась, устраиваясь поудобнее, и почувствовала чистый, приятно мускусный запах мужа, идущий от второй подушки. -- Ты пахнешь, как щенок, -- сонно проговорила она.

-- Пардон?

-- Что? -- Джесси открыла глаза, увидела яркие полоски света, падавшего сквозь жалюзи на противоположную стену, и немедленно зажмурилась.

-- Как насчет глазуньи? -- спросил Том. Они с Джесси легли почти в два часа ночи, засидевшись за бутылкой "Синей монахини". Но он всегда был легким на подъем и любил готовить завтрак, а Джесси даже в лучшие дни требовалось определенное время, чтобы прийти в себя и раскачаться.

-- Мне недожарь, -- ответила она и снова попыталась открыть глаза. Ослепительный свет раннего утра опять предвещал зной. Всю прошлую неделю один девяностоградусный день сменялся другим, а сегодня по девятнадцатому каналу синоптик из Одессы предупредил, что температура может перевалить и за сто. Джесси понимала: жди неприятностей. Лошади впадут в сонное оцепенение и станут отказываться от еды, собаки сделаются угрюмыми и начнут без причины кидаться на людей, а у кошек наступит затяжная полоса безумия, они одичают и будут отчаянно царапаться. Со скотом тоже станет не совладать, а ведь быки, чего греха таить, опасны. Вдобавок был самый сезон для бешенства, и больше всего Джесси боялась, что чья-нибудь кошка или собака погонится за диким кроликом или луговой собачкой, будет укушена и занесет бешенство в городок. Всем домашним и прирученным животным, каких только сумела вспомнить Джесси, она уже сделала прививку, но в округе всегда находились такие, кто не приносил своих любимцев на вакцинацию. Джесси решила, что сегодня неплохо было бы взять пикап, поехать в один из небольших поселков по соседству с Инферно (например, в Клаймэн, Пустошь или Раздвоенную Гряду) и провести разъяснительную работу касательно бешенства.

-- Доброе утро. -- Том стоял над ней, протягивая кофе в синей глиняной кружке. -- Выпей, придешь в себя.

Джесси села и взяла чашку. Кофе, как всякий раз, когда его готовил Том, оказался черней черного. Первый глоток заставил ее сморщиться, второй ненадолго задержался на языке, а третий разослал по телу заряд кофеина. Что, надо сказать, пришлось Джесси очень кстати. Она никогда не была "жаворонком", но, оставаясь единственным ветеринаром в радиусе сорока миль, давным-давно усвоила, что ранчеро и фермеры поднимаются задолго до того, как солнце окрасит румянцем небосклон.

-- Прелесть, -- удалось ей выговорить.

-- Как всегда. -- Том едва заметно улыбнулся, подошел к окну и раздернул занавески. В стеклах очков засияло ударившее ему в лицо красное пламя. Он посмотрел на восток, за Селеста-стрит и Республиканскую дорогу, на среднюю школу имени Престона, прозванную "Душегубкой" -- уж очень часто ломались там кондиционеры. Улыбка начала таять.

Джесси знала, о чем думает муж. Они говорили об этом вчера вечером, уже не в первый раз. "Синяя монахиня" приносила облегчение, но не исцеляла.

-- Иди-ка сюда, -- сказала она и поманила Тома к кровати.

-- Бекон остынет, -- ответил он, неторопливо растягивая слова, как положено уроженцу восточного Техаса. Джесси же говорила бойко, она росла на западе штата.

-- Пусть хоть замерзнет.

Том отвернулся от окна, ощутив голой спиной и плечами горячие солнечные полосы. Он был в линялых удобных брюках защитного цвета, но еще не успел натянуть носки и ботинки. Он прошел под вентилятором, лениво вращавшимся под потолком спальни, и Джесси, облаченная в чересчур просторную для нее бледно-голубую рубашку, подалась вперед и похлопала по краю кровати. Когда Том сел, она принялась сильными загорелыми руками разминать ему закаменевшие от напряжения плечи.

-- Все обойдется, -- спокойно и осторожно сказала она мужу. -- Это еще не конец света.

Он молча кивнул. Кивок вышел не слишком убедительный. Тому Хэммонду исполнилось тридцать семь. Он был чуть выше шести футов, худощав и в отличной форме, если не считать небольшого брюшка, требовавшего утренних пробежек и упражнений для пресса. Светло-каштановые волосы, отступая к темени, открывали то, что Джесси называла "благородным челом", а очки в черепаховой оправе придавали Тому вид интеллигентного, а может, и слегка испуганного школьного учителя. Кем, собственно, Том и был: он в течение одиннадцати лет преподавал общественные науки в средней школе имени Престона. Теперь же, с надвигающейся смертью Инферно, его педагогическая деятельность заканчивалась. Одиннадцать лет Душегубки. Одиннадцать лет он наблюдал смену лиц. Одиннадцать лет, а он так и не поборол своего злейшего врага. Тот по-прежнему был здесь, он был вечен, и все эти одиннадцать лет Том каждый день видел, как он старательно сводит к нулю все его, Тома, усилия.

-- Ты сделал все, что мог, -- сказала Джесси. -- Ты же знаешь.

-- Пожалуй. Или нет? -- Уголок рта Тома изогнулся книзу в горькой улыбке, а в глазах засветилась печаль. Через неделю, считая с завтрашнего дня, дня закрытия школы, он останется без работы. Во всем штате на его анкеты откликнулись только одним предложением разъездной работы -- проверять грамотность иммигрантов, которые кочуют с места на место, собирая урожай дынь. Правда, он знал, что мало кто из его коллег уже нашел новое место, но пилюля от этого не становилась слаще. Ему прислали красивое письмо с гербовой печатью штата. Там говорилось, что ассигнования на нужды образования в следующем году будут срезаны на порядок и в настоящее время прием учителей на работу заморожен. Конечно, поскольку Том так долго проработал в этой системе, его поставят на очередь как претендента, спасибо, сохраните это письмо. Многие его коллеги получили такие же письма -- и отправили их на хранение в корзину для мусора.

Но Том Хэммонд знал, что рано или поздно какая-нибудь работа да подвернется. Экзаменовать рабочих-переселенцев было бы, честно говоря, не так уж плохо -- но переезды отнимали бы уйму времени. Весь прошлый год Тома денно и нощно грызли воспоминания обо всех тех учениках, которым ему довелось преподавать общественные науки, -- их были сотни, от рыжеволосых сынов Америки до меднокожих мексиканцев и ребят-апачей с глазами как пулевые отверстия. Сотни: обреченный на гибель товар, влекущийся по бесплодным землям уже искореженными колеями. Том проверял -- за одиннадцать лет, при том, что в каждом старшем классе училось в среднем от семидесяти до восьмидесяти человек, только триста шесть ребят были зачислены первокурсниками в колледж штата или технический колледж. Остальные уехали или пустили корни в Инферно, чтобы работать на руднике, пропивать получку и растить ораву детворы, которой, вероятно, предстояло повторить судьбу родителей. Но рудник закрылся, а тяга к наркотикам и криминальной жизни больших городов усилилась. Усилилась даже в Инферно. В течение одиннадцати лет перед Томом мелькали лица: мальчики -- шрамы от ножа, татуировки, натужный смех, девочки -- испуганные глаза, обкусанные ногти, а в животе уже растет, тайно шевелясь, младенец.

Одиннадцать лет... и сегодня наступил последний день. Старшеклассники выйдут с последнего урока, и все закончится. Вот что неотступно преследовало Тома: сознание того, что он может вспомнить, вероятно, человек пятнадцать ребят, избежавших Великой Жареной Пустоты. Великой Жареной Пустотой окрестили пустыню между Инферно и мексиканской границей, но Том знал: еще это состояние духа. Великая Жареная Пустота была способна высосать из черепа подростка мозг, заменив его наркотическим туманом, выжечь честолюбие и иссушить надежду. Вот что буквально убивало Тома: на протяжении одиннадцати лет он сражался с Великой Жареной Пустотой, и она неизменно побеждала.

Джесси продолжала массаж, но мышцы Тома не расслаблялись. Она знала, о чем думает муж. О том самом, что медленным огнем жгло ему душу, обращая ее в золу.

Неподвижный взгляд Тома был устремлен на полосы, пламеневшие на стене. "Еще бы три месяца. Только три!" Он вдруг увидел потрясающую картину: день, когда они с Джесси закончили Техасский университет и вышли в поток солнечного света, готовые потягаться со всем миром. Казалось, с тех пор прошел целый век. В последнее время Том много думал о Роберто Пересе; лицо мальчика стояло у него перед глазами, и он знал почему.

-- Роберто Перес, -- сказал он. -- Помнишь, я говорил про него?

-- По-моему, да.

-- Он учился у меня в выпускном классе шесть лет назад. Парень жил на Окраине, и оценки у него были не очень высокие, но он задавал вопросы. Он хотел знать. Но сдерживался, чтобы не написать контрольную слишком хорошо, потому что это было бы проявлением заинтересованности. -- Снова появилась горькая улыбка. -- В тот день, когда Роберто получил аттестат, его уже поджидал Мэк Кейд. Я видел, как Перес сел в "мерседес" Кейда. Они уехали. Потом его брат сказал мне, что Кейд нашел Роберто работу в Хьюстоне. Платят хорошо, но что за работа -- не вполне понятно. Однажды брат Роберто пришел ко мне и сказал, что я должен знать: Роберто прикончили в Хьюстонском мотеле. Неудачная попытка продать кокаина. Парню выстрелили в живот из дробовика. Но семья Пересов не винила Кейда. О нет. Ведь Роберто посылал домой уйму денег. Кейд подарил мистеру Пересу новый "бьюик". Иногда после занятий я проезжаю мимо дома Пересов; "бьюик" стоит во дворе перед домом, на бетонных блоках.

Том резко поднялся, подошел к окну и снова раздернул занавески. Он чувствовал, как жара за стенами дома набирает силу и дрожит, поднимаясь от песка и бетона, разогретый воздух.

-- На последнем уроке у меня будет класс, где есть двое ребят, напоминающих мне Переса. Ни тот, ни другой ни разу не получали за контрольную работу больше тройки с минусом, но я же вижу их лица. Мальчики слушают; что-то откладывается. Но оба делают ровно столько, сколько надо, чтобы не вылететь из школы. Ты, вероятно, знаешь их: это Локетт и Хурадо. -- Он взглянул на жену.

Джесси кивнула. Она не впервые слышала от Тома эти фамилии.

-- Ни тот, ни другой не стали держать экзамены в колледж, -- продолжал Том. -- Когда я предложил им попробовать поступить туда, Хурадо расхохотался мне в лицо, а Локетт посмотрел на меня так, словно я вывалился из собачьей задницы. Но завтра они учатся последний день, понимаешь? Кейд будет их ждать. Я знаю.

-- Ты сделал что мог, -- сказала Джесси. -- Дальше их забота.

-- Правильно. -- Том стоял в обрамлении малинового света, словно на фоне домны. -- Этот город, -- тихо проговорил он. -- Этот проклятый, Богом забытый город. Здесь ничто не может расти. Господь свидетель, я начинаю верить, что здесь от ветеринара толку больше, чем от учителя.

Джесси попыталась улыбнуться, но не слишком успешно.

-- Ты занимайся своими скотами, а я займусь своими.

-- Угу. -- Вымученно улыбаясь, Том вернулся к кровати, обхватил затылок Джесси ладонью, так, что пальцы утонули в темно-каштановых, коротко подстриженных волосах, и поцеловал жену в лоб. -- Я люблю тебя, док. -- Он прижался щекой к волосам Джесси. -- Спасибо, что выслушала.

-- Это я тебя люблю, -- ответила она и обняла мужа. Они посидели так. Через минуту Джесси поинтересовалась: -- А как там яичница?

-- И правда. -- Том выпрямился. Его лицо было менее напряженным, но глаза еще оставались тревожными, и Джесси знала, что, каким бы хорошим учителем Том ни был, о себе он думал как о неудачнике. -- Думаю, она уже не только поджарилась, но и остыла. Пошли, примемся за нее!

Джесси выбралась из кровати и пошла за мужем через короткий коридор на кухню. Там под потолком тоже крутился вентилятор. Шторы на западных окнах Том задернул. Свет в той стороне еще отливал алым, но небо над Качалкой становилось все голубее. Том уже давно наполнил четыре тарелки беконом, яичницей (сегодня болтуньей, а не глазуньей) и тостами. Тарелки ждали на маленьком круглом столике в углу.

-- Подъем, сони! -- крикнул Том в сторону детской, и Рэй откликнулся лишенным энтузиазма мычанием.

Джесси подошла к холодильнику и щедро плеснула молока в свой мощный кофе, а Том тем временем включил радио, чтобы поймать Форт-Стоктон, в половине седьмого передающий новости. В кухню вприпрыжку вбежала Стиви.

-- Мам, сегодня лошадкин день! -- сказала она. -- Мы едем к Душистому Горошку!

-- Едем, едем. -- Джесси поражало, как можно быть с утра такой энергичной, даже если тебе всего шесть. Она налила Стиви стакан апельсинового сока, а девчурка, одетая в ночную рубашку с надписью "Техасский университет", взобралась на стул. Она уселась на самый краешек, болтая ногами, и принялась за тосты. -- Как спалось?

-- Хорошо. Можно мне сегодня покататься на Душистом Горошке?

-- Может быть. Посмотрим, что скажет мистер Лукас. -- Джесси надумала съездить к Лукасам, которые жили шестью милями западнее Инферно, и устроить тщательный осмотр их золотистому паломино по кличке Душистый Горошек. Душистый Горошек был животным деликатным. Тайлер Лукас и его жена Бесси вырастили его из жеребенка. Кроме того, Джесси знала, как Стиви ждет этой поездки.

-- Ешь завтрак, ковбойша, -- сказал Том. -- Чтобы усидеть на диком коне, надо быть сильной.

Они услышали, как в гостиной щелкнул телевизор и начали переключаться каналы. Из динамика загрохотал рок. В задней части дома находилась спутниковая антенна, которая принимала почти три сотни каналов, связывая Инферно по воздуху со всеми частями света.

-- Отставить телевизор! -- крикнул Том. -- Иди завтракать!

-- Только минуточку! -- по обыкновению взмолился Рэй. Он был теленаркоманом и особое пристрастие питал к скудно одетым моделям из видеоклипов МТВ.

-- _Сейчас же!_

Телевизор со щелчком выключили, и в кухню вошел Рэй Хэммонд, четырнадцати лет от роду. Он был тощий, долговязый как каланча, глазастый (совсем как я в его возрасте, подумал Том) и носил очки, немного увеличивавшие глаза: не сильно, но достаточно, чтобы мальчик заработал в школе кличку "Рентген". Он жаждал контактных линз и телосложения Арнольда Шварценеггера; первое было ему обещано после шестнадцатилетия, а второе было бредовой мечтой, недостижимой никаким качанием мышц. Светло-каштановые волосы Рэя были коротко подстрижены, лишь на макушке торчали выкрашенные в оранжевый цвет шипы, избавиться от коих его не удавалось уговорить ни отцу, ни матери, и он был гордым обладателем гардероба, состоявшего из пестро-полосатых рубах и вареных джинсов, которые заставляли Тома с Джесси думать, что, мстительно совершив полный круг, шестидесятые вернулись. Сейчас, однако, костюм Рэя составляли ярко-красные пижамные штаны. Желтоватая впалая грудь была открыта.

-- Доброе утро, пришелец, -- сказала Джесси.

-- Доброе утро, пгишелец, -- спопугайничала Стиви.

-- Привет. -- Рэй плюхнулся на стул и страшно зевнул. -- Сок. -- Он протянул руку.

-- Пожалуйста и спасибо, -- Джесси налила ему стакан сока, подала и посмотрела, как сын вылил его в устрашающую глотку. Рэй, который в мокрой одежде весил всего около ста пятнадцати фунтов, ел и пил быстрее оравы голодных ковбоев. Мальчик занялся яичницей с беконом.

Сосредоточенная атака на тарелку преследовала определенную цель. Под утро Рэю приснилась Белинда Соньерс, блондиночка, которая на английском сидела на соседней с ним парте, и подробности сна еще проникали в сознание. Если бы у него встало здесь, за столом, при предках, возникла бы опасность нешуточной неловкости, поэтому мальчик сконцентрировался на еде, которую считал самым распрекрасным делом после секса. Не то, чтобы он имел опыт, конечно. Прыщи у Рэя вскакивали так, что на следующие несколько тысячелетий он мог забыть о сексе. Рэй до отказа набил рот тостом.

-- Где пожар? -- спросил Том.

Рэй чуть не подавился, но сумел проглотить тост и накинулся на яичницу: эфемерный порнографический сон снова заставил его карандаш дернуться. Правда, через неделю (считая от сегодняшнего дня) он сможет забыть и о Белинде Соньерс, и обо всех прочих кошечках, дефилирующих по коридорам средней школы имени Престона; школу закроют, двери запрут, сны превратятся в горячую пыль. Но, по крайней мере, впереди лето -- уже хорошо. Хотя если учесть, что весь город прикрывает дела, лето обещало быть занятным, как расчистка чердака.

Джесси с Томом уселись за стол, и Рэй снова обуздал свои мысли. Стиви, сияя на солнце красными шариками в русых волосах, уплетала завтрак. Она понимала, что девочки-ковбои в самом деле должны быть сильными, чтобы объезжать диких лошадей -- но Душистый Горошек был славным коньком, которому и в голову бы не пришло брыкаться и сбрасывать ее. Джесси взглянула на настенные часы -- идиотскую штуку в форме кошачьей головы, у которой глаза бегали из стороны в сторону, отсчитывая уходящие секунды. Без четверти семь. Джесси знала, что Тайлер Лукас встает ни свет ни заря и уже ждет ее появления. Конечно, она не думала, что при осмотре обнаружит у Душистого Горошка какие-нибудь непорядки, однако лошадь была в годах, а Лукасы души в ней не чаяли.

После завтрака, пока Том и Рэй убирали тарелки, Джесси помогла Стиви надеть джинсы и белую хлопчатобумажную футболку с нарисованными на груди Джетсонами. Потом она вернулась к себе в спальню и скинула ночную рубашку, обнажив крепкое небольшое тело женщины, которой нравится работа на свежем воздухе. У нее был "техасский загар": коричневые до плеч руки, темно-бронзовое лицо и тело контрастирующего с загаром цвета слоновой кости. Она услышала щелчок: включили телевизор. Рэй, еще не отбывший с отцом в школу, опять приклеился к ящику, но ничего страшного Джесси в этом не видела. Мальчик жадно читал, его мозг впитывал информацию, как губка. Причин тревожиться из-за прически сына и его вкуса в одежде тоже не было; он был хороший парнишка, куда более робкий, чем притворялся, и просто старался по возможности ладить со сверстниками. Джесси знала прозвище сына и не забывала, что иногда быть молодым нелегко.

Жесткое солнце пустыни прибавило морщинок на лице Джесси, но она обладала здоровой естественной красотой, которая не нуждалась в подспорье из баночек и тюбиков. К тому же Джесси знала, что от ветеринаров ждут не побед на конкурсах красоты, а возможности вызывать в любое время суток и каторжной работы, и Джесси не разочаровывала. Ее руки были загорелыми и крепкими, а от того, за что ей приходилось ими браться в течение тринадцати лет работы ветеринаром, любая упала бы в обморок. Кастрировать злобного жеребца, вытащить из родовых путей коровы застрявшего там мертворожденного теленка, извлечь гвоздь из трахеи пятисотфунтового хряка-рекордиста -- все эти операции Джесси проводила успешно, так же, как и сотни других, самых разнообразных, от обработки поврежденного клюва канарейки до манипуляций на инфицированной челюсти добермана. Но Джесси годилась для такого дела; ей всегда хотелось работать с животными -- еще в детстве она тащила домой с улицы всех бродячих кошек и собак в Форт-Уорте. Она всегда была сорванцом, а то, что Джесси росла вместе с братьями, научило ее уворачиваться от ударов -- однако она не только получала затрещины, но и давала сдачи и до сих пор живо помнила, как в девять лет выбила старшему брату зуб футбольным мячом. Теперь всякий раз, как они говорили по телефону, он смеялся над этим и поддразнивал Джесси: дескать, не поймай он мяч зубами, тот уплыл бы в Мексиканский залив.

Джесси прошла в ванную, чтобы попудриться детской присыпкой и почистить зубы, прогнать изо рта вкус кофе и "Синей монахини". Она быстро пригладила короткие темно-каштановые волосы. От висков к затылку ползла проседь. Стареем, подумала Джесси. Конечно, это потрясает меньше, чем растущие у тебя на глазах дети -- кажется, только вчера Стиви лежала в пеленках, а Рэй ходил в третий класс. Да, бесспорно, годы летели. Джесси подошла к шкафу, вытащила порядком ношенные удобные джинсы и красную футболку, оделась. Потом настала очередь белых носков и кроссовок. Она взяла темные очки и бейсбольную шапочку, задержалась в кухне, чтобы наполнить водой две фляги (никогда нельзя знать, что может приключиться в пустыне) и с верхней полки шкафа в коридоре взяла всегда лежавший там ветеринарный саквояж. Стиви прыгала вокруг, как боб на раскаленной жаровне -- ей не терпелось тронуться в путь.

-- Мы поехали, -- сказала Джесси Тому. -- Увидимся часа в четыре. -- Она наклонилась и поцеловала мужа, а он запечатлел поцелуй на щечке Стиви.

-- Будьте осторожны, ковбойши! -- сказал он. -- А ты присматривай за мамочкой!

-- Присмотрю! -- Стиви вцепилась в руку матери. Джесси задержалась у дверей, чтобы снять с вешалки бейсболку поменьше и надеть ее на Стиви.

-- Пока, Рэй! -- крикнула она, и тот ответил из своей комнаты:

-- Чао-какао!

"Чао-какао? -- подумала она, выходя со Стиви на солнце, которое уже палило вовсю. -- Что, интересно, случилось с простым _"Пока, мам"_?" Ничто так не заставляло Джесси в тридцать четыре года чувствовать себя ископаемым, как непонимание языка, которым изъяснялся ее родной сын.

Они прошли по каменной дорожке, миновав небольшую постройку из необработанного белого камня; ближе к улице была выставлена небольшая вывеска: "ВЕТЕРИНАРНАЯ ЛЕЧЕБНИЦА ИНФЕРНО" и ниже -- "_Джессика Хэммонд, ветеринар_". У края тротуара, за белым "сивиком" Тома, стоял ее пыльный "форд"-пикап цвета морской волны; над задним сиденьем, там, где почти все возили винтовки, была укреплена проволочная петля-удавка, которой Джесси, к счастью, приходилось пользоваться всего несколько раз.

Через минуту Джесси уже ехала по Селеста-стрит на запад, засунув Стиви под ремень безопасности. Девочка с трудом переносила заключение. На первый взгляд она была хрупкой, нежной, точно фарфоровая кукла, но Джесси отлично знала, что Стиви -- человечек чрезвычайно любопытный и не робеет, добиваясь своего; малышка уже понимала животных, радовалась, когда мать брала ее с собой на фермы и ранчо, и не боялась дорожной тряски. Стиви -- Стивени Мэри в честь бабушки Тома (Рэя назвали в честь деда Джесси) -- обычно вела себя спокойно и словно бы вбирала окружающее большими зелеными глазами чуть более светлого оттенка, чем глаза Джесси. Джесси нравилось, когда дочка была рядом и помогала ей в ветеринарной лечебнице. На будущий год Стиви пойдет в первый класс... там, куда в конце концов занесет Хэммондов. Ведь после того, как в Инферно закроются школы, массовый исход из города продолжится: закроются последние магазины, опустеют последние хутора. Работы для Джесси не станет, как не станет ее для Тома, и им останется только одно: сняться с насиженного места и пуститься в путь.

Слева за окном промелькнули Престон-парк, аптека Рингволда, бакалея, справа -- "Ледяной дворец". Джесси проехала по Трэвис-стрит, чуть не раздавив здоровенного кота миссис Стелленберг, прошмыгнувшего перед самым грузовичком, и выехала на узкую Сёркл-Бэк-роуд, которая шла вдоль подножия Качалки и, оправдывая свое название, поворачивала обратно, чтобы влиться в Кобре-роуд. Перед тем, как повернуть на запад и поехать быстрее, Джесси задержалась перед желтой мигалкой.

Благословенный ветерок заносил в окно резкий, сладковато-горький привкус пустыни и трепал волосы Стиви. Джесси подумала, что, похоже, прохладнее сегодня уже не будет и они с чистой совестью могут наслаждаться этими минутами. Кобре-роуд вела их мимо сетчатой ограды и железных ворот медного рудника Престона. На воротах висел амбарный замок, однако забор находился в столь плачевном состоянии, что перелезть его мог бы и ревматический старец. Небрежно намалеванные плакаты предостерегали: "ОПАСНАЯ ЗОНА! ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!" За воротами, где некогда отбрасывала тень богатая медной рудой рыжая гора, был огромный кратер. В последние месяцы существования рудника там то и дело рвался динамит, и из разговора с шерифом Вэнсом Джесси поняла, что в кратере до сих пор остаются неразорвавшиеся заряды, но лезть туда за ними дураков нет. Джесси понимала, что рано или поздно рудник истощится, но никто не ожидал, что руда закончится так пугающе окончательно и бесповоротно. С той минуты, как пневматические отбойные молотки и бульдозеры начали вгрызаться в пустую породу, Инферно был обречен на гибель.

Пикап запрыгал по рельсам: в обе стороны от рудника, на север и на юг, шла железнодорожная ветка. Стиви (спина у нее уже взмокла) прильнула к окну. Она заметила луговых собачек. Они сидели неподвижными столбиками на бугорках возле своих нор. Выскочив зарослей кактусов, через дорогу стрелой промчался дикий кролик. Высоко в небе медленно кружил гриф.

-- Ты как? -- спросила Джесси.

-- Отлично, -- Стиви налегла животом на ремень. В лицо девочке дул ветер, небо было синее-синее и, казалось, будет тянуться вечно -- может быть, целых сто миль. Девочка вдруг вспомнила, о чем давно хотела спросить:

-- Почему папа такой грустный?

"Конечно, Стиви все чувствует", -- подумала Джесси. Иначе и быть не могло.

-- Собственно говоря, он не грустный. Просто школа закрывается. Помнишь, мы тебе говорили?

-- Да. Но ведь школа закрывается каждый год.

-- Теперь она больше не откроется. А из-за этого уедет еще много людей.

-- Как Дженни?

-- Вот-вот. -- Маленькая Дженни Гэлвин с их улицы уехала с родителями сразу после Рождества. -- Мистер Боннер собирается в августе закрыть бакалею. К тому времени, я думаю, почти никого не останется.

-- Ой. -- Стиви задумалась. В бакалее все покупали еду. -- И мы уедем, -- сказала она наконец.

-- Да. И мы.

Тогда, значит, мистер и миссис Лукас тоже уедут, поняла Стиви. А Душистый Горошек: что будет с Душистым Горошком? Выпустят ли его на свободу, или загонят в вольер для перевозки, или сядут на него и ускачут в дальние края? Над этой загадкой стоило подумать, но девочка поняла, что чему-то приходит конец, и от этого где-то под сердцем шевельнулась грусть -- чувство, с которым, по соображениям Стиви, должно быть, хорошо был знаком папа.

По изрезанной канавами земле были разбросаны островки полыни. Над ними возвышались цилиндрические башни кактусов. Примерно в двух милях за медным рудником от Кобре-роуд отделялась черная гудроновая дорога; она стремительно убегала на северо-запад, под белую гранитную арку с тусклыми медными буквами: "ПРЕСТОН". Джесси посмотрела направо и сквозь струившийся от земли горячий воздух увидела в конце черной дороги зыбкий силуэт большой асиенды. "Пусть и вам повезет", -- подумала Джесси, представив себе женщину, которая сейчас, вероятно, спала в этом доме на прохладных шелковых простынях. Должно быть, у Селесты Престон только и осталось, что простыни и дом, да и то вряд ли надолго.

Они ехали через пустыню. Стиви, не отрываясь, глядела в окно; личико под козырьком бейсболки было задумчивым и спокойным. Джесси поерзала на сиденье, чтобы отлепить футболку от его спинки. До поворота к дому Лукасов оставалось около полумили.

Стиви услышала высокое гудение и подумала, что над ухом вьется москит. Она хлопнула по уху ладошкой, но гудение не исчезло, оно становилось все громче и тоньше. Ушам стало больно, словно их кололи иголкой.

-- Ма, -- морщась, пожаловалась девочка. -- У меня ушки болят.

По барабанным перепонкам Джесси тоже ударила острая колющая боль, но тем дело не кончилось: заныли задние коренные зубы. Она несколько раз открыла и закрыла рот и услышала, как Стиви сказала: "Ой! Что это, мам?"

-- Не знаю, ми... -- Мотор пикапа вдруг заглох. Просто заглох, без перебоев и одышки. Они катились по инерции. Джесси нажала на педаль газа. Она только вчера заполнила бак, он не мог быть пустым. Теперь уши болели по-настоящему, барабанные перепонки пульсировали, отзываясь на высокую, мучительно-неприятную ноту, напоминавшую далекий вой. Стиви зажала уши руками, в глазах ярко заблестели слезы. "Что это, мам?" -- снова спросила она с панической дрожью в голосе. -- "Мама, что это?"

Джесси потрясла головой. Звон набирал громкость. Она повернула ключ зажигания и вдавила акселератор, но мотор не завелся. Джесси услышала, как потрескивают ее наэлектризованные волосы, и мельком увидела свои часы: они точно сошли с ума и отсчитывали время с бешеной скоростью. "Вот уж будет, что рассказать Тому", -- подумала она, вздрагивая от боли в коконе пронзительного звука, и хотела взять Стиви за руку.

Девочка шарахнулась в сторону, широко раскрыла глаза и вскрикнула:

-- Мама!

Она увидела, что к ним приближалось. Теперь это увидела и Джесси. Воюя с рулем, она изо всех сил нажала на тормоз.

По воздуху, теряя горящие куски, которые, крутясь, уносились прочь, мчалось что-то вроде объятого пламенем паровоза. Он пронесся над Кобре-роуд, пролетел около пятидесяти футов над пустыней и мелькнул в каких-нибудь сорока ярдах от пикапа Хэммондов. Джесси разглядела раскаленный докрасна, отороченный языками пламени цилиндрический контур. Едва пикап съехал с дороги, как пылающий предмет пронесся мимо него с пронзительным воем, от которого Джесси оглохла и не услышала собственного крика. Она увидела, как хвостовая его часть взорвалась; взметнулось желто-лиловое пламя, во все стороны полетели обломки. Что-то устремилось к пикапу, так стремительно, что казалось неясным, смазанным пятном. Раздалось металлическое "_бам!_", и пикап содрогнулся до основания.

Передняя шина лопнула. Джесси липкими от пота руками никак не могла остановить грузовичок, который все ехал и ехал по камням сквозь заросли кактусов. Звон в ушах мешал слышать. Она увидела отчаянное личико Стиви в потеках слез и сказала по возможности спокойно:

-- Ш-ш, уже все. Все кончилось. Ч-ш-ш.

Из-под смятого капота бил пар. Джесси повернула голову и увидела, как пылающий предмет пролетел над низким кряжем и скрылся из глаз. "Господи!" -- потрясенно подумала она. -- "Что это было?"

В следующий миг послышался страшный рев. Его услышала даже оглохшая Джесси. Кабину пикапа заполнила крутящаяся пыль. Джесси схватила Стиви за руку, и пальцы малышки намертво вцепились в нее.

Рот и глаза Джесси были забиты песком, кепочку унесло в окно. Когда завеса пыли рассеялась, она увидела три серо-зеленых вертолета. Они плотным клином летели на юго-запад в тридцати или сорока футах над пустыней, преследуя пылающий объект.

Перелетев через кряж, вертолеты скрылись из глаз. Синеву поднебесья чертило звено реактивных самолетов: они тоже держали курс на юго-запад.

Пыль улеглась. К Джесси начал возвращаться слух. Стиви всхлипывала, мертвой хваткой вцепившись в руку матери.

-- Уже все, -- сказала Джесси и услышала собственный скрипучий голос. -- Все. -- Она бы и сама заплакала, но мамы не плачут. Сердито застучал двигатель, и Джесси спохватилась, что упирается взглядом в гейзер пара, бьющий из небольшой круглой дыры в центре капота.

 

  3
КОРОЛЕВА ИНФЕРНО

-- Ёлки-палки, ну и тарарам! -- громко объявила седая женщина в розовой шелковой косметической маске и села в постели. Ей казалось, что от шума дрожит весь дом. Она сердито стянула маску, скрывавшую глаза, светлые и холодные, точно льды Арктики. -- Таня! Мигель! -- крикнула она прокуренным голосом. -- Идите сюда!

Она подергала шнур у кровати. В глубине загородной резиденции Престонов, залился звонок, требуя внимания слуг.

Однако страшный рев уже оборвался. Он звучал всего несколько секунд. Впрочем, этого хватило, чтобы перепугать ее и прогнать сон. Она откинула простыни, вылезла из постели и стремительно прошла к балконным дверям -- вылитый ходячий смерч. Когда она настежь распахнула их, жара буквально высосала воздух у нее из легких. Женщина вышла на балкон и, ладонью прикрывая глаза от слепящего солнца, сощурилась в сторону Кобре-роуд. В свои пятьдесят три года она и без очков видела достаточно хорошо, чтобы разглядеть, _что_ пронеслось в опасной близости от ее дома: на юго-запад, поднимая под собой пыльную бурю, мчались три вертолета. Через несколько секунд они исчезли за пылью, оставив Селесту Престон в такой ярости, что она готова была рвать и метать.

К дверям балкона подошла Таня -- коренастая, круглолицая. Она собралась с духом, готовясь выдержать бешеную атаку.

-- _Си_, сеньора Престон?

-- Ты где была? Я думала, нас бомбят! Что, черт возьми, происходит?

-- Не знаю, сеньора. Наверное...

-- Ай, ладно, принеси-ка мне выпить! -- фыркнула хозяйка. -- А то нервишки совсем разыгрались!

Таня ретировалась в глубины дома за первой на сегодня рюмкой спиртного для хозяйки. Селеста стояла на высоком балконе с мозаичным полом из красной глиняной мексиканской плитки, стискивая узорчатые кованые перила. С этой выгодной позиции видны были конюшни, корраль и манеж -- естественно, бесполезные, поскольку все лошади ушли с аукциона. Кольцо гудронированной подъездной аллеи охватывало большую клумбу с жалкими останками пионов и маргариток, побуревшими на солнце: система опрыскивания давно вышла из строя. Лимонно-желтый халат прилипал к спине; пот и жара еще пуще разожгли ярость Селесты. Она вернулась в относительную прохладу спальни, сняла трубку розового телефона и, тыча наманикюренным пальцем в кнопки, набрала номер.

-- Контора шерифа, -- растягивая слова, ответил чей-то голос. Мальчишеский голос. -- Полицейский Чэффин слушает...

-- Дайте Вэнса, -- перебила она.

-- Э-э... Шериф Вэнс на патрулировании. Это...

-- Селеста Престон. Я желаю знать, кто летает на вертолетах над моей собственностью в... -- она нашла глазами часы на белом ночном столике, -- в семь часов двенадцать минут утра! Эти сволочи мне чуть крышу не снесли!

-- На вертолетах?

-- Ты плохо слышишь? Кому говорят: три вертолета! Пролети они чуть ближе, они все простыни с меня сдули бы, черт дери! Что творится?

-- Э-э... не знаю, миссис Престон. -- Помощник несколько оживился, и Селеста представила себе, как он сидит за рабочим столом, весь внимание. -- Если хотите, я свяжусь с шерифом Вэнсом по рации.

-- Хочу. Скажите ему, чтобы живо ехал сюда. -- Она повесила трубку раньше, чем молодой человек успел ответить. Вошла Таня и на одном из последних серебряных подносов подала ей "кровавую Мэри". Селеста взяла бокал, стебельком сельдерея размешала жгучие перчинки и в два глотка выпила коктейль почти до дна. Сегодня Таня добавила чуть больше табаско, чем обычно, но Селеста и не поморщилась.

-- С кем мне сегодня надо чесать язык? -- Она провела заиндевелым краем стакана по высокому, прорезанному морщинами лбу.

-- Ни с кем. В расписании чисто.

-- Слава тебе, Господи! Что, шайка проклятых кровососов дает мне передышку, а?

-- Встреча с мистером Вейцем и мистером О'Конором у вас назначена на утро понедельника, -- напомнила Таня.

-- То понедельник. К тому времени я, может, умру. -- Она допила то, что оставалось в бокале, и поставила его на поднос. Бокал звякнул. Ей пришло в голову, что можно бы вернуться в постель, но она уже слишком завелась. Последние полгода одна головная боль сменяла другую, не говоря уж о моральном ущербе. Иногда Селесте казалось, что она -- боксерская груша Господа. Она знала, что много раз в жизни поступала подло, нечестно и некрасиво, но расплата за грехи оказалась весьма своеобразной.

-- Что-нибудь еще? -- спросила Таня. Темные глаза смотрели бесстрастно.

-- Нет, все. -- Но не успела Таня дойти до массивной полированной двери красного дерева, как Селеста передумала. -- Погоди. Сейчас.

-- Да, сеньора?

-- Только что... я не хотела тебя обидеть. Просто... знаешь, такие времена.

-- Я понимаю, сеньора.

-- Хорошо. Послушай, если вам с Мигелем захочется когда-нибудь отпереть бар для себя, валяйте, не стесняйтесь. -- Селеста пожала плечами. -- Незачем спиртному пропадать зря.

-- Я учту, миссис Престон.

Селеста знала, что разговор напрасный. Ни Таня, ни ее муж не пили. Впрочем, может, оно и лучше: у кого-то в этом доме должна оставаться ясная голова, хотя бы для того, чтобы держать на расстоянии стервятников в человеческом образе. Глаза Селесты встретились с Таниными.

-- А знаешь, тридцать четыре года ты зовешь меня или "миссис Престон", или "сеньора". Тебе ни разу не хотелось назвать меня Селестой?

Таня замялась. Покачала головой.

-- Не раз, сеньора.

Селеста засмеялась; это был искренний смех женщины, которая хлебнула нелегкой жизни, когда-то гордилась грязью, остававшейся у нее под ногтями после родео, и знала, что победа и проигрыш -- две стороны одной медали.

-- Ну и фрукт же ты, Таня! Я знаю, что ты всегда любила меня не больше, чем пердеж пьяницы, ну да ничего. -- Улыбка Селесты растаяла. -- Мне по душе, что вы остаетесь здесь в эти последние месяцы. Вы не обязаны.

-- Мистер Престон всегда очень хорошо к нам относился. Долг платежом красен.

-- Вы свой долг вернули. -- Миссис Престон прищурилась. -- Скажи-ка мне одну вещь, только не ври: первая миссис Престон лучше сумела бы расхлебать эту чертову кашу?

Лицо второй женщины оставалось бесстрастным.

-- Нет, -- сказала она наконец. -- Первая миссис Престон была женщина красивая и изящная... но вашей смелости у нее не было.

Селеста хмыкнула.

-- Да, зато с головой все было в порядке. Потому-то сорок лет назад она и удрала из этой проклятой дыры!

Таня резко свернула на знакомую почву.

-- Что-нибудь еще, сеньора?

-- Не-а. Но очень скоро я ожидаю шерифа, так что держите ухо востро.

Таня, держась очень прямо и чопорно, покинула комнату и простучала каблуками по дубовому полу длинного коридора.

Селеста прислушалась. Как пусто и гулко в доме без мебели! Конечно, кое-что еще осталось -- например, кровать, туалетный столик и обеденный стол внизу, -- но немного. Она прошла в глубь комнаты, достала из затейливо украшенной серебряной шкатулки тонкую черную сигару. Хрустальная французская зажигалка ушла с аукциона, поэтому Селеста прикурила от спички из коробка с рекламой клуба "Колючая проволока". Вернулась на балкон, выдохнула едкий дым и подставила лицо безжалостному солнцу.

"Опять будет пекло". Впрочем, бывало и хуже. Ничего, однажды неразбериха с юристами, с властями штата и с налоговой инспекцией закончится, неприятности рассеются, как облако под сильным ветром, и она заживет по-своему.

-- По-своему, -- повторила она вслух, и морщины вокруг рта стали резче. Селеста задумалась, как далеко ушла от деревянной лачуги в Гэлвистоне. Теперь она стояла на балконе тридцатишестикомнатной асиенды в испанском стиле, на ста акрах земли -- пусть даже в доме не осталось мебели, а угодья были каменистой пустыней. В гараже стоял канареечно-желтый "кадиллак", последняя из шести машин. На стенах дома, там, где раньше висели полотна Миро, Рокуэлла и Дали, зияли пустоты. Картины ушли с аукциона одними из первых, вместе со старинной французской мебелью и коллекцией Уинта, насчитывавшей почти тысячу чучел гремучих змей.

Банковский счет Селесты был заморожен крепче шариков эскимо, но этой проблемой занимался целый полк далласских юристов, и она знала, что теперь в любой день ей могут позвонить из конторы, в названии которой стоит целых семь фамилий, и скажут: "Миссис Престон? Хорошие новости, золотко! Мы отследили недостающие фонды, и налоговое управление согласилось на проплату задним числом, посредством ежемесячных взносов. Конец неприятностям! Да, мэм, старый Уинт все ж таки позаботился о вас!"

Насколько Селеста знала, старый Уинт был жук из жуков. Он лавировал среди правительственных уложений об инвестициях и положений налогового законодательства, корпоративных законов и президентов банков, как техасский смерч, а на второй день декабря старика хватил удар, и расплачиваться со всей бандой пришлось Селесте.

Она посмотрела туда, где на востоке виднелся рудник, а за ним Инферно. Шестьдесят с лишним лет назад сюда из Одессы в поисках золота явился Уинтер Тедфорд Престон с мулом по кличке Инферно. Золото от него ускользнуло, но он отыскал малиновую гору, о которой мексиканские индейцы рассказали, что она сложена из священной целебной пыли. Хотя официальное образование Уинта составляло семь классов школы, природа наделила его чутьем геолога, и он смекнул, что пахнет не священной пылью, а богатой медью рудой. Рудник Уинта начался с одной-единственной дощатой хижины, пятидесяти мексиканцев и индейцев, пары фургонов и множества лопат. В первый же день раскопок из земли достали дюжину скелетов, и тогда-то Уинт понял, что мексиканцы больше ста лет хоронили в горе своих мертвецов.

Потом в один прекрасный день мексиканец с кайлом вскрыл сверкающую жилу первоклассной руды. Она стала первой из многих. В двери Уинта застучали новые техасские компании, тянувшие через штат телефонные кабели, линии электропередач и водопровод. А сразу за рудной горой выросло сперва несколько палаток, потом -- деревянные и глиняные дома, следом -- каменные строения, церкви и школы. Проселочные дороги засыпали гравием, потом замостили. Селеста вспомнила, что Уинт говорил: однажды ты оглянешься и на месте бурьяна увидишь город. Городской люд, главным образом, рудничные рабочие, избрали Престона мэром; Уинт под влиянием текилы окрестил город Инферно и поклялся воздвигнуть в его центре памятник своему верному старому мулу.

Но, хотя порывов было множество, Инферно так и не перерос город одного мула. Здесь было слишком жарко и пыльно, слишком далеко до больших городов, и, стоило выйти из строя водопроводу, как горожане в мгновение ока начинали умирать от жажды. Но народ все прибывал, "Ледяной дворец" подключился к водопроводу и замораживал воду в ледяные глыбы, воскресными утрами звонили церковные колокола, хозяева лавчонок делали деньги, телефонная компания тянула линию и обучала операторов, а шаткий деревянный мост, соединявший берега Змеиной реки, заменили бетонным. Забили первые гвозди в доски Окраины. Уолта Трэвиса выбрали шерифом и через два месяца застрелили на улице, впоследствии названной в его честь. Преемник Трэвиса держался на своей должности, пока его не избили так, что он оказался в двух шагах от райских врат и очнулся уже в поезде, который мчался на север, к границе штата. Постепенно, год за годом, Инферно пускал корни. Но так же постепенно "Горнодобывающая компания Престона" жевала красную гору, где спали умершие сотни лет назад индейцы.

Селеста-стрит раньше называлась Перл-стрит, по имени первой жены Уинта. В междужёнье она была известна, как Безымянная. Такова была сила влияния Уинта Престона.

Селеста в последний раз затянулась сигарой, затушила ее о перила и выкинула. "Эх, доброе было времечко", -- негромко сказала она. С тех самых пор, как Селеста встретила Уинта (она тогда пела ковбойские песенки в маленькой гэлвистонской закусочной), они жили как кошка с собакой. Селесту это трогало мало -- она могла переорать бетономешалку и руганью загнать Сатану в церковь. Правда заключалась в том, что несмотря на Уинтовых баб, пьянство и карты, несмотря на то, что он почти тридцать лет держал ее в неведении относительно своих дел, она много лет была влюблена в мужа. Когда меньше трех лет назад машины заскребли по дну и отчаянные взрывы не вскрыли ни единой новой жилы, Уинт Престон увидел: его мечта умирает. Сейчас Селеста понимала, что Уинт тогда помешался: он бросился снимать деньги со счетов, распродавать акции и облигации, собирая наличные с неистовством маньяка. Но куда он дел почти восемь миллионов долларов, осталось тайной. Может быть, открыл новые счета на вымышленное имя; может быть, уложил всю наличность в жестяные коробки и зарыл в пустыне. Как бы то ни было, заработок всей жизни сгинул, и, когда налоговое управление подступилось к вдове, требуя выплаты задним числом огромных штрафов и налогов, платить оказалось нечем.

Теперь этой передрягой занимались юристы. Селеста отлично знала, что она сама -- всего-навсего сторож, en route обратно к кабачку в Гэлвистоне.

Она увидела, как сине-серая патрульная машина шерифа свернула с Кобре-роуд и не спеша поехала по гудрону. Селеста ждала, обеими руками вцепившись в перила: несгибаемая маленькая фигурка на фоне трехсоттонной громады пустого дома. Она стояла совершенно неподвижно. Машина проехала по кругу подъездной аллеи и остановилась.

Открылась дверца, и медленно, чтобы не потеть, появился мужчина, весивший в два с лишним раза больше Селесты. И бледно-голубая рубашка на спине, и кожаная ленточка внутри светлой ковбойской шляпы пропитались потом. Живот вываливался из джинсов. Наплечная кобура, короткие сапоги из ящеричьей кожи. Шериф Вэнс.

-- Быстро же вы, однако! -- язвительно крикнула Селеста. -- Если бы дом горел, я бы сейчас стояла на пепелище!

Шериф Эд Вэнс замер, поднял голову и обнаружил на балконе Селесту. В подражание своему любимому герою, сорвиголове из фильма "Дерзкий Люк", он был в темных очках с зеркальными стеклами. В выпирающем животе урчал вчерашний ужин: энчилады с бобами. Шериф осклабился.

-- Кабы дом горел, -- проговорил он тягучим и сладким, как горячая патока, голосом, -- надеюсь, у вас хватило бы здравого смысла позвонить пожарным, миссиз Престон.

Селеста промолчала, неподвижно глядя сквозь него.

-- Чэффин мне перезвонил, -- продолжал шериф. -- Сказал, вас обжужжали вертолеты. -- Он старательно изобразил, что исследует безоблачное небо. -- Тут нигде ни единого.

-- Их было три. Летали над моей собственностью. Я такого шума в жизни не слыхала. Я хочу знать, откуда они и что происходит.

Шериф пожал толстыми плечами.

-- По мне так вроде везде тишь да гладь. Все тихо-мирно. -- Усмешка шерифа стала шире и теперь больше походила на гримасу. -- По крайней мере, было. До сих пор.

-- Они улетели вон туда. -- Селеста показала на юго-запад.

-- Ну, ладно, может, если я потороплюсь, так подрежу им нос. Вы _этого_ от меня хотите, миссиз Престон?

-- Я _хочу_, чтобы вы ели свой хлеб не даром, шериф Вэнс! -- холодно ответила она. -- То есть полностью контролировали то, что делается в округе! Я заявляю, что три вертолета чуть не вышибли меня из кровати, и хочу знать, чьи они! Так понятно?

-- Да вроде. -- Гримаса намертво прилипла к квадратному щекастому лицу с двойным подбородком. -- Теперь-то они уж в Мехико, не иначе.

-- Да плевать, хоть в Тимбукту! Эти сволочи могли вломиться ко мне в дом! -- Упрямство и тупость Вэнса приводили Селесту в ярость. Будь ее воля, Вэнса никогда бы не переизбрали шерифом, но он долгие годы лебезил перед Уинтом и на выборах легко одержал победу над соперником-мексиканцем. Однако Селеста видела его насквозь и знала, что за веревочки дергает Мэк Кейд, а еще понимала (нравилось ей это или нет), что теперь Мэк Кейд стал правящей силой в Инферно.

-- Вы лучше успокойтесь. Примите таблетку от нервов. Моя бывшая жена всегда так делала, когда...

-- Видела вас? -- перебила Селеста.

Шериф зычно, но невесело расхохотался.

-- Нечего злиться, миссиз Престон. Не к лицу такой леди, как вы. -- "Показала свою натуру, стерва?" -- подумал он и нетерпеливо спросил: -- Так, стало быть, вы хотите подать заявление о нарушении тишины неизвестными на трех вертолетах, пункт приписки или владелец неизвестны, место назначения неизвестно?

-- Совершенно верно. Что, для вас это слишком трудно?

Вэнс хмыкнул. Он не мог дождаться, когда эту бабу пинком под зад вышвырнут из города; тогда он возьмется откапывать коробки с деньгами, которые спрятал старый Уинт.

-- Мне кажется, я справлюсь.

-- Надеюсь. За то вам и платят.

"Ишь, барыня, -- подумал он, -- чеки мне выписываешь не _ты_, это уж точно!"

-- Миссиз Престон, -- спокойно сказал он, словно говорил с недоразвитым ребенком, -- лучше идите-ка с этого пекла в дом. Неужто охота, чтоб мозги сварились? Да и нам ни к чему, чтобы вас хватил удар, правда? -- Он одарил ее своей самой приятной, самой невинной улыбкой.

-- Делайте, что сказано! -- фыркнула она, а потом повернулась к перилам спиной и демонстративно вернулась в дом.

-- Есть, мэм! -- Вэнс шутовски козырнул и сел за руль; влажная рубашка немедленно прилипла к спинке сиденья. Он завел мотор и поехал от асиенды обратно к Кобре-роуд. Пальцы крупных волосатых рук, державших руль, побелели. Шериф свернул налево, к Инферно, и, набирая скорость, проорал в открытое окно:

-- Нашла дурака, чтоб тебя!

 

  4
ГОСТЬ

-- По-моему, придется идти пешком, -- говорила Джесси в то время, как Селеста Престон поджидала на балконе шерифа Вэнса. Она немного успокоилась, Стиви тоже перестала плакать, но, подняв капот пикапа, Джесси сразу увидела, что спущенная шина -- их самая мелкая неприятность.

Неизвестный предмет, продырявивший капот пикапа, пробил насквозь и двигатель. Развороченный металл раскрылся, как цветок, а то, что пробило его, влетело прямо в глубь мотора. Никаких признаков того, что это такое, не было, только пахло оплавленным железом и горелой резиной да двигатель с шипением выпускал пар из своей раны. Поездки для пикапа кончились довольно надолго -- не исключено, что машина созрела для свалки Кейда. "Черт!" -- сказала Джесси, разглядывая мотор, и сейчас же пожалела об этом -- ведь Стиви непременно запомнит словечко и ляпнет его в самый неожиданный момент.

Стиви смотрела в ту сторону, где исчезли горящий "паровоз" и вертолеты. На чумазом личике подсыхали следы слез.

-- Что это было, мама? -- спросила она, широко раскрыв настороженные зеленые глаза.

-- Не знаю. Что-то большое, это уж точно. -- "Вроде летящего по воздуху горящего трейлера с прицепом", -- подумала Джесси. Большей чертовщины она еще не видела. Потерпевший аварию самолет? Но где же крылья? Может быть, метеорит... однако предмет показался ей металлическим. Что бы это ни было, вертолеты гнались за ним, как гончие за лисой.

-- Вон кусочек от него, -- сказала Стиви, показывая пальцем.

Джесси посмотрела. Примерно в сорока футах от них в гуще срезанных кактусов из песка что-то торчало. Джесси двинулась туда. Стиви за ней. Обломок величиной с крышку люка был странного сине-зеленого цвета, такого темного, будто он намок. Края обломка дымились; шедший от них жар Джесси ощутила уже за пятнадцать футов от предмета. В воздухе стоял сладкий запах, напомнивший ей запах жженого пластика, но блестел загадочный предмет, как металлический. Правее лежал еще один обломок, трубка, а рядом -- обломки поменьше. Все они дымились. Джесси велела Стиви: "Стой тут", и подошла к первому обломку поближе, но от него шел сильный жар, и Джесси снова пришлось остановиться. Сине-зеленую поверхность покрывали маленькие значки, они образовывали круговой узор: ряды символов, похожих на японские иероглифы, и короткие волнистые линии.

-- Горячо, -- сказала Стиви. Она стояла у матери за самой спиной.

"Так-то ты слушаешься", -- подумала Джесси, но не время было читать нотации. Она взяла дочку за руку. Ничего подобного тому, что пролетело мимо них, сыпля обломками, Джесси еще не видела. Она до сих пор чувствовала потрескивание наэлектризованных волос. Она взглянула на часы: вместо цифр -- мигающие вразнобой нули. В синем небе на юго-запад тянулся инверсионный след реактивных самолетов. Солнце уже припекало непокрытую голову, и Джесси хватилась шапочки. Бейсболка, сорванная и унесенная вихрем, поднятым винтами вертолетов, крохотным пятнышком краснела примерно в семидесяти ярдах за Кобре-роуд. Слишком далеко, чтобы идти за ней, ведь им нужно было в другую сторону, к дому Лукасов. Слава Богу, у них была вода, а солнце, по крайней мере пока, стояло низко. Довольно глазеть, надо идти.

-- Идем, -- сказала Джесси. Пару секунд Стиви артачилась, не в силах оторвать взгляд от непонятного обломка, потом позволила увести себя. Джесси вернулась к пикапу за саквояжем, где вместе с ветеринарным инструментом лежали кошелек и водительские права. Стиви разглядывала оставленные самолетами следы.

-- Самолеты высоко, -- сказала она больше себе, чем матери, -- спорим, до них сто миль...

Услышав что-то, она замолчала.

Музыка, подумала Стиви. Да нет, не музыка. Звуки затихли. Девочка старательно прислушалась, но услышала только свист пара, вырывающегося из пробитого мотора.

Звуки возникли снова, и Стиви почудилось в них что-то знакомое, но что именно, она вспомнить не могла. Музыка и не музыка. Не такая, какую слушал Рэй.

Опять пропала.

А вот медленно-медленно возвращается.

-- Нам еще далеко, -- сказала ей Джесси. Девочка рассеянно кивнула. -- Ты готова?

Стиви осенило: она сразу и ясно поняла, что это. На крыльце дома Гэлвинов висела красивая штучка, которая на ветру звенела множеством маленьких колокольчиков. "_Это ветряные куранты_", -- вспомнила девочка ответ мамы Дженни на свой вопрос. Вот какую музыку она слышала... но ветра не было, да и никаких ветряных курантов поблизости Стиви тоже не заметила.

-- Стиви, -- окликнула Джесси. Малышка стояла, вперив взгляд в пустоту. -- В чем дело?

-- Мама, ты слышишь?

-- Что слышу? -- Ничего, только шипит проклятый мотор.

-- _Это_, -- настаивала Стиви. Звук то появлялся, то опять исчезал, но шел, кажется, с определенной стороны. -- Слышишь?

-- Нет, -- осторожно сказала Джесси. Неужели Стиви ударилась головой? О Господи, вдруг у нее сотрясение!..

Стиви сделала несколько шагов к сине-зеленому дымящемуся предмету среди кактусов. Звон ветряных курантов немедленно ослаб до шепота. Не сюда, подумала она и остановилась.

-- Стиви? Дружочек, с тобой все в порядке?

-- Да, мам. -- Девочка огляделась, пошла в другую сторону. Звук оставался очень слабым. Нет, и не сюда.

Джесси постепенно охватывал страх.

-- Слишком жарко, чтобы играть. Нам надо идти. Пошли скорей.

Стиви двинулась к матери. Резко остановилась. Сделала шаг, потом еще два.

Джесси сама подошла к дочке, сняла с нее бейсболку и ощупала голову. Ни желвака, ни шишки, никаких признаков синяка на лбу. Глаза Стиви блестели чуть сильнее обычного, щеки разрумянились, но Джесси подумала, что виной тому жара и волнение. Она надеялась на это. Никаких признаков травмы она не заметила. Стиви, не отрываясь, смотрела куда-то мимо нее.

-- Что такое? -- спросила Джесси. -- Что ты слышишь?

-- Музыку, -- терпеливо объяснила девочка. Она догадалась, откуда доносится перезвон, хотя и понимала, что такого быть не может. -- Она поет, -- сказала Стиви, когда ее снова омыли чистые сильные ноты, и показала пальцем: -- Там.

Джесси увидела, куда показывает дочка. На пикап. Смятый поднятый капот, развороченный мотор. Она подумала, что свист пара и журчание масла, вытекающего из перерезанных шлангов, конечно, можно рассматривать как диковинную музыку, но...

-- Она поет, -- повторила Стиви.

Джесси опустилась на колени и заглянула дочке в глаза. Кровоизлияния не было, зрачки казались совершенно нормальными. Она проверила пульс. Он немножко частил, но и только.

-- Ты хорошо себя чувствуешь?

Мамин докторский голос, подумала Стиви. Она кивнула. Звон ветряных курантов шел от пикапа, она была совершенно уверена в этом. Но почему же мама ничего не слышала? Нежная музыка притягивала девочку; ей захотелось подойти к пикапу и отыскать, где спрятаны ветряные куранты, но мать держала Стиви за руку и тянула прочь. С каждым шагом музыка звучала капельку тише.

-- Нет! Не пойду! -- запротестовала Стиви.

-- Не валяй дурака. Нам нужно добраться к Лукасам, пока не стало по-настоящему жарко. Что ты еле идешь! -- Джесси трясло. Она только что до конца осознала события нескольких последних минут. Неведомый предмет мог запросто разнести их на атомы. Стиви всегда была выдумщицей, но сейчас ее фантазии пришлись не ко времени и не к месту. -- Хватит волочить ноги! -- приказала Джесси, и девчурка наконец сдалась.

Еще десять шагов, и мелодичный звон ветряных курантов превратился в шепот. Еще пять -- во вздох. Еще пять -- в воспоминание.

Они шли по проселочной дороге к дому Лукасов. Стиви поминутно оглядывалась на пикап, и только, когда тот превратился в пыльную точку, а затем исчез из вида, девочка вспомнила: они идут осматривать Душистого Горошка!

 

  5
ОКРАИНА

-- Будет и на нашей улице праздник! -- сказал Вэнс. Патрульная машина мчалась на восток по Кобре-роуд. Из недр живота шерифа поднялась громовая отрыжка. -- Да-с, день расплаты не за горами! -- Скоро, скоро Селесту Престон выкинут пинком под зад. Если бы шерифу довелось высказаться на эту тему, он выразил бы мнение, что очень скоро Ее Зазнайству покажется счастьем, если ее возьмут мыть плевательницы в клубе "Колючая проволока".

Машина ехала мимо мертвого рудника. В марте двое подростков перелезли через ограду, спустились в кратер и нашли в какой-то штольне остатки невзорвавшегося динамита. Ребят разнесло на мелкие кусочки. В последние недели существования рудника динамит рвался постоянно, словно работал часовой механизм гибели, и Вэнс думал, что там, внизу, есть и другие не сработавшие заряды. Однако еще не нашелся тот кретин, который полез бы туда выкапывать. К тому же, какой в том был бы прок?

Он потянулся к приборному щитку и взял микрофон.

-- Эй, Дэнни! Стань передо мной, как лист перед травой.

В динамике затрещало, и Дэнни Чэффин ответил:

-- Слушаю, сэр.

-- Давай-ка брякни... м-м, ну-ка поглядим... -- Вэнс отогнул козырек над ветровым стеклом, достал оттуда карту округа и развернул ее на сиденье. На несколько секунд он предоставил машину самой себе, и она вильнула к правой обочине, до смерти перепугав броненосца. -- Брякни в Римрок и в Презайдио, на аэродром. Узнай, летали у них утром вертолеты или нет. Наша образцово-показательная Престон подняла хай: прическу ей, видишь ты, растрепали!

-- Схвачено.

-- Погоди отключаться, -- добавил Вэнс. -- Они могли пожаловать и из другого округа. Позвони в аэропорт Мидлэнд и Биг-Спрингс. Ах да, и на авиабазу Уэбб тоже. Надо думать, этого хватит.

-- Есть, сэр.

-- Я сейчас мотанусь по Окраине, потом вернусь. Еще кто-нибудь звонил?

-- Нет, сэр. Все сидят тихо, как шлюхи в церкви.

-- Парень, что у тебя на уме, Китовая Задница, что ли? Брось ты это, а то еще втрескаешься! -- Вэнс захохотал. Мысль о Дэнни, поладившем с Китовой Задницей, Сью Маллинэкс, развеселила его до упада. Китовая Задница была вдвое крупнее Чэффина; она работала официанткой в "Клейме" у Брэндина на Селеста-стрит, и Вэнс знал человек десять мужиков, побывавших в ее постели. Чем же Дэнни был хуже других?

Дэнни не ответил. Вэнс знал, что, говоря о Китовой Заднице в таком тоне, злит парня -- у Дэнни были наивные мечтательные глаза, и ему не приходило в голову, что Китовая Задница водит его за нос. Ничего, еще поймет.

-- Я попозже еще брякну, малыш, -- сказал Вэнс и вернул микрофон на место. Слева приближалась Качалка. Над Кобре-роуд дрожало горячее марево. Залитый резким светом Инферно казался миражем.

Вэнс знал, что для неприятностей на Окраине еще рано. Но опять-таки, никогда нельзя знать, с чего заведутся эти мексиканцы. "_Мексикашки_", -- презрительно пробормотал Вэнс и покачал головой. У жителей Окраины была смуглая кожа, черные глаза и волосы, они ели тортильи и энчилады и говорили на южном приграничном жаргоне. В глазах Вэнса это делало их мексиканцами, где бы они ни родились и какое замысловатое имя ни носили бы. Самыми настоящими мексиканцами, и точка.

Под приборной доской в специальном отсеке удобно устроился помповый "ремингтон", а под пассажирским сиденьем лежала бейсбольная бита с надписью "Луисвилль слаггер". "Старушка создана для того, чтобы дробить черепа "моченым", -- раздумывал Вэнс. -- Особенно одному хитрожопому панку, который воображает, будто он здесь заказывает музыку". Вэнс знал: рано или поздно миссис Луисвилль встретится с Риком Хурадо, и тогда -- _бум!_ -- Хурадо станет первым "моченым" в открытом космосе.

Он миновал Престон-парк, выехал на Республиканскую дорогу, повернул направо возле автозаправочной станции Ксавьера Мендосы и въехал на мост через Змеиную реку, направляясь к пыльным улочкам Окраины. Он решил подъехать на Вторую улицу к дому Хурадо, посидеть перед ним и поглядеть, не надо ли кому вложить ума.

Ведь, в конце-то концов, сказал себе Вэнс, работа шерифа и состоит в том, чтобы вкладывать ума. Через год к этому времени он уже не будет шерифом, а значит, можно с чистой совестью дать себе волю. Припомнив, как Селеста Престон командовала им, будто мальчишкой-чистильщиком, Вэнс скривился и поехал быстрее.

Он остановил машину на Второй улице, перед коричневым дощатым домом. У бровки тротуара стоял старый, помятый черный "камаро" Рика, а вдоль улицы выстроились драндулеты, на которые не позарился бы и Мэк Кейд. За домами сохло на веревках белье, кое-где по голым дворам бродили куры. Окраина -- земля и дома -- принадлежала Мексиканско-американскому гражданскому комитету, номинальная арендная плата возвращалась в городской бюджет, но Вэнс представлял закон и здесь, не только по другую сторону моста. Дома, построенные в основном в начале пятидесятых, представляли собой оштукатуренные дощатые конструкции. Судя по их виду, все они до единой нуждались в покраске и ремонте, но бюджету Окраины такие расходы было не поднять. Это был район лачуг и присыпанных желтой пылью узких улочек, где вечными памятниками бедности стояли неуклюжие остовы старых автомобилей, поливалок и громоздился прочий утиль. Здесь жила примерно тысяча человек. Подавляющее большинство обитателей Окраины трудилось на медном руднике, а когда он закрылся, квалифицированные рабочие уехали. Те, кто остался, отчаянно цеплялись за то малое, что у них было.

Две недели назад в конце Третьей улицы загорелись два пустующих дома, но добровольная пожарная дружина Инферно не дала пламени распространиться. На пепелище нашли обрывки пропитанных бензином тряпок. В прошлые выходные Вэнс разогнал в Престон-парке побоище, в котором участвовала дюжина "Отщепенцев" и "Гремучих змей". Как и прошлым летом, обстановка накалялась, но на сей раз Вэнс собирался загнать джинна в бутылку раньше, чем граждане Инферно пострадают.

Впереди улицу переходил важный рыжий петух. Шериф надавил на клаксон. Петух подскочил в воздух, теряя перья. "Ишь, гаденыш!" -- сказал Вэнс и полез в нагрудный карман за пачкой "Лакки страйк".

Но вытащить сигарету он не успел, потому что уголком глаза уловил какое-то движение. Он посмотрел на дом Хурадо и увидел в дверях Рика.

Они уставились друг на друга. Время шло. Потом рука Вэнса сама собой потянулась к клаксону, и шериф опять просигналил. Вопль гудка эхом разнесся по Второй улице, отчего все собаки по соседству встрепенулись и залились неистовым лаем.

Мальчик не шелохнулся. Он был в черных джинсах и полосатой рубашке с короткими рукавами. Одной рукой парнишка удерживал распахнутую дверь-ширму, вторая, сжатая в кулак, висела вдоль тела.

Вэнс еще раз нажал на клаксон, и тот получил возможность стенать еще шесть долгих секунд. Собаки разрывались от лая. За три дома от Хурадо из дверей выглянул какой-то мужчина. На другом крыльце появились двое ребятишек, они стояли и смотрели, пока какая-то женщина не загнала их обратно в дом. Когда шум утих, Вэнс услышал несущуюся из дома напротив испанскую ругань (здешний малопонятный арго казался шерифу сплошной руганью). Мальчишка отпустил дверь-ширму, и та захлопнулась, а сам он спустился по просевшим ступенькам крыльца на тротуар. "Давай-давай, петушок! -- подумал Вэнс. -- Давай, давай, только _устрой_ что-нибудь!"

Рик остановился прямо перед патрульной машиной.

Около пяти футов девяти дюймов ростом, на смуглых руках играют мышцы, черные волосы зачесаны назад. Глаза на темно-бронзовом лице казались угольно-черными... но это были глаза не восемнадцатилетнего юноши, а немолодого, слишком много изведавшего человека. В них светилась холодная ярость -- как у дикого зверя, учуявшего охотника. На запястьях красовались черные кожаные браслеты, усаженные мелкими металлическими квадратиками, ремень тоже был из проклепанной кожи. Парень пристально смотрел на шерифа Вэнса сквозь ветровое стекло. Оба не двигались.

Наконец мальчик медленно обошел машину и остановился в нескольких футах от открытого окна.

-- Какие-то проблемы, дядя? -- спросил он, мешая величавый выговор Мехико с грубой невнятицей, характерной для западного Техаса.

-- Патрулирую, -- ответил Вэнс.

-- Патрулируешь перед моим домом? На моей улице?

Едва заметно улыбаясь, Вэнс снял темные очки. Его глубоко посаженные светло-карие глаза казались слишком маленькими для лица.

-- Захотелось съездить и повидаться с тобой, Рики. Пожелать доброго утра.

-- _Буэнос диас_. Что еще? Мне пора в школу.

Вэнс кивнул.

-- Последний школьный день, да? Небось, будущее расписал как по нотам?

-- Не твоя забота. Мы и сами с усами.

-- Это верно. Скорей всего, кончишь уличным толкачом наркоты. Хорошо, что ты взаправду крепкий _омбре_, Рики. Со временем тебе, может быть, даже понравится жизнь за решеткой.

-- Если я попаду туда первым, -- сказал Рик, -- то позабочусь, чтоб пидоры узнали: ты на подходе.

Улыбка Вэнса поблекла.

-- А это как понимать, умник?

Парнишка пожал плечами, глядя мимо шерифа в даль Второй улицы.

-- Ты, мужик, скоро жди облома. Рано или поздно легавые штата повяжут Кейда и примутся за тебя. Правда, Кейд может свалить за бугор, а расхлебывать свою парашу оставит тебя. -- Рик смотрел прямо на Вэнса. -- Кейду второй номер ни к чему. Что, сам не допетрил, мозгов не хватило?

Вэнс сидел совершенно неподвижно, с сильно колотящимся сердцем. В дальнем уголке сознания зашевелились неприятные воспоминания. Шериф не мог ударить Хурадо в живот не только потому, что Хурадо был главным у "Гремучих змей". Причина крылась глубже, на уровне инстинкта. Мальчишкой Вэнс жил с матерью в Эль-Пасо. Ему приходилось возвращаться из школы через пыльный, жаркий, грязный Кортес-парк. Мать Вэнса днем работала в прачечной. Они жили всего в четырех кварталах от школы, но для маленького Вэнса ежедневное возвращение домой превратилось в сплошную нервотрепку, в поход через ничейную землю, где царила жестокость. В Кортес-парке околачивались мальчишки-мексиканцы и с ними -- здоровенный восьмиклассник Луис с такими же черными непроницаемыми глазами, как у Рика Хурадо. Эдди Вэнс был толстым и неповоротливым, а ребята-мексиканцы бегали, как пантеры, и наступил ужасный день, когда они, галдя, окружили его, взяли в кольцо, а когда он заплакал, стало только хуже. Они свалили его на землю и раскидали учебники. Ребята-гринго видели это, но слишком боялись, чтобы вмешаться, и тот, которого звали Луис, потащил с Вэнса штаны -- прямо с попки, с ног сопротивляющегося мальчугана, а остальные держали его, пока Луис не стащил с Эдди трусы. Их напялили Вэнсу на голову, как лошади надевают торбу с овсом, и пока полуголый толстый мальчишка бежал домой, мексиканцы визжали от смеха, улюлюкая: _"Бурро! Бурро! Бурро!"_ <<осел (исп.)>>

С тех пор Эдди Вэнс по дороге домой давал больше мили крюку, лишь бы не заходить в Кортес-парк, и мысленно тысячу раз убил того мальчишку-мексиканца, Луиса. И вот Луис появился снова, только теперь его звали Рик Хурадо. Теперь он стал старше, лучше говорил по-английски, и, несомненно, гораздо лучше соображал -- но, хотя Вэнс готовился отпраздновать свой пятьдесят четвертый день рождения, в его душе по-прежнему обитал толстый трусоватый мальчишка, и уж он-то узнал бы эти хитрые глаза где угодно. Это был Луис, он самый; просто он надел чужое лицо.

Истина заключалась в том, что Вэнс ни разу не встретил мексиканца, который так или иначе не напомнил бы ему мальчишек, издевавшихся над ним в Кортес-парке почти сорок лет назад.

-- Чего уставился, дядя? -- дерзко спросил Рик. -- У меня что, вторая башка выросла?

Шериф очнулся. Его охватила ярость.

-- Ах ты засранец моченый, я тебе сейчас и первую-то оторву!

-- Ни хрена. -- Но паренек весь напрягся, готовый к бегству или к драке.

"Наплюй!" -- предостерег себя Вэнс. К такому повороту событий он не был готов -- только не здесь, не в центре Окраины. Он быстро надел очки и хрустнул пальцами.

-- Твои ребята шляются после захода солнца в Инферно. Так не пойдет, Рики.

-- Я слыхал, тут свободная страна.

-- Свободная. Для американцев. -- Хотя Вэнс знал, что Хурадо родился в Инферно, в больнице на Селеста-стрит, то, что отец и мать парня проживали на территории штата незаконно, тоже не было для него секретом. -- Ты позволяешь своей шайке панков...

-- "Гремучие змеи" -- не шайка. Это клуб.

-- Конечно-конечно. Ты позволяешь своему _клубу_ панков, как стемнеет, ходить на тот берег. Напрашиваетесь на неприятности! Я этого не потерплю. Я не желаю, чтобы всякие Гремучки ходили вечером через мост. Понятно...

-- _Фигня_! -- перебил Рик. Он сердито махнул рукой в сторону Инферно. -- Как насчет Щепов, дядя? Они хозяева в этом долбаном городе, так получается?

-- Нет. Но твои ребята нарываются на драку, отсвечивая там, где их быть не должно. Я хочу, чтобы это прекратилось.

-- Прекратится, -- заверил Рик. -- Когда Щепы перестанут наезжать сюда, бить окна и размалевывать краской чужие машины. Они устраивают на _моих_ улицах черт-те что, а нам нельзя даже мост перейти, сразу по рогам! А пожар? Почему Локетта еще не посадили?

-- Потому! Нет никаких доказательств того, что поджог -- дело рук "Отщепенцев". Мы нашли только несколько кусков жженой тряпки.

-- А то ты не знаешь, что подожгли они! -- Рик с отвращением покачал головой. -- Куриное ты дерьмо, Вэнс! Слушай-ка, большой начальник! Мои люди держат улицы под наблюдением, и, клянусь Богом, мы отрежем яйца любому Щепу, какого поймаем! _Компренде_?

Вэнс покраснел от злости. Он снова стоял на поле битвы в Кортес-парке и смотрел в лицо Луису. Желудок свело от страха, но то был страх толстого мальчишки.

-- Что-то тон твой мне не нравится, парень! С "Отщепенцами" я разберусь сам, ты знай держи своих панков по эту сторону моста. Понял?

Рик Хурадо вдруг отошел от машины, нагнулся и что-то поднял. Вэнс увидел что -- рыжего петуха. Парнишка приблизился к машине, поднял петуха над ветровым стеклом и быстро, сильно сдавил птицу руками. Петух закудахтал, забил крыльями. Из-под хвоста на ветровое стекло вывалилась и потекла вниз бело-серая капля.

-- Вот мой ответ, -- вызывающе проговорил мальчик. -- Куриному дерьму -- куриное дерьмо.

Не успел белый потек доползти до капота, как Вэнс выскочил из машины. Рик проворно отступил на пару шагов, бросил петуха и приготовился встретить надвигающуюся бурю. Петух, задушенно кудахтая, опрометью кинулся под прикрытие куста юкки.

Вэнс, понимая, что подносит спичку к динамиту, все-таки потянулся сцапать паренька за ворот, но Рик отскочил, слишком шустро для шерифа, и легко увернулся. Вэнс схватил пустоту, и вокруг него опять закружились Луис и Кортес-парка. Он яростно взревел, занося кулак, чтобы ударить своего мучителя.

Но не успел: где-то хлопнула дверь-ширма, и мальчишеский голос прокричал по-испански: "Эй, Рикардо! Помощь требуется?" За голосом немедленно последовал резкий щелчок, и кулак шерифа застыл в воздухе.

На противоположной стороне улицы на крыльце обветшалого дома стоял тощий парнишка-мексиканец в грубых хлопчатобумажных штанах, армейских ботинках и черной футболке. "Помочь?" -- переспросил он, на сей раз по-английски, завел правую руку за спину и плавным движением выбросил ее вперед.

Зажатый в руке кнут резко щелкнул и кончиком взметнул из канавы окурок. Полетели табачные крошки.

Мгновение затянулось. Наблюдая за лицом Вэнса, где явственно боролись ярость и трусость, Рик Хурадо увидел, как шериф заморгал, и понял, чья взяла. Шериф разжал кулак. Его рука безвольно повисла вдоль тела, он всплеснул ею, как сломанным крылом.

-- Нет, Зарра, -- откликнулся Рик. Он снова был спокоен. -- Все нормально.

-- Я так, на всякий пожарный. -- Карлос "Зарра" Альхамбра намотал кнут на правую руку и уселся на ступеньки крыльца, вытянув длинные ноги.

Вэнс увидел, что к нему по Второй улице идут еще двое. Поодаль, там, где улица заканчивалась тупиком (нагромождение камней и полынь), с края тротуара за ним наблюдал еще один парнишка, с ломиком в руке.

-- Ты все сказал? -- поинтересовался Рик.

Вэнс ощутил на себе сотни глаз, глядящих из окон дрянных домишек. Тут ему не взять верх, вся Окраина -- это огромный Кортес-парк. Вэнс тревожно взглянул на панка с кнутом. Он знал: этой проклятой штуковиной Зарра Альхамбра может выбить глаз ящерице. Вэнс ткнул толстым пальцем Рику в лицо:

-- Я тебя предупреждаю! Чтоб после захода солнца никаких "Гремучек" в Инферно духу бы не было, слышишь?

-- Ась? -- Рик приложил к уху ладонь.

Зарра на другой стороне улицы расхохотался.

-- Заруби это себе на носу! -- сказал Вэнс и сел в патрульную машину. -- _Заруби это себе на носу, умник!_ -- крикнул он, едва дверца захлопнулась. Полоска на ветровом стекле бесила, и шериф включил дворники. Ручеек превратился в грязное пятно. До Вэнса донесся смех мальчишек, и его лицо запылало. Он дал задний ход, быстро доехал по Второй улице до Республиканской дороги, резко развернул машину и с ревом помчался через мост в Инферно.

-- Катись, начальничек! -- гикнул Зарра. Он поднялся. -- Эх, надо было вытянуть его по жирной заднице!

-- Еще успеешь. -- Сердце Рика колотилось уже не так сильно; во время стычки с Вэнсом оно стучало, как сумасшедшее, но парнишка не посмел выказать и тени страха. -- В следующий раз можешь оттянуться. К примеру, разбить ему яйца.

-- Класс! Круши, мужик! -- Зарра вскинул левый кулак в приветствии "Гремучих змей".

-- Круши. -- Рик неохотно отсалютовал в ответ. Он увидел Чико Магельяса и Пити Гомеса, выступавших задорно и важно, словно под ногами у них был не потрескавшийся бетон, а чистое золото. Они шли на угол, чтобы успеть на школьный автобус. -- Погоди, -- бросил он Зарре, поднялся на крыльцо и вошел в коричневый дом.

Задернутые занавески не пропускали внутрь солнечный свет. Там, где на серые обои падало солнце, они выгорели и стали бежевыми, а на стенах висели в рамках изображения Иисуса на черном бархате. Пахло луком, тортильей и бобами. Половицы под ногами Рика страдальчески застонали. Он прошел по короткому коридору к двери возле кухни и легонько постучал. Ответа не было. Он выждал несколько секунд и постучал снова, гораздо громче.

-- Я не сплю, Рикардо, -- ответил по-испански слабый голос немолодой женщины.

Затаивший было дыхание Рик шумно выдохнул. Он знал, что однажды утром подойдет к этой двери, постучится и не получит ответа. Но не сегодня. Рик отворил дверь и заглянул в спаленку, где были задернуты занавески и электрический вентилятор месил тяжелый воздух. В комнате пахло чем-то вроде подгнивших фиалок.

На кровати под простыней лежала худенькая пожилая женщина. Седые волосы рассыпались по подушке кружевным веером, смуглое лицо покрывали глубокие морщинки.

-- Я ухожу в школу, Палома. -- Теперь Рик говорил нежно и внятно, совсем не так, как только что на улице. -- Тебе что-нибудь принести?

-- Нет, _грасиас_. -- Старуха медленно села и сухощавой рукой попыталась поправить подушку, но Рик был начеку и помог. -- Ты сегодня работаешь? -- спросила она.

-- _Си_. Вернусь к шести. -- Три дня в неделю Рик после школы работал в хозяйственном магазине и, разреши ему мистер Латтрелл, уходил бы домой позже. Однако получить работу было трудно, да и за бабушкой требовался присмотр. Каждый день кто-нибудь из добровольного церковного комитета приносил ей обед; соседка, миссис Рамирес, время от времени забегала взглянуть, как она, да и отец Ла-Прадо тоже частенько заглядывал, но Рик не любил надолго оставлять бабушку одну. В школе его терзал страх, что Палома может упасть, сломать бедро или спину и будет лежать, страдая, в этом жутком доме до его возвращения. Но обойтись без денег, которые ему платили в магазине, никак не получалось.

-- Что за шум я слышала? -- спросила Палома. -- Какая-то машина гудела. И разбудила меня.

-- Просто кто-то проезжал мимо.

-- Я слышала, кричали. На этой улице слишком шумно. Слишком беспокойно. Когда-нибудь мы будем жить на тихой улице, правда?

-- Правда, -- ответил он и той же рукой, что взлетала вверх в салюте "Гремучих змей", погладил тонкие седые волосы бабушки.

Палома схватила Рика за руку.

-- Будь сегодня хорошим мальчиком, Рикардо. Учись хорошо, _си_?

-- Постараюсь. -- Он заглянул бабушке в лицо. Глаза закрывали бледно-серые бельма. Палома почти не видела. Ей был семьдесят один год, она перенесла два микроинсульта, зато сохранила большую часть зубов. _Паломой_ -- голубкой -- ее прозвали за раннюю седину. Настоящее ее имя, имя мексиканской крестьянки, было практически непроизносимо даже для внука. -- Я хочу, чтобы ты сегодня была осторожна, -- сказал он. -- Поднять занавески?

Палома покачала головой.

-- Слишком светло. Но после операции я все буду видеть -- даже лучше, чем _ты_!

-- Ты и так видишь все лучше меня, -- Рик нагнулся и поцеловал бабушку в лоб. И опять почувствовал запах умирающих фиалок.

Ее пальцы наткнулись на кожаный браслет.

-- Опять эти штуки? Зачем ты их носишь?

-- Просто так. Мода такая. -- Он отнял руку.

-- Мода. _Си_. -- Палома слабо улыбнулась. -- А кто завел такую моду, Рикардо? Может, кто-то, кого ты не знаешь и кто тебе вовсе не понравился бы. -- Она постукала себя по лбу. -- Вот чем пользуйся. Живи по-своему, не по чужой моде.

-- Легко сказать.

-- Я знаю. Но лишь так можно стать мужчиной, не чужим эхом. -- Палома повернула голову к окну. По краю занавесок просачивался резкий свет, от которого заболела голова. -- Твоя мать... пошла на поводу у моды, -- тихо сказала Палома.

Этим она застала Рика врасплох -- о матери в доме не упоминали давным-давно. Мальчик ждал, но старуха ничего больше не сказала.

-- Почти восемь. Я лучше пойду.

-- Да, ступай, не то опоздаешь, мистер Старшеклассник.

-- Вернусь в шесть, -- повторил Рик и пошел к двери, но прежде чем выйти из комнаты, быстро оглянулся на хрупкий силуэт в кровати и сказал, как говорил каждое утро перед уходом в школу:

-- Я тебя люблю.

И Палома ответила, как отвечала всякий раз:

-- А я тебя -- в два раза сильнее.

Рик закрыл за собой дверь спальни. В коридоре он вдруг сообразил, что бабушкиного "а я -- в два раза сильнее" ему хватало, когда он был ребенком; сейчас за стенами этого дома, в мире, где солнце бьет, точно кувалда, а слово "пощада" в ходу лишь у трусливых, любовь умирающей старухи его не защитит.

С каждым шагом, который делал Рик, его лицо неуловимо менялось. Взгляд утратил мягкость и заблестел жестко и холодно. Рот сжался в резкую, неумолимую полоску. Не доходя до двери, Рик остановился, сдернул с вбитого в стену крючка белую мягкую фетровую шляпу с лентой из змеиной кожи и перед потемневшим зеркалом надел ее набекрень, как полагалось человеку дерзкому. Потом рука Рика нащупала в кармане джинсов блестящий выкидной нож. На зеленой яшмовой рукоятке был вырезан Иисус, и Рик вспомнил, как выхватил этот нож -- "Клык Иисуса" -- из ящика, где, свернувшись, лежала гремучая змея.

Теперь глаза Рика смотрели недобро, с обещанием трепки. Можно было отправляться.

Стоит ему ступить за порог, и пекущийся о своей Паломе Рик Хурадо будет забыт; появится Рик Хурадо -- президент "Гремучих Змей". Бабушка никогда не видела _этого_ его лица (порой он даже благодарил Бога, что у нее катаракта), но, если ему хотелось выжить в войне с Локеттом и "Отщепенцами", иначе нельзя было. Нельзя было допустить, чтобы маска упала... но временами Рик забывал, где маска, а где -- он сам.

Глубокий вдох. Рик вышел из дома. Поджидавший у машины Зарра кинул ему свежий "косячок". Рик поймал его и припрятал на потом. Подкуриться (или, по крайней мере, прикинуться подкуренным) -- иного способа прожить день не было.

Рик втиснулся за руль. Зарра устроился рядом. Поворот ключа, и мотор "камаро" взревел. Хурадо надел темные очки в черной оправе и, завершив свое превращение, тронулся в путь.

 

  6
ЧЕРНАЯ СФЕРА

В десятом часу возле разбитой машины Джесси Хэммонд затормозил коричневый пикап. Оттуда вылезла Джесси, за ней -- Бесс Лукас, жилистая, седая, пятидесяти восьми лет от роду. С приятного треугольного лица смотрели ярко-голубые глаза. Бесс была в джинсах, бледно-зеленой блузке и соломенной ковбойской шляпе. Заглянув в искромсанный мотор, она скривилась:

-- Господи! Вдрызг! -- Мотор уже остыл и затих. За пикапом подсыхала лужа бензина. -- Кой черт его так разворотил?

-- Не знаю. Я же сказала, мимо нас что-то пролетело, от него оторвался кусок и угодил в капот. Кусок был примерно вот такой. -- Джесси направилась к сине-зеленым обломкам, которые уже перестали дымиться. Но в воздухе все равно держалась резкая вонь горелого пластика.

Бесс с Тайлером тоже слышали шум, и мебель в их доме исполнила короткий танец, но когда они вышли наружу, то увидели только висящую в воздухе тучу пыли. Никаких признаков вертолетов или чего-нибудь, похожего на то, что описала Джесси, не было. Цокая языком, Бесс покачала над мотором головой -- в двигателе зияла дыра размером с детский кулак -- и следом за Джесси отошла от пикапа.

-- Говоришь, та штука пронеслась мимо без всякого предупреждения? И куда ж она подевалась?

-- Туда, -- Джесси показала на юго-запад. Хотя обзор им загораживал кряж, Джесси заметила в небе несколько новых следов, оставленных реактивными самолетами. Она потянулась к покрытому странными значками обломку, торчавшему из песка. Обломок все еще излучал тепло, да так, что щекам Джесси стало горячо.

-- По-каковски же тут написано? -- полюбопытствовала Бесс. -- По-гречески?

-- Вряд ли. -- Подобравшись к непонятной штуке насколько посмела близко, Джесси опустилась на колени. Там, где объект зарылся в землю, песок спекся в стекляшки, а вокруг лежали куски обуглившегося кактуса.

-- Ну и ну! -- Бесси заметила стекло. -- Должно быть, крепко припекло, а?

Джесси кивнула и встала.

-- Черт знает что! Тихо-мирно едешь по делам, и вдруг -- нате, тебе средь бела дня ни с того, ни с сего разбивают машину. -- Бесс оглядела пустынную степь. -- Может, тут становится слишком людно?

Джесси слушала невнимательно. Она не сводила глаз с сине-зеленого предмета. Тот, вне всяких сомнений, не был ни обломком метеорита, ни частью какого-либо из известных ей средств воздушного сообщения. Может быть, это обломок спутника? Но обозначения были безусловно не английскими, да и не русскими. У каких еще стран есть спутники на орбите? Джесси вспомнила, что несколько лет тому назад какой-то космический драндулет упал на территорию Северной Канады, а совсем недавно аналогичное происшествие имело место на окраине Австралии. И как после информации НАСА о том, что на Землю падает вышедший из строя спутник, под шутки-прибаутки (как бы, дескать, не огрести обломком по башке) возникла мода носить твердые шляпы: чтобы отбить несколько тонн металла.

Но, если перед Джесси был металл, то чрезвычайно странный.

-- А вот и наши, -- сказала Бесс. Джесси подняла голову и увидела, что к ним скачет лошадь с двумя седоками. За спиной Тайлера, который пустил Душистого Горошка легким галопом, сидела Стиви.

Джесси вернулась к грузовику, наклонилась и заглянула в отверстие в моторе. Что именно пробило мотор, в неразберихе мятого замасленного металла и проводов было не разобрать. Прошло ли это что-то навылет или застряло где-то внутри? Она представила, какое лицо сделается у Тома, когда она скажет, что падающий космический корабль перерезал им дорогу и к чертовой матери размозжил...

Джесси замерла. _Космический корабль_. Вот что за слово крутилось у нее в голове. _Космический корабль_. Но спутник ведь тоже космический корабль, разве не так? Однако одурачить себя ей не удалось; она-то знала, что имеет в виду. Космический корабль -- например, из далекого космоса. Из далекого-далекого космоса.

"О Господи! -- подумала она и чуть не расхохоталась. -- Надо сходить за бесболкой, пока мозги не сварились!" Но взгляд Джесси снова метнулся к сине-зеленому предмету в песке и разбросанным неподалеку другим обломкам. "Прекрати! -- велела она себе. -- Если здесь нет ничего знакомого тебе, это вовсе не означает, что оно из космоса! Не надо до поздней ночи сидеть у телевизора и смотреть фантастику!"

Тайлер со Стиви, ехавшие верхом на большом золотистом паломино, были уже совсем рядом. Тайлер (крупная кость, продубленное морщинистое лицо, заправленная под потрепанное армейское кепи седая грива -- он разменял седьмой десяток) спешился и легко снял Стиви со спины Душистого Горошка. Подойдя к пикапу, он присвистнул:

-- Мотор можешь выбросить. Боюсь, эту дыру не залатает даже Мендоса.

До того, как выехать из дома, они позвонили на автозаправочную станцию Ксавьеру Мендосе, и тот пообещал через полчаса отбуксировать пикап к себе.

-- Тут повсюду раскиданы какие-то обломки, -- сказала Бесс. Она повела рукой вокруг. -- Видел ты когда-нибудь такое?

-- Нет, ни разу. -- Удалившись от дел (он служил в компании "Тексэнерго"), Тайлер посвятил себя литературе: он писал повести-вестерны про зверолова по имени Барт Джастис. Повести имели успех. Бесс довольствовалась тем, что коротала время, зарисовывая пустынные растения, и вместе с мужем возилась с Душистым Горошком, точно жеребец был щенком-переростком.

-- И я тоже, -- призналась Джесси. Она увидела, что к ним приближается Стиви. Глаза девчушки опять были большими и завороженными, хотя у Лукасов Джесси тщательно осмотрела дочку и не нашла никаких повреждений. -- Стиви? -- тихо окликнула она.

Девочку манил перезвон ветряных курантов. Чудесная музыка навевала покой. Следовало выяснить, откуда она раздается. Стиви хотела пройти мимо матери, но Джесси ухватила дочку за плечо раньше, чем та успела подойти к пикапу.

-- Не влезь в масло, -- встревожилась Джесси. -- Погубишь одежду.

Тайлер был в рабочих брюках и не боялся испачкаться. Его разбирало любопытство, что же проделало в капоте и моторе пикапа такую большущую дыру, поэтому он засунул руку в искореженный мотор и начал щупать.

-- Осторожно, Тай, не порежься! -- предостерегла Бесс, но муж только крякнул и продолжал свое дело. -- Док, есть фонарик? -- спросил он.

-- Да. Сейчас. -- В саквояже Джесси лежал маленький фонарик. -- Не мешай мистеру Лукасу, -- велела она Стиви. Та безучастно кивнула. Джесси достала из пикапа саквояж, отыскала фонарик и подала его Тайлеру. Щелкнув выключателем, он направил луч в отверстие.

-- Батюшки, ну и каша! -- сказал он. -- Что бы это ни было, оно прошло прямо сквозь мотор. Все клапана посрывало.

-- А не видно, что бы это могло быть?

Тайлер посветил фонариком.

-- Нет, не видать. Оно должно было быть твердым, как пушечное ядро, и лететь, словно его черти гнали! -- Он покосился Стиви. -- Пардон за выражение, лапушка. -- Он снова сосредоточился на снопе света. -- По-моему, оно рассыпалось где-то там на мелкие кусочки. Док, тебе крупно повезло, что эта штука не протаранила бензобак.

-- Я знаю.

Тайлер выпрямился и выключил фонарь.

-- Машина-то застрахована? Небось, у Хитрюги?

-- Правильно. -- Хитрюге Кричу принадлежала компания "Гордость Техаса", занимавшаяся страхованием автомобилей и жизни горожан. Ее контора располагалась на втором этаже городского банка. -- Правда, я ума не приложу, как растолковать ему, что произошло. По-моему, ничего такого моя страховка не предусматривает.

-- Хитрюга выкрутится. Старый хрыч и камень может разжалобить до слез.

-- Мам, оно еще там, -- тихонько сказала Стиви. -- Я слышу, как оно поет.

Тайлер с Бесс посмотрели на девочку, потом переглянулись.

-- Думаю, Стиви немножечко взбудоражена, -- объяснила Джесси. -- Ничего страшного, киска. Мы поедем домой, как только мистер Мендоса...

-- Оно еще тут, -- решительно повторила девочка. -- Разве ты не слышишь?

-- Нет, -- ответила Джесси. -- И ты не слышишь. Ну-ка прекрати ломать комедию, _сию же минуту_.

Стиви не ответила. Она не сводила глаз с грузовичка, пытаясь сообразить, откуда именно доносится музыка.

-- Стиви, -- позвала Бесс, -- иди-ка сюда, давай угостим Душистого Горошка сахарком. -- Она полезла в карман, вытащила несколько кусочков сахара, и паломино шагнул к ней в ожидании лакомства. -- Сладенькому -- сладенькое, -- любовно проговорила Бесс, скармливая коню белые кубики. -- Ну, Стиви! Дай-ка ему кусочек.

В обычной обстановке Стиви мигом ухватилась бы за возможность покормить Душистого Горошка сахаром, но сейчас она помотала головой, не желая отрываться от мелодичного перезвона ветряных курантов. Джесси не успела остановить дочку, и та сделала еще один шаг к грузовику.

-- Гляди-ка, -- вдруг сказал Тайлер. Он нагнулся к спущенной правой передней шине. В крыле над колесом вздулся металлический волдырь. Тайлер опять включил фонарик и посветил снизу вверх за колесо. -- Там что-то застряло. Похоже, приварилось к железу.

-- Что там? -- спросила Джесси. Потом: -- Стиви! Держись подальше!

-- Что-то не очень большое. Молоток есть? -- Джесси отрицательно покачала головой. Тайлер стукнул по волдырю кулаком -- безрезультатно. Он полез под крыло. Бесс сказала: "Осторожнее, Тай!"

-- Эта штука вся скользкая от масла. И крепко же она засела, скажу я вам! -- Тайлер ухватился за непонятный предмет и дернул, но пальцы соскользнули. Он вытер ладонь о штаны и попробовал еще раз.

-- Зря стараешься! -- раздраженно сказала Бесс, но подошла поближе.

Мышцы на плечах Тайлера вздулись от усилий. Он продолжал тянуть.

-- Вроде пошло, -- пропыхтел он. -- Держитесь, сейчас я поднапру. -- Он покрепче ухватил непонятный предмет и снова рванул изо всех сил.

Еще секунду-другую предмет сопротивлялся, а потом выскочил из своего гнезда в крыле и лег Тайлеру в ладонь. Он оказался идеально круглым, словно Тайлер извлек на свет Божий жемчужину, уютно примостившуюся в раковине устрицы.

-- Вот. -- Лукас поднялся. Рука была по плечо черной от смазки. -- По-моему, он и набедокурил, док.

Это в самом деле было пушечное ядро, только размером с кулачок Стиви и гладкое, без маркировки.

-- Покрышку, небось, тоже оно пробило, -- сказал Тайлер. Он нахмурился. -- Провалиться мне на этом месте, большей чертовщины я не видел! -- На этот раз он не потрудился добавить "пардон за выражение". -- Подходящие габариты, чтоб проделать такую дыру, только...

-- Только что? -- спросила Джесси.

Тайлер подкинул шар на ладони.

-- Он почти ничего не весит. Как мыльный пузырь, ей-богу. -- Он старательно обтер испачканный маслом и смазкой шар о штаны, но под чернотой оказалась чернота. -- Хочешь посмотреть? -- Он протянул шар Джесси.

Она замялась. Это был всего лишь маленький черный шар, но Джесси вдруг почувствовала, что он ей абсолютно ни к чему. Ей захотелось уговорить Тайлера засунуть шар обратно или просто забросить как можно дальше и забыть о нем.

-- Возьми, мам, -- сказала Стиви. Она улыбалась. -- Это он поет.

Джесси почувствовала, что у нее начинает медленно кружиться голова, как перед обмороком. Немилосердно пекущее солнце медленно, но верно добиралось до нее. Джесси протянула руку, и Тайлер положил черный шар ей в ладонь.

Сфера оказалась такой холодной, словно ее только что вынули из морозильника. Пальцы Джесси пронизал ледяной холод. Но по-настоящему изумлял вес шара. Около трех унций, решила она. Стекло? Пластик? Она сказала:

-- Быть не может! Этот шар не мог пробить грузовик! Он слишком хрупкий!

-- Вот и я говорю, -- согласился Тайлер. -- Только можешь не сомневаться: он достаточно крепкий, чтобы набить на железе шишку и не разлететься на кусочки.

Джесси попыталась сжать предмет, но он не поддавался. "Тверже, чем кажется, -- подумала она. -- Черт знает насколько тверже. И такой идеально круглый, будто его выточил автомат, который не оставил никаких следов. А почему он такой холодный? Влетел в разогретый мотор, теперь попал на солнцепек, и все равно холодный".

-- Эта штука похожа на большое яйцо канюка, -- заметила Бесс. -- Я бы за него не дала и пары центов.

Джесси взглянула на Стиви. Девочка не сводила глаз со сферы, и Джесси нехотя спросила:

-- Ты еще слышишь, как она поет?

Стиви кивнула, шагнула к ней и протянула вверх обе руки.

-- Мам, можно, я подержу?

Тайлер и Бесс смотрели на них. Джесси помедлила, вертя шар в руках. На нем не было никаких отметин -- ни трещинки, ни неровности. Она поднесла его к свету, пытаясь заглянуть внутрь, но предмет был совершенно непрозрачным. "Должно быть, когда эта штука в нас попала, она летела чертовски быстро, -- подумала Джесси... -- но из чего она? И _что_ она такое?"

-- Мам, ну _пожалуйста_! -- Стиви нетерпеливо подпрыгивала на месте.

Предмет казался не слишком опасным. Да, он оставался странно холодным, но руке не было неприятно.

-- Не урони, -- предостерегла Джесси. -- Будь очень-очень осторожна. Ладно?

-- Да, мам.

Джесси неохотно отдала дочке сферу. Стиви бережно приняла ее в ладони. Теперь она не только слышала музыку ветряных курантов, но и _ощущала_ ее; мелодия вздыхала в самой девочке, словно косточки Стиви превратились в подобие музыкального инструмента: прекрасные и печальные звуки, песенка об утраченном. Слушая эту музыку, Стиви поняла, каково папе; все, что она знала и любила, скоро должно было исчезнуть, остаться далеко-далеко позади, так далеко, что не разглядишь и с вершины самой высокой в мире горы... и сердце девочки превратилось в слезу. Печаль проникла глубоко, но красота мелодии зачаровала Стиви. Лицо малышки стало таким, будто она совсем уж собралась расплакаться и вдруг чему-то удивилась.

Джесси заметила это.

-- В чем дело?

Стиви тряхнула головой. Говорить не хотелось, хотелось только слушать. Звуки музыки взмывали по ее косточкам и разноцветными искорками рассыпались в голове. Таких красок Стиви еще никогда не видела.

И вдруг музыка смолкла. Раз -- и все.

-- Мендоса едет, -- Тайлер махнул в сторону подъезжавшей по Кобре-роуд ярко-синей машины техпомощи.

Стиви встряхнула сферу. Музыка не возвращалась.

-- Отдай-ка ее мне, киска. Я позабочусь о ней. -- Джесси протянула руку, но Стиви попятилась. -- Стиви! Дай сюда, быстро! -- Девчушка повернулась и, не выпуская черную сферу из рук, отбежала примерно на тридцать футов. Подавив злость, Джесси решила разобраться с дочкой дома. Сейчас хлопот хватало и без того.

Ксавьер Мендоса, дюжий седой мексиканец с пышными белыми усами, съехал с Кобре-роуд и поставил машину техпомощи так, чтобы можно было подцепить пикап Джесси. Он вылез из кабины, чтобы осмотреть повреждения, и его первыми словами было: "_Aй! Кaрaмбa!_"

Стиви отошла еще на несколько шагов, продолжая встряхивать черный шар в попытках пробудить музыку. Ей пришло в голову, что шар, может быть, сломался и, если потрясти его достаточно сильно, ветряные куранты внутри вновь оживут. Она еще раз встряхнула сферу и подумала, что слышит слабый плеск, словно шар был заполнен водой. А еще он казался не таким холодным, как минуту назад. Может быть, начал нагреваться, а может, виновато было солнце.

Стиви покатала шар в ладошках. "Проснись, проснись!" -- твердила она.

Вдруг девочку как ударило -- она поняла, что шар изменился. На нем явственно отпечатались электрически-синие контуры ее пальцев и ладошек. Она прижала к черному шару указательный палец. Отпечаток некоторое время держался, потом начал медленно исчезать, словно его утягивало в глубь сферы. Стиви ногтем нарисовала на шаре улыбающуюся рожицу; невероятно синяя -- в сто раз синее неба -- рожица тоже осталась на поверхности. Стиви нарисовала сердечко, потом домик с четырьмя человечками. Все картинки, продержавшись пять или шесть секунд, таяли. Она оторвалась от рисования и начала звать маму, чтобы та посмотрела.

Но не успела Стиви и рта раскрыть, как позади что-то взревело, перепугав ее до полусмерти, и девочку поглотил крутящийся пылевой смерч.

Над машиной техпомощи и пикапом Джесси кружил серо-зеленый вертолет. Примчавшись из ниоткуда (разве что из-за того самого кряжа на юго-западе, поняла Джесси), он описывал над ними медленные ровные круги. Душистый Горошек заржал и встал на дыбы. Бесс схватила поводья, чтобы угомонить его. Вокруг клубилась пыль. Мендоса ругался по-испански на чем свет стоит.

Сделав несколько кругов, вертолет повернул на юго-запад, набрал скорость и с жужжанием унесся.

-- Идиот проклятый! -- прокричал Тайлер Лукас. -- Вот я тебе!

Джесси увидела, что дочка стоит на дороге. Стиви подошла к ней и показала сферу. Личико девчушки толстым слоем покрывала пыль.

-- Он опять весь почернел, -- сказала Стиви. -- Знаешь что? -- Она говорила тихо, словно делилась секретом. -- По-моему, он собирался проснуться... но испугался.

"Чем был бы мир без детского воображения?" -- подумала Джесси. Она хотела было потребовать сферу обратно, но не придумала, чем Стиви может повредить то, что она держит шар. Все равно, как только они попадут в город, то сразу же передадут его шерифу Вэнсу. "Не урони!" -- повторила она, отвернулась и стала смотреть, что делает Мендоса.

-- Хорошо. -- Стиви отошла на несколько шагов, продолжая потряхивать черный шар, но ни мелодичный перезвон ветряных курантов, ни сверкающий синий свет не возвращались. -- Не умирай! -- попросила она, но ответа не получила. Шар оставался черным. В глянцевитой поверхности девочка видела свое отражение.

Где-то в глубине, в центре черноты, что-то словно бы шевельнулось -- осторожно, медленно; древнее существо, созерцающее солнечный свет, проникший к нему сквозь мрак. Потом оно опять замерло, погрузившись в размышления и набираясь сил.

Мендоса прицепил пикап к машине техпомощи. Джесси поблагодарила Тайлера и Бесс за помощь, они со Стиви вместе с Мендосой забрались в техничку и поехали в Инферно. Стиви крепко сжимала в руках черную сферу.

Юго-западнее, почти не видный, следом за ними летел вертолет.

 

  7
ОТРАВА В ДЕЙСТВИИ

Пронзительно зазвенел звонок, знаменуя смену уроков, и через секунду тихие коридоры средней школы имени Престона захлестнула суматоха. Главный кондиционер все еще был сломан, в туалетах воняло сигаретным дымом и марихуаной, но шум, крики и хохот подчеркивали радостную беззаботность.

Однако многие смеялись неискренне. Все ученики знали, что для средней школы имени Престона нынешний год последний. Как бы жарко и противно ни было в Инферно, все равно он оставался их домом, а покидать родное гнездо всегда тяжело.

Они воплощали историю борьбы своих предков, их черты зеркально повторяли черты рас и племен, пришедших с юга, из Мексики, и с севера, из самого сердца страны, чтобы в поте лица своего выстроить себе дом в техасской пустыне: там -- гладкие черные волосы и острые скулы навахо; тут -- высокий лоб и черный непроницаемый взгляд апача или чеканный профиль конкистадора, а рядом -- светлые, каштановые или рыжие вихры приграничных жителей и пионеров, жилистое сложение объездчиков мустангов и широкий уверенный шаг переселенцев с востока, ступивших на землю Техаса в поисках счастья задолго до того, как в миссии под названием Аламо прозвучал первый выстрел.

Все это было здесь -- в лицах и осанке, в походке, словечках, манере говорить переходящих из класса в класс учеников. По коридорам двигались столетия выяснения отношений, угона скота и кабацких драк. Но если бы предкам этих ребят, даже одетым в оленьи шкуры истребителям индейцев и снимавшим с них скальпы храбрецам в боевой раскраске, представилась возможность посмотреть, что за мода воцарилась нынче в Краю Благословенной Охоты, они перевернулись бы в гробах. У некоторых парней волосы были сбриты под ноль, у некоторых -- начесаны длинными иглами и выкрашены в возмутительные цвета; кое-кто коротко стригся, оставляя на затылке длинные пряди, свисавшие на спину. Многие девчонки выщипывали волосы так же безжалостно, как мальчишки, и красили их даже более броско и крикливо. Одним нравилась гладкая стрижка "принцесса Ди", а другие щеголяли зачесанными назад гривами, уложенными на гель и украшенными перьями, -- неосознанная дань индейскому происхождению.

В одежде царила полная анархия: спортивные костюмы, армейские пятнистые комбинезоны; матрасно-полосатые рубахи, отделанные бахромой из оленьей кожи; футболки, превозносящие рок-группы вроде "Хутеров", "Бисти Бойз" и "Дэд Кеннеди"; майки для серфинга в узорчатую полоску ядовитых цветов, от которых рябило в глазах; пятнистые, собственноручно вываренные штаны защитного цвета; линялые и заплатанные джинсы; усаженные булавками штаны с полосками флюоресцентной краски; походные башмаки; раскрашенные от руки кроссовки; дешевые тапочки; гладиаторские сандалии; незамысловатые шлепанцы, выкроенные из старых покрышек. В начале года форму еще соблюдали, но как только стало ясно, что отсрочки средней школе имени Престона не видать, директор -- низенький латиноамериканец Хулиус Ривера, прозванный школьниками "Маленьким Цезарем", -- мало-помалу махнул на все рукой. Школьников округа Презайдио станут возить на автобусах за тридцать миль отсюда, в Марфу, а сам Маленький Цезарь в сентябре будет в Хьюстоне преподавать геометрию второму классу Нортбрукской средней школы.

Часы отсчитывали секунды, и юные потомки первопоселенцев, ранчеро и индейских вождей потянулись к кабинетам, в которых должен был проходить следующий урок.

Рэй Хэммонд рылся в своем шкафчике, отыскивая учебник английского. Поглощенный мыслями о том, что нужно идти в другое крыло школы на следующий урок, мальчик не замечал, _что_ надвигалось на него сзади.

Он достал книгу из шкафчика. Вдруг нога десятого размера, обутая в стоптанный армейский ботинок, выбила учебник у него из рук. Книга раскрылась (в воздух полетели тетрадки, закладки и непристойные рисуночки) и звонко шлепнулась о стену, чуть не задев двух девочек у фонтанчика с питьевой водой.

Рэй поднял глаза, казавшиеся за стеклами очков большими и испуганными, и увидел: судьба наконец его настигла. Его взяли за грудки и приподняли так, что он встал на носки кроссовок.

-- Ты, раздолбай, -- невнятно проворчал чей-то голос с сильным акцентом, -- чего стал на дороге? -- Парень, который сказал это, был примерно на шестьдесят фунтов тяжелее своего пленника и на четыре с лишним дюйма выше. Звали его Пако Ле-Гранде, у него были плохие зубы и угреватая, ухмыляющаяся, хитрая физиономия. По толстой руке ползла вытатуированная гремучая змея. В красных, воспаленных глазах Пако плавал туман, и Рэй понял, что парень утром курил в туалете травку и хватил лишку. Обычно свои визиты к шкафчику Рэй подгонял по времени так, чтобы разминуться с Пако, чей шкафчик находился справа от шкафчика Рэя, но от судьбы не уйдешь. Пако накурился и был готов проучить кого угодно.

-- Эй, Рентген! -- За Пако стоял еще один мальчишка-латиноамериканец по имени Рубен Эрмоса. Он был ниже и куда легче Пако, но и у него горели глаза. -- Гляди не наложи в штаны, _aмигo_!

Рэй услышал, как рвется его узорчатая полосатая рубаха. Он висел, едва касаясь пола кончиками пальцев, сердце в тощей груди бешено колотилось, но лицо выражало космический холод. Зрители попятились, стремясь оказаться подальше от опасной зоны. Ни одного "Отщепенца" в поле зрения не было. Пако сжал пальцы в чудовищный, испещренный шрамами кулак.

-- Ты же помнишь правило, Пако, -- сказал Рэй как можно спокойнее. -- Никаких неприятностей в школе, мужик.

-- Имел я твое правило! И школу! И тебя, четырехглазый кусок...

Бац! -- сбоку в голову Пако врезался учебник домоводства в голубой обложке, с которой улыбались Симпсоны. От удара Пако покачнулся, хватка ослабла, Рэй вывернулся на свободу и на четвереньках отбежал по зеленому линолеуму к фонтанчику.

-- Ты, хрен моченый, молчал бы, кто кого имел. У тебя и яиц-то нет, -- сказал прокуренный девчоночий голос. -- А то начнешь думать о том, чего тебе никак не сделать.

Рэй узнал этот голос. Между ним и Гремучками встала Отрава. Ростом эта старшеклассница была чуть ниже шести футов; свои светлые волосы она начесывала в "могаук", а виски брила наголо. Ходила Нэнси Слэттери в тесных, обтягивавших зад и длинные сильные ноги блекло-зеленых брюках, а размах атлетических плеч подчеркивала ярко-розовая хлопковая рубаха. Нэнси была гибкой и подвижной, в прошлом году бегала кросс за среднюю школу имени Престона и вместо браслетов носила на каждом запястье по наручнику. На щиколотках над бутсами седьмого размера (уворованными из форт-стоктонского универмага) поблескивали дешевые "золотые" цепочки. Рэй слыхал, что свое прозвище Отрава получила при вступлении в ряды "Отщепенцев" -- на посвящении она одним махом проглотила содержимое чашки, куда Щепы сплевывали жеваный табак. И улыбнулась, показав коричневые зубы.

-- Вставай, Рентген, -- сказала Отрава. -- Эти педики не будут к тебе приставать.

-- Думай, что несешь, сука! -- взревел Пако. -- Ща как дам, обоссышься!

Рэй поднялся и начал собирать тетрадки. Внезапно он с ужасом увидел, что листок, на котором он небрежно изобразил огромный член, атакующий такое же громадное влагалище, проскользнул под правую сандалию светловолосой младшеклассницы Мелани Полин.

-- Для тебя, козел, я нассу целый стакан, -- отозвалась Отрава, и в толпе зрителей рассмеялись. Чтобы быть красивой, Нэнси не хватало совсем немного: подбородок был чуть острее, чем нужно, два передних зуба щербатые, а нос она сломала, упав на соревнованиях по легкой атлетике. Из-под обесцвеченных перекисью бровей сердито смотрели темно-зеленые глаза. Но Рэй считал Отраву, которая сидела в классе неподалеку от него, отвальной телкой.

-- Ладно, мужик! -- поторопил Рубен. -- Надо валить в класс! Брось!

-- Ага, козлик Пако, беги, пока тебя не отшлепали. -- Отрава увидела, как глаза Пако загорелись красным огнем, и поняла, что зашла слишком далеко, но ничуть не испугалась; она расцветала от запаха опасности так же, как другие девчонки обмирали от "Джорджо". -- Давай, -- поманила она Пако. Ногти были покрыты черным лаком. -- Давай отоварю, козлик.

Лицо Пако потемнело, как грозовая туча. Сжав кулаки, он двинулся к Отраве. Рубен завопил:

-- Мужик, не надо! -- но было слишком поздно.

"Драка! Драка!" -- крикнул кто-то, Мелани Полин попятилась, и Рэй схватил свой преступный рисунок, освобождая Отраве место, -- он видел однажды, что она сделала в жестокой драке после уроков с мексиканской девчонкой.

Отрава ждала. Пако был уже почти рядом. Отрава едва заметно улыбнулась.

Пако сделал еще шаг.

Бутса Отравы взвилась вверх. В этот злобный пинок девчонка вложила все свои сто шестнадцать фунтов веса. Бутса угодила точнехонько в ширинку Пако, и потом никто уже не мог вспомнить, что прозвучало громче: глухой стук попавшего в цель ботинка или сдавленный крик Пако, который сложился пополам, схватившись за больное место. Отрава не спеша ухватила его за волосы, с хрустом поддала коленом по носу, а потом приложила парня лицом к ближайшей запертой двери. Брызнула кровь, и колени Пако подломились, как сырой картон.

Пинком по ногам Отрава помогла ему свалиться на пол. Нос Пако превратился в лиловую опухоль. Все это произошло примерно за пять секунд. Рубен уже пятился от Отравы, умоляюще подняв руки.

-- _Что здесь происходит_?

Наблюдатели кинулись врассыпную, как куры от грузовика. На Отраву надвинулась преподавательница истории миссис Джеппардо, седая, с глазами навыкате.

-- Боже мой! -- При виде побоища она отпрянула. Оглушенный Пако зашевелился, пытаясь сесть. -- Кто это сделал? Отвечайте сию же минуту!

Отрава огляделась, заражая всех слепоглухонемотой -- обычной для средней школы имени Престона болезнью.

-- Вы видели, что здесь произошло, молодой человек? -- вопросила миссис Джеппардо. Рэй немедленно снял очки и принялся протирать их рубашкой. -- Мистер Эрмоса! -- взвизгнула историчка, но тот бегом кинулся прочь. Отрава знала, что к концу четвертого урока все Гремучки в школе услышат о происшествии, и им это не понравится. "Крутое дерьмо", -- подумала она и подождала, чтобы миссис Джеппардо отыскала ее выпученными глазами.

-- Мисс _Слэттери_. -- Учительница выговорила фамилию так, словно это было что-то заразное. -- Думаю, зачинщица вы, барышня! Я читаю вас, как книгу!

-- Да ну? -- спросила Отрава, сама невинность. -- Тогда прочтите это. -- И, повернувшись, нагнулась, демонстрируя миссис Джеппардо, что ее тесные брюки разошлись по заднему шву... а нижнее белье, как вместе со всеми увидел Рэй, Отрава не носила.

Рэй чуть не лишился чувств. Коридор взорвался оглушительным хохотом и свистом. Рэй, вертевший в руках очки, чуть не упустил их на пол. Водрузив их на нос, он различил на правой щеке Отравы крохотную татуировку -- бабочку.

-- О... Боже! -- Миссис Джеппардо покраснела, как перезрелый стручок перца-чили. -- Немедля извольте выпрямиться!

Отрава подчинилась, изящно поводя бедрами, как манекенщица. Хаос к этому времени охватил весь коридор -- из классных комнат валили ученики, а учителя тщетно пытались сдержать эту приливную волну. Стоя с учебником английского под мышкой, в криво надетых очках, Рэй гадал, не выйдет ли Отрава за него замуж на одну ночь.

-- Отправляйтесь в канцелярию! -- миссис Джеппардо хотела ухватить Отраву за руку, но девочка увернулась.

-- Нет, -- решительно объявила Отрава. -- Я пойду домой, сменю портки, вот что я сделаю. -- Она переступила через Пако Ле-Гранде и, надув щеки, важно прошествовала к дверям. Ее проводили многоголосым криком и хохотом.

-- Я отстраню вас от занятий! И подам на вас докладную! -- мстительно погрозила пальцем миссис Джеппардо.

Отрава остановилась на пороге и наградила учительницу взглядом, от которого упал бы замертво и канюк.

-- Ни фига подобного. Больно много геморроя. Все равно я всего-навсего порвала бриджи. -- Она быстро подмигнула Рэю, отчего ему почудилось, будто его посвятила в рыцари королева Джиневра, хотя лексикон Отравы можно было назвать каким угодно, только не куртуазным. -- Не вступи в дерьмо, пацан, -- предостерегла его Нэнси и вышла за дверь. Свет расплавленным золотом засиял в ее "могауке".

-- Женская тюрьма по тебе плачет! -- прошипела миссис Джеппардо, но дверь с размаху закрылась, и Отрава исчезла. Учительница резко обернулась к зевакам: -- _Быстро по классам_! -- Оконные стекла буквально дребезжали в рамах. Через полсекунды зазвонил звонок, и коридор пришел в движение -- все с топотом бросились в классы.

Рэй чувствовал, что пьян от вожделения и что образ выставленной на всеобщее обозрение попки Отравы не изгладится из его памяти, пока ему не стукнет девяносто и все попки на свете не станут ему безразличны. Его удочка напряглась; Рэй ничего не мог поделать, словно весь мозг сосредоточился именно там, а прочее было лишь бесполезным придатком. Иногда Рэй думал, что попал под воздействие чего-то вроде "инопланетного секс-луча", поскольку избавиться от мыслей определенного рода ему никак не удавалось. Правда, судя по тому, как на него реагировали почти все девчонки, ему суждено было до конца дней своих оставаться девственником. Господи, до чего суровая штука жизнь!

-- А ты что стоишь? -- На него надвинулось лицо миссис Джеппардо. -- Заснул?

Он не знал, в какой глаз смотреть.

-- Нет, мэм.

-- Тогда иди в класс! _Немедленно_!

Рэй закрыл шкафчик, защелкнул замок и заторопился по коридору. Но не успел он свернуть за угол, как миссис Джеппардо сказала:

-- Ну что, хулиган? Ходить разучился?

Рэй оглянулся. Пако с посеревшим лицом поднялся на ноги. Держась за больное место, он, покачиваясь, шагнул к историчке.

-- Сейчас мы с вами пойдем к медсестре, молодой человек. -- Она взяла Пако за руку. -- Я в жизни не видала ничего подобного...

Пако неожиданно качнулся вперед и выплеснул свой завтрак на цветастое платье миссис Джеппардо.

Оконные стекла сотряс очередной крик. Инстинктивно пригнув голову, Рэй бросился бежать.

 

  8
ВОПРОС ДЭННИ

Дэнни Чэффин, серьезный двадцатидвухлетний юноша, сын владельца "Ледяного дворца" Вика, как раз закончил рассказывать шерифу Вэнсу, что своими звонками ничего о вертолетах не выяснил, и тут они услышали металлический рокот винтов.

Они выбежали из конторы и угодили в пасть пыльной буре.

-- Боже милостивый! -- прокричал Вэнс -- он увидел темный силуэт вертолета, садившегося прямо в Престон-парк. Ред Хинтон, проезжавший по Селеста-стрит в своем пикапе, чуть не зарулил в витрину "Салона красоты" Иды Янгер. Из магазина "Обувное изобилие", прикрывая лицо шарфиком, появилась Мэвис Локридж. В окна банка начали выглядывать люди, и Вэнс не сомневался, что нежившихся на ветерке перед "Ледяным дворцом" старых бездельников как ветром сдуло.

Он поспешил к парку, Дэнни за ним. Через несколько секунд яростный ветер стих, но винты вертолетов продолжали медленно вращаться. Из магазинов на улицу повалил народ. Вэнс подумал, что на шум сбежится весь город. Собаки разрывались от лая. Когда осела пыль, Вэнсу стала видна серо-зеленая раскраска вертолета и буквы: "ВВБ УЭББ".

-- Я думал, ты звонил на Уэбб! -- рявкнул он на Дэнни.

-- Звонил! Они сказали, их вертолеты тут не летают!

-- Врут и не краснеют! Тихо, вон кто-то идет!

Шериф увидел, что к ним приближаются двое, высокие и поджарые. Вэнс и Дэнни встретились с ними у самого памятника мулу.

Молодой человек в темно-синей форме летчика и кепи с офицерской кокардой был таким бледным, будто всю жизнь проводил в четырех стенах. Его сопровождал мужчина постарше, с коротким ежиком темных волос, начинающих седеть на висках, загорелый и подтянутый. На нем были изрядно поношенные джинсы и светло-коричневая футболка. Пилот остался в кабине. Вэнс обратился к офицеру:

-- Чем могу...

-- Надо поговорить, -- ответил мужчина в джинсах. Он говорил решительно, как человек, привыкший руководить. Он был в темных очках "авиатор", но скрытые стеклами глаза уже заметили значок Вэнса. -- Вы здешний шериф, так?

-- Так. Шериф Эд Вэнс. -- Вэнс протянул мужчине руку. -- Очень приятно...

-- Шериф, где мы можем поговорить с глазу на глаз? -- спросил молодой офицер. Второй мужчина руки Вэнсу не подал. Вэнс смущенно заморгал и опустил свою.

-- Э... у меня в конторе. Сюда. -- Он повел их через парк. Рубашка на спине взмокла от пота, под мышками выступили круги.

В конторе летчик помоложе вынул из кармана блокнот и раскрыл его.

-- Здесь мэром Джонни Бретт?

-- Ага. -- Вэнс разглядел в блокноте целый список имен, в том числе свое. И понял, что кто-то занимался Инферно долго и вплотную. -- Он же -- начальник пожарной охраны.

-- Нужно, чтобы он присутствовал. Пожалуйста, свяжитесь с ним.

-- Давай, -- велел Вэнс Дэнни и устроился на стуле за своим столом. От этих мужиков у него по спине шли мурашки: держались они прямо, как аршин проглотили, и, похоже, не теряли бдительности даже у Вэнса в кабинете. -- Контора Бретта в здании банка, -- сообщил Вэнс. -- Он наверняка уже заметил переполох. -- Гости никак не отреагировали. -- Может, объясните мне, в чем дело, джентльмены?

Мужчина постарше подошел к двери, ведущей в тюремный блок, и заглянул в глазок: там было всего три камеры, все они пустовали.

-- Нам нужна ваша помощь, шериф, -- выговор у него был скорее среднезападный, чем техасский. Он снял темные очки. Его глубоко посаженные глаза были холодного, чистого светло-серого цвета. -- Простите за столь драматическое появление. -- Мужчина улыбнулся, его лицо смягчилось, а тело расслабилось. -- Мы, летуны, бывает, перебарщиваем.

-- Да ясно, чего там. -- Честно говоря, Вэнсу ничего не было ясно. -- Ничего страшного.

-- Мэр Бретт идет, -- доложил Дэнни, вешая телефонную трубку.

-- Шериф, сколько тут у вас живет народу? -- спросил офицер помоложе. Он снял кепи. Под ним оказались коротко подстриженные рыжеватые волосы. Почти того же цвета были и глаза, а нос и щеки украшала россыпь веснушек. Вэнс прикинул, что этому парню не больше двадцати пяти, а второму, должно быть, за сорок.

-- Тысячи две, наверное, -- ответил он. -- И еще пять-шесть сотен на Окраине. Это за рекой.

-- Есть такое дело. Газеты?

-- Когда-то была. Закрылась пару лет назад. -- Скособочившись на стуле, шериф смотрел, как мужчина постарше идет к застекленному шкафу с оружием, где вместе с коробками патронов хранились два ружья, пара автоматических винчестеров, кольт сорок пятого калибра в поясной кобуре из телячьей кожи и револьвер тридцать восьмого калибра в наплечной кобуре.

-- Да у вас тут целый арсенал, -- заметил мужчина. -- Вам приходилось его использовать?

-- Да разве скажешь, когда оно понадобится. Одно ружье газовое. -- Шерифа распирала отеческая гордость: деньги на это приобретение он выдирал у городского совета зубами и ногтями. -- Когда живешь бок о бок мексикашек, надо быть готовым ко всему.

-- Понятно, -- сказал мужчина.

Вошел запыхавшийся Джонни Бретт. Через год мэр Инферно отмечал свое пятидесятилетие, а в свое время этот широкоплечий здоровяк был бригадиром смены проходчиков на медном руднике. Он принес с собой ощущение опустошенной усталости. Глаза Джонни напоминали глаза гончей, которой часто достаются пинки. Он в полной мере сознавал, какой властью обладает здесь Мэк Кейд -- Кейд платил и ему, не только Вэнсу. Джонни нервно кивнул представителям ВВС и, не скрывая растерянности, стал ждать, что они скажут.

-- Я -- полковник Мэтт Роудс, -- представился мужчина постарше, -- а это мой помощник, капитан Дэвид Ганнистон. Извините за вторжение, но дело не терпит отлагательств. -- Он взглянул на часы. -- Около трех часов назад в земную атмосферу вошел семитонный метеорит. Он упал приблизительно в пятнадцати милях к юго-юго-западу от вашего города. Мы отследили его радаром и полагали, что основная его масса сгорит. Вышло иначе. -- Полковник посмотрел на шерифа, потом на мэра. -- В итоге неподалеку отсюда лежит гость из далекого космоса, а значит, возникает проблема безопасности.

-- Метеорит! -- Вэнс взволнованно ухмыльнулся. -- Вы шутите!

Полковник Роудс задержал на нем твердый спокойный взгляд.

-- Я не склонен шутить, -- с ледяным спокойствием ответил он. -- Заковыка вот в чем: наш приятель выделил некоторое количество тепла. Оно радиоактивно, и...

-- Господи! -- ахнул Бретт.

-- ...и радиация, вероятно, распространится в данном квадрате, -- продолжил Роудс. -- Не хочу сказать, что она представляет непосредственную угрозу, но лучше было бы, если бы жители Инферно как можно меньше выходили из дома.

-- Будьте спокойны, в такой жаркий день вряд ли кто полезет на улицу, -- сказал Вэнс и нахмурился. -- Гм... что, от этой дряни бывает рак?

-- Не думаю, что уровень радиации в данном районе окажется критическим. Наши метеорологи говорят, что почти все ветер унесет на юг, за горы Чинати. Однако, джентльмены, от вас требуется помощь в иной области. Военно-воздушным силам требуется вывезти гостя отсюда в безопасное место. Я -- ответственный за транспортировку. -- Взгляд полковника метнулся к часам на стене. -- К четырнадцати ноль-ноль, то есть к двум часам, я ожидаю два грузовых трейлера. Один подвезет кран, а на втором будет написано "Объединенные перевозки". Чтобы добраться до точки падения метеорита, им придется проехать через ваш город. Оказавшись на месте, моя команда начнет разбивать метеорит на части, чтобы погрузить его и вывезти. Если все пройдет по плану, к двадцати четырем ноль-ноль нас здесь не будет.

-- К двенадцати ночи, -- перевел Дэнни. Он разбирался в военном отсчете времени, поскольку когда-то хотел стать военным, но отец отговорил его.

-- Совершенно верно. Так вот о чем я хочу вас попросить, господа: помогите нам избежать огласки, -- продолжал Роудс. -- Те, кто видел, как метеорит пролетал над Лаббоком, Одессой и Форт-Стоктоном, уже бомбардируют Уэбб звонками -- но, разумеется, при такой высоте полета разобрать ничего не удалось, поэтому они сообщают, что видели НЛО. -- Он снова улыбнулся. Помощник шерифа, сам шериф и мэр натянуто улыбнулись в ответ. -- Вполне естественно, не так ли?

-- Как пить дать! -- согласился Вэнс. -- Небось, от тех, кто помешался на летающих блюдцах, деваться некуда!

-- Да. -- Улыбка полковника едва заметно поблекла, но никто этого не заметил. -- Вот именно. Как бы то ни было, мы не хотим, чтобы в нашу работу вмешивались штатские, а уж чтобы вокруг шныряли репортеры, и подавно. Военно-воздушные силы не желают нести ответственность в том случае, если какая-нибудь газетная ищейка облучится. Шериф, вы с мэром способны плотно проконтролировать ситуацию?

-- Да, сэр! -- с чувством заявил Вэнс. -- Только скажите, что нужно сделать!

-- Во-первых, я не хочу, чтобы вы поощряли любопытных. Конечно, мы создадим на месте собственный периметр безопасности, но я не желаю, чтобы там толклись зеваки. Во-вторых, я хочу, чтобы особый упор был сделан на радиационной опасности. Не то чтобы это непременно соответствовало истине, но слегка пугнуть публику не вредно. Отбивает охоту путаться под ногами, верно?

-- Верно, -- согласился Вэнс.

-- В-третьих, чтобы рядом с точкой, о которой идет речь, духу не было людей из средств массовой информации. -- Глаза полковника снова стали холодными. -- Мы будем патрулировать зону падения на вертолетах, но со звонками с телевидения, радио и из газет управляйтесь сами. База Уэбб информации давать не будет. Притворитесь немыми и вы. Как я уже сказал, штатские в этой зоне мне ни к чему. Ясно?

-- Как стеклышко.

-- Хорошо. Тогда, думаю, все. Ганни, у тебя есть вопросы?

-- Только один, сэр. -- Ганнистон перевернул еще одну страницу в блокноте. -- Шериф Вэнс, кому принадлежит небольшой светло-зеленый пикап с надписью "Ветеринарная лечебница Инферно"? Регистрационный номер: "Техас" шесть-два...

-- Доктору Джесси, -- ответил Вэнс. -- То есть Джессике Хэммонд. Она ветеринар. -- Ганнистон вытащил ручку и записал фамилию. -- А что?

-- Мы видели, как этот пикап вытаскивали на буксире из зоны падения метеорита, -- сказал полковник Роудс. -- Его отвели на станцию техобслуживания, парой улиц дальше. Вероятно, доктор Хэммонд видела пролетавший объект. Мы хотим задать ей несколько вопросов.

-- Она женщина славная, ей-Богу. И неглупая. Верите, не боится делать такое, что мужик-ветеринар в жизни не...

-- Спасибо. -- Ганнистон вернул ручку с блокнотом в карман.

-- Ребята, если еще нужна будет помощь, вы только шепните.

Роудс с Ганнистоном, закончив свое дело, шли к двери.

-- Шепнем, -- сказал Роудс. -- Еще раз извините за переполох.

-- Да ладно. Вашими молитвами теперь у всех есть, о чем побазарить за обедом!

-- Надеюсь, базара будет немного.

-- А. Да, верно. Ни о чем не беспокойтесь. На Эда Вэнса можно положиться, да, сэр!

-- Я знаю. Спасибо, шериф. -- Роудс пожал Вэнсу руку, и на мгновение шерифу показалось, что сейчас костяшки его пальцев лопнут. Потом Роудс отпустил болезненно улыбавшегося Вэнса, и офицеры ВВС вышли из конторы на раскаленный белый свет.

-- Ух ты, -- Вэнс растирал ноющие пальцы. -- А с виду и не скажешь, что этот хмырь такой сильный.

-- Погодите, мужики, вот я расскажу Дорис! -- Голос мэра дрожал от переполнявших его чувств. -- Я встретился с настоящим полковником! Батюшки, да она не поверит ни единому слову!

Дэнни подошел к окну и, выглянув сквозь жалюзи, посмотрел вслед летчикам, удалявшимся в сторону Республиканской дороги. Он задумчиво нахмурился и ободрал заусенец.

-- Объект, -- проговорил он.

-- А? Ты что-то сказал, Дэнни?

-- Объект. -- Дэнни повернулся к Вэнсу и Бретту. Он уже разобрался, что его тревожит. -- Этот полковник сказал, что доктор Хэммонд, вероятно, видела пролетающий "объект". Почему он не сказал "метеорит"?

Вэнс погрузился в молчание. Лицо шерифа ничего не выражало. Мыслительные процессы протекали у него не слишком быстро.

-- А разве это не все равно? -- наконец спросил он.

-- Да, сэр. Мне просто интересно, почему он так сказал.

-- Да ладно, Дэнни, денежки ты получаешь не за то, чтобы любопытничать. Мы получили приказ военно-воздушных сил Соединенных Штатов и будем делать то, что велит полковник Роудс.

Дэнни кивнул и вернулся за свой стол.

-- Живой полковник-военлет! -- снова восхитился мэр Бретт. -- Елки-палки! Пойду-ка я к себе в контору -- вдруг будут звонить и узнавать, что тут за шум. Думаю, мысль неплохая?

Вэнс кивнул. Джонни Бретт заспешил к дверям и чуть ли не бегом ринулся к зданию банка, где электрическое табло показывало 87 градусов по Фаренгейту, десять часов девятнадцать минут утра.

 

  9
КРЕСТИКИ-НОЛИКИ

Когда Ксавьер Мендоса загнал машину техпомощи на станцию обслуживания и выключил мотор, Джесси увидела, что в Престон-парке приземляется вертолет. Пока Мендоса и тощий, угрюмый подросток-апач Санни Кроуфилд трудились, отцепляя пикап и перемещая его в ремонтную зону гаража, Стиви с черной сферой в ладонях отошла в сторонку. Ее ничуть не заинтересовал ни вертолет, ни то, что может означать его присутствие.

Съехав с Республиканской дороги, возле гаражей остановился некогда ярко-красный, а теперь выгоревший на солнце до розоватого "бьюик". "Здорово, док!" -- крикнул сидевший за рулем мужчина. Он вылез из машины, и глазам Джесси стало больно: на Хитрюге Криче был спортивный пиджак в зеленую и оранжевую клетку. Хитрюга бодро направился к Джесси. Толстая круглая физиономия сияла, широченная улыбка открывала ослепительно белые зубы. Один взгляд на пикап -- и Хитрюга прирос к месту.

-- Ёлкин дуб! Это мало сказать инвалид, это _труп_!

-- Да, дело плохо.

Крич заглянул в искромсанный мотор и присвистнул.

-- Упокой, Господи, его душу. Или, я бы сказал, тушу. -- И сдавленно хихикнул, отчего Джесси пришел на ум цыпленок, с кудахтаньем протискивающийся на волю сквозь плотную скорлупу яйца. Увидев, что Джесси не разделяет его веселого настроения, Хитрюга мигом опомнился. -- Простите. Я знаю, что этот пикапчик набегал для вас уйму миль. Слава Богу, никто не пострадал... э... ведь вы со Стиви в порядке, правда?

-- Я-то да. -- Джесси посмотрела на дочку. Стиви отыскала у дальнего угла здания островок тени и, похоже, вовсю изучала черный шар. -- А Стиви... пережила потрясение, но все обошлось. В смысле, никаких повреждений.

-- Рад слышать, честное слово. -- Крич выудил из нагрудного кармана пиджака лимонно-желтый носовой платок в узорчатую полоску и промокнул потное лицо. Желтыми, почти того же оттенка, были и брюки Хитрюги, а из-под них выглядывали двухцветные башмаки -- желтый верх, белый низ. Вообще у Хитрюги был целый шкаф костюмов из пронзительно-яркого полиэстера всех цветов радуги, и хотя Крич с жадностью читал "Эсквайра" и "Джи-Кью", утонченности в его вкусах и чувстве моды было столько же, сколько в субботнем вечернем родео. Жена Крича, Джинджер, клялась, что разведется с ним, если он еще хоть раз наденет в церковь свой красный костюм с отливом. Хитрюга верил в могущество имиджа, о чем часто говорил и жене, и всякому, кто соглашался слушать. "Если боишься, что люди обратят на тебя внимание, -- говаривал Хитрюга, -- можешь спокойно сесть на землю, пускай засосет тебя целиком". Крич, крупный, корпулентный мужчина, разменявший пятый десяток, всегда был готов быстро улыбнуться и пожать руку и почти каждому жителю Инферно продал ту или иную форму страховки. С широкого румяного лица глядели голубые, как пеленка младенца, глазки, а обширную лысину окаймляла рыжая бахрома, да спереди красовался крохотный пучок рыжих волос, который Хитрюга аккуратно причесывал.

Он дотронулся до отверстия, зиявшего в моторе пикапа.

-- Док, похоже, в вас бабахнули из пушки. Не хотите рассказать, что стряслось?

Джесси взялась рассказывать. Отметив, что Стиви стоит неподалеку, она все внимание сосредоточила на изложении событий Хитрюге Кричу.

Стиви, уютно устроившись в прохладной тени, смотрела, как черный шар творит чудеса. На его поверхности снова стали проступать ярко-синие отпечатки ее пальцев, цветом напомнившие девочке океан, каким его рисуют, а еще -- бассейн в далласском мотеле, где Хэммонды отдыхали прошлым летом. Нарисовав ногтем кактус, Стиви полюбовалась тем, как синяя картинка медленно расплылась и исчезла. Она рисовала каракули, спиральки, круги, и все картинки медленно опускались вниз, к темному центру шара. "Даже лучше, чем рисовальное желе! -- подумала она. -- И убирать ничего не надо, и краску никак не разольешь... правда, цвет только один, но это ничего, он такой красивенький!"

Стиви осенило. Девочка нарисовала на черном шаре клеточки и принялась заполнять их "Х" и "О". Она знала, что эта игра называется крестики-нолики. В нее очень здорово играл папа, он и научил Стиви. Она сама заполнила все клетки крестиками и ноликами и обнаружила, что цепочка ноликов в нижнем ряду соединилась. Клеточки уплыли внутрь, и Стиви начертила новые. На этот раз выиграли сложившиеся в диагональ крестики. Клеточки снова уплыли, пришлось нарисовать решеточку в третий раз. Опять выиграли крестики. Вспомнив, как папа говорил, что самое главное -- середина, Стиви вписала туда первый нолик, и, действительно, нолики выиграли.

-- Чё тут у тебя, малявка?

Стиви испуганно подняла голову. На нее глазел Санни Кроуфилд. Черные волосы свисали на плечи, из-под густых черных бровей смотрели такие же черные глаза.

-- Чё это? -- спросил Санни, вытирая грязные руки ветошью. -- Игрушка?

Она молча кивнула.

Он хмыкнул.

-- А по-моему, похоже на кусок говна. -- Санни чихнул. Тут его позвал Мендоса, и он вернулся в гараж.

-- Сам ты кусок говна, -- сказала Стиви в спину Кроуфилду, но не слишком громко, поскольку знала: _"говно"_ -- слово нехорошее. Потом девочка опять посмотрела на черный шар и, ахнув, затаила дыхание.

На черной поверхности опять синели клеточки. В них было полно крестиков и ноликов, и крестики выиграли, заполнив верхний ряд.

Клеточки медленно растаяли, уйдя в глубину.

Стиви их не рисовала. Как не рисовала и ту идеально правильную решетку, которая начала проступать на черной поверхности, выведенная такими тонкими штрихами, словно их оставила бритва.

Стиви разжала пальцы и чуть не выронила шар, но вспомнила, что мама велела обращаться с ним осторожно. Через секунду-другую клеточки для игры были готовы. Начали появляться крестики и нолики. Стиви стала звать маму, но Джесси еще разговаривала с Хитрюгой Кричем. Девочка посмотрела, как заполняются клетки, а потом, повинуясь внезапному порыву, дождалась, чтобы внутренний палец шара дописал нолик, и сама вписала в одну из них крестик.

Никакой реакции. Клетки медленно исчезли.

Прошло несколько секунд. Шар оставался совершенно черным.

"Сломала, -- печально подумала Стиви. -- Он больше не играет!"

Но в глубине сферы возникло какое-то движение -- непродолжительная вспышка быстро побледневшего синего цвета. К поверхности снова поплыли бритвенно-тонкие пересекающиеся линии, и на глазах у Стиви в центральной клетке возник нолик. Потом наступила пауза; у девочки екнуло сердце -- она поняла: что бы ни находилось внутри черного шара, оно приглашает ее поиграть. Она выбрала клеточку в нижнем ряду и вписала туда крестик. Вверху слева появился нолик, после чего опять наступила пауза, чтобы Стиви могла обдумать ход.

Партия закончилась быстро, диагональю ноликов, шедшей сверху вниз справа налево.

Как только растаял последний штрих, появилась новая решетка, и в центре снова нарисовали нолик. Стиви нахмурилась. Кто бы ни сидел в шаре, он слишком хорошо понял, как надо играть. Но она смело сделала ход -- и проиграла даже быстрее, чем в прошлый раз.

-- Стиви, покажи мистеру Кричу, что в нас попало.

Девочка испуганно вздрогнула. Неподалеку стояла мама с Хитрюгой Кричем. Но они не видели, чем она занята. Стиви подумала, что пиджак мистера Крича выглядит так, словно тот, кто его шил, держал палец в розетке.

-- Можно взглянуть, золотко? -- с улыбкой спросил Хитрюга и протянул руку.

Девочка медлила. Шар опять стал прохладным и совершенно черным, от клеток не осталось и следа. Ей не хотелось уступать шар этой чужой ручище. Но мать наблюдала за ней, ожидая повиновения. Понимая, что в своем непослушании зашла сегодня гораздо дальше, чем следовало, Стиви протянула Хитрюге черный шар -- и, едва выпустила его из рук в ладонь мистера Крича, снова услышала вздохи поющих для нее ветряных курантов.

-- И вот _это_ разворотило мотор? -- Крич тупо заморгал, взвешивая предмет на ладони. -- Док, вы уверены?

-- Целиком и полностью. Я знаю, что он легкий, но габариты соответствуют. Я же сказала: он пробил мотор насквозь и застрял под крылом, над колесом.

-- Непостижимо, как такая штука могла протаранить металл. На ощупь похоже на стекло, что ли. Или на мокрый пластик. -- Он быстро провел пальцами по гладкой поверхности. Стиви заметила, что никаких синих следов при этом не осталось. Мелодичный звон ветряных курантов был настойчивым, жалобным, и Стиви подумала: "Ему нужна я". -- Стало быть, его вынесло из той штуки, что пролетела мимо вас, да? -- Хитрюга Крич поднес шар к солнцу, но ничего не разглядел внутри. -- Первый раз вижу такое. _Что_ это? Есть идеи?

-- Никаких, -- откликнулась Джесси. -- Может быть, знают те, кто прилетел на вертолете. За той штукой их гналось целых три.

-- Честно говоря, ума не приложу, что написать в отчете, -- признался Крич. -- Я хочу сказать, от столкновения и повреждений вы, конечно, застрахованы, но вряд ли в "Гордости Техаса" поймут, как детский пластмассовый мячик, ударив с разгона в мотор пикапа, пробил в нем дыру. Что вы собираетесь с ним делать?

-- Вот закончим здесь и сразу сдадим его Вэнсу.

-- Что ж, рад буду подвезти. Думаю, ваш пикап отъездился.

-- Мама, -- спросила Стиви, -- а что шериф с ним сделает?

-- Не знаю. Может быть, отошлет куда-нибудь, выяснить, что это такое. А может, попробует его вскрыть.

Перезвон ветряных курантов взывал к Стиви. Она подумала, что черный шар умоляет: "Забери меня обратно". Конечно, девочка не могла понять, отчего мама и мистер Крич не слышат ветряных курантов или что именно создает музыку, но сама слышала ее, словно зов товарища по играм. "Попробует вскрыть", -- повторила она про себя и внутренне содрогнулась. Нет-нет. Нет, это было бы ужасно. Ведь если взломать ракушку, тому, кто сидит внутри, будет больно. О нет! Стиви умоляюще взглянула на мать:

-- Нам _обязательно_ надо отдавать его? А нельзя просто забрать его домой и оставить себе?

-- Боюсь, что нельзя, киска. -- Джесси коснулась щеки дочки. -- Извини, но мы должны отдать это шерифу. Хорошо?

Стиви не отвечала. Мистер Крич некрепко держал шар в опущенной руке.

-- Ну, -- сказал мистер Крич, -- пора к Вэнсу? -- И начал поворачиваться к своей машине.

Музыка горестно воззвала к девочке и придала ей храбрости. На Стиви нахлынули такие мысли, каких у нее никогда не бывало; претворить их в жизнь значило напроситься на верную порку, но девочка понимала: шанс у нее только один. Потом она сумеет объяснить свой поступок, а "потом" всегда кажется таким далеким...

Мистер Крич сделал шаг к машине. Стиви стрелой метнулась вперед, мимо матери, и выхватила черный шар из руки Хитрюги. Как только пальцы девочки охватили шар, ветряные куранты смолкли, и Стиви поняла, что поступила правильно.

-- Стиви! -- вскрикнула потрясенная Джесси. -- Сейчас же отдай...

Но девчушка уже мчалась прочь, крепко прижимая к себе черный шар. Она забежала за угол заправочной станции Мендосы, выскочила из тени на солнце, чуть не попала под мусоровоз и проскочила между двумя огромными кактусами с мистера Крича вышиной.

-- Стиви! -- Джесси свернула за угол и увидела, как девчурка перебегает чей-то задний двор, направляясь в сторону Брасос-стрит. -- _Сию же минуту_ вернись! -- крикнула она, но Стиви будто не слышала, и Джесси стало ясно, что дочка не намерена останавливаться. Она пробежала вдоль проволочной сетчатой ограды, свернула за угол, оказалась на Брасос-стрит и скрылась из глаз. -- _Стиви_! -- предприняла Джесси еще одну тщетную попытку.

-- По-моему, она хочет оставить эту штуку себе, а? -- спросил Крич, останавливаясь у Джесси за спиной.

-- Не знаю, что на нее нашло! Клянусь, с тех пор, как в нас угодила эта штука, девчонка точно взбесилась! Извините, Хитрюга. Я не...

-- Да бросьте. -- Крич хмыкнул и покачал головой. -- Хочет бегать, пусть бегает, на то и дети, верно?

-- Наверное, полетела домой. Ах ты черт! -- Джесси была так огорошена, что едва могла говорить. -- Не подбросите меня?

-- О чем речь. Пошли.

Они поспешно вернулись за угол, к "бьюику" Крича... и обнаружили, что у машины стоят двое, один -- в форме военного летчика.

-- Доктор Хэммонд? -- выступая вперед, сказал темноволосый, стриженный ежиком мужчина. -- Надо поговорить.

 

  10
СИНЯЯ ПУСТОТА

Баюкая в ладонях черный шар, Стиви добежала до дома и остановилась, чтобы найти под окном эркера белый камень -- если вытащить его, открывался доступ к засунутому вглубь запасному ключу от входной двери. Девочка запыхалась, ее все еще трясло: на Брасос-стрит за ней погналась собака. Собака, крупный доберман, зарычала и рванулась к Стиви, но цепь, тянувшаяся к столбу во дворе, с лязгом отбросила пса назад. Стиви даже не остановилась показать собаке нос, понимая, что мама с мистером Кричем едут за ней.

Она нашла белый камень и ключ и вошла в дом, где кондиционированный воздух остудил потное, разгоряченное тело. Стиви пошла на кухню, подтащила к шкафчику стул, залезла на него, достала стакан и налила себе холодной воды из кувшина, который стоял в холодильнике. Черный шар по-прежнему сохранял прохладу. Она обтерла им щеки и лоб и прислушалась, не тормозит ли перед домом машина мистера Крича. Нет еще, но скоро взрослые должны были подъехать.

-- Тебя хотят вскрыть, -- сказала девочка своему новому приятелю, прятавшемуся в шаре. -- По-моему, это будет не очень-то приятно, правда?

Разумеется, шар не ответил. Он знал, как играют в крестики-нолики, но говорить не умел, только петь.

Стиви унесла шар к себе в комнату и задумалась, не спрятать ли его. Конечно, когда Стиви объяснит про музыку и расскажет, что в самой глубине черного шара сидит кто-то, кто с ней играет, мама не заставит ее отдавать шар. Она мысленно перебрала места, куда его можно было спрятать: под кровать, в шкаф, в комод, в ящик с игрушками. Нет, ни один тайник не казался достаточно надежным. Машины мистера Крича все не было; у Стиви оставалось время найти хорошее укрытие.

Девочка как раз раздумывала над этим, когда зазвонил телефон. Он звонил, не переставая, и Стиви решила подойти, поскольку на данный момент была хозяйкой дома. Она сняла трубку.

-- Алё?

-- Вы, барышня, заработали порку! -- Сквозь притворное бешенство в голосе Джесси пробивалось неподдельное облегчение. -- Ты могла попасть под машину... да мало ли что!

Стиви решила, что про собаку лучше умолчать.

-- Со мной все в порядке.

-- Я хочу знать, что это ты вытворяешь! Сегодня ты меня очень огорчила тем, как вела себя!

-- Прости пожалуйста, -- тихонько сказала Стиви. -- Но я опять услышала пение и _должна была_ забрать шар у мистера Крича. Я не хочу, чтобы его сломали!

-- Это не нам решать. Стиви, ты меня удивляешь! Ты никогда так не вела себя!

Глаза Стиви обожгло слезами. Такой мамин голос был хуже всякой порки. Мама не слышала пения и не понимала, что в шаре тот, кто с ней играет.

-- Я больше не буду, мама, -- пообещала она.

-- Ты меня очень разочаровала. Я полагала, что воспитала тебя лучше. А сейчас послушай-ка меня: я все еще у мистера Мендосы, но скоро приеду домой. И хочу, чтобы ты никуда не уходила. Слышишь?

-- Да, мэм.

-- Ну, хорошо. -- Джесси помолчала; она злилась, но не настолько, чтобы просто повесить трубку. -- Ты меня напугала. Кто же так бегает? С тобой могло что-нибудь случиться. Ты понимаешь, почему я расстроилась?

-- Да. Я плохо себя вела.

-- Не просто плохо, а _очень_ плохо, -- поправила Джесси. -- Но об этом мы поговорим, когда я приеду домой. Я очень люблю тебя, Стиви, вот почему я так рассердилась. Понимаешь?

Девочка сказала:

-- Да, мам. Я тебя тоже люблю. Прости меня.

-- Ладно. Будь дома, я скоро приеду. Пока.

-- Пока.

Они одновременно повесили трубки. На станции техобслуживания Джесси повернулась к полковнику Роудсу и сказала:

-- Метеорит! Держи карман шире.

Слезы у Стиви высохли. Она вернулась в свою комнату к черному шару. На его поверхности проступили синие пятнышки. Спрятать его? Теперь от этой мысли делалось не по себе. Но отдавать нового приятеля, чтобы его разломали на куски, тоже не хотелось. Плохого -- нет, _очень плохого_ -- поведения для одного дня было достаточно; как следовало поступить? Стиви прошла через комнату к окну и посмотрела на выбеленную солнцем улицу, пытаясь угадать, что же правильно: пойти наперекор матери и спрятать черный шар или отдать его на растерзание. Тут девочка зашла в тупик и решила до появления машины мистера Крича по возможности развлекать нового товарища.

Стиви рассеянно подошла к стоявшим на столике стеклянным фигуркам. Внутри черного шара появилась синяя черточка, словно начал открываться глаз. Девочка сказала: "Балерина", и показала на свою любимую статуэтку, стеклянную танцовщицу.

-- А это лошадка. Как Душистый Горошек, только Душистый Горошек настоящий, а эта -- стеклянная. Душистый Горошек -- пал... пол... -- Некоторые слова все еще вызывали у Стиви затруднения. -- Полумино, -- сдавшись, выговорила девочка и показала на следующую фигурку: -- Мышка. Знаешь, что такое мышка? Она ест сыр и не любит кошек.

В центре черной сферы взорвался фейерверк синих искорок.

Стиви взяла с кровати куклу, Энн-Оборвашку.

-- Это Энни Ларедо. Энни, скажи: "Здрасте". Скажи: "Мы так рады, что вы сегодня к нам заглянули". "Энни -- девочка с родео", -- объяснила она черному шару, подошла к своей доске объявлений, где папа помог ей развесить вырезанные из ватмана буквы, и показала на первую. -- А... Бэ... Вэ... Гэ... Дэ... Е... Жэ... это алфавит. Знаешь, что такое алфавит? -- Стиви пришла в голову очень важная мысль. -- Ты же даже не знаешь, как меня зовут! -- сказала она и поднесла шар к лицу. В середке переливались разные краски, словно шар был аквариумом, где плавала красивая рыбка. -- Я Стиви. Я знаю, как пишется: Сэ-Тэ-И-Вэ-И. Стиви. Это я.

На той же доске объявлений висели вырезанные из журналов звери и насекомые. Подняв шар так, чтобы новый приятель их видел, Стиви принялась дотрагиваться до картинок и называть:

-- Лев... из джунглей. Ст... стыр... такая большая птица. Дельфин, -- Стиви выговаривала _дифин_, -- они плавают в океане. Орел... летает высоко-высоко. Кузнечик... кузнечики много прыгают. -- Девочка подошла к последней картинке. -- Скор... скорп... кусака, -- выговорила она и все-таки дотронулась до фотографии, хотя любила ее меньше всего. Скорпиона отец повесил просто как напоминание не ходить по улице босиком.

В центре сферы заклубилось что-то вроде крошечных молний; они поднялись к внутренней поверхности шара и заплясали по ней. Короткий контакт с пальцами Стиви, и в руке девочки возникло ощущение холодного покалывания, которое мгновенно распространилось до самого локтя и исчезло. Оно ошеломило и испугало Стиви, но боли не причинило. Она смотрела, как молнии внутри шара описывают дуги, вспыхивают и гаснут, а сверкающе-синий центр растет.

Скорее зачарованная, чем напуганная, Стиви держала шар обеими руками. Молнии раскручивались, касаясь ее ладоней. Несколько секунд девочке казалось, что она слышит потрескивание своих волос, похожее на хруст рисовых хлебцев. Она подумала: может быть, пора положить черный шар? В нем, расходясь все сильнее, бушевала гроза, и Стиви пришло в голову, что новому приятелю могло не понравиться что-то из увиденного на доске объявлений.

Девочка сделала два шага к кровати, намереваясь осторожно положить шар и дождаться маминого возвращения.

Но больше не сделала ни шагу.

Черный шар внезапно взорвался раскаленной, пугающей синевой. Стиви хотела разжать пальцы и бросить его, но опоздала.

С поверхности шара сорвались крохотные молнии. Они оплели пальцы девочки, пробежали вверх по рукам и плечам, дымком обвились вокруг шеи, взлетели к ноздрям и широко раскрытым глазам, коконом окутывая голову, проникая под череп. Боли не было, но уши заполнил тихий рокот, похожий не то на далекий гром, не то на ровный повелительный голос, какого Стиви еще не слышала. По волосам Стиви прыгали искры, голова запрокинулась, а рот раскрылся в тихом, потрясенном "_Ох_!"

Запахло горелым. "Мои волосы!" -- мелькнула у Стиви шальная мысль. Девочка попыталась сбить пламя ладонями, но руки отказывались повиноваться. Ей захотелось кричать, глаза затуманились слезами, но звучавший в голове раскатистый голос стал еще громче и поглотил все чувства. Стиви почудилось, будто неведомые волны подхватили ее и утащили вниз, в бездонный синий омут. Там оказалось прохладно и тихо, гроза бушевала где-то далеко. Вокруг сомкнулась синяя пустота, которая держала крепко и утягивала все глубже. Стиви покинула свое тело и превратилась в свет, стала легкой, как перышко на ветру. Ничего страшного в этом не было, но Стиви не переставала изумляться, как это она не боится или, по крайней мере, не плачет. Девочка не противилась -- казалось, сопротивляться нехорошо. Хорошо было опуститься вниз, в синеву, в царство покоя, уснуть, погрузиться в мир сновидений... Стиви не сомневалась: сны живут именно здесь, и, если не противиться, они придут к ней.

Девочка уснула в синих потоках, и первое видение приняло обличье Душистого Горошка; мама с папой уже сидели на спине золотистого коня и торопили ее присоединиться к ним, чтобы провести долгий день, где нет печали, лишь чистое голубое небо да солнечный свет.

Стиви упала на спину, ударившись правым плечом о пол. Синий пульсирующий шар выпал из застывших рук и закатился под кровать, где мало-помалу снова стал черным, как смоль.